Авария в бухте Чажма

Часть первая

Моим друзьям-квумпарям 423 класса 1981 года выпуска, командирам противолодочного корабля СКР-46 Приморской флотилии 202 ВПК капитанам первого ранга Николаю Александровичу Курину (стихи Николая Курина) и Алексею Ивановичу Писаренко, выпускникам «архангельской учебки» капитану первого ранга Валентину Николаевичу Кидалову и матросу Саше Гречухину.

Встреча с однокашниками по киевскому морполиту по случаю сорокалетия выпуска привела к любопытному наблюдению: с годами тянет в прошлое, особенно бывших военных.

Объединяло нас пережитое. Вместе с флотом и страной взлетали и падали. Теряли товарищей и смыслы, но не веру в возрождение Родины. Многие, как часовой на посту, застыли в ожидании смены. Только разводящий забыл на лет тридцать о своей обязанности менять караул, состоящий из «инженеров человеческих душ». Так называли партийных и политических работников в Советском Союзе. С возрождением в составе Вооруженных сил России военно-политических органов появилась надежда о востребованности знаний и опыта бывших политработников. Не следует, конечно, идеализировать их роль и значение. Были и недостатки: глупости, приукрашивания, чрезмерная политизация и коллективизация. При этом всегда находились неравнодушные, бескорыстные, самоотверженные на которых и держался авторитет комиссаров.

АРХАНГЕЛЬСКАЯ УЧЕБКА

Осень 1976 года для Лешки Чернышева, проживающего в районном городке русско-центральной области, началась с призыва на военную службу.

На проводы мама поставила на стол огромную тарелку любимого лакомства, толченой картошки с хорошим куском сливочного масла посредине. Таяние масла, подобно снежной шапке ледника в пустыне, возбуждало аппетит гостей. Наконец водку разлили по рюмкам. Дядя Миша, капитан-пограничник и фронтовик, обведя присутствующих строгим взглядом, пожелал, что потребовал:

— Дослужись, сынок, хотя бы до ефрейтора, как твой батька.

Покровительственно так сказал, по-доброму. Офицером, навроде себя, конечно, Лешку не представлял. Гордым был. Народ одобрительно зашумел, словно закипевший самовар. Потом Алексей с Женькой Крюковым пошли к девчонкам, что снимали квартиру у его деда. В полумраке, до утра целовались, как последний раз. Дед все это время спал за фанерной перегородкой, ни о чем не догадываясь. Каждому возрасту свое развлечение.

Наутро Лешку встречал отец, держа в руках огромные ножницы. Отставной ефрейтор в эту минуту чувствовал себя не иначе, как командиром отделения:

— Пора собираться в военкомат, а ты, сынок, еще не стрижен. Армия начинается с уставного внешнего вида, все равно, что театр с вешалки.

Сидя на табуретке, с грустью смотрел на горку безжизненных обрубков, оставшихся от модной прически под «битлов». Опавшие волосы походили на пожухшую прошлогоднюю траву. То был сигнал о расставания с прошлым, как обязательным условием движения вперед.

На прощание наряд милиции позволил остающимся на родине друзьям раскачать автобус с призывниками. Подобная традиция родилась, наверное, от желания вытряхнуть старые отношения, бессознательно подсказать о начале новой жизни. Со многими пацанами больше никогда уже и не встретятся, но благодарность им за «уличные университеты» останется надолго. Именно в юношеские годы приобрел бесценные навыки поведения в мужском коллективе. Не зря на свете существует негласный закон, придуманный мужчинами для мужчин. На улице его зовут пацан-ским, в тюрьме — тюремным, на флоте — морским, на Севере — полярным… Нарушитель неминуемо теряет уважение, авторитет мужского сообщества. По сути, такой порядок отношений помогал сохранять человеческое достоинство, уважение к товарищам. Да и самому себе.

На областном призывном пункте новобранцев за день-два раскидали по командам и отправили эшелонами к местам прохождения службы. Лешка числился добровольцем и по этой причине наделялся особым статусом среди призывников. Ему доверяли. Могли отпустить в город купить сладости и свежего хлеба, сигарет. Знали, что вина в закрытую территорию не принесет. Дело в том, что этот среднего роста белобрысый паренек с вздернутым утиным носиком, несмотря на негероическую внешность, совершил поступок. Добился приема комендантом сборного пункта и заявил ему о желании служить три года вместо двух. Отказался от полученного распределения в элитные погранвойска, а попросил направить на флот. Да еще самый холодный, Северный. На самом деле воплотил в жизнь детскую мечту — стать моряком. Да и не все ли равно, где Родину защищать! Все родственники прошли Великую Отечественную. Смысл получался один: важно знать, что и кого защищать! На улице свою и друзей честь, на службе мирный труд советских людей, родных и близких. Одним словом, если знаешь объект защиты, то понимаешь ценность потери.

Несмотря на уважуху, и ему перепадало от строгих моряков в темно-синих обтянутых фланельках с треугольником черно-белой тельняшки на груди, съемным голубым воротником. Три белых полоски на гюйсе означали три великих морских победы, которые он никак не мог запомнить. Вот за незнание флотской истории получил свое первое наказание от старшины команды. Храпанец, удар указательным пальцем по лбу был не болезненным, но поучительным.

Дорога на Северный флот проходила через пересадочную станцию Вологда. На ноябрьском морозце будущим морякам-североморцам пришлось простоять часа четыре в ожидании эшелона до Северодвинска. Именно тогда услышал чудное название секретного города на берегу Белого моря, оказавшегося центром советского атомного судостроения.

Собралось несколько команд, построенных вдоль железнодорожного пути подобно сложенным в штабеля доскам для последующей сушки в печах. Еще вчера на деревообрабатывающем заводе, где он работал, их грузили на вагонетки перед входом в цех. Потом всей бригадой тянули метров тридцать по рельсам колыхающуюся громадину высотой до четырех метров, грозящую развалиться. Досок клали сверх положенного, нарушая технику безопасности. Зато суточную норму вьшолня-ли уже к обеду. На железной платформе, расположенной перед четырьмя огромными печами, груженную вагонетку заталкивали в сушильную камеру. Предварительно выгрузив телегу с готовой продукцией. Работала молодежь, а профессия называлась разнорабочий. Лешка с энтузиазмом принял повестку на службу как возможность поменять бесперспективное занятие.

Призывники, одетые в старые заношенные фуфайки и демисезонные куртки, мятые кепки и облезлые зимние шапки, походили на отряд бездомных тунеядцев, направляемый на принудительные работы. Греться в здание вокзала отпускали группами на пятнадцать минут. Про особую Алексееву заслугу перед Северным флотом забыли. Мерз наравне со всеми, да так, что слюна превращалась в сосульку.

Ночной Северодвинск встречал мокрым снегом. От железнодорожного вокзала шли пешком по улицам, похожим на ярко освещенные тоннели сказочного подземного города: темное небе, по бокам и под ногами мокрый, пепельного цвета туман. На зубах горький вкус перегоревшего каменного угля. Пар от дыхания, словно дым от сигареты, не сразу растворялся во влажном приморском воздухе. Отчего за колонной под сотню человек стелился еле заметный воздушный шлейф, похожий на огромный собачий хвост. С приподнятым настроением от перспективы служить в большом городе колонна призывников входила в открытые нараспашку железные ворота с двумя якорями на каждой створке. Красные звездочки залепились мокрым снегом, из-за чего разглядели их только на следующий день. Эмблема, ставшая привычной на долгие годы.

После короткого сна — скорый подъем. Умыться не пришлось, так как вода в умывальнике замерзла. Потом долго стояли на утреннем морозе. Невысокий матрос в мятой шинели с желтыми буквами СФ на погонах нудно объявлял распорядок дня. Он был не похож на подтянутых, в безукоризненно подогнанной форме моряков с призывного пункта.

Запомнились много раз повторяемые новые слова: дисциплина, устав, строевые и политические занятия, работы, прием пищи, переход только в строю. Покорно стояли под темным небом начинающейся полярной ночи. Тусклый прожектор слабо освещал территорию с четырьмя бараками и двумя большими палатками. У ворот часовой в желтом тулупе, с автоматом на груди. От сравнения с тюремным лагерем отличал разве что просьшающийся большой город, пугающе лязгая невидимыми машинами. Рядом находилась промзона судостроительного завода «Севмаш».

Осоловевших от неизвестности и холода призывников отправили на завтрак в палатку размером с дворовое футбольное поле. Помещение обогревали три железных печки так хорошо, что пищу принимали, сняв верхнюю одежду. Топили углем с пяти часов утра. Скоро отдельным новобранцам придется побывать в роли истопников. Тепло и пища становились важным условием новой жизни. Потому за место истопника развернулась нешуточная конкуренция. Особо отличился новобранец Яцук. Ему потребовалось всего два дня, чтобы втереться в доверие командирам и занять «теплое местечко». Шепотом курсанты передавали друг другу слух о том, что ушлый Яцук подписался приносить в каптерку старослужащим хлеб, масло и сахар на вечерний чай. Сам он был якобы главарем одесской уличной шпаны. На флоте скрылся от уголовного преследования и суда.

Именно в столовой впервые отметил замечательную особенность военной организации. Службе сопутствовали запахи! Разные, характерные для каждого вида деятельности. В палаточной столовке резкие, вкусноаппетитные, непременно отдающие хлоркой и свежим хлебом.

Самым приметным днем на службе — получение новой формы. Даже не сам факт, а запах. Он одинаков для всех каптерок армии и флота. Жаль, что не нашлось парфюмера повторить ароматы, присущие настоящим военным. Духи с запахами нафталина, шерсти, дегтя с кирзой, сигарет и перегара от каптера пользовались бы невероятным успехом! Молодежь, впервые оказавшись «в святилище» военного духа, получила вещевой аттестат. Розовощекий, веселый мичман-каптер рентгеновским взглядом снимал физические показания претендента на флотскую форму. Упершись руками на широкий прилавок, подобно капитанскому мостику, отдавал четко и громко команды суетившимся за его спиной помощникам, — пятьдесят восьмой, рост второй, головной убор пятьдесят шестой, размер сорок первый, сапоги…

Через три минуты на прилавке ровными пачками появлялось хрустящее белье. Мичман с важностью выкладывал кирзовые сапоги, комментируя, — голенища не обрезать, за порчу военного имущества дисбат!

Ушлым взглядом фотографировал растерянного получателя, выдавая заключительную фразу, — вдохнул, выдохнул, забрал. Свободен!

Счастливый обладатель флотского аттестата тут же получал под зад легкого пендаля от помощника каптера.

— Следую-ющий, — неслось глухим эхом за спиной счастливого обладателя канолевого обмундирования.

В казарме на укладку и примерку, переодевание два часа. За это время следовало не только примерить форму, пришить погоны, но свести до минимума ошибки каптера. Поменяться неподходящей по размеру формой. Как ни странно, каждый находил свой размер у соседа. Так Лешка и его товарищи по службе узнали о знаменитой флотской организации. В хаосе нашелся «распорядитель» из числа курсантов. Находчивый парень ходил между коек и «советовал», кому и с кем поменяться, подобно опытному спекулянту.

— Земеля, меряй шинель, — попросил заботливо, возбуждая доверие. Словно под гипнозом Лешка облачился в черное сукно огромной шинели, которое обернулось вокруг его тощей талии раза полтора. Рукава походили на боярский кафтан, чуть не до колен.

Новоявленный помощник хохотнул, обращаясь в толпу разбирающих вещи курсантов:

— Как пугало на огороде, посмотрите, не хватает кастрюли на голове.

После чего под одобрительное хихиканье новобранцев попытался нахлобучить на Лешкину голову новую шапку-ушанку. По уличным традициям подобное считалось унижением и требовало немедленного ответа. Не думая о возможных последствиях, со всей силы ударил кулаком в живот крепыша. Наступившая внезапно тишина означала удивление от смелости посмевшего нарушить воинский порядок. Драться на службе запрещалось. Противником был тот самый пронырливый одессит Яцук, который не сразу оправился от удара. Отдышавшись, зло выкрикнул, словно рык зверя:

— Ну все, пацан, ты приговорен!

Свою угрозу подтвердил жестом ладони, будто перерезая горло. Лешка скинул шинель и как ни в чем не бывало приступил укладывать вещи в рюкзак. Он преодолел трусость, выйдя победителем, но с испорченным настроением. В этот момент подошел долговязый парень, предлагая свою шинель. Лешка, не глядя в его сторону, мотнул головой в знак согласия. На удивление, каждому пришлись впору. Счастливые обладатели шинелей познакомились.

— Сашка Гущин, — важно назвался долговязый. С детским пушком над верхней губой — хотел произвести впечатление опытного бойца. Уселись рядом пришивать погоны. Гущин оказался земляк, с его района. Первый в своей жизни погон, не сговариваясь, пришили на спине шинели. По другую сторону плечевого шва.

То был северодвинский флотский экипаж, где проходили обязательный курс молодого бойца. Трудности службы компенсировал юмор, предупреждающий о необходимости жить позитивно. Ценить каждый день, так как второго может и не быть. Как-то отправили взвод на разборку замерзшей горы угля, а на двадцать человек оказались один лом и пара лопат. Или фотографов попросили выйти из строя. Вышла половина надеющихся на легкий труд. Интеллигентам-фотографам предложили увеличить яму в мерзлой земле в раз пять. Оптимистический подход имел и отрицательную сторону в виде флотского разгильдяйства. С данной особенностью военно-морской службы придется сталкиваться на каждом шагу. Причина в конфликте поколений. Матросская молодость беспечна, а офицерская зрелость ответственна.

Пройдя череду подобных несуразиц, через пару недель приняв присягу, новобранцев отправили в Архангельск. На этот раз их статус повысили. Везли автобусами. Тридцати двухкилометровый маршрут преодолели удивительно легко. Бойцы спали, разомлев в теплом салоне пазика, потому не видели красот зимнего города, расположенного в устье Северной Двины.

37-я радиотехническая школа Военно-морского флота выглядела куда серьезнее дощатых казарм северодвинского флотского экипажа. Вместительный бетонный плац окружали каменные постройки, над которыми коричневым утесом нависало четырехэтажное здание. Именно в нем предстояло морякам жить и учиться следующие пять месяцев. Кирпичные казармы построены еще по указу Петра Первого для экипажей новых кораблей. Рядом с соломбольской верфью. Бывали здесь будущие герои обороны Севастополя Ушаков, Нахимов, Лазарев. Так Лешка оказался в легендарной архангельской учебке Северного флота, которую прошли известные люди, такие как писатель Валентин Пикуль, адмирал флота Советского Союза Николай Кузнецов. Шестеро воспитанников учебного отряда — Сивко И.М., Торцев А.Г., Кусков В.Д., Бабиков М.А., Пашков А.П., Моисеенко В.Г. — стали Героями Советского Союза. Курсанты учебки обязаны были знать своего командира, капитана первого ранга Дорогавцева Александра Владимировича. Символами просто и неформально прививалось единоначалие, гордость за место службы, ответственность за сохранение славных боевых традиций и желание их продолжить.

Начались однообразные будни по освоению экзотической профессии радиометриста. Первую инструкцию по специальности курсанты получили от мичмана-преподавателя: «Не трогайте мокрыми руками электрические провода, они заржавеют». Другой воспитатель-учитель мичман Матюг практические занятия по борьбе за живучесть начинал ярким вступлением:

— Товарищ курсант, запомни! — и, театрально поднимая указательный палец, после продолжительной паузы продолжал: — Спасение утопающего дело рук самого утопающего!

Больше всего донимали строевые занятия. На плацу бесконечно маршировали, затем учили в ленинской комнате уставы. Их оказалось слишком много для незнакомых с военной службой парней. Внутренний, дисциплинарный, гарнизонной и караульной службы, корабельный. Статьи уставов приходилось зубрить при невозможности их осмыслить. Приемы с оружием давались еще сложнее. Особенно перевод автомата из положения «на ремень» в положение «за спину». Старший матрос Тихомиров, командир отделения из постоянного состава, выступающий за главного строевика, безуспешно, раз по десять, отдавал злополучную команду «автомат на ре-мень!». После чего начинались хаотичные движения курсантских рук. У нового товарища Сашки Гущина в одно такое занятие автомат выскользнул и со звоном упал на цементный плац. Строй затих в ожидании реакции Тихонова. Всем показалось, что в данном факте скрыто зловещее предупреждение.

— Два наряда вне очереди, — немедленно и жестко объявил Гущину командир отделения. Словно ныряльщик, вдохнул воздуха, уже спокойнее добавил: — Уронить личное оружие позорно для моряка. Все равно что уронить военно-морской флаг.

Гущин стыдливо покраснел от такого безжалостного обвинения.

Алексей решил во что бы то ни стало освоить этот злосчастный прием с автоматом и научить им Сашку. На перекуре сказал о своем желании командиру отделения. Тот ухмыльнулся в тонкие рыжие усики и кивком головы одобрил инициативу настырного курсанта.

Тихомирова призвали на флот с третьего курса питерского института, потому называли Студентом. Худосочная фигура Студента не имела ничего общего с военной выправкой. Во всем облике присутствовала незавершенность, начиная с небрежно вычищенных сапог до мятой робы. Однако при выполнении строевых приемов Студент удивительным образом преображался. То была его стихия.

Особо приветствовалось курсантами желание Студента не допускать до управления отделением властолюбивого замкомвзвода старшины второй статьи Жантимирова. Студента уважали подчиненные, но не очень принимали свои же годки-инструктора. Он не был одним из них, хотя и пользовался привилегией старослужащих на поздний отбой, подгон формы одежды, увольнением в город, вечерний чай. Тайное ночное чаепитие в каптерке служило осознанным ритуалом, позволяющим выделить себя в особый клан настоящих мореманов. Не имело ничего общего с давным-давно заведенной на русском флоте традицией, когда после спуска военно-морского флага дежурный по кораблю или в море вахтенный офицер по трансляции объявлял — «команде пить чай». В это время очередная дежурная смена готовилась на вахту и ей следовало подкрепиться.

Лешка не стал откладывать задуманное. Приступил к тренировке после обеда, в личное время. Предварительно получив в оружейной комнате автомат. На безлюдном плацу не спеша, выверяя каждое движение, совершенствовал строевые приемы. Конечно, понимал безрассудство своего поступка, но желание прекратить коллективно наказание отделения, каждый вечер повторяемое Жантимировым, перебороло страх осуждения сослуживцами. Виделась ему в этот миг коричневая рожа Яцука, хищный острый нос и злорадный оскал рыбьих зубов. Одессит опять оказался с ним в одном подразделении. «Стоит, наверное, у окна, — с обидой думал Лешка, — комментирует по шпанским понятиям мое поведение». Самым страшным обвинением в его адрес могло быть только «выслуживание перед офицерами», означающее выделиться, а значит отбиться от коллектива. Личная карьера среди молодых моряков не поощрялась. Не догадывались «караси», так любовно на флоте зовут молодежь, что таким способом старослужащие создавали себе комфортные условия, исключали конкуренцию. Монополизировали, наподобие крупных фирм, нишу «продуктовой цепочки» в виде негласной власти меньшинства над большинством. Так задолго до развала Советского Союза рушилась основа партийной дисциплины, демократический централизм, когда меньшинство подчиняется большинству.

Вышагивая на скользком ото льда бетоне, заметил одну особенность. Действия имели арифметическую очередность, похожую на таблицу умножения. Ее нужно было просто запомнить. Через полчаса странный курсант уже четко выполнял злополучную команду «автомат на ре-мень», которую он сам себе и отдавал. Следовало отработать последние два приема. Первый, когда левой рукой брался за ремень чуть ниже левого плеча и одновременно правой рукой за приклад. Второй, правой рукой приподнимал автомат, а левой резко перекидывал ремень через голову на правое плечо.

Из окна казармы за ним наблюдали сослуживцы. Они смутно понимали, что чудной парень не случайно унижается перед всем учебным отрядом. В то же время не догадывались о связи Лешкиных действий с заботой о них же, продолжая с животным страхом ожидать вечерней гонки по лестнице. В полной амуниции и в противогазах. «Рашпиля» — учебкинские старшины, «чертей гоняли» три раза в неделю за провинности одного или нескольких курсантов, не сумевших на четверку сдать зачет, плохую строевую подготовку, опоздание на построение. Здесь скрывалось очередное противоречие службы. Устав запрещал коллективное наказание, но традиция разрешала.

Оказалось, еще один человек следил из окна служебного кабинета. Командир учебного взвода, лейтенант Веснин, вызвал Жантимирова, задав всего лишь один вопрос:

— Ты придумал такое изощренное наказание молодого матроса?

Алмаатинец еще больше пожелтел, с трудом сдерживая обиду на лейтенанта. Тот не первый раз предупреждал о списании на корабль за неуставное отношение к подчиненным. Ночные проделки замкомвзвода были хорошо известны офицерам. Жантимиров, как всякий собственник, боялся потерять нажитое благополучие. К тому же отлично понимал опасность. По негласному правилу списанные на корабли инструктора учебных отрядов, независимо от срока службы, становились «духами». Возвращались в положение отслуживших до полугода. Поэтому старшина второй статьи шумно и нагло отверг претензию командира:

— В этом взводе я два года назад начинал службу курсантом и лучше вас знаю, как следует воспитывать молодых.

Жантимиров намекал на неопытность лейтенанта, призванного на два года службы после окончания гражданского вуза.

На следующий день строевые занятия проводил сам комвзвода. Происходило впервые, так как офицеры учебки данную компетенцию доверяли старшинам — инструкторам. Перед строем стоял розовощекий красавец в отутюженной морской форме с нашивками корабельного офицера на рукавах тужурки. Несмотря на холод, щеголевато вышел на плац без шинели, но в зимней шапке с кожаным верхом. Лейтенант Веснин явно любовался собой, но что-то было не так в его облике. Форма не придавала молодцеватости, как у замкомвзвода Жантимирова, но и не сидела, как «седло на корове» у Тихомирова. Просто комвзвода был из «пиджаков», не прошедший обучения в военном училище и не служивший на корабле. Очередной акт двуличия, если говорить о поднятии престижа корабельной службы, касаемо нарукавных нашивок. Настоящие морские офицеры ими заслуженно гордились, а береговые имитировали принадлежность.

Лейтенант вызвал курсанта Чернышева из строя и выделил полчаса на объяснение сослуживцам приемов с оружием. Так неожиданно разрешился конфликт взвода с Жантимировым и прекратились ночные гонки в противогазах по лестнице. Вскоре на строевом смотре Лешка получил от комвзвода благодарность в виде увольнения.

На следующий день, в субботу, первое увольнение. На улице январский мороз около двадцати трех градусов. Вот когда приходит осознание практичности над шиком. Хорошо не подрезал шинель, которая опускалась под самые ботинки, сохраняя тепло. Северодвинский ветерок обжигал лицо, но не продувал наглухо застегнутую шерстяную шинель с тугим сопливчиком на шее. Неношеные хромовые ботинки натирали холку ног, но неудобства не отвлекали от желанной свободы.

За несколько часов обошел центр, поразивший огромным зданием цирка. Красочная афиша с зелеными пальмами, слонами и тиграми манила теплом, уютом. Денег на билет не хватало, пришлось довольствоваться обогревом в кассе. Ныл желудок, требуя пищи. Трехмесячный режим питания делал свое дело. В первой же палатке купил пару горячих пончиков с капустой. Не обращая внимания на холод, откусил обжигающий кусок, с трудом уместившийся во рту. Пожилая продавщица, с умилением наблюдая за единственным покупателем, ласково проговорила:

— Сама пекла, ешь, сынок, на здоровье.

— Спасибо, — отвечал Лешка. Он тоже проникся симпатией к женщине, еще и потому, что походила на бабушку Марью. Та часто потчевала его такими же пирожками.

— А с маком есть? — спросил, вспомнив домашние угощения. На что продавщица, голову и плечи которой покрывал большой черный платок, завернула в бумагу пару пирожков. Денег не взяла. Доедая на остановке предпоследний пирожок с маком, второй оставив для друга, подметил необычное сходство доброй женщины с родной бабушкой. Любящий взгляд, черный квадратный платок с таинственным орнаментом на уголках в виде пересекающихся четырех полосок. Бабушка называла древний рисунок «репейником», который цепляет счастье.

До окончания увольнения оставалось четыре часа. Сытость поднимала настроение, восстанавливала тепло. По пути в Соломбалу повстречал Яцука. С трудом скрывая неприязнь, ответил на приветствие кивком головы, но руки не подал. Яцук, как ни в чем не бывало, предложил пойти в матросский клуб на танцы.

— Не боись, учебка в двадцати минутах пешком, успеем к окончанию увала, — со знанием дела выдал информацию вчерашний противник, живущий по принципу «хоть писай в глаза, все божья роса».

Не меньшее удивление вызвало появление на танцах самого Жантимирова. Яцук общался с ним, как старый товарищ. На равных. Так же вместе они вставали в круг под популярную тухмановскую песенку «Про бедного студента». Затем врезались в стайку девчонок, приглашая на медленный танец. Было видно, они здесь завсегдатаи. Вывод подтверждал сделанные ранее наблюдения о тайной связи простого курсанта с замкомвзвода.

Лешка стоял в сторонке, опираясь на круглую колонну, не выходя на танцы. Просто не видел смысла в знакомстве с местными девчонками. Через месяц учеба заканчивалась и все разъезжаются к новому месту службы. Оценочные мысли прервала веснушчатая рыжеволосая девчонка с неожиданным предложением:

— Товарищ моряк, пригласите девушку на танец.

Он даже обрадовался такому необычному знакомству с Анастасией, как она назвала себя. Медленный танец получался у него плохо: правая нога норовила наступить на левый носок партнерши. К тому же не терпелось покинуть зал с кривляющимися людьми, воняющими потом и табаком, изображающих себя радостными и счастливыми.

От Насти пахло сладкими духами. Она не казалось развязной, как другие. В местном буфете заволновался от увиденных цен. Бутылка лимонада стоила 15 копеек, а порция мороженого — 20. В наличии имелся один рубль. Девушка заметила напряжение кавалера, успокоив:

— Не поступила в прошлом году в медвуз, сейчас работаю медсестрой в заводской поликлинике, — улыбнулась с хитроватым прищуром голубых глаз, убедительно, но не высокомерно добавила: — Я самостоятельная девушка, могу и угостить.

Он ответил ей благодарной улыбкой. Так сказанным словом и жестом преодолели неуверенность и стеснительность. Денег на угощение хватило. Они пили из стеклянных стаканов крем-соду, заедая мягкими коржиками. Не расспрашивая, не докучая вниманием, наслаждались общением.

— Просто с тобою, — решил сообщить Лешка, — четвертый месяц на службе, скучаю по дому, жестко здесь.

Настя ласково, как та продавщица пирожками, делая ударение на букву «о», отвечала:

— Ты не такой, как все в этом зале. Мы похожи. Оба не поступили в институт — и за это приходится страдать. Просто встретились два одиночества.

Её признание объяснил доверием, хотя о себе ничего не рассказывал. Да и в институт не поступал, решил сначала идти в армию. «Как же она догадалась о моих чувствах? — пытался понять и находил ответ в особых способностях девушки. — Бывают же предсказатели». Не догадался, что умная девчонка таким нехитрым способом провоцировала на откровение.

Миролюбивое настроение прервали с соседнего стола:

— Курсант, давай к нам, хоть с подругой! Ты парень, видать, не промах, отхватил такую шмару.

Так развязно мог пригласить только один человек. Им, конечно, был Яцук. За шмару следовало бы ему при всех дать в лоб, но с ним сидели Жантимиров и командир отделения Тихомиров — Студент.

— Ну-ну, — как останавливая лошадь, строго одернул дерзкого Яцука старшина второй статьи. Вмиг изменившись, по-кошачьи зажмурив узкие глазки, не сказал, а промяукал: — Приглашаем, не стесняйтесь.

В это время беловолосая девчонка, подружка старшины, достала из сумочки бутылку портвейна. Жантимиров по всем правилам восточного гостеприимства, с легким поклоном, повторил приглашение:

— Қонақты сөзбен тойғыза алмайсын.

По-казахски означает «гость не будет сыт словами».

Неожиданное превращение из врагов в товарищи озадачивало. С одной стороны, отказ от приглашения означал неуважение. Тем более произнесенное на родном языке, что считалось особым знаком доверия. С другой — пить вино с людьми, которых не уважаешь, «совсем не в рыло».

— Спасибо, но выпивать не буду, не положено в увольнении, — твердо ответил Лешка.

Студент поддержал:

— Правильно, курсант, свое мнение иметь каждый должен.

В его словах чувствовался тлеющий конфликт с существующими порядками. Тихомиров, единственный из «рашпилей-старшин», имел незаконченное высшее образование, что ставило в глазах курсантов его выше самого Жантимирова. Старший матрос и в этот раз пошел в противовес мнению годков. Лешка оценил его поддержку, простив присутствие в чуждой компании.

Жантимиров снова преобразился, как чеховский хамелеон, недобро обведя взглядом несговорчивого подчиненного и его командира отделения. Назревающий конфликт разрядила Настя:

— Леша, пойдем отсюда. Нам неприятности не нужны. Вино со службой несовместимо.

Своим поступком она избавила его от дальнейших объяснений с компанией подвыпивших сослуживцем. Девушка проживала рядом с учебкой, проводила моряка до КПП. Тут Лешка вспомнил о пирожке с маком, которым по-братски и поделился с новым другом. Ребята вместо обнимашек счастливо посасывали замерзшие кусочки хлеба. Они таяли во рту, приобретая вкус нового и необычного. Чего еще не было в их жизни. Влюбленность пахла сосной, под которой они стояли, сладкими духами и капустным пирогом.

На КПП дежурный, наблюдавший за их необычным прощанием, наградил его приветливой улыбкой. Седой мичман многое повидал, но искренность ценил. Хотя сам боялся ее показывать, считая за проявление слабости.

На следующий день в воскресенье вызвал в Ленинскую комнату Жантимиров. Он излучал доброжелательность и демонстративно, при многочисленных присутствующих, обнял за плечи, усадив рядом с собою.

— Нормальный ты парень, старших тоже уважаешь, — издалека начал замкомвзвода.

Показалось, тем самым Жантимиров пытается его задобрить. Не выдал взводному Веснину вчерашний выпивон. Старшина выжидающе посмотрел ему прямо в глаза. Отводить и не думал. В уличных драках твердел не только кулак, но и взгляд.

— Предлагаю тебя поставить в хлеборезку, помощником. После занятий, часов в шестнадцать, будешь приходить на камбуз, помогать хлеборезу. От вечерней прогулки и утренней физзарядки освобождаешься. Место блатное, не трудоемкое. Требуется работать добросовестно и выполнять мои условия. Тогда и похлопочу перед Весниным. Оставят служить в учебке. С девушкой опять же будешь встречаться. Увольнения три раза в неделю, выходные и среда. Через полгода заменишь на отделении Студента. Как?

Необычное предложение не обрадовало и не расстроило. Решение о службе на флоте менять не собирался. В последнее время кто-то пытался сбить его с выбранного пути. То ли дьявол, то ли бог? Вспомнил об отказе поступать в Северодвинскую школу мичманов, водителем пожарной машины со сроком службы 2 года. Наконец, от места свинаря! Случай анекдотический и одновременно трагический. Еще находясь в северодвинском флотском экипаже, распределили на работы в свинарник. Замерзшим и недоедающим молодым бойцам сухой и теплый хлев показался раем. Свиньи здесь от обилия пищи лоснились жиром. Начальник хозяйства, одетый в рыже-желтую фуфайку, коричневые от навоза кирзовые сапоги, отличался от своих подопечных в противоположную сторону. Он был сух, рыж и активен. Троим курсантам, среди которых находился Алексей, поручалось вычистить кабинки животных. Готовил поросячье варево и кормил их сам свинарь. Бойцы быстро справились с задачей, так как содержалось хозяйство образцово и не требовало дополнительных усилий. Хлебосольный хозяин пригласил в каморку на чай. Стол ломился от яств: соленые огурцы, три вида ароматного аккуратно нарезанного сала, свежий хлеб и до черноты заваренный чай с головками желтоватого сахара.

— Пожийте, потребляйте, — пригласил на родном языке. Сам же покинул комнатку, чтобы не мешать наслаждаться обжорством вечно голодных первогодков. Молодежь удивленно переглянулась и немедля запустила руки в тарелки с салом. Вкус костра, чеснока, еловых веток, соли обдал после первого же куска. Переглянувшись, едоки заметили у каждого по шматку сала в руке, от чего радостно рассмеялись. Хозяин вскоре вернулся. Изумленному взору шести пар глаз предстал бравый моряк, одетый в выходную форму номер три. Черную фланельку со значком «За дальний поход», с одной лычкой поверх желтых букв СФ на погонах. Лишь рыжая шевелюра и такого же цвета жидкие усики выдавали свинаря. Старший матрос, словно Архангел Михаил, торжественно поставил в середину стола литровую банку меда.

— Пожийте, потребляйте, — ласково повторил приглашение.

Он умиленно, подобно маме, наблюдал за азартным аппетитом моряков. За чаем огорошил необычным предложением:

— Через месяц дембель. Три года прослужил и все на одном месте. Мечтал на пидводний човен, но не хватило здоровя. Место мое свободное, подумайте, не пожалеете. Не святи горщики липлять!

После последних слов уперся немигающим взглядом не в кого-нибудь, а в Лешку.

— Подай писюнець. — Лешка, под смешки товарищей, не сразу понял, что от него требуется подать чайник.

Под вечер зашел в комнату старшего матроса доложить о сделанной работе, но того на месте не оказалось. Решив подождать, случайно увидел на краю стола недописанное письмо. Любопытство победило культуру.

«Дорогая Марыся, — не писал, а аккуратно выводил крупными буквами свинарь, — вот с месяц вернулись из боевого похода. Наша подводная лодка патрулировала у берегов Америки. Четыре месяца подводники, я вместе с ними, не видели неба над головой, не дышали свежим воздухом. Всех нас командование представило к боевым наградам. Меня к медали “За отвагу”…»

Дочитать не успел, в комнату входил хозяин. Лешке же на память пришла бабушкина поговорка о сложности жизни в раю. Она как специально составлялась для его случая: «Добре — в пекло, бо там тепло, а піди в рай, то ще й про дрова собі подбай». Раем для него тогда был флот, который не променял даже на сытный и теплый свинарник. Только за рай, оказывалось, нужно еще побороться!

На предложение замкомвзвода занять должность помощника хлебореза посчитал лучше согласиться. Отказ Жантимиров примет за личную обиду, начнет мстить. В первую очередь лишение увольнения, означающее конец встречам с Настей. К тому же скоро, в феврале, учеба заканчивается. Курсанты получат назначение на корабли и подводные лодки Северного флота. «В жизни всегда есть место подвигу», как говорят литературные герои. Его сегодняшний подвиг заключался в выборе пути. Лешка посчитал возможным временный компромисс. Согласиться поработать помощником хлебореза. В следующее увольнение все Насте объяснит. Не будет он писать письма родителям и друзьям, как тот подводник-свинарь, о сложной и опасной службе на пидводном човене. Добьется осуществления мечты — службы на настоящей подводной лодке. Внутренний голос подсказывал ему не становиться приспособленцем, не бояться трудностей.

Дежурство отделения на кухне совпало с первым днем его работы в хлеборезке. Об аутсорсинге и прочих заморских нововведениях про обслуживание быта военных в те времена не было речи. Сами стирали нижнее белье, для всего учебного отряда рано утром чистили по три лагуна картошки, мыли посуду, за собой убирались.

С чувством зрителя, ожидающего в кинозале нового фильма, подходил к рабочему месту. Столкнулся с первым препятствием в виде обитой алюминием дверью. После того как постучал по металлу позывным «дай-дай-за-ку-рить», услышал внутри возню. Затем осторожно приоткрылась четырехугольная форточка, что посередине двери, на уровне подбородка.

— Чего надо? — спросил невидимый человек недовольным голосом. Время на серых от мертвых мух часах, что увидел в глубине каморки, показывало 16.30. Камбузному наряду пора накрывать столы к ужину.

Назвав себя, Лешка еще некоторое время постоял, ничего не понимая, у закрытой двери. Все больше проникался интересом к заведению, похожему со стороны на секретную часть или кондитерскую. Даже представил виденный однажды цех, где изготавливались тульские пряники. Похожий аромат уловил с открытием двери, что обрадовало вдвойне. Легкий труд в сочетании с сытной пищей — мечта новобранца. Реализовывалось мудрое напутствие старших про службу — «подальше от начальства, поближе к кухне». Увиденное не разочаровало. Большое светлое помещение, по стенам железные стеллажи с деревянными лотками, заполненные кирпичиками хлеба. Обитый алюминием большой стол, похожий на те, что в автобазах. На них шофера в перерывах стучат в домино.

Поразило другое. За столом стоял пронырливый Яцук, раскладывая сахар по алюминиевым мискам, иногда заглядывая в стопку листов. Не замечал вошедшего или делал вид.

За миниатюрным столиком за дверью красовалась сонная физиономия моряка в белоснежной куртке. Единственная пуговица болталась на тонкой нитке подобно висельнику. Непонятно, спал ли он или читал такие же, как у Яцука, листы. Которые оказались нарядами на выдачу хлеба, сахара и масла.

Старшим хлеборезом значился полноватый старший матрос Груздев. В его фигуре, жестах, манере разговаривать просматривалась медлительность, тяжеловесность. Особенно выделялись мясистые руки, похожие на медвежьи лапы. Губы, а особенно уши, походили на груздиную шляпку. Такие же упругие и маслянистые. За грибную фамилию или за эти губы-уши прозвали Груздем. Был белобрыс и голубоглаз. Одним словом, здоровый деревенский парень-увалень. Такие не выбиваются в лидеры, но добры и надежны.

Наконец, Груздь оторвался от любимого занятия прибавлять и отнимать:

— Бери нож и вместе с Яцуком нарезайте хлеб. Сахар и масло не выносить без моего разрешения. Остатки хлеба можно. В помещение запрещено заходить всем без исключения, кроме дежурного по столовой мичмана или дежурного по части. Твой напарник временный, на один наряд. Приходи каждое утро вместо физзарядки и перед ужином. Дело нехитрое. Руки мыть, куртку стирать ежедневно. — Инструктаж закончился так же быстро, как и начался. Груздь без объяснения бросил рабочую куртку, чтобы опять уткнуться в стопку мятых листов. Не забыл буркнуть под нос: — Прочитай памятку.

Лешка первым делом проверил на форменной одежде хлебореза наличие пуговиц. Затем перешел к инструкции. «Памятка хлеборезу матросской столовой» состояла из двадцати шести замусоленных листков, прибитых к стене обломком шила. Текст оказался познавательным. Из него узнал о штатной должности хлебореза, его матчасти, состоявшей из механической хлеборезки, весов и гирь. Подробно расписывались правила нарезки и нормы отпуска хлеба с сахаром.

Яцук озорно подмигнул — уступаю место за столом. Буханка резалась на десять частей, по полтора куска на человека. Сахар не раздавался, так как чай утром и вечером выдавали в алюминиевых чайниках уже сладким. Его отбором занимался сам Груздь. Масло закатывали специальной машинкой, примерно по 20 грамм.

Перед вечерней прогулкой, что проходила на плацу в любую погоду, в хлеборезку постучались особым сигналом. Груздь запрещал открывать дверь всем, кроме дежурного по столовой. Сам он в этот момент отсутствовал. Лешка посмотрел на ставшего вдруг испуганным Яцука: открывать? Тот нервно потирал ладони. Здесь сказалась такая черта Лешкиного характера, как ответственность. Он же помощник хлебореза, значит, заменяет в его отсутствие. Ему и принимать решение, впускать или нет незваного гостя.

— Сим-сим откройся, — раздался до боли знакомый голос. Лешка от неожиданности, хорошо помня, кто его сюда назначил, с обреченностью заключенного провернул ключ в замке. Предчувствие не обмануло, перед ним стоял Жантимиров. Доброжелательная улыбка, как всегда, скрывала коварство. Последующие события лишь подтвердили тревожное ожидание.

— Молодой, ты совсем припух, — зло бросил зам-комвзвода Яцуку, добавив понятное только ему с одесситом: — Вечерняя поверка уже прошла!

Напарник съежился, как от удара. Поднимаясь с табуретки, задел кружку с недопитым чаем. Она упала на бок, угрожающе звякнув, подобно передернутому автоматному затвору. Внимание Жантимирова переключилось с Яцука на накрытый стол с дефицитными кусочками сахара, маслом. Сразу же стало понятно, что «караси» решили под конец смены устроить праздник живота. Пищевой инстинкт на время примирил вчерашних врагов.

— А-а-а, — словно от зубной боли завыл старшина второй статьи, — годки-командиры голодные, а карас-ня жирует. Не рано ли оборзели?

Вопрос явно относился и к Лешке. Опять наружу вырвался упрямый характер, нет бы смолчать:

— Пьем чай в свое личное время, имеем право.

— Я покажу ваше право, — с этими словами импульсивный командир занес для удара правую руку с раскрытой ладонью и неожиданно вместо Лешки ударил по лицу Яцука. Лешка же быстро встал в боксерскую стойку, грозно предупредив нападающего:

— Подойдешь, ударю!

— А-а-а, — снова болезненно взвыл замкомвзвода, — руку на командира поднимать! Яцук, будешь свидетелем. Отвечай!

Яцук утвердительно мотнул квадратной головой. Так страх побеждает чувство голода, а временное перемирие между врагами скоро заканчивается.

— Собирайте сахар, масло, хлеб и бегом за мной, — потребовал старшина.

Крыской заметался одессит по хлеборезке, вытаскивая из укромных углов миски с сахаром. «Шхеры» были везде — под хлебными лотками, холодильником. Припасенные загодя продукты складывались в наволочку. Наконец, беготня закончилась. Жантимиров поднял наполовину заполненный узелок, проверяя на вес, с обидой проговорив:

— И это все, что ты собрал за день?

Яцук вместо ответа скосил взгляд на напарника. Жантимиров моментально отреагировал на попытку перевести стрелки, поддержав «шестерку»:

— Чего лупишь глазами, словно не в деле?

Вопрос адресовался Лешке. Затем бросил перед ним на стол брезентовую сумку, потребовал:

— Открывай холодильник и забирай масло.

Заметив нерешительность подчиненного, слегка подтолкнул, принуждая к действию.

Лешка начал догадываться, с какой целью собираются продукты, пытаясь остановить беспредел.

— Масло отложено для завтрака, — предупредил он.

— Забирай с твоего отделения, — скомандовал зам-комвзвода.

Машинально взял сумку, открыл дверцу холодильника «ЗИЛ». Снова остановился в нерешительности, осознавая опасность попасть в зависимость Жантими-рову и стать вторым Яцуком. Не знал тогда о высказывании французского философа Жан-Поль Сартра про единственную ценность человеческой жизни, заключающуюся в свободе. Реализуется она через поступки. Лешка в очередной раз стоял перед выбором — отказаться или приспособиться к обстоятельствам.

— Не буду забирать масло у ребят, — смело глядя в желтые глазки замкомвзвода, ответил Лешка, ничего не зная о свободе и Сартре.

— Зря, боец, — прошипел старшина, — русская же пословица — «назвался груздем, полезай в корзину».

— Не полезу! — бесшабашно брякнул помощник хлебореза.

— Хорошо-хорошо, — пошел на попятную Жантимиров, получив неожиданный отпор, — Яцук соберет, но понесете продукты вместе.

Как за спасательную соломинку ухватился за скользкое предложение. Хорошо знал о последствиях за неподчинение. По слухам, непокорных по вечерам избивали в каптерке годки-инструктора.

Сразу после отбоя, без страха быть замеченными дежурным офицером, втроем направились в ротное помещение. В казарме синим огоньком светила единственная лампочка ночного освещения. Покой сотни бойцов охранял сонный дневальный, задницей подпирающий тумбочку. Он походил на старую мельницу, освещаемую тусклым светом круглой луны в картине Архипа Куинджи «Лунная ночь на Днепре».

Свет в каптерке исходил от настольной лампы, отчего разглядеть лица сидящих за столом не удавалось. Голые торсы пятерых инструкторов отражали на себе розово-кровавый цвет, который создавала накинутая на лампу, вместо абажура, красная материя. Она служила скатертью на столе президиума во время комсомольских собраний.

Курсанты поставили ношу с продуктами прямо под самой лампой. На них не обращали внимания, занятые разборкой с человеком, стоящим в темном углу. То был очередной воспитательный процесс с провинившимся. Его не били, но, судя по застывшей подобно статуе фигуре, сильно напрягли.

— Свободны, бойцы, — прервал моральную экзекуцию Жантимиров, — бегом в койки!

Лишь под синей лампочкой дневального разглядел своего товарища Гущина, оказавшегося тем самым воспитуемым.

— Били? — бросил больше для моральной поддержки Лешка.

— Нет, — так же односложно, еще тише, ответил Гущин, с опаской обернувшись назад, — по электротехнике второй раз двойку получил. Не идут мне точные науки. Я от природы гуманитарий. Воспитывали. Бьют за дело, за плохое выполнение их приказов.

В его словах чувствовалась покорность, как в храме. Он один из многих, кто принял существующий порядок и находился в ожидании своего часа стать годком.

Утро следующего дня выдалось морозным. Ветер с Северной Двины обжег Лешкино лицо, опрометчиво выбежавшего из теплой казармы без шинели. В одной ушанке. Бегом пересек плац, на котором лениво строились повзводно на утреннюю физзарядку курсанты. Почувствовал завистливые взгляды товарищей. На камбузе морозную свежесть отбил резкий запах хлорки вперемешку с кислятиной от лагунов с остатками вчерашней пищи. Их скоро вывезут на подсобное хозяйство.

Дверь в хлеборезку оказалась запертой. В то же время из щели окошка пробивался электрический свет, предупреждающий о присутствии там человека. На стук-пароль Груздь не отвечал, что показалось странным. Приближалось время выдачи бочковым камбузного наряда хлеба с маслом. Лешка вспомнил о втором комплекте ключей, находившемся у него. Ни о чем не подозревая, открыл хлеборезку. Увиденное ввело в оцепенение. Посредине комнаты, на табуретке, стоял Груздь. Его глаза и лицо неестественно побелели. Груздеобразные уши-шляпки посинели и подобно грибам после первых заморозков сморщились. Огромными руками-лапами он удерживал тонкую бельевую веревку, наброшенную удавкой на шею.

— Закрой дверь с обратной стороны, — хрипло, с усилием проговорило тело на табуретке.

— Товарищ старший матрос, сейчас же прекратите аттракцион, — вдруг за спиной Алексея прозвучал самоуверенный голос дежурного камбузного наряда, — не срывайте завтрак в учебном отряде. Помните, спасение повешенного — дело рук самого повешенного!

Неизвестно откуда появившийся мичман Матюг попытался с ходу разрешить необычную ситуацию. В ответ тело Груздя качнулось, отчего опасно накренилась табуретка, а веревка на шее натянулась в струну.

— Уйдите, — прохрипел умоляюще повешенный.

Мичман наклонился к стоящему перед ним помощнику хлебореза и ласково попросил:

— Сынок, я сейчас закрою дверь и отойду. Ты же поговори с ним, не дай совершить грех.

— Хорошо-хорошо, уйду, — уже спокойно обратился Матюг к кандидату в самоубийцы и бесшумно закрыл за собой тяжелую дверь.

— Груздь, ты чего задумал, отчего так? — растеряно пролепетал Лешка, с единственной целью разговорить, не дать совершить то, о чем предупредил дежурный камбузного наряда.

— Кто спер сахар и масло?

Ответ на этот ребус Лешка знал, но выдать Жан-тимирова означало заложить годков. Нарушитель коллективного правила, как гадкий утенок, окажется всеми презираем. С другой стороны, думал он, Груздь не офицер, а такой же матрос. Хоть и из полторашников. Ему-то сказать правду не зазорно, не будет предательством. Потом, почему из-за воровства, к которому и он причастен, должен погибнуть человек, а взвод остаться на завтрак без сахара и масла? Груздь же за этот факт так переживает, что решил расстаться с жизнью. Лешка вспомнил похороны, подумав, что у мертвых раньше видел только лица в открытом гробу. Сейчас перед ним лицо и тело, возможно, будущего покойника. Почему-то от скорбного предчувствия стало жалко Груздя. Другое нехорошее чувство — что в его скорой смерти виноват он, Алексей Чернышев. Его определили помощником к хлеборезу, а он оказался предателем и вором. Как так могло случиться с пацаном, всегда являвшимся примером честности в уличных разборках? В очередной раз делал Лешка свой выбор, пытаясь отвлечь Груздя разговором:

— Скажу, кто стырил продукты и где они сейчас, только сними веревку и слезай со стула.

Тело снова опасно качнулось и уже спокойно Груздь спросил:

— Яцук упер?

— Нет, не Яцук. Слезай, тогда скажу.

Любопытство, как и деньги, великий стимул. Груздь задумался, но скоро понял, что узнать имена воров возможно только при жизни. Сначала снял с шеи удавку, затем тяжело спрыгнул с табуретки. В этот момент дверь с шумом распахнулась и в комнату ворвались Матюг с дежурным офицером. Словно архангелы взяли под руки Груздя и медленно-медленно вывели из хлеборезки. В коридоре стоял фельдшер в белом халате по кличке Аспирин. «Он-то зачем здесь?» — пришла очередь возмутиться Лешке человеком, который больным курсантам прописывал две таблетки от всех болезней: аспирин или парацетамол.

На следствии Лешка молчал. Не из-за того, что боялся нарушить матросскую традицию не выдавать своих, не становиться предателем. Этот случай помог разобраться в ответе на вопрос о настоящих, а не мнимых изменниках — ими являлись годки, наиболее рьяно призывающие соблюдать воинский порядок, а сами служить по уставу не желающие. Не хотел Лешка переходить ни на чью сторону. Интуитивно воспользовался правом «не свидетельствовать против себя». Видел всю бесперспективность попыток в одиночку добиваться справедливости.

От него отстали.

Единственным человеком, который понял, расположил к себе доверием, оказался капитан третьего ранга Зайцев, замполит роты.

— Сумел найти подход в экстремальной ситуации к Груздеву, не растерялся, тем самым спас ему жизнь, — отметил замполит действия Алексея. Оказалось, он знал о ночных посиделках в каптерке, при этом нелестно отозвался о командире взвода лейтенанте Веснине, назвав того «Попрыгунчиком». Прошелся по факту «систематического воровства» продуктов с камбуза — позволяли шалить, но не до такой степени, чтобы наволочками таскать. — Комиссия разберется. Вас же призвал советский народ отдать воинской долг сроком в три года. Радиометрист — важная профессия, флотская интеллигенция. Очень хорошо, что ты кандидат на красный диплом. Но отлично учиться еще не означает быть честным и порядочным. Человека принимают по поступкам, которые называют морально-политическими качествами. Приведу случай, происшедший в блокадном Ленинграде, в 1943 году. Имеет самое прямое отношение к нашей истории. Тогда за три года погибло от голода и холода около одного миллиона ленинградцев. Представляешь, умереть от недоедания! Так вот, одним из умерших от дистрофии оказался пятидесятидевятилетний Данил Иванович Кютинен. Умер на своем рабочем месте — в пекарне! Не о себе думал человек, а об обществе. Пример высоконравственного и мужественного поведения.

Скоро завершилась Лешкина работа в хлеборезке, которой продолжал руководить «совестливый» Груздь.

Алексей же, не без протекции замполита, занял ряд важных общественных постов: заместителя секретаря комсомольской группы взвода и редактора ротного Боевого листка. Приходилось чаще бывать в Ленкомнате, на инструктажах комсомольского актива, проводимых замполитом. В соответствии с новым статусом в камбузный наряд больше не ходил. Его заменял караул, нести который считалось престижным. Какой военный без оружия! Перед караулом разрешалось пару часов поспать. Недопустимая привилегия для других курсантов учебки.

После случая в хлеборезке замкомвзвода, в знак благодарности за молчание, раза четыре отпускал в увольнение. Служба, казалось, пришла в порядок и начинала нравиться.

Отношения с Настей складывалось еще удачливее. Побывали в кино, где первый раз поцеловались. Инициативу проявил Лешка, скорее для своего товарища Гущина, каждый раз после увольнения интересовавшегося интимными эпизодами встречи. Сам-то Гущин был неувольняем, как и большинство курсантов.

Молодые люди после знакомства больше не посещали матросский клуб. Настя зачем-то скрывала причину, по которой там оказалась.

Январская погода не очень подходила и для гуляний по городу, но инициативная архангельчанка нашла выход. Сводила моряка в краеведческий музей, что на набережной. Рассматривая старинную карту дельты Северной Двины, сделал открытие о Соломболе, которая представляет не один, а несколько островов. Бывшее архангельское городское поместье, где находится учебка, знаменито не только петровской судовой верфью, но и жившими здесь людьми. Память об их делах осталась в названии улиц: плотника Маслухи-на, кузнеца Розмыслова, командиров порта Вакселя и маркиза де Траверса… Хороший повод восемнадцатилетнему моряку задуматься о цели человеческой. В молодости не до вечности и жизнь кажется нескончаемым приключением. Правда картины поморского художника Александра Борисова, с безграничными снежными просторами и пепельными водами северных морей, предупреждали о существовании темной силы. «Страна Смерти», как сам художник назвал одну из картин, находилась совсем рядом. В Северном Ледовитом океане. Лешка надеялся скоро увидеть грозную природу Новой Земли и островов Шпицберген. Там, где ему казалось, скрывается таинственная Земля Санникова. Фильм с одноименным названием тогда был очень популярен.

Побывали в цирке на представлении мотоциклистов с медведями. На Лешку, выросшего в большой деревне, необычное зрелище оказало огромное впечатление. Мотоцикл гнал по отвесной стене в виде круга, за рулем которого сидел медведь, а артист с завязанными глазами позади зверя. Таким же мужественным, сильным ему хотелось показаться перед своей девушкой, как тот дрессировщик. С этой минуты он задумал серьезно заняться своей физической подготовкой и брать уроки бокса у комсорга. В антракте услышал песню в исполнении ВИА «Веселые ребята», нравившуюся Насте. Он же тщетно пытался расшифровать по обрывкам слов скрытый смысл послания: «Непросто быть вдвоем. Снег, а может дождь, стучит в твое окно. Дом, где ты живешь, забыл меня давно. Не поможет нам никто другой теперь. Ты не верь словам, а сердцу вновь поверь. Ясно лишь двоим, что значит быть вдвоем».

«Вдвоем, конечно, лучше, чем одному, — думалось ему в жесткой кровати на втором ярусе после отбоя. — Настя понимает меня, в отличие от временных товарищей. С ней можно говорить откровенно, не боясь неприятных последствий. Только она знала подробности, предысторию с попыткой самоубийства Груздя. Даже замполиту не говорил». Вместе с тем почувствовал — в словах песни и тоскливой мелодии звучало тревожное предупреждение о возможной разлуке. В его случае объяснимо, через месяц учеба заканчивается — и на флот. С Настей неминуемо расставание. Хотя возможно продолжать отношения. Многим пацанам девчонки пишут и обещают дождаться. Служба не бесконечна, опять-таки через год он пойдет в отпуск. Навестит Архангельск. Не давали покоя слова о дожде, доме забытом, о вере сердцу, а не словам. Куда проще воспринимался более мелодичный, понятный «Клен», который шумит над речной волной и предупреждает влюбленных о неминуемом расставании.

Начинал догадываться о Настиных мыслях по ее словам. Все чаще говорила о важности их дружбы, над отношениями с другими людьми. Обидчиво замолкала, когда речь шла о прошлых и настоящих товарищах. Удивительно, ее эгоизм не раздражал Лешку. Показывала мягкость, но в то же время не допускала близости, о которой предупреждал Гущин как главной цели отношений с девчонками. Не случилось и важного, на его взгляд, события. Приглашения домой. Создавалось впечатление о неком таинстве, заключенном в самой девушке, которое она хорошо знала в отличие от него.

Сладкие мысли-сновидения оборвал крик дневального: «Третий взвод, подъем». Успевший к часу ночи основательно забыться, народ не спеша выходил в центральный коридор, создавая подобие строя. Курсанты четвертого месяца обучения, в белых кальсонах с голым торцом, не спешили выполнять команду замкомвзвода. По неписаным правилам имели право слегка «приборзеть». Расслабить ремень, лениво делать физзарядку, вместо десяти до двадцати минут принимать на камбузе пищу. Существовали и ограничения. Например, строго запрещалось ушивать голландку, вставлять в брюки фанерные «торпеды», менять солдатские кальсоны на мореманские трусы.

В этот раз пошло все по более жесткому сценарию. Перед взводом полуголых парней стоял одетый в форму три только что пришедший из увольнения старшина второй статьи Жантимиров. Отсутствовал лишь единственный элемент парадно-выходной формы одежды — темно-синий гюйс. Чуть в стороне придерживал тощей спиной стенку ленинской комнаты командир отделения старший матрос Тихомиров. Студент выказывал равнодушие происходящему. Он не осуждал, но и не сопротивлялся годковским традициям тренировать среди ночи подчиненных меньшего срока службы. Время от времени протирал заспанные глаза длинными, как у музыканта, пальцами. Словно искал в них не бревно, а песчинку. Именно из-за таких равнодушных вскоре развалится Советский Союз.

— Рав-няйсь! Смир-р-но! — рявкнул замкомвзвода на полусонных курсантов. Убедившись в выполнении команды, нагнулся к кровати и достал первый попавшийся сапог. Элемент повседневной учебковской обуви. Опасно качнулся, ловя равновесие. Пьяно улыбнувшись, замахнулся на строй сапогом, провизжав: — Ра-а-зой-дись!

Брошенный для ускорения команды сапог полетел в самую гущу разбегающихся моряков. Замкомвзвода в очередной раз пошатнулся, но удержался на ногах. Пришла его очередь протереть глаза. Не от равнодушия, как Студент, а от удивления.

В свете синего ночника остался один, кто не выполнил приказа. Даже не факт неподчинения, опасный для воинского коллектива проступок, лишил дара речи властолюбивого Жантимирова. Нижнее белье нарушителя воинской дисциплины не соответствовало «годковскому уставу».

Пока курсанты жались у своих кроватей, ожидая очередную тренировку «подъем — отбой», на центральном проходе казармы происходил молчаливый диалог. Сцена напоминала знакомство перед боем быка и матадора. До развязки, казалось, оставались секунды. Замкомвзвода обернулся, ища поддержки у командира отделения, но Студент исчез. Оставшись в одиночестве, замкомвзвода не решился продолжать тренировку. Отчаянно махнул рукой, покачиваясь, удалился в сторону каптерки. Только тогда курсанты, удивленные победой над «ужасным командиром», обратили взгляды на неподчинившегося. На середине прохода гордо, как взошедшая на картине Куинджи луна, в синих мореманских трусах стоял Лешка Чернышев. Неуставное нижнее белье он забыл снять после увольнения. Не мог моряк прийти к своей девушке в армейских кальсонах под флотскими с клапанами брюками. Флот российский непобедим, пока хранятся его традиции, моряцкая форма. Перед ними даже годки, шмели ночных казарм, бессильны.

В караульный наряд Лешка собирался на следующий день, в понедельник. Начальником шел командир учебного взвода лейтенант Веснин. Разводящим — старшина второй статьи Жантимиров. Скорее всего, именно данным фактом объяснялось его позорное бегство в ходе ночного происшествия. Униженный, да еще с оружием, втройне опасен. Расстрелы сослуживцев на почве неуставных отношений не часто, но случались. Жантимиров, как никто другой, учитывал данный фактор. Особенно после недавней истории с Груздем. Он умел делать выводы, но не останавливать время.

Служба между тем катилась по инерции. Именно данное обстоятельство и приведет к скорому его падению с вершины альтернативной власти, выстроенной не одним поколением старослужащих. Борец с царским режимом и «иностранный агент» Герцен еще раньше предупреждал оппозицию в России об опасности поднимать голову выше «скипетра» существующей власти. Она автоматически отсекается от тела бунтаря, самозванца. Тем более годка, превратившегося из шмеля в шершня.

В феврале ударил мороз под двадцать пять. Часовой стоял на посту два вместо трех часов. В караулке бойцы набирались сил перед заступлением в наряд: спали, пили крепкий чай и ели калорийный сух пай, состоявший из свиной тушенки, сала, печенья. В обязанности Лешки входило выпустить пару боевых листков. Суть работы заключалась в сочинении коротенького рассказа о бдительности часовых. Критика нерадивых караульных не допускалась. Так инструктировал замполит Зайцев. Лешка аккуратно, каллиграфическим подчерком выводил на белом типографском листе с красным заголовком «Боевой листок» последние фамилии лучших караульных. Их имена согласовывались не только с лейтенантом Весниным, но и с Жантимировым. Последний держал на особом контроле взводную прессу, которую в обязательном порядке просматривал капитан третьего ранга Зайцев. Замполита инструктора-старшины боялись как огня. Он часто вызывал их в Ленинскую комнату, где подолгу о чем-то беседовал. Выходили с красными лицами и испуганно бегающими глазками. После таких занятий ночные сборища в каптерке надолго прекращались. Говорили, что невысокого сухощавого офицера списали с атомной подводной лодки по болезни. Получил сильную дозу радиации. Дополняли шепотом, считая информацию военной тайной, а самого Зайцева героем за имеемый орден Красной Звезды, которым награждали фронтовиков.

— Чернышев, почему своего командира не отметил в листке? — подозрительно доброжелательно, жестко навалившись на Лешкино плечо, спросил разводящий.

Не имелось желания убеждать самовлюбленного человека в отсутствии необходимости данной процедуры. Уважения, тем более страха, к замкомвзводу не испытывал, по этой причине прямо высказался:

— Я редактор, назначенный не вами, а замполитом роты, потому имею полное право на свое мнение. К тому же комсорг караульного наряда. Так же назначенный замполитом. Прошу не навязывать своего мнения. Мы его с комсомольцами рассмотрим после моей смены. Так вас устроит?

Не дожидаясь ответа, отложил в сторону незаконченный Боевой листок. Лешка удивлялся неизвестно откуда появившейся смелости. Возможно, от того, что право на владение оружием у них с Жантимировым в караульном наряде были равные. Чувствовал, что переступил красную линию. Отступить возможно при одном условии — прилюдно унизившись.

В ответ старшина угрожающе прошипел:

— Больше в увольнение ты у меня не пойдешь.

Лешкина ночная смена выпала на три часа ночи. Нести «собаку» — так прозвали время перехода ночи в утро. Для молодого организма всегда тяжело отказаться от сна и других приятных «ватрушек», предоставляемых жизнью для проверки характера. Нарядился, как кочан капусты: на шинель — полушубок, на кирзовые сапоги — валенки, шапка завязана под подбородок. Необычное одеяние не то что ограничивало движения, а сковывало, но сохраняло тепло.

Время от времени поправляя автомат на груди, часовой отмерял трехсотметровый периметр своего поста. Лампочка на фонарном столбе освещала незначительную часть охраняемой территории, проходящую по деревянному забору. Когда-то плотно прилегающие доски рассохлись, зияя щелями. На другой стороне находилась городская улица, потому днем сбегались мальчишки поглазеть в дырки забора. Разговаривать часовому строго запрещалось. Иногда молчание приносит больше пользы, чем болтовня на людях. Где еще можно на службе помечтать, как не на посту? В двухчасовом одиночестве хорошо думалось, строились новые планы, вспоминались родители и друзья. Рядом, в ночном спокойствии, дремал большой город. Там, в деревянном доме на улице Беломорской военной флотилии, безмятежно спит любимая девушка. Обрадовался, что впервые, пусть про себя, назвал любимой. Ощутил легкое возбуждение, обычно приходящее после выпитого вина. Вспомнил первый поцелуй в теплые, пахнущие полевыми цветами девичьи губы. «Непросто быть вдвоем, но с любимой лучше», — вывел незатейливую формулу счастья, от чего почувствовал прилив сил. Разгадал он и причину, из-за чего песня нравилась Насте: она также его любила! После таких открытий сонливость, беда утренних дежурств, быстро прошла.

Рядом с темным пятном кочегарки доносился лязг цепей вперемежку с рычанием тяжелой техники и глухими командами диспетчера. Ночное небо время от времени озарялось лучами прожекторов. Днем и ночью, с монотонностью маятника, работал соломбольский судоремонтный завод. Энергия от заводской стройки передалась часовому. Вернула в действительность, напомнила о скором назначении на корабли. «Не успел в одном месте освоиться, как перебрасывают в другое», — открылась очередная особенность человеческой деятельности, смысл которой в вечном движении. Лешка улыбнулся, вспомнив недавнюю историю про правило Буравчика. На занятиях по электротехнике его друг Гущин, затурканный внеочередными работами (тогда существовало наказание, как наряд на работы), приложив к глазу свернутый в трубочку тетрадный листик, в застывшей позе смотрел на ученическую доску. Тертого службой мичмана-лаборанта обдурить еще никому не удавалось.

— Спящим, — шепотом проговорил лаборант. Почему-то все мичманы числились лаборантами на кафедрах. С офицерами понятно, преподаватели.

— Встать! — неожиданно выкрикнул мичман-лаборант.

Словно ошпаренный, бросив бумажную трубку, Гущин единственный вскочил из-за парты, вытянувшись по стойке «смирно». Осоловевшим взглядом уставился в острый мичманский подбородок. Располневший от неспешной береговой службы лаборант не хотел сразу наказывать, а забавляясь жертвой, продолжал поучительный процесс:

— Кур-са-ант?

— Курсант Гущин, — молодцевато доложил проснувшийся боец.

— Ку-р-сант Гу-щин, — нараспев, подобно диктору боксерского ринга, прорычал мичман, — доложите-ка нам правило Буравчика?

Гущин поднял страдальческие глаза выше мичманского подбородка. Тот почувствовал неадекватное состояние моряка и решил смягчить требование.

— Молодой человек, скажите, если вам отменят три наряда на работы, будите лучше учиться?

— Так точно! Буду.

— Вот вам и правило Буравчика, смысл которого заключается в том, что для движения следует вертеться. Понятно?

— Так точно, товарищ мичман.

— Тогда повторите.

Гущин на удивление быстро схватил смысл физического правила, резво ответив:

— Хочешь жить, умей вертеться!

Мичман необычно поддержал сообразительность курсанта, поставив троечнику жирную пятерку. Видимо, «правило буравчика» соответствовало жизненным принципам лаборанта.

Часовой неторопливо двигался в сторону кочегарки. Ничем не освещаемый темный угол его объекта чернел горой угля, навалившегося на забор. Как раз в этом месте соединялись три независимых территории: отряда, завода и городской улицы. Место имело дурную славу среди караульного наряда. Существовало негласное правило не замечать самовольщиков, легко перебирающихся за забор и обратно по мерзлому камню. Наверняка о слабом звене в обороне отряда могли знать преступники, по слухам нападающие на часовых с целью завладения оружия. На инструктаже разбирали подобные случаи. Чем ближе подходил к «черной дыре», тем больше нарастало напряжение. На память пришел сосед по квартире Серега Зернов, связавшийся с пришедшим из тюрьмы уголовником по кличке Гора. Как-то Серега пригласил его на посиделки местной шпаны в старенький, завалившийся набок домик Горы. В придорожной канаве валялись их потрепанные велосипеды, мотоциклы, мопеды. Во дворе за таким же кособоким, как этот дом, столом играли в карты десять знакомых пацанов. Чуть вдали восседал на деревянном диване длинный и худющий, с желто-коричневым лицом хозяин. Вор-рецидивист с двадцатилетним тюремным стажем. Стоял горьковатый запах подгоревшего мяса. Гора болел туберкулезом и, по слухам, питался свежей собачатиной, якобы лечившей опасную болезнь. Руки и плечи его синели устрашающими наколками. То был особый мир, чем-то похожий на годковщину, но намного жестче, безжалостнее. Служили «уголовному государству» добровольцы, оттого и были неистребимы.

Вдруг показалась впереди промелькнувшая тень. На смену приятным воспоминаниям пришла тревога ожидания встречи с неизвестной опасностью. Потяжелел неожиданно спасающий от холода объемный тулуп, валенки сковывали ноги. Последней надеждой и защитой от нападения бандитов служил висевший на груди АКМ. Часовой не боялся встречи с преступником не по причине имевшего оружия, а в уверенности, что за его жизнь отомстит вооруженный караул во главе с лейтенантом Весниным. Коллективизм стимулировал смелость.

Коченеющими пальцами с трудом развязал заледеневшие тесемки под подбородком, ругая себя за детскую привычку жевать их. Шапка больше не стягивала уши, улучшая слышимость. Сделав несколько шагов навстречу кочегарке, остановился из-за скрипа, идущего из-под ног. Удивился, как мягкий снег способен выдавать такой сильный шум. Он словно сопротивлялся тяжести Лешкиного тела. Точно так же недавно в караулке Жантимиров навалился на его плечо, вызвав обратную реакцию. Все равно, что по правилу Буравчика «внешняя сила заставляет предмет двигаться». «Удивительно, как в природе все взаимосвязано, а поведение человека схоже с физическими законами», — часовой делал четвертое открытие за неполных полтора часа дежурства на архангельском морозе.

Остановился, напрягая слух и зрение. Тень несколько раз качнулась, не замечая наблюдавшего часового. Словно под тяжелой ношей, сгорбилась, перемещалась к заборному столбу, где сходились три территории. Дальнейшее наблюдение однозначно определило объект. Так зеленый курсор высвечивает цель на мониторе станции дальнего обнаружения «Ангара 310», управлять которой Лешка обучался. Радиометрист служил глазами корабля. В данной ситуации мало видеть, нужно еще и слышать, чтобы быть уверенным в необходимости применить оружие.

Кто-то невидимый, следивший со стороны, помогал часовому. Комсомолец не имел права верить в Бога, но скрывал наличие крестика. Не мог отказать любимой бабушке Марье, настоявшей взять на службу малоприметный и невесомый кусочек меди. Зашил его в треугольный шейный воротник, называемый сопливчиком. Морская форма отличалась отсутствием карманов на выходной фланельке, создавая неудобства для сохранности документов. Приходилось приспосабливать их в самодельный карманчик, который булавкой крепился с внутренней стороны форменной одежды. Комсомольский билет носили на груди, а военный — в рукаве.

Подозрение часового вскоре подтвердилось. Тенью оказался человек, заговоривший отрывисто, неразборчиво. Второго нарушителя, к кому обращался, не было видно. Скорее всего, находился на неохраняемой стороне улицы или завода. Незаконного пересечения границы поста, по его мнению, еще не произошло. Следовало набраться терпения, подождать.

Молодости свойственно подгонять время. К тому же за поимку нарушителя легко получить внеочередной отпуск. Стимул, с учетом Насти, огромный. Легко разрешил вопрос и о месте проведения отпуска. Конечно, в Архангельске, с любимой. Не воспользоваться шансом было бы глупо. Лешка незаметно для себя взрослел, отчего менялись приоритеты. От друзей-товарищей к любимой девушке.

Соблюдая меры предосторожности, направился в сторону предполагаемого нарушителя. Снег раздражал, предательски поскрипывая под «пудовыми» валенками. Чем ближе приближался к цели, тем больше чувствовал прилив задора. У кромки угольной горы пришлось остановиться, убедившись в справедливости догадки.

— Поднимись ближе, не могу передать, скользко здесь, — отрывисто говорил человек с ношей на корточках у самой вершины угольной гряды, покрытой снегом. Неожиданно подул влажный ветер с Северной Двины. Ночное небо, подобно тополиному пуху, запорошило снежинками. Они падали на ресницы, не торопясь растаять, слепили глаза часовому. Не обратил внимания, как тесемка от шапки снова оказалась во рту. Сосание замерзшей материи успокаивало вроде леденца.

Приближалась решающая минута разыгравшейся на его глазах драмы, исход которой однозначно повлияет на судьбу всех ее участников. Шевельнулась предательская мысль проявить равнодушие, не участвовать в спектакле теней. Лично ему никто не угрожает! Тем более геройство вряд ли оценят сослуживцы, особенно годки-инструктора, всегда ревниво относившиеся к успеху курсантов. В это время на фоне белого снега отчетливо увидел фигуру перелезающего через забор на территорию отряда. Нарушение границы поста состоялось! Медлить означало совершить воинское преступление. Именно Алексея, словно преднамеренно, при разводе караула замполит проверил на знание статьи «Обязанности часового». Ответил уверенно, решительно: «Часовой обязан: бдительно охранять и стойко оборонять свой пост; нести службу бодро, ни на что не отвлекаться, не выпускать из рук оружия и никому не отдавать его, включая лиц, которым он подчинен; не оставлять поста, пока не будет сменен или снят, даже если его жизни угрожает опасность…»

Тем временем у кромки забора, границы поста, происходила передача неизвестного груза. Предмет, похожий на объемный узел, перешел к человеку, забравшемуся с улицы. Следовало, как требовали обязанности часового, остановить окриком «Стой, назад». «При такой команде нарушитель уйдет, прихватив доказательства преступления», — справедливо рассудил часовой, грозно выкрикнув: «Стой, стрелять буду». Слово «стрелять» получилось произвольно, но осмысленно. Часовой предупреждал о намерении защищать пост даже ценой собственной жизни, а для большей убедительности дослал патрон в патронник. В тишине ночи оглушительно лязгнул затвор автомата.

Эффект неожиданности привел нарушителей в растерянность, лишив на какое-то время способности действовать. Тяжелый баул, а за ним небольшой рюкзак покатились с вершины угольной горки прямо к ногам часового.

— Ко мне, — потребовал Чернышев, решив довести до конца начатое дело.

На его призыв отреагировал нарушитель, находившийся с самого начала на территории отряда. Начал медленный спуск. Чужак же остался на месте, затаившись, в надежде, что не замечен.

— Земеля, ты чего? Свои же! — нагловато бросил часовому приближающийся.

— Оппаньки, Чернышев! — изумленно воскликнул нарушитель.

Пришла очередь удивиться и Лешке. Перед ним стоял вездесущий Яцук, по-обычному нагловато-развязный, самоуверенный.

Лешку внезапно озарило, словно видение радуги. Яцук, человек с уголовным прошлым, смертельно опасен. Пойдет на убийство, лишь бы «выйти сухим из воды». Случай в хлеборезке для него прошел безнаказанно благодаря молчанию Алексея и Груздя. Их равнодушию. В отличие от Жантимирова он не поблагодарил своих спасателей ни действием, ни словом. Наглость для него служила способом самоутверждения, а совесть, как религия для атеистов, «опиумом для народа». Не являлся авторитетом и часовой, считающийся «неприкосновенным лицом», защищенный государством. Алексей Чернышев угадал главное: шпана боится одного — смерти! Годки такая же, только казарменная шпана, стремятся к получению удовольствия, которое возможно только при жизни. Загробный рай циники не признают. Они желают жить сейчас, сегодня.

Не тратя времени на пустые слова и увещевания, часовой поднял дуло автомата вверх. Ровно за три метра от приближающегося противника, военно-морскому глазомеру не зря учили радиометристов, нажал на спусковой курок.

Как удар молота по стальному листу, прозвучал хлесткий выстрел. Яцук моментально отреагировал, став подобно столбу. Страх сковал нарушителя, а часовой тем временем направил дуло автомата прямо ему в грудь. Куда только подевалась развязность одессита! Лешка впервые увидел его заискивающим, покорным, как Гущин перед годками в каптерке.

Скоро со стороны караулки послышались торопливые шаги. Затем, в свете единственного фонаря, показались силуэты спешивших на помощь военных. Впереди, на ходу застегивая шинель, бежал начальник караула лейтенант Веснин. Первый вопрос его адресовался не к часовому:

— А что здесь делает курсант Яцук?

Ответ будет получен в самые короткие сроки. Тайны в обществе создают люди, они их и раскрывают. Расследование происшествия, которое проведет Комиссия под председательством капитана третьего ранга Зайцева, выявит многократные факты воровства продуктов питания из столовой войсковой части 25025. Как и кто их обменивал на спиртное и деньги у неустановленных гражданских лиц. Улики, в виде тушенки с сахаром и рюкзака с водкой, убедительно свидетельствовали. Фигуранты дела признали вину и без огласки вышестоящего начальства были наказаны. Яцук получил десять суток губы. Архангельская гарнизонная гауптвахта славилась суровыми порядками. Исправившимся, по мнению тамошнего коменданта, считался военнослужащий, стерший до основания каблуки. Сторонник муштры заставлял арестантов с утра до поздней ночи маршировать на цементном плацу. На внутренней стене белого забора губы красовался справедливый лозунг: «Строевая подготовка военнослужащего — основа дисциплины и порядка!»

Выяснилась и роль в этой истории замкомвзвода Жантимирова. Под его прикрытием происходила передача ворованных продуктов в дни несения им караула. Замкомвзвода не случайно создавал атмосферу попустительства среди караульных, когда часовому не рекомендовалось задерживать самовольщиков. Выявился другой участник ОПГ. Хлеборез Груздь, готовый расстаться с жизнью по причине личной ответственности, оказался вором. Именно он доставал в столовой продукты для обмена на водку. «Совестливый» Груздь при этом проявил себя настоящим артистом. Флегматичный добряк разыграл спектакль с собственным повешением только затем, чтобы отвлечь внимание требовательного дежурного по столовой, мичмана Матюга, и тем самым скрыть пропажу порции сливочного масла и сахара для целого взвода.

Единственная тайна, которую шепотом обсуждали в курилках курсанты учебки, оставалась неразгаданной. Ее существование ставило под угрозу внутренний порядок, заведенный годками. В коллективе срочников завелся информатор! Другого объяснения осведомленности Комиссии не имелось. Слишком быстро она провела расследование и выявила суть происходящего. Подозрение падало на курсанта Яцука. Хотя не исключали самого Жантимирова, известного специалиста по компромиссам. Мужское общественное мнение такого человека ставило на одну доску с вором, что на флоте традиционно считалось несмываемым позором.

Жантимиров перед разжалованием все же успел подпортить характеристику курсанта Чернышева. Объявил — как впоследствии оказалось, единственное за все время двадцатипятилетней службы, — наказание, зафиксированное в служебной карточке военнослужащего: «выговор за разговоры в строю». Спровоцировал разговор тот самый Яцук, рожденный, подобно лесному «Лешему», вредить людям.

Сдав «на отлично» выпускные экзамены, Чернышев получил последнюю в учебном отряде увольнительную. Из ротной канцелярии позвонил Насте, предупредив о предстоящей встрече. Не имелось телефонной будки на территории отряда. Однако комсомольскому активу позволялось не только получить раз в неделю увольнительную, но и воспользоваться служебным телефоном. Привилегии не только портят, но и помогают.

Следующий день начинался с приятных неожиданностей. Физзарядку проводил Студент вместо зам-комвзвода. На его погончиках красовались две желтые лычки старшины второй статьи. В девять часов вызвали к командиру взвода, где лейтенант Веснин, загадочно улыбаясь, персонально вручил у вольняшку. До следующего дня! «Видимо, приехал отец, давно обещавший проведать», — решил Алексей. К горлу подошел предательский комок жалости к самому себе от того, что снова приходится выбирать. В этот раз среди самых близких людей — родителей и любимой. Хорошая новость не бывает единственной. Она, как девушка, капризна, но желанна.

На выходе из КПП, под заснеженной елью, стояла Настя! Согреваясь, пританцовывала, переступая с ноги на ногу, похлопывая белыми варежками. Лешка стремительно рванул навстречу, забыв про коварство кожаных подошв флотских ботинок. Естественно, поскользнулся на затвердевшем снегу, но удержался от падения. Инерция разбега привела его в Настины объятия. Голова кружилась от нахлынувших чувств, звонкого смеха и сладкого запаха ее волос, солнечного февральского утра. Зашитый в слюнявчике крестик легонько кольнул шею, подталкивая к более смелым действиям. Долгим поцелуем, не стесняясь окружающих, приник к ее губам. Эмоционально, на одном дыхании! На мгновение почувствовал, как улетает в Космос.

Приземление с Небес оказалось удачным. Настя легонько оттолкнула от себя не в меру разволновавшегося моряка. Перехватив инициативу, взяла под локоть, весело крикнув в ухо:

— Уймись, дурачок! Идем ко мне в гости!

Если сказать о его удивлении, то не сказать ни о чем. Предложение прозвучала так неожиданно, что парень на доли секунд потерял слух. Подобное случается при первом посещении барокамеры, когда давление жмет на перепонки. Спасает продувание: пальцами зажимаешь нос, а ртом вдыхаешь воздух. Он давит на перепонки, создавая внутренне давление.

На улице, названной в честь героической Беломорской флотилии, в деревянном двухэтажном доме их уже ждали. Лешка угадал еще в подъезде и даже определил дверь квартиры, откуда исходили вкусные запахи испеченного хлеба. Бывший хлеборез не мог ошибаться. С момента встречи с Настей не покидало чувство ожидания чего-то важного, что перевернет всю его жизнь. Пришло время сбыться мечте, ставшей наградой за перенесенные испытания.

Дверь открыла низенькая полненькая женщина, похожая на сочное осеннее яблоко, с ямочкой на округлом подбородке. Поспешно вытерев запачканные мукой ладошки об синий фартук, первой протянула руку для приветствия. Лешка бессознательным движением ответил. Остатки прилипшего теста приятно щекотнули пальцы. В коридоре с обоями под красную кирпичную кладку, при свете лампы, с любопытством рассматривал лицо хозяйки. Он сразу определил в ней Настину маму. Нежная линия губ, ласковый взгляд серых глаз и огненные волосы делали ее копией Насти. Разве что у дочери более резкие черты лица, а в фигуре отсутствовала мамина полнота.

Не успел осмотреться в новой обстановке, как в комнате появился мужчина, одетый в домашнее трико и красную футболку. Лешке показалась знакома его прическа с зачесанными назад жесткими черными волосами. В них белыми ниточками выступала седина.

— Познакомьтесь, — смущенно проговорила Настя, — мой папа. — Шепотом, с чувством, добавила: — А это Леша.

— С Алексеем Николаевичем мы, дочка, знакомы.

Лешка вскочил, вытянувшись по стойке «смирно». Со стороны они смотрелись комично. Один в спортивном костюме, другой в матросской форме и на ногах одинаковые белые домашние тапочки.

— Миша, приглашай гостя пить чай с пирогами, — разрядила обстановку Настина мама.

— Конечно, брат, Наташа испекла твои любимые, с маком, — лукаво подмигнул капитан третьего ранга Зайцев, положив по-товарищески на плечо курсанта тяжелую комиссарскую руку.

После горячего чая с пирогами замполит пригласил Лешку на квартирную площадку перекурить. Здесь и состоялся разговор, определивший судьбу простого парня, написавшего в биографии социальное положение — «из рабочих». Отец работал в милиции инспектором уголовного розыска, а мать продавцом в магазине «Ткани». Сам разнорабочий цеха щитового паркета деревоперерабатывающего завода. Другой профессии, разве что радиометрист, не имелось.

— Понимаешь, брат, — объяснял Зайцев, смачно затягиваясь сигаретой, — имеется в тебе искорка, означающая не доброту, которая часто хуже воровства. Душевность и искренность — качества, необходимые политработнику. Людей, брат, одними лозунгами не поведешь. Они сначала тебя спросят: «А сам-то ты, милый друг, веришь, за что призываешь?» Обмануть в нашем комиссаровом деле можно только один раз! Народ узнает, не простит. Не тебе лично, а партии.

Притушив о консервную банку, используемую в виде пепельницы, окурок, продолжил:

— А коммунистическая партия и народ, брат, едины! Такие, как ты, нужны партии, военно-морскому флоту. Характерные, умеющие постоять не только за себя, но и за товарищей. Ставящих, значит, коллективное выше собственных хотелок. Думаешь, придумываю, завлекаю? Нисколько! Два года служу здесь, после атомохода, а подобный разговор провожу всего лишь с третьим курсантом.

Лешке никто и никогда не говорил таких приятных слов. Оказалось, он представляет особенный экземпляр, не похожий на других. Подкупала и в то же время настораживала прямолинейность замполита. На память пришла поучительная басня Крылова о «Вороне и лисе», когда у вороны «от похвал вскружилась голова», а от радости «в зобу дыханье сперло».

Зайцев молчал, ожидая реакции на сказанное. Лешка, собравшись, с откуда только взявшейся дипломатичностью заговорил совсем о другом, важном, без чего не мог дать ответ:

— Вы знали о ночных проделках годков, издевательствах замкомвзвода. Каждодневно. Лишь на занятиях мы от его унижений могли отдохнуть. Не лично вам высказываю, а в вашем лице всем офицерам отряда. Мы же пришли служить, как вы говорите, «народу и партии», в надежде на порядок, веря в «священный долг каждого гражданина». На улице мы сами порядок поддерживали, как умели. Слабых не обижали, хулиганов придерживали. Придя на службу, надеялись на офицеров, как авторитетов, выше уличных. Что же получилось? Нас самих нужно защищать на службе от своих же военных! Не хочу быть офицером-обманщиком. Партия куда вдруг подевалась? На съездах осталась? Бабушка у меня Богу молится, «Спаси и сохрани» приговаривает каждое утро. Не помог ей Бог ничем, точно знаю. Надежду на лучшую долю обещает, и она верит. Да еще священник индивидуальную работу с каждым прихожанином проводит. Словом помогает, словом и наказывает. Партия также поощряет и наказывает, только не в будущем, а в настоящем времени. Может, например, рекомендовать в тюрьму посадить… Или же, как отца моего хотели из партии исключить и с любимой работы выгнать. Единственную квартиру собирались отобрать! За наговор, что взятки с шоферов брал. Поверили анонимке. Хорошо, милицейский замполит смелым оказался, справедливым. Не побоялся встать на сторону простого участкового. Или родителей деда раскулачили! Отобрали имущество и с семьей отправили жить в Сибирь. На выживание в голое поле. Бог ничего плохого, в отличие от вашей партии ни мне, ни моей семье не сделал.

— Вот за это тебя и ценю: за честность, стремление к справедливости и желание самому разобраться. Видишь, нашелся все же коммунист-замполит, вставший на защиту отца! Мир не без добрых людей. Про Бога вспомнил, это по незнанию. Ленин еще на III съезде Российского коммунистического союза молодежи в 1920 году разъяснил подобные заблуждения. «Коммунисты и комсомольцы, — говорил он, — в бога не верят, потому что от имени бога говорило духовенство, говорили помещики, говорила буржуазия, чтобы проводить свои эксплуататорские интересы». Управляли людьми именем бога, а на самом деле занимались надувательством! Партия, в отличие от церкви, живой, а не закостенелый организм.

Не убедили Лешку доводы замполита. Замалчивались годы репрессий. Другое дело война с немцами! Жертвы и величие Победы не скрывались, а наоборот, ставились в пример. Не понимал, с какой целью свергли Бога и на его место поставили Партию.

— И насчет офицеров ты прав. С ними, как со старослужащими, нужно работать. Не все умеют воспитывать подчиненных, а такие как лейтенант Веснин и не хотят. Необходима, брат, профессия воспитатель! В том числе и для взрослых. Иначе получится не государство, а дозиметр, фиксирующий лишь мощность радиации на лодке. В моей службе случилась авария по причине «человеческого фактора», от которой пострадали люди. Я хватил хорошую дозу, оттого и служу на берегу. Утечка радиации произошла не сама по себе, а по причине разгильдяйства. Необходим человек, объясняющий, а если требуется, и наказывающий технократа-оператора. Того, кто обслуживает атомный реактор. Одним страхом невозможно заставить человека работать добросовестно. Все равно, что раба из-под палки. Пока стоит надсмотрщик, работает, а отойдет, портит имущество хозяина. О необходимости индивидуальной работы с людьми знали в древности, так, в стихе из Соборного послания апостола Иуды предупреждается: «К одним будьте милостивы, а других страхом спасайте». Такие, брат, особенности партийно-политической работы на флоте, потому как дело имеем с грозным оружием и современной техникой. Не до пережитков прошлого в виде религии. Нам доверено Отечество защищать!

Простое объяснение сложных вещей не убедило восемнадцатилетнего парня в необходимости выбора новой профессии. Не подкупило и выдернутое из царских времен слово Отечество, как символ российской империи. Для него она, империя, была пустым звуком. Требовалось проверить степень доверия замполита, его искренность.

— Товарищ капитан третьего ранга, скажите…

Зайцев заметил его сомнения, обратившись доверительно:

— Алексей Николаевич, знай, в лодке под водой нет делений на национальности и веру, есть одна религия и национальность — подводник. Будь уверен, наш разговор останется строго между нами, подводниками.

Лешка уловил намек о его будущей службе, о чем объявят через несколько дней в приказе по учебному отряду. Замполит не случайно определил его в подводники. Сбывалась очередная мечта по воле случая, который время от времени представляется каждому человеку. Вместе с тем сознание требовало получить внятный ответ на сложные вопросы.

— Скажите, Жантимиров или Груздев раскололся, раскрыв подноготную воровства продуктов в отряде?

Имя предателя не давало покоя ни ему, ни другим курсантам учебки. Назовет замполит Жантимирова, Лешка поверит в существование возмездия. Другая фамилия поколеблет веру в справедливость, потому как зло требовало наказания.

— Информатора, по-твоему, предателя, называть, конечно, не следует, — не смутившись от неудобного вопроса, спокойно проговорил Зайцев, — но тебе скажу, предупреждая, что месть и ревность последнее дело. Не мужское. Подлецам, конечно, нет прощения, и возмездие их со временем настигнет. Спешить не следует. Курсант Яцук всех сдал, как только узнал о доступных мне деталях его гражданской жизни. Прямо скажу, по лезвию бритвы парень ходил. Воровал, фарсовал, обирал пьяных на улицах Одессы. Такие смелы в толпе себе подобных, а в одиночку трусливы. Добра они не понимают. Спасти их возможно только страхом. Жантимиров не из их числа. Хитрый, честолюбивый, но не предатель. То, что ты не попал под его влияние, как Яцук, Груздев и многие другие, как раз говорит о твоих достоинствах.

До позднего вечера Настя с Алексеем оставались наедине и замечали потребность узнать больше друг о друге. Руки непроизвольно касались, создавая легкое волнение. Так же с необычайной легкостью происходило общение, когда не задумываешься о смысле и последствиях разговора. Радуясь, что тебя не только сльппат, но и понимают.

Наконец Настя спросила, понравилось ли предложение отца поступить в военно-морское училище?

Лешка чувствовал в ее вопросе личный интерес, догадываясь, что от его ответа зависят их дальнейшие отношения.

О жизни и службе морских офицеров не мог знать, разве что из приключенческих и исторических книг. Герои открывали новые земли, боролись с врагами. Пройдя через трудные испытания, всегда достигали поставленной цели. Поучительные истории пропагандировали отвагу, честь, любовь к Родине. Четыре месяца службы заставили по-другому посмотреть на бумажные образы положительных людей. В настоящей, а не придуманной жизни они являлись вредными и неосуществимыми. На их место приходили осторожность, выдержка, терпеливость. На ощупь, словно продвигаясь спросонья в темной комнате, определил ранее не известные качества. Не месть, а неотвратимость наказания; не безрассудная смелость, а тщательный расчет; не всезнайство, а профессиональная компетентность. Секрет справедливости открылся ему в неравнодушии, в умении не пройти мимо беды и радости других людей. Не знал тогда, что наличие в одном человеке данных достоинств приводит к заслуженному авторитету. Создать подобное в себе, отстоять есть настоящий подвиг! Именно на флоте узнает о героях, которые ценой собственной жизни исправляют преступную халатность или трусость других людей. Потому с первых дней службы морякам вбивалась в головы мысль «делать свою работу так, чтобы за тебя не переделывать».

Лешкины сомнения передавались Насте. С тревогой в голосе, уже не так прямолинейно уточнила:

— Не думай, я не настаиваю, приму от тебя любое решение. Понимаю, дочери моряка-подводника лучше знать все «прелести» военной службы. Наша семья за десять лет на Севере поменяла три гарнизона и четыре квартиры. Никакой собственности у нас нет, как у моих сверстников на гражданке. Дома, квартиры, машины. Но у них нет того, что есть у меня. Ощущение нового в постоянной смене места службы, надежде на чудесное будущее нашей семьи. Встреча с тобой — тоже волшебство, а добрая фея, устроившая знакомство, — военно-морская служба.

От чудного сравнения оба рассмеялись. Обнявшись, долго-долго целовались.

— Смущает меня одно обстоятельство, — пришла очередь отвечать Лешке, — профессию все равно следует когда-то выбирать, не возвращаться же на родину снова разнорабочим. Безоговорочно бы принял предложение стать морским офицером, но политработник же не офицер! Хотя носит те же погоны, нарукавные нашивки. Какой-то другой он, навроде священника в церкви.

Словно уводя разговор в сторону, спросил:

— За что твой отец орден Красной Звезды получил?

Настя уловила в интонации не праздное любопытство, а связь с темой обсуждения, ответила легко и просто:

— При стоянке в заводе произошла авария в реакторном отсеке. Отец вслед за командиром последним покинул лодку. Она могла вот-вот взорваться. Обошел каждый пост, пока лично не убедился в отсутствии моряков. Вроде никакой в том не подвиг, а его обязанность замполитовская. Командование оценило по-своему, представив к такой вот награде. С другой стороны, вся служба на подводной лодке становится привычной, обыденной. Каждый день одно и то же. Семья больше переживает за его жизнь, здоровье, чем он сам. Училище воспитывает будущих офицеров в готовности отдать свою жизнь. Потому к смерти у них спокойное отношение. Обыденное, как сама служба. Мама моя, жены моряков никогда не привыкнут к мысли о потере мужа. Никогда! С другой стороны, винить за гибель им некого, они сознательно выбрали судьбу. Живут жены военных в противоречии с самой военной службой. Словно чайки, кормятся морем, а гнездятся на берегу.

Без эмоционального Настиного рассказа догадывался о нелегкой доле морского офицера, на которую обрекается и его семья.

О взаимной ответственности за профессию, о женской жертвенности, о сохранении любви пыталась тогда сказать восемнадцатилетняя Настя Зайцева.

Наутро, прощаясь, Лешка объявил Зайцеву и Насте свое решение связать судьбу с военно-морским флотом. Стать офицером-политработником.

Отправление спецпоезда Архангельск — Мурманск обставлено торжественно: на перроне играл духовой оркестр, вчерашние курсанты, построенные в две шеренги вдоль состава. Командир архангельской учебки капраз Дорогавцев выступил с кратким напутствием:

— Североморцы! Гордитесь службой на современном, атомном, ракетном, самом северном флоте. Не жалейте сил для поддержания его боевой мощи!

Среди провожающих выделялась тоненькая девушка с огненной косой под белой заячьей шапочкой. Женственный облик и цвет необычных волос заставил обернуться сотню моряков, отчего ее лицо заалело, словно красное знамя.

Жантимиров, находившийся с Лешкой в одном строю, выглядел, как и раньше, молодцевато. Отутюженная короткая шинель, тщательно отпаренная через марлю зимняя шапка на затылке. Правда, исчезли старшинские лычки на погонах, а с шинели латунные блестящие пуговицы. Единственные в отряде. Их, как оказалось, ночью перед отправкой на флот нарочно срезал не простивший обид самый мстительный курсант.

Уже в вагоне будущие моряки весело запели:

— «Всех нас мяли, как хлеб, нас вгоняли в асфальт…

Кто учебку прошел, тот прошёл Бухенвальд!»

Часть вторая

БПК «АДМИРАЛ МАКАРОВ»

В североморском морском экипаже, куда привезли выпускников 37-го радиотехнического отряда ВМФ, уже ждали «покупатели». К обеду их осталось только двое. Так Алексей Чернышев оказался опять с пронырливым Яцуком. Пару дней, не догадываясь о причинах задержки, убирали тяжелый февральский снег с плаца флотского экипажа.

— Здесь теплее, чем в Архангельске, — рассуждал Яцук, опираясь на металлический скребок, после очередного перекура.

— Гольфстрим, течение теплое, — равнодушно отвечал Алексей, не желая поддерживать разговор.

Доверия от ситуации, в которой оказались вчерашние одновзводники, не прибавилось. Интересы не совпадали. Первогодки с упрямством трактора протащили тяжелое от липкого снега железо до бетонной стены. С тревогой уставились в проем между домами, разглядывая темную воду Кольского залива. На другой его стороне кривой линией виднелся берег из сопок, покрытых снежными шапками. Именно оттуда время от времени налетал порывистый ветер, кидая на город снежный заряд. Полярная ночь придавала всем предметам темно-серый оттенок, отчего терялась ориентация по времени.

Из мрачноватых казематов флотского экипажа их забирал мичман Кулинкович. Яцук всю дорогу допытывался у него о новом месте службы. Коренастый матросик забегал вперед, сбивая шаг полноватого старшины радиотехнической команды. Тот в ответ добродушно улыбался и таинственно молчал.

Шли недолго, так как дорога вела под уклон, к морю. Вскоре, у самой воды, ярко вспыхнуло огромное пятно электрического света. Словно поляна, освящаемая ночным костром. Над ней поднимались многочисленные красные точки-искры. Так светились сигнальные огни на мачтах кораблей-небоскребов. Алексею вспомнилось старинное поверье про «огни святого Эльма», приносящие морякам удачу. Неужели этот сигнал предназначен ему?

— Атлантическая эскадра Северного флота, — не без гордости назвал место будущей службы мичман. Увидев недоуменные взгляды молодых моряков, пояснил: — Так называют седьмую оперативную эскадру, состоящую из самых современных и мощных боевых кораблей. Служить здесь почетно и денежно!

— Срочникам перепадает деньжат-то? — проявил живой интерес Яцук.

— К трем рублям… — Мичман тревожно посмотрел в темноту полярной ночи, продолжив: — На несколько месяцев уходим в Атлантику, Средиземное море. Значит, получаем морские, прибавка к жалованию. После боевой службы — бонны. Морские международные деньги, которые отоваривают только в валютниках, «Альбатросах». Порядка пятидесяти, вместо трех рублей на берегу, в дальнем походе зарабатывает моряк. Старшина, мичман и офицер побольше. В меру своего статуса.

Для Алексея новое слово «статус» означало подтверждение правильности выбранного жизненного пути. Он шел на первый свой корабль матросом, чтобы выйти оттуда абитуриентом военного училища. Для Яцука же положение человека в обществе определялось количеством получаемых денег. Чернышев видел другую ценность: в служении, а не во владении.

Внезапно налетевший ветер со снегом прекратил теплые заморские разговоры. «Сказочная солнечная полянка посреди зимнего леса» исчезала на глазах, словно подснежники в новогодней сказке «Двенадцать месяцев». Метель накинула белый пуховый платок на все, что излучало свет. В темноте, благодаря чутью Кулинковича, нашли свой корабль. Подъем по скользкому, вибрирующему под ногами корабельному трапу заставил не на шутку поволноваться. К тому же обледеневший борт корабля походил на огромный айсберг и не предвещал ничего хорошего.

Лешка уже три дня находился на большом противолодочном корабле «Адмирал Макаров». Помня о хра-панце по лбу за незнание флотской истории в виде трех белых полосок на матросском гюйсе-воротнике, первым делом изучил стенд с историей человека, в честь которого назван боевой корабль. Оказалось, адмирал Степан Осипович Макаров, как и архангельский художник Борисов, являлись полярными исследователями. Первый на спроектированном им самим ледоколе ходил среди льдов у берегов Новой Земли и Земли Франца-Иосифа. Второй — запечатлел в картинах тот суровый край. Удивительно, погиб адмирал на броненосце «Петропавловск» вместе со своим другом, художником Верещагиным. Так пришла мысль о том, что не профессии, а люди создают их героическими. При одном условии: если отдавать выбранному делу всего себя, как это делали адмирал Макаров и те художники. Благодаря такому психологическому открытию с еще большим рвением принялся изучать специальность и устройство корабля. На вхождение в экипаж, согласно приказу командира, молодым матросам требовался ровно месяц. Только после принятия зачетов молодежь допускалась до самостоятельного несения вахты на боевом посту. Доказать собственную полезность в воинском коллективе — самый важный стимул для молодого бойца.

После выдачи книжки «Боевой номер», которую следовало знать и исполнять, командир корабля объявил перед строем:

— Макаровцы, через две недели мы участвуем в зенитно-ракетной стрельбе на приз главнокомандующего военно-морским флотом по противовоздушной подготовке. В составе корабельной ударной группы, в сложной погодной и «помеховой» обстановке, в условиях массированного применения противником крылатых противокорабельных ракет. Успех зависит от каждого из вас.

Капитан второго ранга Власов говорил спокойно, но жестко. Его уверенность передавалась каждому из четырехсот человек экипажа. Заряжала на выполнение задачи. Алексей же, напротив, чувствовал тревожность и боялся не успеть сдать необходимые зачеты на управление радиолокационной станции MP 310А. Прошла лишь одна неделя, а конца зачетов и не видно. Справиться ли, не подведет экипаж, своего командира? В голове пробежали основные тактико-технические данные корабля проекта И 34А: полное водоизмещение около семи тысяч тонн, скорость до 34 узлов, что сравнимо с машиной, движущейся со скоростью примерно 63 км в час, вооружение, в том числе радиотехническое… Далее пошли обязанности по книжке «Боевой номер», где уточнялись его действия на все случаи корабельной жизни.

Вздрогнул от резкого гудка, проходившего рядом с кормой буксира. Несмотря на раннее время, солнце уже поднималось из-за дальних сопок. Темные остатки полярной ночи, которые Алексей застал в феврале, волшебным образом исчезли. Это значит, что скоро в мае, на смену зиме, полярный день принесет северную весну. Противоположный берег Кольского залива, все еще с мартовскими шапками снега на сопках, выглядел куда гостеприимнее. Там находился город Полярный, легендарная «столица Северного флота».

Командир продолжал объявление, которое касалось лично его, матроса Чернышева:

— Для вновь прибывших молодых матросов объявляю свой приз. Первого сдавшего зачеты отправлю во внеочередной отпуск. Контроль за этой частью приказа поручаю замполиту.

Для Лешки то был стимул, сравнимый с призом главкома ВМФ! Неожиданно появилась возможность выполнить данное Насте обещание — провести первый заслуженный отпуск вместе, в Архангельске. Жизнь в очередной раз преподнесла ему урок в виде простого правила: мечта легко превращается в действие, если целью является любовь.

Вместо подготовки к зачету с утра до вечера Алексей с Яцуком и другими молодыми находились на различных работах. Каждый день на пирс подходили машины с продуктами и боезапасом. Корабельные краны без устали поднимали на верхнюю палубу мешки с картошкой вперемешку с тяжелыми ящиками снарядов для артиллерийских орудий, полутуши мороженного мяса с пятиметровыми карандашами зенитных ракет. Перед обедом и ужином работа в качестве бочкового, накрывающего в столовой для своей радиотехнической службы, помывка посуды. Желанного адмиральского часа, сна после обеда, не получалось. Тогда Лешка повторил проверенный в учебке опыт строевых приемов с оружием. После отбоя уходил в боевой пост учить матчасть. Много раз, доводя руки до автоматизма, имитировал включение и выключение радиолокационной станции. Придумывал различные вводные неисправности, сверяя последующие действия с инструкцией. За подобным занятием и застал его старшина команды радиометристов мичман Кулинкович вместе с командиром отделения старшиной первой статьи Петровым.

— Вот где прячется нарушитель воинской дисциплины, вместо положенного сна тумблерами играется, — с нарочной строгостью укорил добродушный старшина.

Его поддержал комод Петров, который через два месяца уходил на ДМБ:

— Вот мы и проверим, чем он занимается. Харю давит в одиночку или учится военному делу настоящим образом. — Неожиданно изменив добродушно-шутливый тон, грозно спросил: — Кто разрешил находиться на боевом посту? Кто дал ключ?

Старшина попал в самое уязвимое место. Дело в том, что ключ от двери одолжил полторашник матрос Ивлев с условием сделать за него в боевом посту приборку. Сказать о такой сделке означало подставить Ивлева под неуставные взаимоотношения. Чего Чернышеву не хотелось, тем более инициатором сделки являлся он сам. Другого способа выучить технику не знал. Юлить не собирался, не чувствуя за собой особого нарушения, разве что корабельного распорядка.

— Виноват, — сам себе вынес приговор Алексей, — ключ от боевого поста попросил на время, но не скажу у кого.

Решительно отвернувшись от командиров, уперся взглядом в пучок кабелей. Там, где Ивлев ставил стальные капканы для крыс. Станцию он знал плохо, потому надеялся выловить сто крыс, чтобы получить заветный отпуск. Его на родине тоже ждала девушка. Вдруг среди черных проводов показалось шевеление. Совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, на него смотрела крыска. Судя по ее спокойному взгляду, попала в стальную удавку недавно и была уверена в скором освобождении. Жалко зверька, ставшего жертвой человеческого стремления к собственной свободе.

Лешка побаивался авторитета своего командира отделения. Видел, как с ним считались годки не только в кубрике, но и малосговорчивые маслопупы. Он мог легко заказать у механиков вечернюю помывку, что являлось непозволительной роскошью даже для офицеров.

От наказания спасла крыска. Она зашевелилась, в очередной раз пытаясь освободиться от пут.

— Опять Ивлев быкует, вместо того чтобы осваивать технику, крыс на отпуск ловит, — прокомментировал увиденное Петров.

— Шлангует! — уточнил Кулинкович.

— Покажи нам, как на холодную включать станцию, — вдруг приказал он Алексею.

Целый час экзаменовала самая придирчивая и заинтересованная комиссия. Дело в том, что требовалась замена уходящему в запас командиру отделения радиометристов. Упорный парень оказался находкой. На следующий день с ним беседовал по специальности сам начальник радиотехнической службы корабля капитан-лейтенант Голубев. То был руководитель серьезной службы, насчитывающей около шестидесяти подчиненных, обслуживающих до тридцати различных радиотехнических и гидролокационных станций.

— Буду рекомендовать тебя на командира отделения радиометристов на место увольняющегося в мае Петрова. Пока назначим старшим радиометристом. Полтора месяца остается. Единственное предостережение — поменьше попадайся на глаза братьям-политработникам. Комсомольские поручения лучше выполнять на боевом посту и в интересах техники. Следующее, если дело пойдет, то предлагаю подумать о мичманской должности. Остаться на сверхсрочную.

Так просто и ясно командир нарисовал перспективу на последующие два года службы. О желании подать рапорт на поступление в военно-политическое училище Алексей из осторожности не сообщил. Вовремя разглядев противоречие между офицерами. Делением на строевых и политработников.

После досрочной сдачи зачета произошло важное событие: синюю робу заменили белой, означающее принятие в состав экипажа корабля первого ранга. Только там срочники носили «белый брезент», чем заслуженно гордились. На левом кармане робишки красовался личный боевой номер, обозначающий его принадлежность к боевой организации корабля. Самое важное — к нему изменилось отношение сослуживцев. Петров часто забирал для работы на станции. В результате некомфортное место приборки на верхней палубе заменили уборкой боевого поста. Решение Петрова полторашник Ивлев принял покорно, под насмешки своих же годков. Не понравилась стремительная карьера молодого матроса и Яцуку, затаившего на Лешку очередную обиду. Тот все еще носил рабочее платье синего цвета, как не сдавший зачет.

Среди всеобщей активности перед выходом на учения позабылся данный командиром корабля приказ о поощрении первого из молодых за досрочную сдачу зачетов. Спросить про обещанный отпуск Лешка, понятное дело, в такой обстановке не мог, но хорошо запомнил должностное лицо, назначенное для контроля. Большого замполита, второго человека, после командира и старшины первой статьи Петрова, которого откровенно моряки побаивались. Капитан второго ранга Романов осанкой, манерами, лицом походил на комиссара подлодки из фильма «Командир счастливой “Щуки”», сыгранного актером Донатасом Банионисом. Доброжелательность уживалась у него со строгостью и называлась требовательностью. Моряки знали: нарушителей принципиально не прощал, отличившихся поощрял. Пользовался особым расположением командира, как никто другой из офицеров корабля. Только он один во время построения экипажа на юте мог запросто подойти к командиру, останавливая команды старпома, сказав что-то важное. Старший помощник в таких случаях почтительно отходил в сторону. Ку-линкович говорил о скором уходе комиссара в академию. Офицеры стремились поступить с корабля на учебу, как Лешка в отпуск.

— Дело совсем не в карьеризме, — пояснял Кулин-кович, отвечая на удивленный взгляд моряка, — просто у них не существует другой возможности перейти на береговую службу. Разве что по состоянию здоровья. Корабельный офицер — самый бесправный человек. Он даже болеть не имеет права без разрешения командира. Лучшее место лазарета — собственная каюта. Самый привилегированный — это срочник! При мало-мальской болячке сразу же в госпиталь — и весь политотдел на ушах. Замучают комиссиями, расспросами, «не обидел ли кто бедненького матросика».

Петров, видя тревогу молодого моряка, без предисловий развеял сомнения:

— За отпуск не переживай, всему свое время. «Большой зам» тебя точно приметил и не обманет. Справедливый он. И еще, на корабле забудь про личное. Здесь все подчинено единственной цели — боеготовности. Корабль наш общий дом, он и общая могила в случае гибели! Посмотри, как офицеры неделями сидят на корабле. Североморск с семьями рядом, а сойти на берег не могут. Одним словом, экипаж боевого корабля для всех нас семья, и не важно, нравится тебе такая жизнь или нет!

Сигнал «учебной тревоги» застал Алексея на боевом посту, где в свободное от вахты время писал третье за месяц письмо. В Настиных ответах угадывал искренний интерес к его службе. Радовался такому вниманию, отчего все больше нуждался в любимой. Скрывать чувства уже не имело смысла. Настя сообщала о подготовке к поступлению в медицинский институт, Алексей также делился успехами. Жалобам на трудности не было места в их посланиях. Лишь один позитив! Таким способом достигалась вера и уверенность. В последнем письме Алексей сообщал Насте важную информацию. Готовился после учений написать рапорт о поступлении в военно-морское училище. Попросит «Большого зама» дать ему три дня отпуска — заехать в Архангельск. Случиться такое могло к июлю. Предупреждал загодя, чтобы не уехала в этот период из города.

Не успел языком смочить полоску клея на конверте, как дверь боевого поста с шумом открылась. Комингс лихо перепрыгнул Ивлев, перепоясанный широким брезентовым ремнем от объемной сумки. Моряк значился внештатным почтальоном радиотехнической службы. Заметив у товарища в руках конверт, не предложил, а приказал:

— Уходим на учения, давай скорее письмо. Мигом передам на почту.

Алексей мысленно поблагодарил «полторашника» за участие в личном деле, невольно обиженного им из-за смены места приборки. Спешно передал ценный пакет с якорьком в синем треугольнике, означающем бесплатную доставку. Лешка не знал, какую ошибку совершает, передавая письмо в руки Ивлеву, затаившему обиду.

В это время по корабельной трансляции резко прозвучали два коротких звонка, ровно по три раза. Веселый голос вахтенного лейтенанта объявил их значение — «Корабль к бою и походу приготовить». В ответ стальной корпус корабля слегка вздрогнул от запуска главного двигателя. Над головой Алексея раздался нарастающий гул от ударов по стальной палубе матросскими прогарами. Боевой пост радиометристов находился под самой ватерлинией.

Неприятности начались сразу после включения станции на излучении. Петров, сидевший за экраном, тревожно сообщил Кулинковичу о мерцании. Неспешный в обычной обстановке мичман резво подскочил к техническому блоку. Под его руками монолитный приборный ящик начинал оживать, светиться разными огоньками. Наконец поставил неутешительный диагноз — триодная лампа в антенном посту балуется. Плохой сигнал высокой частоты подает. Нужно срочно менять. Подведет она нас в ответственный момент.

— Антенный пост. Прием! — по внутренней связи запросил вахтенного Кулинкович.

Мичман раза три повторил запрос, прежде чем ответил сонный голос:

— Вахтенный поста матрос Яцук.

— Спишь, моряк!

— Никак нет! — на другом конце связи ответил также односложно Яцук.

— Посмотри триодную лампу, есть ли свечение?

Наступила долгая и тревожная пауза, которую прервал Петров:

— Он и не знает, что такое триод высокого напряжения.

— Яцук же не сдал зачеты на самостоятельное несение вахты, кто его поставил вахтенным? — с обидой обратился мичман к командиру отделения.

В ответ Петров, уступая место оператора Кулинко-вичу, стальным голосом, подобно командиру корабля, ответил:

— В моем отделении не место пассажирам. Сразу не понравился этот одессит. Скользкий он, как рыба, — вытянул из ЗИПа коробку, похожую на трехлитровую банку, протянул Лешке. — Пошли.

Поднимались бегом, вверх по многочисленным трапам. Нужно было преодолеть расстояние сравнимое с пятиэтажным домом. Гонку эту Лешка запомнил. Килограммовая коробка с каждым метром тяжелела, превращаясь в пятикилограммовую гирьку. К весу прибавлялось напряжение от боязни задеть хрупкую лампу о многочисленные Стальные перегородки, выступы, поручни. Корабль внутри походил на приборный ящик радиолокационной станции: в проводах и лампочках, перегородках и электрических трансформаторах-проводниках, резиновых заслонках и множества хаотично смонтированных в узком пространстве приборов. Казалось невозможным одному человеку создать и тем более управлять грозным боевым роботом под названием большой противолодочный корабль «Адмирал Макаров».

В антенном посту их встретил Яцук с еще не распрямившимся красным шрамом на лбу от предмета, на котором недавно спал. Петров недобро посмотрел на него, отчего моряк сжался, словно воробей под дождем.

— Сними старую и поставь новую, — скомандовал Лешке старшина.

Спасло его то, что такое же практическое задание выполнял на выпускном экзамене. Заменить триодную лампу даже на обесточенном стенде считалось делом сложным. В этот раз техника находилась под напряжением. Отключить ее ради замены одного прибора на другой в боевой обстановке невозможно. Появился страх перед неизвестностью. Вопросительно посмотрел на Петрова в надежде на отмену приказа. Краем глаза заметил вжавшегося в желтую перегородку Яцука. Шрам на его побелевшем лице покраснел еще больше и походил на сабельную рану. Неудачное сравнение трусливого Яцука с храбрым рубакой разозлило Лешку. Злость, как известно, придает силы.

Взгляд командира отделения показался безжалостным, а он сам — отдающим преступный приказ. По уставу такой приказ военнослужащий имел право не выполнить, но только если уверен в его преступности.

Неизвестная сила заставила проверить находившийся в нагрудном кармане маленький бабушкин крестик. От того, что он оказался на месте после стирки рабочего платья, вернулось душевное равновесие. Сейчас Лешка ненавидел уже и Петрова, боявшегося притронуться к этой чертовой лампе, посылающего подчиненного на верную смерть.

Все, показалось, решит ответ на вопрос: простит ли Настя его трусость?

Но ввел в сомнение новый вопрос: одобрит ли любимая его сознательную смерть, означающую самоубийство? Во имя чего умирать в девятнадцать лет?

За доли секунд, оставшиеся до прикосновения к смертельно опасной лампе, увидел Груздя, стоящего на табуретке с петлей на шее. Мелькнула спасительная мысль, что со смертью можно играть с выгодой для себя. Как хлеборез, имитировавший самоубийство с целью отвлечь от себя подозрение в краже.

Лешка сделал свой выбор, больше не пытаясь объяснить будущий поступок. Не обреченно, а совсем осознанно положил обе ладошки на старую триодную лампу…

Не обрадовался, а удивился, что прикосновение не убило. Лишь обожгло кончики пальцев.

Петров протянул длинные, по локоть, резиновые рукавицы:

— Надевай, герой. Береженого бог бережет.

Старшина вспомнил о боге, не зная о Лешкиной тайне. Про спрятанный крестик, ставший вдруг спасательным кругом.

После замены лампы Петров назначил вахтенным антенного поста Чернышева.

Не успел старшина покинуть жаркое помещение, как Яцук набросился на Лешку. С остервенением загнанной в угол крысы повалил его на жесткую палубу. В ходе бессмысленной молчаливой борьбы, когда Алексей сел ему на грудь, противник в бессилии укусил за руку. Это отрезвило обе стороны конфликта.

— Отныне я твой командир и не смей не подчиняться. Убью! — Лешка на манер Петрова безжалостно смотрел в глаза Яцуку. Тот сжался и снова стал похож на мокрого воробья.

«Недостаточно силы устава, — подумал в эту минуту Чернышев, — нужен личный пример и требовательность к подчиненным. Да еще служить не за страх, а за совесть».

Правда, о совести тогда ничего не знал. Жили они, совесть и душа, в одном теле, но сами по себе. На этом Лешкины боевые приключения не закончились.

Корабль вторые сутки находился в море. Шла боевая работа, связанная с подготовкой ракетных стрельб. Старшина команды радиометристов мичман Кулинко-вич приметил особенность организма молодого матроса — невосприимчивость к качке. В результате Лешка стоял не двух-, а четырехчасовую вахту. Как раз на самой её середине случилось непредвиденное. Ровно за полдня, перед ракетной стрельбой!

Желтая стрелка излучателя замедлила круговое движение по зелёному экрану. Вскоре совсем погасла, прекратив высвечивать воздушные и морские цели. Доложил о случившемся на Центральный пост управления. Хорошо осознавал величину происшествия для корабля, лишенного в море глаз. При такой поломке об участии в ракетной стрельбе не могло быть и речи.

— Выключите станцию, — приказал начальник группы наблюдения за надводной обстановкой радиотехнической службы лейтенант Спицын, — а через минуту снова включите.

Проделал пару раз процедуру выключения-включения. Не помогло. Замерцал экран, грозя скоро погаснуть.

— Товарищ лейтенант, разрешите осмотреть антенный пост, — проявил инициативу молодой матрос.

Там, под антенной тумбой, находился ламповый блок. Сердце станции. Заменить триодную лампу мог уже самостоятельно.

— Действуй, — после минутной паузы разрешил начальник, добавив: — Не забудь надеть резиновые перчатки.

В ту минуту не представлял величину опасности. Пока поднимался по многочисленным железным трапам, коридорами, переходами на самую вершину корабля, в голову лезли дурацкие мысли: «Именно на моем первом дежурстве произошла странная поломка. Значит, командиры и моряки обвинят неопытного салагу. Нужно скорее устранить неисправность и заслужить доверие экипажа. Вот-вот ракетные стрельбы! Без “Ангары” невозможны, и тогда срыв боевой задачи, и позор».

Расстояние в триста метров, из нижнего поста на антенную площадку, преодолел вместо положенных десяти за три минуты. Еще не знал, что сознательность всегда эффективнее материальной заинтересованности, а недовольство собой — преддверие подвига.

В антенном посту на месте не оказалось вахтенного полторашника Ивлева. Дежурство здесь не требовало особых навыков и служило навроде отстойника для нерадивых матросов-радиометристов.

На отсутствие вахтенного не обратил внимания, отвлекла необычная жара. Потрогал перегородку. Теплая. Без труда дотянулся до низкого железного потолка-подволока. Ладонь обожгло до боли. Догадался. Наверху, в антенной тумбе, что-то горит. Из учебки вынес предостережение: главная опасность для экипажа корабля — пожар!

Казалось, что за его действиями наблюдает весь экипаж. Флотская служба прививала чувство коллективизма и взаимовыручки. Появилась собранность. С переборки снял огнетушитель пенно-морской.

Вспомнил — установку под током тушат не пенным, а порошковым огнетушителем. Взял и «опешку». Так с двумя тяжелыми емкостями прополз по узкому отвесному трапу на самый верх корабля. Незадраенный люк поддел головой. Сразу же цепкий ветер сорвал берет-лепешку. Над головой, подобно сказочному великану, возвышалось массивное тело антенны. Сквозь его покачивающиеся решётки просвечивало хмурое апрельское небо. Перевел взгляд вниз и от страха замер. Вокруг корабля колыхалась пепельного цвета студенистая масса. Казалось, она держит его стальной корпус, как липкий мед муху. Смертельной хваткой. Посмотрел вдаль, надеясь увидеть выход из морского плена. На сердце сделалось еще тяжелее. Впереди холодный туман, где море сливается с небом. Из оцепенения вывела чайка, чуть не задевшая белым крылом его лысую голову. Отвёрткой открутил массивную крышку антенной тумбы. Как только пришло время вытащить болты, сильнейшая боль от кончиков пальцев молнией прошила мозг. Длинные круглые железки нагрелись до красноты и штыками кололи тело. Превозмогая адскую боль, вытягивал их непослушными пальцами. Крышка, закрывающая антенный пульт, наконец поползла вниз и отвалилась. В лицо пахнуло жаром доменной печи. Яркое пламя вырвалось наружу. Горели толстые кабеля, горько воняя резиной. Обе ладони его также дымились, а кожа пугающе побелела. Прямо на глазах начала свертываться и отпадать, как рыбья чешуя.

Превозмогая боль, дернул на себя рычаг огнетушителя. Белоснежная пена, похожая на парадную офицерскую рубашку, медленно пожирала огонь. Круглый баллон зажимал локтями. Он выскальзывал. Тогда создал противовес. Вцепился зубами в рычаг огнетушителя…

Лейтенант Синицын отправил моряка в специально приготовленную для него офицерскую сауну! Так необычно командир проявил заботу о здоровье подчиненного, простоявшего под ледяным арктическим ветром около часа. Предварительно корабельный врач густо намазал обгорелые ладони пахнущей скипидаром мазью, перевязал и надел на них резиновые медицинские перчатки.

Обеспечивать ракетную стрельбу матросу Чернышеву не пришлось. Лежал в корабельном лазарете и с горечью вдыхал запах резины с хлоркой. Поздно вечером «раненого» моряка навестил «большой зам» вместе с начальником РТС.

Замполит назвал его сынком. Затем, погладив по голове, доверительно сказал слова, ставшие вдруг понятными простому матросу:

— Стрельба много значила для экипажа корабля, и не только потому, что призовая. Впервые велась одновременно по двум низколетящим противокорабельным ракетам. Главное, показала сплоченность экипажа! Способность выполнять боевую задачу.

Начальник РТС воспользовался паузой, добавил:

— Когда командир корабля объявил стрельбу обеим зенитным ракетным комплексам по готовности, первым заметил цели оператор МР-310 А старшина первой статьи Петров. Четко сообщил по ракетам пеленг, дистанцию. В результате слаженных действий всех служб обе ракеты сбиты прямыми попаданиями. Замыкание в антенной тумбе, приведшее к возгоранию кабеля, оперативно устранили.

— Именно так и произошло, — словно вспомнив, зачем пришел в лазарет, спохватился замполит, — приз Главкома взяли «макаровцы»! Заслуга в победе, сынок, есть и лично твоя! Вовремя заметил и справился с пожаром, тем самым помог выполнить боевую задачу.

Неожиданно «большой зам» сделал предложение, от которого Чернышев не мог отказаться:

— Окрепнешь, сразу ко мне, в каюту. Буду агитировать тебя в военно-морское училище. Флоту нужны неравнодушные!

Начальник РТС в ответ закашлялся. Натужно, будто подавился рыбной косточкой. Тайный конфликт строевых и политрабочих в этот раз завершился победой последних.

Вечером по трансляции командир корабля объявил: «За личную смелость при тушении пожара, образцовое выполнение служебных обязанностей матросу Чернышеву, старшему радиометристу радиотехнической службы, присваивается очередное воинское звание — старший матрос».

Про отпуск командиры, словно сговорившись, молчали!

Кому дела до душевных желаний одного человека, когда решаются большие задачи…

Направляющийся в родную базу корабль неожиданно повернул в Норвежское море, к острову Медвежий.

Последующие два часа в лазарете обсуждали очередное происшествие, случившееся на подводной лодке, которая принимала участие в только что окончившихся учениях. Возник пожар. Никакая современная техника не гарантирована от его возникновения. Только тушить его в условиях недостатка кислорода, замкнутого пространства и на глубине намного сложнее, чем в надводном положении. К тому же опасность, исходившая от ядерной установки, наличие боезапаса на борту многократно увеличивали возможные трагические последствия пожара. Лазаретная болтовня прекратилась с приходом моряка, по переносицу с перевязанным лицом. Руки также оказались в бинтах с желтыми пятнами. В лазаретном боксе он выделялся еще и одеждой. Надводники не носили легких хлопковых нательных рубах и мягких брюк.

Фигура подводника показалась знакомой. Предчувствие не подвело, то был товарищ и однокурсник по архангельской учебке долговязый земляк Гущин.

— После учебки попал радиометристом на атомную подводную лодку, — отойдя от пережитого и обрадовавшись встрече с товарищем, рассказывал Гущин, — мое спальное место в носовом торпедном отсеке. Так и спал на матраце, между торпед. Когда, конечно, выходили в море. Очень удобно, лбом прижмешься к торпеде, холодно. Мысли отрезвляют, гонятся прочь всякие переживания и нежности. Запах свежего сурика напоминает о родине. Похоже на вкус осенних рябиновых ягод. — Сделав паузу, продолжил: — Наша лодка в море вышла раньше надводной эскадры. Мы прячемся, вы ищите. Под конец учений подняли над поверхностью мою радиолокационную антенну. Определил я поисковый ордер, и тут нас заметили. Командир, чтобы не быть обнаруженным, объявил срочное погружение. С дифферентом на нос, на двигатели пошла сильнейшая нагрузка. Соответственно увеличилась сила тока. Плоховато знал в учебке предмет «электротехника», но на лодке вдолбили важность и одновременно опасность этой самой силы тока. Например, в южных широтах до 60 процентов плотность электролита, а на севере до 37. Возможно, аккумуляторщик не учел данные пропорции. Особенно опасно, когда в ускоренном режиме идет подзарядка батарей. Под ее крышкой выделяется водород. Он легко взрывается от искры, которая происходит от резкого увеличения силы тока.

Моряки, окружившие в полукольцо лежавшего Гущина, с интересом слушали, узнавая необычные для надводников условия службы. Лешку удивляло в земляке другое — как малограмотный парень всего за пару месяцев освоился на атомоходе, похожем на межпланетный корабль. Служить на атомной лодке считалось среди моряков-срочников — как слетать в космос!

Надводников интересовали больше бытовые, чем технические особенности. Гущин понимал, предупреждая любопытство:

— Хлеб на лодке, как у вас, не пекут. Получают в целлофане, законсервированный в спиртовом растворе. Может, электрическая искра и подожгла этот самый спиртосодержащий хлеб? Он складировался рядом с аккумуляторной батареей. Что стало причиной возгорания, не знаю! Только услышал в аккумуляторной яме один взрыв. Закричал: «Аварийная тревога. Пожар в отсеке», продублировав на центральный пост. Хотя огня и не видел, но запах горелой резины почувствовал. На лодке делается все быстро! Не надел за пять секунд индивидуальное спасательное средство «идашку», через три минуты задохнешься от угарного газа. После моего сигнала из кают повыскакивали офицеры и разбежались по боевым постам. Служат-то у нас в основном офицеры и мичмана, срочников с десяток будет. Тут-то и понял, что не ждать мне помощи. Прыгнул в горящую аккумуляторную яму, как полагалось действовать при пожаре. Увидел огонь. Огнетушителем стал тушить. Сказались тренировки. Жутко нас гоняли. Только не сделал самого первого, что требовала инструкция при пожаре. Надеть «идашку»!

— Как же не задохнулся? — в один голос воскликнули удивленные слушатели.

— Случайность. Спасло, наверное, что не стал ждать помощи, а сам начал тушить.

Слушая рассказ товарища, Лешка представил его состояние. Походило на то, как он решался за доли секунд, голыми руками, снимать или нет триодную лампу. С гордостью за самого себя поднял обмотанные бинтом обгоревшие при тушении пожара руки. Моряки, да и сам Гущин заметили непроизвольный жест. Кто-то, показывая на Лешку, пояснил:

— У нас тут свой герой, только что потушивший пожар на антенной площадке!

Чернышев от незаслуженной оценки смутился, считая никаким себя не героем. Герой среди них был один — обожжённый подводник. Гущин не знал еще о случившейся с Лешкой истории, но, догадавшись о важности поступка товарища, аккуратно сгладил традиционное противостояние военных специальностей:

— Земляки, мы с вашим Лешкой вместе учились в архангельской учебке. Соломбольцы мы, эртээсники!

Моряки понимающе заулыбались. Так просто состоялось примирение надводного с подводным флотом.

— Давай, земеля, дальше рассказывай!

— Чего продолжать, братишки? Вот я перед вами живой и невредимый! Потушил возгорание. Лодка идет в базу, мы с Лехой в госпиталь, а потом в отпуск! Верно, братан?

Оставшись вдвоем, Гущин сделался грустным. Чувствовалась потребность высказаться без посторонних. Оба моряка понимали неизбежность скорого расставания.

Наконец подводник решился на доверительный разговор:

— Леш, вроде я все сделал тогда правильно, но осталась обида на офицеров. Один из них закрыл над моей головой люк аккумуляторной ямы. Понимаешь! Обрекли на смерть!

Гущин замолчал, справляясь с волнением. Его взгляд выражал решимость, граничащую с ненавистью.

— Понимаешь, все равно что живым закопали в могилу. — Словно задыхающийся бегун, выговорил с трудом: — Я всех простил. Я остался живой! Понятно, они действовали по инструкции, я же по правде. Потом уже сказали, что взрыва не случилось благодаря моей быстрой реакции. Все инструкции я тогда нарушил в отличие от того правильного офицера, что люк закрыл над моей головой. Тушил пожар, а в динамике голос командира лодки из центрального поста — доложите обстановку, доложите обстановку, доложите… Никогда не забуду его голос. Сначала требовательноначальственный, затем умоляющий, потом надрывающийся от душевной боли. Я не докладывал. Я тушил. Командир все это время подбадривал, просил не за себя, а за весь экипаж. За того офицера, закрывшего надо мною люк. Понятно, у них семьи, дети. Что я? Одна мать да сестренка. Командир, вот кто Человек! — Гущин взял с тумбочки небольшую книжку. — Читаю детективы в свободное время. Есть такая в издательстве «Молодая гвардия» серия о милиционерах, раскрывающих преступления. После службы поступлю в юридический институт. Разобраться хочу в законности и справедливости. Догадываюсь, если бы люди добросовестно выполняли свои обязанности, то не происходило аварий. Герои, получается, те, кто ценой своей жизни устраняют халатность или трусость других. Должен же кто-то быть над всем этим. Закон как основа порядка. Вот я и хочу вершить его.

Лешка понимал, что сегодня для своего товарища является навроде заземления от грозы. В откровениях поделившегося земляка видел собственные сомнения. Жизнь еще предоставит возможности ответить о совести, выборе, жертвенности. Обстоятельства наверняка будут разными. Ответы же до удивления одинаковы: честь, Родина, свобода, справедливость, ответственность. Пришло простое открытие. Люди в старину строили крепости для защиты от внешнего врага, но этого оказалось недостаточно. Требовалась крепость внутри стен. Такой силой стала Вера в Бога. Незнакомы они с Гущиным с прошлым наследием, потому и проявляют неуверенность в оценках своих и чужих поступков. Один из этого вывод — нужно учиться и еще раз учиться.

Такое рассуждение еще больше утвердило в правильности выбранного пути.

На следующий день корявым почерком, из-за больной руки, старший матрос Чернышев в каюте «Большого зама» писал рапорт о поступлении в Киевское высшее военно-морское политическое училище.

Отпуска ему не дали, но замполит вошел в Лешкино положение и выписал командировку на трое суток в Архангельский учебный отряд. Вечером, в этот же день, по междугороднему телефону позвонил Насте домой. Трубку взяла ее мама, что не насторожило радостного моряка. Она обещала передать информацию о его приезде дочери.

Прямо с утреннего поезда рванул в Соломболу, на улицу имени Беломорской военной флотилии. Женщина встретила чаем с вкусным вареньем из морошки, но без домашних пирожков. Чувствовалось, приезд гостя является полной неожиданностью. В конце завтрака неожиданно огорчила:

— Настя сегодня на суточном дежурстве, вернется домой завтра к обеду.

Расстроился оттого, что терял сутки из трех. Непозволительное расточительство, с которым не мог смириться. Оставалось посетить учебный отряд, где требовалось поставить отметку в командировочном предписании.

Настроение отпускника несколько улучшилось, как только оказался на улице. Июльская погода словно для него выдалась необычно солнечной. Буйные заросли травы вдоль дощатых тротуаров, яркая зелень листьев немногочисленных деревьев поднимали настроение. Не знал тогда, что любовь, как погода, изменчива.

На КПП учебки встретился бывший командир взвода Веснин. В его черные погоны, подобно желтым пчелкам, впились по три маленьких звездочки. По бело-голубой повязке на рукаве, кобуре определил дежурного по отряду.

— Товарищ старший лейтенант, старший матрос Чернышев, — представился, умышленно нажимая на «старший», объединяющее слово офицера и срочника.

Важный дежурный пропустил стремление моряка привлечь внимание. Бывший взводный не терпел панибратства с подчиненными, считая их низшим сословием. Не без гордости называл себя «белой офицерской костью», хотя происходил из простых питерских рабочих. Любил Веснин самого себя и при удобном случае намекал о секретности военной специальности. Мол, такие специалисты-радиотехники, как он, на учете даже в американской разведке. ЦРУ, значит.

Алексей на КПП рядом с Весниным ожидал перерыва тренировки, так как в главный корпус путь лежал через плац. Вдруг от группы офицеров отделился полный кап два и строевым шагом направился прямиком к ним. Большая белая фуражка важного начальника походила на вертолетную площадку, что на корме Лешкиного корабля. Она была надежна и не колыхалась в отличие от полнотелой фигуры строевика. В стремительно приближающемся «знаменосце», так его за глаза называли, узнал зама командира по учебной части. Удивился отсутствием на его лице традиционных массивных очков. «Знаменосец» без них вообще ничего не видел. Насчет этой особенности зрения пожилого офицера в учебке ходило много шуток. Стало совсем не до смеха, когда за полтора метра перед старшим матросом Чернышевым встал столбом и громко доложил:

— Товарищ контр-адмирал, учебный отряд построен для вручения переходящего вымпела командующего Северным флотом. Временно исполняющий обязанности командира отряда капитан второго ранга…

Правая рука моряка-срочника самопроизвольно изогнулась в бравом приветствии, а тело вытянулось в стойку «смирно». Стоявший рядом старший лейтенант Веснин так же молодцевато приставил к козырьку фуражки ладонь. «Знаменосец» опустил руку и медленно надел очки.

— Ну как, не сбился с маршрута? — добродушно обратился к ничего не понимающему Чернышеву.

— В самый раз, товарищ капитан второго ранга, — выручил Веснин, — аккурат попали в точку захода на плац представителя командующего.

Оказалось, отряд ожидал высокого начальника, а капитан второго ранга боялся показаться ему при очках. Стремился представить себя в хорошей физической форме. Тем самым получить новую должность и звание, как обязательное условие остаться на флоте еще на пятилетний срок. В то время в его звании офицеры служили до 45 лет. Вот и тренировался, так, чтобы даже сослепу попасть в точку встречи вышестоящего начальника. Рассказывали позже — «прошагал мимо начальника наш “знаменосец”. Ошибку понял, когда козырьком фуражки уперся в дверь КПП. Так его и отправили на пенсию». Карьера офицера зависит от наличия стальных нервов, ибо они защищают от несправедливости службы. А крепкие нервы — это и есть здоровье.

Замполит роты, напротив, обрадовался приходу бывшего курсанта. Усадил за стол в канцелярии, налил крепкого чая. Капитан третьего ранга Зайцев внимательно слушал рассказ моряка о службе на корабле. Когда дело подошло к истории Гущина, бывший подводник проявил особый интерес — спросил, может ли он назвать проект атомной лодки. К своему стыду, Лешка знал только два типа подводных лодок — дизельные и атомные. О чем честно признался.

Зайцев намного раньше отметил скрытую энергию в душе скромного на вид моряка. Она временами вырывалась наружу в виде поиска ответов, которые шли вразрез с общепринятым мнением. Знал по собственному опыту, как в такой период важно рядом оказаться старшему товарищу. Направить молодого человека по верному пути. Тридцативосьмилетний капитан третьего ранга с беспокойством наблюдал за развитием любовного романа своей дочери. Сидящий напротив моряк вызывал симпатию. К тому же он принял его совет о поступлении в военно-морское училище. Данный факт укреплял доверие.

Память, подобно вспышке прожектора, высветила далекое прошлое. За год до войны родился в семье военного моряка — сверхсрочника в Ленинграде. С матерью эвакуировали в маленький городок под Костромой. Там прошло его детство. Русские люди, сами терпевшие лишения, их не оставили одних в беде. Помогли выжить. Вернувшись в родной город, жили вдвоем с мамой. Отец погиб в блокаду. В конце пятидесятых поступил в военно-морское училище. На втором курсе встретил Нину, ставшею женой к четвертому курсу. Им было тогда по двадцать два года. На пару лет старше, чем сегодня дочери и Алексею. Внутреннее чувство подсказывало о надежности и честности моряка, как гарантии крепкого брака. Любовь, основа всех начал, у них на лице написана. Опытный политработник сумел очередной раз разглядеть мучивший моряка важный вопрос. В рассказе уловил нотки критики поступка офицеров-подводников, якобы бросивших его друга одного в горящем отсеке. Не стал читать моральных нотаций, а рассказал историю, случившуюся с ним во время службы на атомной подлодке «Ленинский комсомол». Лучшей когда-то в военно-морском флоте. Именно этот атомоход в 1962 году впервые в истории подводного флота всплывал на Северном полюсе. На лодку пришел позднее, в должности командира торпедной группы. Было ему тогда 29 лет. Жена с маленькой Настей жили в поселке Западная Лица.

— Атомоход возвращался с боевой службы. Недалеко от родной базы в Норвежском море случилась авария. Возгорание в носовом торпедном отсеке. Примерно там же, как на лодке твоего товарища. По сигналу аварийной тревоги офицеры, в отличие от твоей истории, не разбежались по своим боевым постам, а остались в отсеке. Быстро поняв, что все они заживо сгорят, командир первого отсека открыл люк во второй. Переместил в смежный 28 моряков, а с ним и волну пожара. Там находилось еще десять человек. Так в течение четырех минут погибли 38 подводников во главе со старпомом. Хорошо, командир второго отсека успел закрыть люк третьего, иначе новых жертв не избежать. Горел кислород, воздух. Окис углерода такая, что на шестом вдохе — смерть. К чему рассказал? Обиды Гущина на офицеров происходят от страха за свою жизнь и незнания боевого расписания. В действительности работает единственно верное правило: «Сам погибай, а товарища выручай». Жертвенность во имя других — не лозунг, а необходимое условие выжить, для того чтобы выполнить боевое задание. Остались бы в первом отсеке, не забрали бы с собой на смерть тех десяти подводников из второго. Один командир второго отсека не поддался панике, загерметизировал отсек, чем спас от гибели остальной экипаж и соответственно лодку. Да, подписал смертельный приговор себе и товарищам. Заметь, ради жизни других. Называется такой поступок подвигом! Пожар мы вскоре потушили и своим ходом дошли до базы.

Зайцев сделал паузу. Было видно, как тяжело ему вспоминать.

— Поморы говорили, что «смерть не всегда возьмет — только свое возьмет», — грустно заметил Зайцев.

— Причина пожара — человеческий фактор. Кто-то когда-то поставил нештатный уплотнитель в систему гидравлики. Где тонко, там и рвется. Распылившееся масло ударило в электрический светильник — и мгновенный огонь.

Он опять замолчал, зачем-то перебирая сильными пальцами карандаш. Алексей боялся, что его переломит. Так и случилось. Раздался легкий хруст, и две неровные половинки упали на стол. «Словно лодка развалилась от взрыва, просто и быстро», — подумал Алексей. Звук надломленных карандашей вернул к воспоминанию. Совсем недавно за этим столом замполит роты рассказывал о пекаре в блокадном Ленинграде, скончавшемся от голода. Не взял себе даже хлебной корки. Получается, пекарь и капитан-лейтенант Маляр сознательно шли на гибель! Во имя жизни других людей. С другой стороны, именно об этом пытался сказать Гущин, большинство людей думали о себе и не желали отдавать жизнь ради жизни других. Совестью — вот они чем отличаются друг от друга! Тогда почему совесть у всех разная? Справедливость, значит, тоже разная?

— После аварии экипаж расформировали. Никого не наградили, но и не наказали. На флоте это лучший вид поощрения. Мне предложили перейти в политработники. Знаешь, почему согласился?

Алексей в эту минуту переживал вместе с замполитом трагическую историю. Разделял его мнение о напрасной обиде своего товарища на офицеров-подводников. Романтика, связанная с морской профессией, уступала место особой миссии корабельных офицеров. Нет, они не походили на японских самураев, как добровольных смертников! Ближе, наверное, русские монахи. Такая же черная одежда, воздержание, закрытость, схожая с кастовостью, и жертвенность. Монахи, как и морские офицеры, хранили старинные традиции. В чем их различие? Служба одних — во имя Бога, а других — в интересах советского народа. Что выше? Чувствовал, как приблизился к раскрытию важной тайны, от которой зависит разгадка перехода Зайцева из строевых офицеров в политработники.

— Догадываюсь, — ответил Алексей, удивляясь, с каким трудом приходится нащупывать истину, словно уставшему пловцу дно.

— Люди решают, от них зависит успех или поражение.

— Верно, брат! Людей следует направлять, и называется такая работа политической. То целая наука с психологией, медициной, логикой и философией, историей. Воспитать сознательное отношение к труду и службе — непростая задачка. Денежными подачками, страхом наказаний любить Родину не заставишь!

Настя пришла с дежурства к полудню. Часы ожидания для Лешки выдались не простыми. Чего только не передумал, находясь наедине с собою. Долгое одиночество, как и долгая разлука, опасно в начале отношений. Просто химия чувств начинает зарождаться со слова, общения.

Что для Насти его приезд стал неожиданным, отметил с облегчением. Ее внимание к нему было искренним. Глаза светились радостью и любовью.

Скоро выяснилась и причина «скомканной встречи». Письмо, переданное полторашнику Ивлеву перед выходом в море, она не получила! Алексей начинал догадываться о мотивах нехорошего поступка сослуживца, связанного, вероятно, с ревностью к его быстрой служебной карьере. О чем и поделился с Настей. Видел, как она волнуется, слушая историю с пожаром. Взяла его красные, с новой, еще не огрубевшей, кожей ладони, осторожно поднесла к своим губам. Ее дыхание дошло до самого сердца. Там и осталось.

«Непросто быть вдвоем, но лучше, чем порознь», — справедливо предупреждали слова ее любимой песни. Главное, что желание находиться рядом друг с другом оказались взаимны. Словно часовщик в сказке о потерянном времени, мысленно отсчитывал оставшиеся минуты короткого отпуска. Так зарождалась новая для двоих ценность, называемая семьей.

В «белые архангельские ночи» гуляли по набережной Двины, обошли Соломбалу. Казалось, ночной город никогда не засыпает. Молодые люди, влюбленные парочки часто встречались на их пути. От пришвартованных к городской стенке прогулочных теплоходов не часто, но отходили в обнимку мужчины и женщины. Они прятали глаза от прохожих, словно стеснялись своего счастья.

Домой вернулись часа в три, с наступлением легких сумерек. Наслаждаться общением не могли помешать даже злые северные комары. Именно тогда Лешка сделал предложение, на которое любимая ответила… долгим молчанием.

Возле самого дома Настя с чувством проговорила:

— «В летние месяцы, как время придет на полночь, солнце сядет на море, точно утка, а не закатится, только снимет с себя венец, и небо загорится жемчужными облаками».

Не сговариваясь, подняли глаза вверх, где на линии горизонта остановилось солнышко, точно красный игрушечный шарик. Настя улыбнулась, увидев Лешкины глаза, в которых розовой искоркой отражалось небесное светило. Словно раскрывая тайну, сказала:

— Так точно выразился о сегодняшнем вечере наш местный писатель Борис Шергин.

— Верно, — поддержал моряк, — только важная поправка — жемчужные облака не на небе, а в твоих глазах!

— А солнышко в твоих! — озорно ответила девушка.

Она только что, впервые в жизни, получила предложение выйти замуж. Нахлынуло смешанное чувство радости и одновременно печали. Оправдывала Алексея, переполненного эмоциями и не заметившего, что его предложение осталось без ее ответа. В этот раз она не могла его принять, но боялась и разочаровать отказом. Настя искала слова, а требовалось действие. И неосознанно, в порыве благодарности, девушка первой поцеловала юношу в губы.

Так в наградном листе Лешкиной любви появились наполненные смыслом слова: «За Веру и Верность».

В жизни нет ничего постоянного. Успех приходится подтверждать, как спортсмену завоеванное звание. На это требуются время, усилия, траты. Часто напрасные…

Настя урывками спала вторую ночь подряд. Сначала дежурство в больнице, потом ночная прогулка. Неожиданный приезд Алексея, казалось ей, ломал тщательно выстроенные планы. Требовался, как всегда, выбор, от которого многое зависело. Выбирать нужно было одно из двух: принять предложение о замужестве или уехать в Москву поступать в медвуз. На коротком семейном совете, состоявшемся рано утром, приняли второе.

— Выходить замуж следует за самостоятельного человека, способного содержать семью, — утверждала наученная тяжелой гарнизонной жизнью мама. Отец осторожно высказал свое мнение:

— «Любовная лодка быстро разобьется о быт», — в этом согласен с твоей мамой. Разлука, дочка, проверяет любовь. Она гаснет или крепчает, как молодое вино. Езжай поступать в институт. Для Алексея твой поступок станет стимулом собственного развития. Этим летом он также поступает. Не сбивай его с выбранного курса. Корабли имеют правило возвращаться в родной порт.

Вдруг женщина охнула, всплеснув руками, словно сбрасывая с себя халат. Настя же покраснела, как тогда на перроне Архангельского железнодорожного вокзала. Один капитан третьего ранга Зайцев оставался внешне спокойным.

В кухонном проеме, одетый в трико и тельняшку, стоял Алексей. Бледный, ссутулившийся от навалившейся скорби. Еще вчера раскрывался, тянулся словно к родным, а сегодня чужой. Отвергнутый новой семьей! Пришедшийся «не ко двору»! Обманутый красивыми разговорами о совести, героизме, справедливости. Все во имя людей. Нет, он не соглашался! Сегодня позиция Гущина ему была как никогда близка.

Никому не собирался отдавать свою любимую. «Любить, — говорила бабушка Марья, — значит жертвовать». Только становиться жертвой, в угоду отвернувшихся от него, не желал.

К вечеру, перед отъездом, злость переросла в обиду. Победило и успокоило мудрое наставление о сильных людях, которые сорятся, но остаются вместе. Слабые ищут замену.

Вечером их поезда отправлялись в разные стороны: Настин в Москву, Лешкин в Мурманск.

Часть третья

ВОСЕМЬ ЛЕТ СПУСТЯ. ДВА СТАРПОМА

С августа в Приморье наступает «бархатный сезон», когда море теплое, как в Сочи. Пора отпусков для местных жителей. Семьи же военных в летнюю пору стремятся выехать на малую родину, в европейскую часть Советского Союза. Знают коварный характер дальневосточного края, называемого меж собой «Чилима». Есть такой водяной орех. С треугольными листьями, которые подобно широким наконечникам стрел заполняют поверхности тихих водоемов. Сначала красиво цветут гроздья белых цветочков на фоне зеленого ковра плавающих листков. Постепенно, к середине лета, застойная вода начинает пахнуть тиной от гниющих растений. Подобное происходит и с погодой. С июля зародившиеся в далеких южных морях тайфуны омрачают природный комфорт Приморья. Разбиваются о его скалистые берега. Три летних месяца держат в напряжении чилимских жителей тропические циклоны, приносящие стопроцентную влажность, ливни и шторма.

Утро 10 августа 1985 года не предвещало ненастья. Напротив, стояла солнечная и теплая погода. Легкий ветерок с залива Петра Великого за ночь разогнал душный воздух прошлого дня. Военный городок Шко-тово-17, называемый по старинке Промысловка, окруженный невысокими сопками, не спешил просыпаться. Субботний выходной разрешили не так уж и давно, с 1967 года. Наверное, поэтому этот день особенно был любим советским народом.

Жители, состоящие в основном из семей военных моряков, умели ценить личное время. Его постоянно не хватало по причине напряженной военно-морской службы. Каждый сход на берег корабельного офицера воспринимался как знак особого поощрения. Сойти с корабля офицер без разрешения старпома или командира не имел права. Нормы нахождения на борту офицеров для поддержания боеготовности и графики схода служили самым эффективным способом управления старших над младшими. Конечно, без злоупотреблений на флоте, как и в обществе, не обходилось. Данный факт не вызывал открытых протестов. Офицеры, подобно годкам, ждали своего звездного часа, когда сами начнут вести график сходов на берег. Но не по этой, а по другой печальной причине могла завершиться карьера начинающего службу лейтенанта флота Алексея Чернышева.

Молодая женщина, стоявшая у раскрытого окна девятиэтажного кирпичного дома на улице Маши Цукановой, с наслаждением вдыхала утреннюю свежесть близкого моря. Сладковато-горький запах увядающей липы и сухой травы, идущий с соседних сопок, навроде хорошей приправы, обострял чувства. У женщин вообще предрасположенность к запахам. С его помощью они ворожат и отвораживают. Сегодняшний аромат уходящего лета напоминал о недалеком грустном прошлом. Человеку приятнее вспоминать, чем пытаться угадать будущее.

С упреком и благодарностью смотрела она на разметавшегося во сне мужа. Его рука продолжала обнимать еще не остывший край ее подушки. Пришло сравнение с бунтарем, не желающим соблюдать заведенные для людей правила. Рано вставать, умываться и бриться, потом завтракать и бежать на остановку служебного транспорта. Там, в кузове-кунге, словно селедка в бочке, набились спешившие на службу офицеры плавсостава. Молодой женщине казались поступки мужа ожидаемы, даже предсказуемы. За несколько месяцев совместной жизни изучила его прямой, бескомпромиссный характер. В этом походил на покойного отца, не успевшего увидеть их свадьбу. Не прошло бесследно облучение, случившееся при аварии атомного реактора подводной лодки. Коротка офицерская карьера и жизнь. Умер капитан второго ранга Зайцев от рака, не встретив своего пятидесятилетия.

Ласково погладила свой слегка припухший животик, словно защищала неродившегося ребенка от внешних опасностей. Ей не хотелось прерывать и утренний сон сладко спавшего мужчины. Женщина чувствовала легкое головокружение. Так из материнской жалости зарождалась женственность.

Анастасия Чернышева перебирала в памяти события, произошедшие в течение последних восьми лет.

Алексей с корабля поступил в Киевское военно-морское политучилище, она из Архангельска в московский медицинский институт. Все четыре года его учебы встречались в период коротких курсантских отпусков. Только один раз, на последнем четвертом курсе, Алексей приезжал в Архангельск, где оставались жить ее родители. Именно тогда они провели вместе ночь, соединившую желания. Говорят, что после первой близости мужчина охладевает к женщине. В их случае чувства, словно вышедшая из берегов река, нашли верное русло. Поженились через год, когда она завершила медицинское образование. До этого времени служба будущего мужа проходила в Севастополе. Любимом городе ветеранов флота и молодых офицеров. Первых прельщал здоровый морской климат, вторых — доступность развлечений. Не первым и не вторым достоинством легендарного города-крепости им не пришлось воспользоваться.

Свадьбу скромно сыграли в общежитии судостроительного завода. Молодожены не успели почувствовать себя семейной парой, так и остались любовниками. Через день Алексей ушел на службу и пропал на неделю. Его корабль вышел в море на ходовые испытания.

Черноморский флот служил временным местом службы. Алексей с тихоокеанским экипажем принимал новый современный корабль, который через полгода уходил на постоянное место базирования. В далекое Приморье, а конкретно в Шкотово-17. Такого класса корабли строили тогда на верфи города Николаева.

Настя приехала в Севастополь после того, как Алексей ровно год отслужил на большом противолодочном корабле «Ташкент». Сразу же отметила его увлеченность службой. Он азартно рассказывал о своих успехах в освоении корабельной техники, работе с подчиненными. Алексей принадлежал к породе людей, которые при столкновении с трудностями обретают второе дыхание, как хороший спринтер перед финишем.

Было видно, как строевое начальство поддерживает его командирские качества, совсем не обязательные для политработника. Замполиту радиотехнической службы не требовалось знать матчасть. Его заведованием являлись люди, личный состав РТС, от которых зависело зрение и слух боевого корабля. Мобилизовать моряков на выполнение боевой работы и, самое сложное, на повседневное исполнение обязанностей, являлось не простой задачей. Четыре года именно этому обучали в военно-политическом училище. Вторая специальность — штурман ВМФ — являлась обязательной для политработника и служила своего рода пропуском в коллектив корабельных офицеров. Подобным вниманием к командной специальности тогда могли похвастать лишь военные летчики. Замполитом назначался «летающий» офицер.

Настя в душе тайно ревновала мужа к кораблю, о котором он с любовью рассказывал при каждой встрече. Поводом для обид служили редкие свидания. Не смущали гнилые полы севастопольского общежития, не пугала наглость местных крыс и нескончаемые полчища черных тараканов. Одним словом, бытовые неудобства не мешали счастью влюбленных. Неприятностей она никак не ожидала, но они случились. Пришли неожиданно, с письмом, которое просил прочитать Алексей. Прямолинейно предупредив о грядущих изменениях в его службе и их жизни.

Семейные ценности тогда приветствовались государством, а крепкая семья политработника являлась обязательным условием его карьерного роста. Настя старалась создать уют в доме, как важное условие сохранения отношений. На примере своей семьи знала, с годами и занимаемым положением станет комфортнее. Потому тяжело приняла нехорошее известие, причиной которого являлся ее муж.

На восьми страницах, убористым ровным подчерком, Алексей рассказывал про вышестоящих политработников, требующих хвалебных отзывов на книгу Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева. Отрыв экипажа корабля от выполнения боевого задания ради составления липовых и никому не нужных отчетов о якобы принятых комсомольских инициативах, заполнение протоколов никогда не проводившихся собраний, принуждение офицеров подписать коллективные письма, одобряющие политику партии. Зависимость от этой мишуры их схода на берег.

Для врача, имеющего дело с угрожающими здоровью болезнями, воспринималось прочтенное надуманностью, чушью и глупостью. Настя знала, что не ее профессия, не военного моряка не предполагала обмана, неконкретности. Иначе ошибка и непрофессионализм может дорого обойтись. Дело касалось жизни и благополучия многих людей. Здесь же серьезные товарищи занимались подлогом, выдавали безделье за дело. По неопытности тогда не знала об особенностях цинизма, отрицающего реальность. Того, что с демонстративного обмана начинается распад общества, личности, государства.

Чем дальше читала, тем больше начинала бояться не только за мужа, но и за себя. Речь шла о фактах очковтирательства, показухи, обвинения политуправления Черноморского флота в черствости к людям, ведущей к деградации советского общества. О фальшивом патриотизме, поддерживать который с таким партийным руководством возможно лишь при развязывании «небольшой победоносной войны».

Насчет войны Алексей как в воду глядел. Не пройдет и полгода, как 25 декабря 1979 года советские войска войдут в Афганистан.

Женское любопытство не позволило до конца прочитать текст письма. Она вновь вернулась к началу, где значился адресат, который поверг ее в шоковое состояние. «Политбюро ЦК КПСС, начальнику политуправления ВМФ адмиралу Гришанову В.М.». Ей, дочери офицера-политработника, было хорошо известно про иерархию партийной власти Советского государства. Политбюро являлось главной структурой всего управления. Там, по ее мнению, находились не люди, а полубоги.

С трудом собралась с силами дочитать письмо. Ее снова ожидало разочарование. Алексей сообщал о нежелании быть политработником и служить на флоте. Вот так просто и жестко, словно не было позади срочной службы на Севере, четырех лет учебы в политучилище и полтора года лейтенантства на новостройке. И ни слова о ней, человеке, который все это время находился рядом. День в день, год в год. Согласившись идти в самую глушь, терпеть неустроенность и поддерживать у обеих веру в счастливое будущее, пусть и на краю дальневосточной земли. Молодая жена чувствовала себя «прошлогодней медалью», полученной за любовь и верность, вдруг оказавшейся ненужной.

Чувство обиды, жалости к себе, от мыслей о разрушенной начинающейся семейной жизни останавливали дыхание. Двадцатипятилетней женщине казалось, что жизнь прошла и начинать новую поздно. Настя тихо плакала больше от беспомощности что-либо изменить в происходящем.

Опыт гарнизонной жизни не прошел бесследно. Быстро собрала волю в кулак и не стала отговаривать мужа совершать необдуманный поступок, возможно ставивший крест на их браке. Зная сильный и упрямый характер Алексея, решила довериться и поддержать, сказав искренне и просто:

— Поступай, как считаешь нужным. Я буду с тобою и в радости, и в печали. — Затем, испугавшись за мужа и застыдившись своих высокопарных слов, спросила: — Леша, а тебя не посадят?

Последующие события походили на американский боевик. Буквально через две недели после отправки письма Алексея с борта корабля, находившегося под Босфором, забрал специально присланный вертолет.

Начались нудные беседы, похожие на допросы, в политуправлении Черноморского флота. Имелась такая военно-политическая структура, существовавшая параллельно со штабом. Строптивый лейтенант стоял на своем, как оловянный солдатик, брошенный шкодливым мальчишкой в огонь костра. Он плавился, но не сдавался.

Вскоре, поняв бесперспективность поиска причин неординарного поступка молодого офицера, перешли к обвинению. Один полковник пытался выяснить, когда его завербовали враги советской власти. Начальник политуправления «королевского флота», так за стремление к показухе и приукрашиванию называли черноморцев, вице-адмирал М. визгливо кричал во флагманском салоне. Показывая свою беспомощность перед настоящим, а не мнимым бойцом партии, обзывая его маоистом и диссидентом, приспешником Солженицына и Сахарова. Открытая позиция небезразличных и умных людей всегда опасна посредственным угодникам, заботящимся о собственной шкуре. О них, живущих по звериному принципу, говорил Максим Горький: «Всех грызи или лежи в грязи». Молодой лейтенант не желал мириться с новыми правилами развитого социализма, когда справедливость и равноправие подменялись двуличием, должности получали по родству начальников, а залогом успешной карьеры являлось отсутствие чрезвычайных происшествий в подчиненном подразделении. Поэтому офицеры избегали излишней инициативности и стремились к сокрытию обстановки, упрощенчеству в боевой и политической подготовке. В результате на флоте сложился тип офицера, готового закрывать недостатки «связями в верхах». Так внедрялся «советский блат» — знакомство, используемое в корыстных целях.

Все полторы недели следствия Алексей находился на легком артиллерийском крейсере «Дзержинский» в качестве откомандированного. Корабль стоял на рейде севастопольской бухты. Такое пребывание походило на домашний арест. Именно в период сидения на крейсере познакомился с его командиром, который своеобразно поддержал опального политработника. Молодой тридцатипятилетний каперанг Николай Сидоров рискнул допустить «подследственного» к временному исполнению обязанностей начальника радиотехнической службы. За две недели лейтенант Чернышев сумел навести дисциплину в отстающем подразделении, проявив командирские качества, которые отсутствовали у прежнего начальника.

В более сложном положении оказалась Настя. За неимением почтовой и телефонной связи с мужем молодая женщина лишилась вообще какой-либо информации. Бегать по начальникам, выясняя его судьбу, справедливо посчитала нежелательным. Единственный, кто ее навестил, был тот самый капитан первого ранга Сидоров. Не побоялся партийного порицания, передав сидевшей без работы и денег жене молодого офицера сумку с продуктами и деньги.

Вскоре пассивное ожидание получило вознаграждение. Приехал офицер политуправления, чтобы отвезти к музею Черноморского флота, расположенному в центре города.

Бело-коричневый особняк с греческими колоннами, старинными орудиями у входа напоминал не только о героическом пути русского флота, но и предупреждал о вечности российской, а сейчас советской государственности. За тяжелой дубовой дверью открывалось просторное помещение с массивной каменной лестницей посередине. Картины с парусниками, деревянные лестничные перила, вековая прохлада создавали уверенность в прочности государства, имеющего военно-морской флот. В тесном кабинете, состоявшем из стола и двух стульев для посетителей, под внушительной картиной с юными нахимовцами, находился офицер. Кремовая рубашка с погонами капитана первого ранга свободно сидела на его крепком теле.

Офицер энергично поднялся из-за коричневого старинного стола, доброжелательно протянул руку, душевно улыбнувшись, предложил стул напротив. Настя навсегда запомнит ту улыбку, означающую путь к спасению.

Иван Васильевич Быстров, в недавнем прошлом начальник политотдела дивизии подводных атомных лодок в поселке Видяево, занимал должность инструктора военного отдела ЦК КПСС. Именно его, как опытного партийного руководителя, направили в Севастополь разбираться с «нерядовым происшествием». Наверное, было бы проще подписать рапорт, да и уволить «подобру-поздорову» дурачка-лейтенанта, замахнувшегося на партию. Не тут-то было! Дело в том, что еще не утихла четырехлетняя история еще с одним моряком-политработником, имевшая международный скандал.

9 ноября 1975 года, сразу после главного праздника советской власти, годовщины Октябрьской революции, на современном большом противолодочном корабле «Стерегущий» замполит Валерий Саблин поднял с экипажем мятеж. Арестовав командира, самостоятельно вывел корабль в море. То был протест, со слов Саблина, «против отхода государственного аппарата от ленинских положений в строительстве социализма». Цель объяснил еще проще — «идем на Кронштадт, а потом в Ленинград — город трех революций». Такой современный декабрист-одиночка, за которым, естественно, никто не пошел. «Слишком далеки они были от народа», — определил неудачу офицеров-дворян Владимир Ильич Ленин, мастер компромиссов и дальновидный политик.

Их поступок сходился в одном — оба болели за партийное дело и не соглашались с тем, как ведут его вышестоящие начальники. Неравнодушные офицеры выставляли себя в качестве жертвы в борьбе за ленинские принципы и лучшее будущее народа.

На самом деле обстоятельства могут быть переменчивы, а принципы никогда! За них люди охотнее идут на смерть, чем за деньги.

Правда, Алексей пошел мирным путем, но все равно местное политначальство считало его последователем «вырожденца-предателя». Оба «последователя» являлись выпускниками «кузницы политкадров». Один окончил политакадемию имени Ленина, другой киевское политучилище.

Советская власть умела быть жесткой к своим врагам. Саблина судили закрытым военным судом и приговорили к расстрелу.

Иван Васильевич Быстров говорил с молодой женщиной совсем не о политике. Оказалось, знал ее отца, как замполита подводной лодки, еще по службе в Ви-дяево. В то время сегодняшний грозный инструктор военного отдела Центрального комитета партии в звании лейтенанта пришел секретарем комитета комсомола на бригаду подплава.

Вместо того чтобы выпытывать мотивы проступка ее мужа, проверяющий спросил о его желании служить на флоте, сохранить семью. Настя ответила за себя и за отсутствующего на этой встрече любимого человека утвердительно. Прощаясь, Иван Васильевич приобнял ее за узкие плечи, по-отцовски погладив огненно-рыжие волосы, проговорив:

— Правильный у тебя мужик, но горяч. Ничего, обветрится-пообсолится, ценнее будет. Нужны такие офицеры на флоте. Один для мирной службы хорош, а другой, как твой Алексей, — для войны. Берегите друг друга.

— Значит, его не посадят и не расстреляют?

Инструктор загадочно улыбнулся, но ответил:

— Ветер в лицо делает моряка мудрецом…

Настя, воодушевленная обещанием о возможности продолжить службу на флоте, набралась смелости спросить о желанной мечте мужа:

— Алексею разрешат перевестись на командирскую или штурманскую должность?

Выйдя замуж на моряка, Настя смирилась с потерей карьеры врача, местом в поликлинике Подмосковья. Наконец, здоровье свое и будущих детей словно приносила на церковный алтарь. Бескорыстно, с любовью в душе и сердце.

— Разрешат, — уже хмуро ответил старший офицер, — но не на Черноморском флоте и тем более не на крейсере «Дзержинский».

По ответу поняла, что вопрос каперангу не понравился, а посещение ее командиром крейсера не стало тайной для политуправления флота.

На прощание Быстров, желая поддержать именно архангелогородку, словно нарочно повторил любимое выражение ее покойного отца:

— Поморы говорили, что смерть не всегда возьмет — только свое возьмет. Делайте что должно и будь что будет.

Это старинное выражение напомнило ночную прогулку с Алексеем по архангельской набережной восемь лет назад. Сказанные ею тогда слова писателя Бориса Шергина о необычной природе города на берегу Северной Двины: «В летние месяцы, как время придет на полночь, солнце сядет на море, точно утка, а не закатится, только снимет с себя венец, и небо загорится жемчужными облаками». Алексей тогда увидел отражение «жемчужных облаков» в ее глазах.

Вскоре пришел приказ об отстранении от должности замполита радиотехнической службы большого противолодочного корабля «Ташкент» лейтенанта Чернышева и отправке его на Тихоокеанский флот. В распоряжение командующего.

Прежде на парткомиссии дивизии надводных кораблей Черноморского флота ему единогласно объявили строгий выговор с занесением в учетную карточку коммуниста «за дискредитацию звания политработника и недооценку роли партийно-политической работы в ВС СССР».

Так они оказались в Шкотово-17, в однокомнатной служебной квартирке на улице Маши Цукановой — мужественной русской женщины, во время штурма корейского порта Сэйсин в августе 1945 года вынесшей с поля боя 52 раненых моряков-десантников. Затем было пленение «миролюбивыми» японцами и выкалывание штыком глаз.

Настя смотрела с высоты четвертого этажа на посеревший от времени памятник девушке во флотской голландке, с санитарной сумкой на левом боку. В какой-то миг подумалось, что Маша смогла перенести страшные истязания благодаря вере в ненапрасность своей смерти.

Все это приводило к выводу о равнозначности физической и душевной боли. Вот почему ее разбитое сердце два года назад, в Севастополе, болело по-настоящему!

Одного не понимала женщина, взявшая на себя не простую обязанность быть женою корабельного офицера, — первопричину самоубийственного бунта молодого лейтенанта, возомнившего себя Прометеем, решившим помочь людям, передав им секрет огня. За этот поступок боги жестоко наказали благотворителя, приковав к скале, где горный орел клевал его печень.

Ответ знал только сам Алексей, но упорно молчал, словно это было секретным паролем, от которого зависела их с Настей жизнь. И она, конечно, со временем разгадает душевный код лейтенанта Чернышева.

Алексей проснулся от своего внутреннего будильника. Еще с курсантских времен выработал привычку вставать по утвержденному с вечера времени. Силуэт жены в полупрозрачной ночной сорочке, стоящей спиной к нему, возбуждал желания. Осознавал, что любит эту женщину, и благодарил ее за пережитое. Потому хотелось никуда не спешить, отбросить заботы и провести вместе этот субботний августовский день. Сами по себе рифмовались строки:

Пересилив утреннюю слабость, резко поднялся. Настенные часы показывали время 5.30. Субботний день для старпома корабля, стоявшего в доке, ожидался насыщенным и важным.

Старшему лейтенанту Чернышеву не до воспоминаний. Хватило переживаний и полученного за строптивость сурового наказания: полтора года рядовая должность инструктора в гарнизонном Доме офицеров закрытого городка Шкотото-17, полгода штурманом на стареньком тральщике.

Два года вынужденной ссылки не прошли даром. На культработе начал писать стихи и короткие юморески. Любительство поощрялось местной редакцией газеты «Тихоокеанская вахта». Возможно, от тайной солидарности с его смелой позицией. Напечатали же слишком откровенное стихотворение:

С правдой, идущей с низов, коммунисты считались. Тихоокеанцы же, в силу своей отдаленности от столицы, могли в те времена иметь и высказывать собственное мнение, отличное от официальных властей. Моряки-чилимята, от безысходности и бесперспективности своего положения придумали же поговорку: «Меньше шлюпки не дадут, дальше Тофа не пошлют».

Алексей успел досконально изучить нормативные документы и методички по кораблевождению, применению противолодочного оружия, управлению боевым кораблем. На зависть опытным командирам-противолодочникам научился лихо швартоваться к пирсу, что особо ценилось на флоте.

Труды не прошли даром, и перехаживающий в звании старлея полтора срока наконец стал старпомом. Вторым офицером после командира, но с обязанностями первого.

СКР 46 проекта 159 М, куда Алексей получил назначение, входил в состав бригады противолодочных кораблей, дислоцировавшейся в бухте Абрек. В шести километрах от гарнизонного поселка. Бригада выполняла задачи по поиску и уничтожению подводных лодок противника, но еще в 1966 году такого типа корабли перевели с противолодочных в класс сторожевых. Советский флот жил по своим правилам. Натовские «корветы» у нас назывались кораблями третьего ранга, а их «фрегаты» имели классификацию второго ранга. Первые работали в ближней морской зоне. Вторые — в дальней. Корабли первого ранга могли самостоятельно выполнять задачи в любой точке мирового океана.

Его корабль приравнивался к отдельному батальону. По армейским меркам.

Сторожевики отличались надежностью и в шутку сравнивались с автоматом Калашникова. При водоизмещении около 1100 тонн имел мощную дизель-газотурбинную установку, обеспечивающую скорость полного хода в 32 узла, противолодочное и артиллерийское вооружение. За неограниченную мореходность бригаду между собою прозвали «Гончей». Часто приходилось бывать в морях. Особенностью и гордостью СКР 46, построенного за один год в Комсомольске-на-Амуре, служила высокая кормовая надстройка для буксируемой гидроакустической станции «Вега». «Горбатый эскаэр» ловил ей подлодки, как рыболовецкий невод тихоокеанскую сельдь.

7.00. Алексей успел на первый утренний автобус в поселок Дунай, что в семи километрах. Закрытый городок, на противоположной стороне залива Стрелок, на побережье бухты Чажма. На другой стороне залива, ближе к выходу в Японское море, в бухте Абрек располагалась его противолодочная бригада. По воде путь короткий в тридцать минут, а по суше в два часа.

Тогдашней достопримечательностью поселка и всего Тихоокеанского флота являлся огромный японский док, способный одновременно вместить несколько боевых кораблей и атомоходов. В тихом месте, удачно спрятанном природой от посторенних глаз, находился самый секретный судоремонтный завод ВМФ. Только здесь производились работы по перезарядке реакторов атомных подводных лодок и хранились в бетонных саркофагах радиоактивных отходов. Надо сказать, опасное занятие. Мирный атом, как известно, совсем не мирный! Об этом тогда мало кто думал.

До Чернобыльской атомной трагедии оставалось ровно девять месяцев.

Сегодня его «сорок шестой» выходил из дока, где находился по случаю замены правого винта. С этим злосчастным винтом история тянулась с июня. Водолазное обследование показало деформацию лопасти, из-за чего создавалась непозволительная шумность, мешающая при гидроакустическом поиске лодки. До-кование подтвердило диагноз. Теперь за дело взялась инспекция безопасного мореплавания и, что еще печальнее, приступили к работе по поиску злого умысла особисты. Сегодня как раз такой «молчи-молчи» прибудет на борт корабля. Алексей хорошо знал причину, как и офицерский коллектив эскаэра. Огласить ее означало признать умышленное сокрытие аварийного происшествия, что являлось серьезным проступком, от которого зависела начинающая карьера строевого офицера. В таких случаях говорят, что «старт к командирским телеграфам был не очень удачным». В сокрытии обвинят и обязательно накажут «тройку»: командира, старпома и замполита. Очередной парадокс противоположностей, когда коллективные наказания запрещались, а коллективная ответственность поощрялась.

Бывший политработник хорошо понимал, с каким огнем играет. Ранее уже проявили снисходительность, оставив в партии, ограничившись строгачом с занесением в учетную карточку коммуниста. Прозвище «диссидент» с тех пор крепко к нему прицепилось.

Именно против очковтирательства в свое время он выступал, за что и поплатился карьерой. Принципиальность и правда сегодня могли обернуться для него боком. Полученный опыт предупреждал о целесообразности скрыть истинное положение. Об этом ему прямо сказал начальник штаба бригады капитан третьего ранга Мизин:

— Аварийность в безаварийной бригаде не нужна. Делайте с командиром что хотите, но историю с винтом закройте. Мне вторую звездочку на погоны в этом году получать!

Чернышев также ожидал в этом году долгожданное звание капитан-лейтенанте.

Не забылась и история с письмом в ЦК, о чем напоминал недавно снятый выговор, оставивший след в учетной карточке коммуниста, хранившейся в политотделе бригады. В сейфе орговика Кириченко. Алексей в училище, как бывший суворовец, был командиром отделения у сегодняшнего инструктора политотдела бригады. Отношения с коренным киевлянином не сложились с самого начала учебы. Поступивший в училище с гражданки, сложно привыкал к дисциплине и часто прибегал к услугам отца, директора подольской районной автобазы. Командир отделения наказывал не увольнением, а курсант Кириченко с разрешения комбата уходил домой. Авторитет комода Чернышева от этого лишь креп, так как наглость «блатного курсанта» настроила против киевлянина весь класс. То было в мирной училищной жизни, где существовала вера в порядочность, честь и долг. Хотя уже появилась особенность женатых курсантов ставить выше дружбы семейные отношения.

На службе многое поменялось. В этом нет ничего необычного. Каждый возраст имеет свои ценности. Только не меняются люди, живущие за счет чужих заслуг. Отношения с оргом политотдела, несмотря на внешнюю любезность, сохранялись натянутыми. Алексей догадывался, что именно Кириченко настоял направить к нему особиста. Видимо, имел информацию, сбором которой профессионально занимался, об истинной причине поломки винта. Самым важным ресурсом орговика политотдела как раз являлась партийная организация штаба бригады, которой он и руководил. От ее мнения, в виде партийной характеристики, зависела карьера офицера.

Тем не менее офицерский коллектив в условиях подготовки корабля к длительному походу принял единственное и правильное решение — молчать. Интересы боевой готовности вверенного оружия стояли для моряков выше правил и наставлений. Тем более идеологических.

После замены дефектного винта следовало не тратить время на бюрократические разборы, а готовить корабль к вхождению в первую линию. Сталинский контрразведчик без труда сумел бы раскрыть заговор офицеров, скрывающих причину, приведшую к потере боеготовности корабля. Слава богу, времена были не предвоенные, а застойные. Через три десятка лет брежневское правление назовут «золотыми годами социализма». Достаток, бесплатные социальные услуги и дешевый досуг, уверенность в завтрашнем дне для себя и детей, отсутствие бездомных и беспризорников, безработицы, гордость за принадлежность к государству с мощной армией и промышленностью, понимание будущего — вот некоторые преимущества «застоя». В то же время уравниловка в оплате труда и требования скромности в быту, агрессивный коллективизм не перевешивали имеющихся плюсов.

Получить офицерское единодушие было не сложно. Дело в том, что корабль отличается от любого сухопутного заведения строго замкнутым пространством. Здесь следует быстрее привыкнуть к обстановке и окружающим людям. Буквально с первых дней. На нового члена коллектива надеются, как на равного товарища, способного уменьшить служебную нагрузку на весь офицерский состав. Коллективизм — вынужденная форма жизнедеятельности любого мужского коллектива, а флотского тем более. Вообще корабельные офицеры отличаются корпоративностью. С царских времен являлись особой прослойкой в офицерской среде. Дело в том, что на флоте силен дух традиций. Начиная с такого качества моряка, как отвага и гордость за флотское братство, свою форму. Особое отношение на флоте к символам, как в церкви к кресту. Для офицера свят морской кортик и нарукавные нашивки. Общество не представляет военмора без тельняшки с голландкой и брюками с клапанами, бескозыркой и бушлатом. Еще военно-морской культурой и образованностью.

В силу данной особенности человеческих отношений командиру не составило труда убедить офицеров принять негласную версию с «порчей» винта. Случившуюся в период нахождения корабля в штормовых условиях. Единственное — требовалось найти убедительное объяснение причины прогиба винтовой лопасти. При этом офицеры знали, что поломка являлась следствием касания дна при швартовке корабля в сахалинском порту Корсаков. Квалифицировалось такое явление опасным навигационным происшествием!

Находчивость неожиданно проявил замполит старший лейтенант Владимир Маркин, придумавший достоверную версию: «во время шторма с верхней палубы сорвало трап, который и повредил винт, находящийся под водой». По каким законам термодинамики тяжелый корабельный трап, подобно торпеде с головкой самонаведения, врезался под водой в винт, ни политрабочий, ни боевые офицеры объяснить не смогли.

Опытные командиры боевых частей, ломавшие с месяц головы над задачей, от души посмеялись над фантазией гуманитария. Между тем начальство торопило с оправдательной версией «загубленного винта». За неимением лучшего варианта единогласно доверились опыту замполита, только что состряпавшего акт списания пары баянов, черно-белого телевизора «Горизонт» и четырех гитар по причине заливания их морской водой вовремя шестибального шторма. Трагедия случилась именно в ленинской каюте, где волной был разбит иллюминатор. К акту списания прилагалось изложение героической борьбы секретаря комсомольской организации корабля за спасение культпросветимущества.

Замполита не зря учили психологии и методам пропаганды. Он хорошо уяснил правило: чем необычнее ложь, тем проще в нее поверить.

Между тем автобус плавно двигался вдоль буйной зелени придорожных тополей и раскидистых амурских лип. Ветерок лениво играл их листьями, из-за которых мелькало всходящее солнце. Алексей с беспокойством уточнил время. Стрелки ручных часов «Амфибия» показывали 7.35. Редкие в то время, они выдерживали давление на глубине до 200 метров и являлись поистине ценным подарком, которым награждали за отличную воинскую службу. На обратной стороне гравировка «Старшему лейтенанту Чернышеву А.В. от командующего Прим флот КТОФ». Алексей заметил, с каким восхищением посмотрел на его часы сидевший рядом молоденький старлей.

— С лодки? — спросил Чернышев, нарочно не убирая под рукав кремовой рубашки часы.

— Да, со «Щуки», — серьезно отвечал подводник. Видимо, для большей солидности своего положения добавив: — Вчера производили перезарядку активных зон двух реакторов, но что-то пошло не так.

Зная бесшабашность подводников, старпом-надводник с тревогой уточнил:

— С реактором проблемка?

— Да не-ет, — нарочито равнодушно отвечал старлей, — всего лишь крышка реактора легла негерметично, оказалось, электросварщики забыли под прокладкой крышки огарок электрода. Дело минутное, сегодня устраним. Плавкраном с плавмастерской крышку установим на место.

— Вручную что ли нельзя, методом лома?

Пришла очередь подводника высокомерно посмотреть на старлея-надводника, чтобы уложить на лопатки одним словом:

— Вес крышки 12 тонн!

— Во как! — уважительно посмотрев, удивился его грамотности старпом-противолод очник.

Показались огороды местных жителей с домиками-шалашами. На крыше одного из них сидела стайка трясогузок. Они в унисон ветру дрожали тонюсенькими ножками, похожими на спички. Алексею показалось их дрожание предупреждением прихода неприятностей. Тревоге было с чего появиться. Слишком напряженным обещал наступивший день. Больше всего беспокоила процедура вывода корабля из дока, которую будет проходить впервые.

Автобус выкатился из лесной дороги на открытую местность. Перед пассажирами открылась захватывающая дух картина, как на полотне художника-мариниста: за плоскими крышами редких двухэтажных домов поселка Дунай выглядывали высокие заводские краны, возвышающиеся над тушками атомоходов, как клюкастый аист над лягушками. За береговыми причалами начиналось светло-голубое море. Лучи солнца поблескивали на его поверхности россыпью золотистозеленых изумрудов. Небесное светило смешало краски леса, прибрежных скал, моря и береговых построек. Не дотянулось лишь до громады гигантского дока, возвышавшегося бело-коричневым небоскребом. Муравьями на его фоне казались домики рыбацкого поселка, расположенного на одноименном острове Путятин, что на другой стороне бухты Чажма.

Выходя из автобуса, Алексей мимоходом, словно его кто-то свыше просил, поинтересовался у попутчика:

— Как фамилия старпома на твоей лодке?

Он надеялся услышать имя своего товарища по архангельской учебке, Сашки Гущина, который служил ракетчиком на атомоходе, базировавшемся то ли на Камчатке, то ли в Приморье.

— Капитан третьего ранга Гущин, — и с нескрываемым почтением добавил: — Александр Евгеньевич.

— Выходит, вы пришли с Камчатки?

— Нет, с Ракушки, с неделю как в заводе.

База подводников в Заливе Владимира находилась на материке, недалеко от южной части острова Сахалин. Наряду с Камчаткой и Северным флотом этот район Приморья, граничащий с Сахалинской областью, приравнивался к льготным. Служба здесь шла год за полтора. Для холостяков, с пересечением границы льготного района, отменялся налог на бездетность. Шутники называли его «бугайским».

Алексею же стало грустно за свою «стремительную» карьеру, но товарищ не осудит, войдет в положение. Потом в подплаве звание идет на год-два быстрее, чем у надводников.

— Подожди, — остановил подводника, — черкну твоему старпому записку, передашь?

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — ответил с подчеркнутым уважением к возрастному старлею-надводнику. Догадался, что тот не случайно перехаживает в звании не меньше, чем два срока. Да и колючий взгляд выдавал повидавшего человека.

Письмо, написанное красивым каллиграфическим почерком с приглашением прибыть в гости на улицу Маши Цукановой в завтрашнее воскресенье от «карьерного старлея Чернышева к карьеристу капитану третьего ранга Гущину», перешло в руки подводника.

Умели и любили в те времена, по поводу и без него, морские офицеры ходить друг к другу в гости. Неслучайно появилась поговорка: «Если хочешь жить в уюте, спи всегда в чужой каюте».

Поднявшись на док, увидел свой корабль, стоявший в стальном сооружении, называемом кледью. Строительные леса убраны, соседний атомоход также готовился к выводу в море.

Вспомнил о долге, который ему не вернул замполит лодки. Обещал за набор фарфоровой посуды для кают-компании, который Алексей приобрел по случаю за «шило» на фабрике Владивостока, передать на эс-каэр пять настенных ковриков для офицерских кают. Ченьч (обмен) в те времена являлся обычным делом, потому как восполнял дефицит товаров и услуг.

Спешно поднявшись на корабль по единственной стальной лестнице, внимательно выслушал доклад механика, в том числе о закрытии всех забортных отверстий и горловин. Командир, капитан третьего ранга Писарев Алексей Иванович, также выслушал доклад старпома. Спортивного телосложения, с мощными бицепсами штангиста, Алексей Иванович грузно опустился в командирское кресло. Казалось, ничто не могло вывести из равновесия, но сегодня напряжение экипажа передавалось и ему. Скрывая возбуждение, капитан третьего ранга, подкрутив кончики усов, тихо скомандовал:

— Аврал! По местам стоять, из дока всплывать.

Будто по взмаху волшебной палочки на баке и юте (корме и носу) появилась немногочисленная швартовая команда в оранжевых жилетах.

Шлюзы дока открылись, и внизу забурлила поступающая вода. Как только открылся батопорт, означающий полное погружение дока, командир скомандовал старпому записать в вахтенный журнал время отрыва от килевой дорожки. Так дублируются на бумагу действия командира, имеющие цель обезопасить себя от непредвиденных чрезвычайных происшествий. Вахтенный журнал — документ строгой отчетности. Выполняя указание командира, Алексей каллиграфическим подчерком записал отданную команду, с тревогой вспомнив правило, по которому сей документ в случае навигационной аварии вместе с картой навигационной прокладки, курсограммой и эхограммой опечатываются командиром корабля и хранятся для предъявления их при разборе аварии. Чего, естественно, сделано в начале лета не было.

Краем глаза заметил бело-коричневый силуэт буксира, заходившего в док для вывода корабля.

Непростые маневры с буксиром и последующая заправка на рейде бухты Чажма с танкера проходили штатно. Ритмично урчали дизеля, монотонно сопели насосы, перегоняя по черным трубам топливо. Моряки, соскучившись по настоящей работе, деловито сновали по левому шкафуту. Безветренная погода успокоила море, где на поверхности пребывал полый штиль. Завод и поселок предупреждали о позднем пробуждении одинокими сигналами автомобиля глухим шумом работающих грузовых кранов.

Алексей вместе с механиком Сергеем Федоровым с левого шкафута наблюдали за слаженными действиями «маслопупов». Федоров время от времени, называя моряков по имени, по-дружески подсказывал необходимые действия при заправке. Старпома не могло не покоробить такое панибратское отношение с подчиненными, но и замечание сделать авторитетному командиру электромеханической боевой части считал некорректным. Существовала система негласной зависимости всех корабельных служб от боеспособности БЧ 5. Куда же деться без электроэнергии и движения? Их деятельность всегда связана с угрозой пожара и взрыва, затопления. К тому же была вероятной возможность нарваться на взрывной характер капитан-лейтенанта, у которого последнее время не ладились отношения с женой. Ходили слухи о ее любовной связи с Васькой Рыжим, матросом-срочником, служившим водителем у всесильного начпо бригады Ивана Кузько. Ваську прозвали «рыжим» из-за веснушчатой рожицы, придававшей его обличию наглое и дерзкое выражение. Ему было с кого брать пример. Кузько вел личную жизнь совсем не монашескую, как требовали партийные правила. В окна его квартиры частенько прилетали приветы от ревнивых лейтенантов в виде булыжников.

Впрочем, личная жизнь офицеров, в отличие от замполитов, командиров не интересовала, если не мешала службе.

Подошел лейтенант Бондарь. Его лицо, испачканное мазутом, сливалось с черным промасленным комбинезоном. Похожий на грецкий орех, с накаченными бицепсами, мялся в сторонке, пока механик обратит на него внимание. Отчего-то физически развитые люди имеют свойство стесняться своей силы. Хотя первые впечатления часто обманчивы. Этот «крепкий орешек» лишь внешне походил на тихоню. На четвертом курсе училища влюбился в своего преподавателя, старше на пятнадцать лет. Женщина-доцент кафедры математики вопреки логике формулы любви, предупреждающей о скоротечности химии чувств, бросила мужа и вышла замуж за настойчивого курсанта. Жили бездетно, но в любви. Бондарь всякий раз ждал схода на берег, словно первого свидания с любимой девушкой: тщательно гладил форму, брился до синевы опасной бритвой, записывал ежедневно свои чувства на бумагу, чтобы представить супружнице в качестве доказательства своей верности.

— Лейтенант Бондарь, докладывайте, — подчеркнуто уважительно обратился командир БЧ-5 к подчиненному. Командира трюмно-моторной группы офицеры уважали за чуткость, профессионализм, простоту. За моряков он стоял горой. Подчиненные его никогда не подводили. Случилось то, что называют сознательной дисциплиной, основанной на взаимном уважении командира и подчиненных.

— Сергей Михайлович, первая топливная цистерна наполнена, бункерование закончено, прошу разрешения убрать шланги, сепараторы…

— Добро, — ответил механик, пожимая в знак благодарности маркую руку лейтенанта.

Через пятнадцать минут, перевыполнив все нормативы, подчиненные Бондаря очистили левый шкафут от своих принадлежностей.

Скоро танкер начал движение на выход из бухты Чажма. За ним медленно последовал СКР-46.

Как только корабль миновал траверз дока, на море появилось легкое волнение, предвестник большой воды. За островом Путятина начиналась бухта Абрек, за ней залив Стрелок, где стояла родная противолодочная бригада.

Юркий замполит успел по внутренней трансляции провести краткое информирование личного состава. Увлекательно рассказал об истории этих мест, названных в честь одноименных клиперов русского флота. Чернышев узнал интересную деталь. Оказалось, ранее эти места имели французские названия. Так, залив Стрелок именовался Порт Луи. Сумела Россия вовремя освоить Приморье, на лет пяток опередив жадную до заморских колоний Францию.

С чувством выполненного долга замполит занял место на ходовой рубке. Штурман, славившийся тонким флотским юмором, поблагодарил старшего лейтенанта за интересный рассказ. Показывая знания истории, между делом уточнил:

— Про вице-адмирала Евфимия Васильевича Путятина, возглавлявшего дипломатическую миссию в Японии и подписавшего первый договор о дружбе и торговле с Японией в 1855 году, хорошо известно. Не подскажете, после службы на флоте он возглавил министерство царских богаделен или народного просвещения?

Замполит уловил тонкий подвох и как мастер компромиссов тут же нашел выход:

— Да будет вам известно, в те времена богадельни входили в состав Министерства народного просвещения и образования.

Находившиеся на ходовом напряглись в ожидании намечавшейся юморной дуэли.

В это время за кормой раздался сильный хлопок, похожий на упавший в воду многотонный кран. Его услышали все, кто стоял на мостике корабля. Через минуту к борту движущегося малым ходом корабля приблизился торпедолов, несшийся на полных парах из бухты в сторону моря. Бело-голубой флаг гитарной струной натянул ветер.

— Товарищ командир, — взволнованно доложил сигнальщик, — торпедолов просит принять на борт пассажира.

Чернышев обернулся. За кормой оставался поселок Дунай. Сожалел о несостоявшейся встрече с другом Сашкой Гущиным. Утешал, что со старлеем-попутчиком передал письмо — приглашение в гости к себе домой, в «Техас». Завтра, в воскресенье.

За размышлениями не придал значения поднимающемуся над поселком необычному желтовато-серому облаку, похожему на огромный гриб-лисичку.

На открытом мостике торпедолова штурвалом управлял человек, похожий на настоящего морского волка. Хорошо загоревшее и обветренное солеными ветрами лицо моряка резко отличалось от четверки бледнолицых мужчин, стоявших рядом с командиром катера. Синие брюки и тропическая пилотка с козырьком по сравнению с пляжной одеждой из шорт и футболок пассажиров еще больше подчеркивала его мужественный вид. Правда, наличие округлого брюшка выдавало в нем любителя сладкой жизни.

— Моряк без пуза, что баржа без груза, — с завистью отметил шутник штурман, с тоской добавив: — Суббота, самое время для морской прогулки, пока погода позволяет. К вечеру пойдет дождь.

Штурман не мог ошибаться. По должности отвечал не только за прокладку пути корабля, но и за погоду. Гидрометеорологическую справку готовил ежедневно.

Штурман знал командира заводского торпедолова. За время стояния в доке пару раз выезжал на катере «размяться». Ушлый мичман Яцук наладил дело по обеспечению офицерского досуга. Подводники, оказавшиеся в заводе временно без семьи, щедро платили за рыбалку вблизи острова Путятин самой ценной на флоте валютой — «шилом». Заводское начальство не мешало шаловливому мичману. С его помощью многочисленные проверяющие, шефы, партийные и комсомольские начальники, несмотря на режимность территории, вывозились на морскую прогулку. В узких кругах ценились связи, приобретенные таким способом. Именно в те годы потребительская психология, публично осуждаемая, становится образом жизни местной элиты.

— Красота! Голубое море, солнце, холодное вино, женщины, — продолжил томно вздыхать штурман, провоцируя на послабление дисциплины. Словно услышав его призыв, из носовой каюты катера показалась женская белокурая головка. Помахав призывно белолицым мужчинам, так же неожиданно, как появилась, скрылась в надстройке.

Чернышев, всматриваясь в коренастую фигуру человека в желтой рубашке с мятыми мичманскими погонами, находил схожесть с одним из своих старых знакомых. Алексей знал, что редко, но с персонажами из прошлого иногда приходится встречаться. Скомканным одеялом показалась собственная жизнь. В многочисленных складках ее таились свои секреты, истории. Все они были по-своему значимы. Вот и командир катера напоминал одного из отрицательных персонажей архангельской учебки.

На самом деле за штурвалом «прогулочного торпе-долова» стоял тот самый Яцук, которого часовой курсант Чернышев арестовал во время несения караула при попытке передать за забор ворованные продукты. В этот раз их пути пересеклись косвенно, но не случайно. Источник прошлых мелочных проблем, ушлый Яцук, только что сотворил трагедию. Об этом пока не знал ни он сам, ни Гущин, который несколько лет назад помог бывшему сослуживцу по учебке устроиться на военный завод в поселке Дунай.

Высадив пассажира, оказавшегося бригадным особистом, катер с отдыхающими скрылся за лесистым мыском острова.

Проверяющий, к радости командира и офицеров, ограничился беседой с замполитом по поводу причин повреждения лопасти винта. Старший лейтенант Маркин сумел убедить его в собственной версии, причиной которой являлся сорвавшийся во время шторма трап. Опытный контрразведчик не мог уйти, не определив виновного. Пришлось командиру и заму согласиться с его логикой о том, что трап упал в море из-за плохого крепления на верхней палубе. Данное имущество находилось в ведении корабельного боцмана, но для наказания требовался объект посолиднее.

— Кто по Корабельному уставу отвечает перед выходом в море за надежность крепления груза и всех предметов на верхней палубе? — задал не требующего ответа вопрос, до того он был всем понятен.

Так старпом Чернышев оказался приговорен к скорому наказанию. А с ролью инквизиторов успешно справились, без всяких штабных комиссий, два представителя карательно-воспитательных органов — замполит и контрразведчик.

К этому времени «сорок шестой» начинал швартовку к бригадному пирсу. Часы на командирском мостике показывали 14.00.

В расчетной точке старпом Чернышев развернул корабль кормой к причалу, выравнивая корпус активными рулями. Алексей Иванович с высоты командирского кресла, подобно полководцу Кутузову, наблюдал за действиями своего первого помощника. Чернышев имел заслуженную репутацию мастера швартовки, а Писарев принадлежал к типу начальников, доверяющих подчиненным. Имелась еще одна причина, по которой командир поощрял стремление старпома «к ручкам машинного телеграфа».

Алексей Иванович принял предложение командования перейти военным советником во Вьетнам. Денежная и перспективная должность. Главное, без любимого личного состава, «которого куда ни целуй, всегда жопа». Назначение обещало случиться буквально на днях. Суеверие мешало ему объявить о столь радостном событии, но замену себе готовил. Чернышев, скорее всего, не догадывался о планах командира и оказанном доверии.

Когда до причала оставалось метров тридцать, Чернышев поставил ручку машинного телеграфа на «Средний назад!». Данная команда с ходового мостика автоматически поступила в ПЭЖ, на пост управления главным двигателем. Корабль начал набирать задний ход. В это время штурман буднично доложил:

— Время отдачи якоря.

— Отдать якорь, — продублировал старпом, тут же поставив ручку телеграфа на «Стоп машина».

Двигатель застопорился, а корабль продолжал по инерции движение кормой к причальной стенке. Отданный якорь с каждой секундой уменьшал скорость корабля.

Алексей горделиво раздвинул затекшие от напряжения плечи, заметив одобряющий взгляд строгого командира. В эти минуты подобно парящему в небе соколу любовался сам собой и дразнил соперников возможностями и умением.

С юта начали поступать доклады о расстоянии до пирса. Алексей, в доли секунд рассчитав скорость инерции, скомандовал вахтенному подруливающих устройств:

— Малый вперед! Прямо руль! — И резко-властное: — Стоп!

Корабль остановился в 6–8 м от пирса.

— Якорь-цепь не задерживать, подать кормовые, — отдавал последние команды старпом перед окончательной постановкой корабля на свое место.

— ГКП-бак (главный командный пункт), — вдруг в «каштане» прозвучал тревожно голос командира баковой партии, отвечающей за якорь.

— Правая якорь-цепь ушла, — с дрожью в голосе доложил лейтенант Аркадий Толстой.

— Как ушла? — переспросил Чернышев, не имея возможности с мостика видеть происходящее в носу корабля. Его главной заботой являлась причаливающая к пирсу корма.

— Совсем ушла. С якорем, — печально ответил Толстой.

— Лев Николаевич, повторите доклад, — наконец вмешался в швартову до этого пассивно наблюдающий Писарев Алексей Иванович, от переизбытка чувств назвавший лейтенанта именем великого русского классика.

Данный экспромт оценил лишь штурман:

— Не военный корабль, а литературная гостиная: Писарев, Толстой, Чернышевский…

Постоянный его оппонент-замполит не удержался и парировал выдержкой из классика марксизма-ленинизма:

— «О чем так долго говорили большевики, совершилось».

На мостике поняли намек о скором привлечении к партийной ответственности виновных уже второго аварийного происшествия подряд.

Опытные моряки разгадали оплошность «салаги лейтенанта», который вовремя не застопорил якорь-цепь и она вылетела из клюза на всю длину в море. Вместе с якорем.

Командир «казнить» никого не стал, а всю вину за навигационное происшествие в докладе комбригу и оперативному дежурному флотилии взял на себя.

Нужно было срочно где-то доставать якорь Холла, у которого срок эксплуатации, в отличие от якорь-цепи, не вышел. Со списанных боевых кораблей снять их оказалось невозможно. Задолго до отправки «на иголки» за тяжелыми якорями выстраивается очередь из организаций, желающих показать свою принадлежность к флоту.

Не успел корабль пришвартоваться, как особист первым шмыгнул на берег, потеряв всякий интерес к «винту и трапу» и только что утопленному якорю. По его загадочному поведению Андрей Маркин понял: где-то случилось серьезное происшествие.

Субботнее время показывало 17 часов вечера. Старшим на борту оставался старпом и командир БЧ-2, «губитель якорей» лейтенант Толстой. «Сорок шестой» поставили в дежурство по ПВО, не успев прикоснуться к причальной стенке родной бригады. Женатики поспешили на сход. Замполит, переодевшись в гражданку, отправился к своему дружку Сереге Попову, замполиту соседнего тральщика.

Молодые старлеи напрасно думали, что незаметно миновали бригадное КПП. Не успели отойти метров пятнадцать, как дежурный вдогонку объявил о повышенной готовности, требующей всем оставаться на борту.

— Будем возвращаться? — спросил Маркин дружка.

— Не будем. Во-первых, мы уже официально за территорией бригады, во-вторых, сижу на корабле две недели. Яйца звенят, словно стальной корпус тральщика на гребне волны.

— Смотри не переломись, — хохотнул Маркин. — Две недели! Я месяц в чажменском доке без берега.

Товарищами стали в бригаде, а до этого учились в Киеве на одном курсе, но в разных классах. Особенности курсантской жизни предполагали объединение в малые группы. От трех до пяти человек. Так безопаснее хранить личные тайны, которых было не слишком много, но и не мало. В их число входили самоволки, доставка на территорию училища в рукаве шинели бутылки столового вина, во время воскресных танцев в клубе училища комнатка с ключом…

Попов ускорил движение в сторону шоссейной дороги Владивосток — Находка, хмелея только от мысли о предстоящей встрече со слабым полом.

Мало того что корабли часто выходили в море, еще и в базе неделями сидели на бортах то в одном, то в другом дежурстве. Больше всех доставалось командиру, старпому и замполиту. Для них три недели без берега — обычное дело. Некоторые от такой жизни стервенели, вымещая злобу на подчиненных.

Молодые офицеры находили единственное объяснение созданной флотским командованием системы изматывающей службы, при которой военный находится в постоянном напряжении. Таким способом поддерживается боевая готовность. С этим мирились, но мало кто выполнял до запятой все пункты Корабельного устава. Так с дисциплиной и самоотверженностью моряков уживались беспечность и фатализм. Возможно, в данном факторе устройства флотской службы скрывается причина халатности на море, приводящей время от времени к серьезным катастрофам и людским трагедиям. Электрические провода плавятся от непосильной нагрузки. Люди не исключение. Они теряют бдительность.

— «Старый», сбавляй скорость, до открытия кабака целых два часа, — недовольно пробурчал Маркин.

Действительно, слишком быстро миновали расстояние от базы до основной трассы.

— Вместо тридцати за пятнадцать минут, — резюмировал собственный рекорд замполит «сорок шестого».

От перекрестка до поселка Тихоокеанского путь лежал по обочине скоростной дороги, где можно поймать попутку или пешеходом добраться за минут тридцать. Андрей спешил прибыть к кафе «Дельфин» перед открытием и занять очередь. В субботний вечер обещал быть аншлаг в единственном гарнизонном увеселительном заведении, прозванном «Дельфинарием». К тому же накрапывал мелкий дождик, а штурман к вечеру обещал ливень. Его метеопрогнозы были точны, как денежный почтовый перевод.

Неожиданно перед холостяками притормозил, поднимая облако пыли, желтый «запорожец». За рулем компактного двухдверного авто сидел минер с СКР 46 старший лейтенант Федор Баранов, пассажиром старпом Чернышев, которого совсем недавно с легкой руки штурмана прозвали Чернышевским.

— Куда, бойцы политического фронта, — шутливо крикнул Баранов, — подвести?

В это время со стороны бухты Абрек выкатился бригадный грузовик с краном, устроенным в кузове. Громыхая разбитыми бортами, КамАЗ проплелся мимо.

— Собрались на боевую операцию по доставке краски или чего поважнее? — ответил вопросом на вопрос Баранова замполит Попов, заметив в кабине грузовика красную рожу бригадного тыловика майора Алексеенко. Злые языки объясняли вечно красное лицо «владельца служебных материальных ценностей» ночной работой чертей! С тучной фигурой майора днем они справиться не могли, а ночью легко вязали и опускали его голову в чан с кипящей водой. Суровое наказание за чревоугодничество и воровство не помогало. Обеспечить экипаж корабля всем необходимым довольствием перед длительным плаванием ему не удавалось никогда! Зато воскресные «пикники у маяка» бригадного и флотского начальства без него не обходились.

Сход на берег замполиту одобрил оставшийся за командира Чернышев. До утреннего подъема военно-морского флага. Маркин мысленно сопоставил стремительное убытие с корабля особиста со странным появлением на дороге «Чернышевского» и пришел к выводу об имевшем место тщательно скрываемом происшествии.

Маркин, пытаясь найти ответ на беспокоящий его вопрос, обратился к своему старпому:

— Куда на самом деле собрались, что случилось?

Чернышев, с опаской посмотрев на Попова, шепотом ответил:

— Комбриг приказал до утра решить вопрос с якорем. Едем в Находку. По данным сына начальника дальневосточной мореходки, перед ее входом точно такой, как у нас, якорь Холла.

— Где ты нашел сына начальника мореходки?

— Не дорабатываешь с личным составом, замполит, — усмехнулся Чернышев. — Федька Баранов и есть тот самый Сын! Слушай, поехали с нами?

Возбужденное состояние старпома передалось Маркину, но желание остаться на ночь с женщиной пересилило авантюрное предложение по воровству якоря, да еще в самом центре людной Находки.

— На нет и суда нет, — вошел в положение холостяка старпом, — исполни личную просьбу, зайти к Насте. Передай, что завтра к обеду буду дома. В гости придет Сашка Гущин. Она знает, что делать. Добро?

— Добро, — с облегчением от несбывшегося прогноза отвечал Маркин.

— «Старик», поехали! — прокричал коллега Попов, поймавший за это время попутку.

Маркин бывал в квартире старпома, в доме на улице Маши Цукановой. По делам корабельного женсовета, председателем которого являлась Настя. «Дельфинарий» располагался в одноэтажной пристройке их шестиэтажного дома.

Попов остался ожидать в подъезде. Очередь в ресторан занимать не требовалось. Она отсутствовала. Чилимские осадки могли затянуться до следующего утра. В отличие от гражданского населения, испугавшегося дождя, для желающих провести «размагничивание» моряков непогода не имела значения. Скорее наоборот, возбуждала еще большие надежды на томный вечер, который должен собрать противоположный пол с взаимными желаниями. Не распутством жителей портовых городов объяснялось такое поведение, а стремлением к любви и счастью, о котором мечтает каждый человек. Его-то всегда и не хватает.

У дверей квартиры на третьем этаже Маркина ожидал сюрприз. На его настойчивые звонки дверь не открывали. Андрей от досады задел носком ботинка дверной коврик, из-под которого показался согнутый надвое тетрадный листок. Явно послание предназначалось не ему, но любопытство взяло верх. Текст короткого письма озадачил замполита: «Любимый, ужин в холодильнике. Приду поздно. Вызвали в городскую больницу. У подводников в Дунае ЧП. Береги себя, милый».

Нехорошее предчувствие, не покидавшее его сразу после скорого убытия с корабля особиста, получило неожиданное подтверждение. Андрей спешно спустился к подъезду с мыслью возвращаться на корабль.

Попова в условленном месте не оказалось, а на улице потемнело от усиливающегося дождя.

Андрей догадался зайти в кафе и в полупустом зале увидел за столиком товарища. Он мило разговаривал с дамой, лицом на лет десять старше его, но фигурой двадцатилетней девушки. Так бывает, когда женщина компенсирует собственные недостатки выгодными достоинствами.

Из динамика магнитофона жалобно урчала песенка о потерянной любви: «Сегодня целый день идёт снег. Он падает тихо кружась. Ты помнишь, тогда тоже всё было засыпано снегом. Это был снег нашей встречи. Он лежал перед нами белый-белый, как чистый лист бумаги. И мне казалось, что мы напишем на этом листе повесть нашей любви».

Андрею Маркину шел двадцать пятый год, а считал себя старым холостяком, которому давно пора обзавестись семьей. В закрытом гарнизоне такая возможность предоставлялась разве что с разведенной женщиной, с чужим ребенком. Не желал себе подобной участи, хотя примеров имелось предостаточно и они не осуждались офицерским сообществом. Лучше, конечно, личную жизнь начинать с чистого листа. Правда, годы не страницы блокнота, их нельзя просто так вырвать.

Андрей предложил товарищу вернуться в бригаду, но слышавшая разговор женщина, назвавшаяся Зинаидой, не очень тактично вмешалась:

— Не секретничайте, весь поселок знает об аварии на атомной лодке в Дунае. — Многозначительно обведя полупустой зал ресторана, продолжила: — Семьи, имеющие машины, уже выехали в Находку и Владик. Береженого, говорят, бог бережет.

— Сами почему не сбежали? — раздражаясь от обиды на начальников за сокрытие информации, которую они были обязаны, по его мнению, довести в первую очередь до политработников.

Женщина уверенно посмотрела ему в глаза. Андрей почувствовал себя раздетым, словно на приеме у венеролога, так глубоко заглянула в душу. За доли секунд увидел в ее взгляде материнскую заботу, томление одинокой женщины, тревогу и мужество.

— Я врач, — уверенно, с располагающей душевностью, отвечала женщина, — только что из госпиталя, а утром снова дежурство. Ребят с лодки, да и не только, уже доставляют к нам. Бежать не имею права. Хотя… — Украдкой посмотрела на Попова, словно рыбак на поплавок, продолжила так же спокойно: — Была бы свободна, точно бы уехала. Последствия радиации известны. Она убивает не только живущих, но еще не родившихся.

Втроем, подобно заговорщикам, молча и не сговариваясь, залпом выпили по полной рюмке коньяку, предусмотрительно заказанного Серегой.

— С Настей Чернышевой, врачом, случайно не знакомы? — смягчившись от алкоголя и желая сгладить несправедливое обвинение, обратился к Зинаиде, помня поручение старпома.

— Настеньку, доктора… хорошо знаю. Она сегодня в госпитале. А кто она вам? — в свою очередь спросила Зинаида.

— Жена моего старшего помощника.

— А-а-а, тогда передайте мужу, у него прекрасная и любящая жена. К тому же скоро ждет ребеночка. Вот только…

Женщина, замолчала, словно испугавшись сказанного.

Андрей возвращался на корабль один. Он поддержал Серегу, оставшегося с уверенной и оттого надежной Зинаидой.

Человек стремится жить лучше, но желающих слишком много, чтобы жить хорошо.

Между тем Чернышев с «группой захвата» прибыл в город-порт часов в девятнадцать вечера. Колонна из желтого «запорожца» и гремящего бортами КамАЗа не спеша ехала вдоль бухты Находка. Морская вода имела здесь голубой-голубой цвет, напоминая детский неправдоподобный рисунок, выполненный акварельными красками. Накрапывал мелкий дождь, отчего появилась приятная свежесть после знойного августовского дня. Город утопал в зеленых насаждениях, а могучие дальневосточные ивы создавали причудливые своды над проезжей частью. Они походили на дорогу в сказочный заброшенный замок. Алексей подобное наблюдал лишь в Киеве, где каштаны накрывали улицы, словно своды гигантских живых мостов. Киев, справедливо названный «матерью городов русских», сравнивал с находящимися в подземельях Киево-Печерской лавры мощами героя былин Ильей Муромцем. Город и русский богатырь служили таинственным кодом, с открытием которого поднимутся «из вековой спячки» эти два символа возрождения русского народа.

Остановившись у мореходки, Алексей направился к дежурному по училищу. По пути с удовлетворением отметил правдивый доклад Федьки Баранова. Целых два якоря Холла, словно часовые, стояли у парадного входа.

Перед пожилым кап-три, приложив правую руку к белой фуражке, молодцевато доложил:

— Оперативная группа штаба тыла Приморской флотилии прибыла для получения одного из якорей в плановый ремонт.

В подтверждение своего официального статуса предъявил удостоверение личности, доверенность на получение якоря. Все, как положено, с подписью, печатью и номером в/ч своего корабля.

Дежурный изумленно развел руками, разрешая приступить к исполнению миссии. Проверили клейма на обоих якорях. Пожалев мореходку, выбрали якорь постарше. Майор Алексеенко с училищным дежурным завели трос под якорное кольцо, и кран бережно поднял, затем так же заботливо уложил его в кузов.

Алексеенко вручил ошалевшему кап-три бутылку шила. Дежурный так расчувствовался, что застыл в отдании чести отъезжающим «тыловикам-самозванцам».

Потом Федор рассказывал, что доклад дежурного на следующее утро начальнику училища остался незамеченным. Судьба якоря никого там не заинтересовала. Были события поважнее.

Утро следующего дня внесло некоторую ясность с аварией на лодке, но странным способом.

Еще до подъема военно-морского флага на корабле появился орговик политотдела бригады. Вездесущий Кириченко начал с вопроса об итогах работы особиста по поводу «винта и трапа».

Андрей, знавший о его старом конфликте с Чернышевым, с ходу занял сторону старпома.

— Чего вы меня пытаете, спросите особиста, тем более он запретил о нашем разговоре кому-либо сообщать.

Капитан-лейтенант, чувствующий себя слишком уверенным, казалось, примеривал на себя должность замначпо бригады. Знаковое назначение для политработника, с прицелом на начпо, завидная мечта каждого выпускника киевского морполита. Там и привилегии в виде персонального уазика, реальная самостоятельность и гарантированное звание второго ранга.

Замполиты кораблей не ожидали от такого назначения ничего хорошего. Кириченко не любили за мелочную дотошность, собирание слухов в интересах последующего шантажа, откровенный карьеризм и подхалимство перед вышестоящим руководством.

— Ладно-ладно, не ершись, Андрей, — пошел на попятную Кириченко, — кому нужно, разберутся в командирской компетентности «Чернышевского». Не получится у него управлять «машинным телеграфом», как не получился из него замполит, на которого четыре года в Киеве учили. Пойдем к нему в каюту. Хочу посмотреть конспект лекции по политическим занятиям. Уверен, их у него нет! Повод заслушать коммуниста Чернышева на корабельном партсобрании. Командиров нужно держать вот где! — Орг сжал костлявый кулак с такой силой, что расправились набухшие вены.

Андрей не разделял взглядов Кириченко по нагнетанию страха перед строевыми офицерами. С покладистым, но требовательным старпомом и авторитетным среди экипажа Алексеем Ивановичем у политработника Маркина не возникало подобных вопросов. Писарев вообще показывал пример управления коллективом с помощью доверия и тем самым повышения личной ответственности.

Ради корпоративного единства и опасаясь оргвыводов за отсутствие старпомовского конспекта, решил промолчать. Проверка конспекта означала угрозу и Маркину, который вел политзанятия с офицерами. Решительность орговика остановить было невозможно. Знали о его привычке лазить по чужим столам. Еще он любил на полях конспектов с речами Генсека и классиков-марксизма ленинизма оставлять своей рукой оценки. Не для дела, а для других проверяющих, которые одобрят его всезнание.

Чернышева в каюте не оказалось. Кириченко по-хозяйски уселся в его кресло и начал рыться в бумагах.

Вдруг из стопки папок выпал маленький пакетик. Кириченко не сразу, но переключил на него внимание. Брезгливо развернул пожелтевшую от времени бумагу. К изумлению политработников, из нее выпали крестик и маленькая алюминиевая иконка. Покачав осудительно головой, Кириченко вслух начал читать текст, отчего лицо постепенно приобретало цвет желтой бумаги: «К Богородице ныне усердно прибегнем мы, грешные и смиренные, и к Ней припадем, в покаянии взывая из глубины души: “Владычица, помоги, над нами сжалившись, поспеши, мы погибаем от множества согрешений! Не отпусти Твоих рабов ни с чем: ибо в Тебе имеем мы единственную надежду!”»

То был текст молитвы перед Смоленской иконой Божией Матери, образчик которой находился вместе с крестиком.

С жадным взором, подобно сказочному царю, забирающему людей в подводное царство, торжественно воскликнул:

— О чем я много лет предупреждал! Скрытый враг твой старпом! Ну, теперь троцкист-зиновьевец не отвертится. Полетит милый голубь «Чернышевский» из командиров, из партии и с флота.

Андрей в этот миг походил на сжатый кулак своего проверяющего. Подобно долго выжидающему боксеру, направив всего себя в открывшееся слабое место противника, он легко выхватил у празднующего победу над многолетним врагом мятый листок с крестиком и иконкой.

Кириченко смотрел на него сначала удивленно, а затем безумно. Он не мог силой отобрать у призера училища по боксу бесценный компромат.

— Покиньте сейчас же корабль, капитан-лейтенант, иначе я выволоку вас на трап за шиворот при всех, — поставил ультиматум вышестоящему начальнику Маркин.

Дальнейшие события приобрели форму трагикомедии. Кириченко, горя ненавистью, быстрой походкой направился к трапу, намереваясь покинуть корабль и обо всем доложить «Ивану Грозному», так прозвали начпо Кузько за крутой нрав.

«Сорок шестой» стоял горбатой кормой к невысокому пирсу, отчего узкий металлический трап имел крутой спуск. В какой-то момент трап качнулся под ногами резво убегающего капитан-лейтенанта и он полетел в проем между кормой и причальной стенкой.

Вахтенный у трапа, заместо погрузившегося в грязную от мазута и пищевых отходов воду человека, видел несколько секунд одиноко плавающую белую офицерскую фуражку.

Оперативно просигналил звонком «человек за бортом» и бросил тонущему спасательный круг с закрепленным за леер линем.

Вскоре над водой показалась голова тонущего. Вскинув руку в жесте международного интернационала, голосом, похожим на волчий вой, он сообщил:

— Не про-щу!

Ловко вскарабкавшись по болтающемуся в виде автомобильной покрышке кранцу на железную платформу, на прощание повторил ротфронтовское приветствие, но уже без речевого сопровождения.

Маркин передал желтый клочок бумаги прибывшему на сигнал тревоги старпому.

— Забыл сказать, Анастасию не увидел, она оставила записку, что находится на дежурстве в госпитале, — извинительно проговорил замполит. — Вас из Находки не дождался, лёг спать.

Не стал рассказывать о происшедшем с Кириченко в каюте, справедливо полагаясь на флотскую мудрость: «На хитрую жопу болт всегда найдется». Да и не до разборок сейчас. Ранним воскресным утром прошла команда «радиационная опасность».

— Спасибо, все уже знаю, ночью к ней заезжал на дежурство, — крепко сжимая в руке молитву с крестиком, тихо отвечал Алексей Чернышев. Видимо не решаясь сказать сокровенного, долго молчал.

Час назад закончился ливший всю ночь дождь, а на воду садилась стайка белых чаек.

— Если чайка села в воду, жди хорошую погоду, — проговорил неожиданно оказавшийся за спиной штурман.

Чернышев, поморщившись словно от зубной боли, наконец произнес:

— Вчера, когда случилась на лодке трагедия, был день Смоленской иконы Божией Матери. Крестик прячу с училища, а ты вот его первый нашел.

— Не я, а Кириченко нашел у тебя в каюте, а я отобрал.

— Во дела! — попытался отшутиться штурман. — К русским писателям прибавился украинский, Кириченко — Шевченко. Не корабль, а литературная гостиная.

В этот момент по громкой связи прозвучала команда:

— Начальникам медслужб получить в штабе бригады йод.

Стоящие на корме офицеры тревожно переглянулись.

Часть четвертая

ТРАГЕДИЯ В ЧАЖМЕ

Приморские лиственницы, чуть тронутые предосенним увяданием, приобретали красноватый оттенок. Издалека походили на медленно разгорающийся костер. В утренней прохладе уже чувствовалась неизбежность приближающейся осени.

Капитан третьего ранга Гущин вторую неделю оставался за командира подлодки, который находился в отпуске, как многие офицеры и мичмана. Отдых экипажу требовался перед дальним походом в Индийский океан, а лодке замена отработанного топлива в ядер-ных реакторах. Старпом с резервным экипажем лишь обеспечивал работу специалистов береговой техбазы.

Крейсерская подлодка спущена на воду в 1964 году со стапелей судостроительного завода им. Ленинского комсомола в г. Комсомольск-на-Амуре. Субмарину построили всего за полтора года. В ее пусковых шахтах могло располагаться 8 крылатых противокорабельных ракет с дальностью стрельбы более 300 километров. Они наводились на цель с помощью космического спутника и рассчитывали на внезапность удара. Мощность реакторов составляла 72 МВТ, что позволило при необходимости обеспечивать электроэнергией город с населением около 40 тысяч человек. Американцы лодки данного проекта прозвали «ревущими коровами» за сильный шум под водой. После вышедшего в 1972 году художественного фильма «Командир счастливой “Щуки”» о подводниках Северного флота во время Великой Отечественной войны моряки любовно называли ее «Щука-2».

Технологический процесс по перегрузке ядерного топлива сложный и опасный, требующий четкой организации. За месяц бербазовцы проделали основную работу: заменили отработанные тепловыделяющие элементы (ТВЭЛы) на обоих реакторах и установили новые. Их закрепили аргоновой сваркой. Оставалось поставить на втором реакторе многотонную крышку, представляющую полутораметровый цилиндр. Отработанная и несложная операция, правда, требующая ювелирной точности.

Десятого августа, ровно в девять ноль-ноль, пятеро офицеров-технарей под руководством капитана третьего ранга Серова, командира с плавмастерской, зашли на лодку. У реакторного отсека провели короткое совещание.

Именно в этот ответственный момент появился старпом Гущин. Он знал Серова как опытного офицера-атомщика, в прошлом выпускника Севастопольского высшего военно-морского инженерного училища. Курсантов СВВМИУ обучали на уникальном и единственном в Военно-морском флоте учебно-лабораторном комплексе с реально действующей реакторной установкой.

Офицеры поздоровались, после чего командир плавмастерской озвучил общее решение:

— Не будем тратить время, есть предложение заместо полутора суток закончить работу за пять-шесть часов. Сегодня.

Капитан третьего ранга сморщил острый нос и зачем-то оттянул пальцами мочку правого уха, которая налилась подобно весенней почке на яблоне. «Недавно бросил курить», — определил причину набухшей мочки Гущин.

Серов, пытаясь казаться строгим, обратился снова к старпому:

— Упростим мы процесс постановки крышки. Имеется одна затейка.

Гущин в ответ лишь согласительно развел руками, доверяя богатому опыту командира ПМки.

Стоявшие у реакторного отсека моряки имели на предстоящий выходной день важные планы. Гущин не являлся исключением. Уже взял отгул на пару дней. Пришло время определиться с личной жизнью. Отношения с Ольгой, служащей инженерной службы флота, продолжались второй год. Девушка была моложе на шесть лет и являлась хорошей кандидаткой в невесты двадцатидевятилетнему холостяку. Он же, дуя на кипяток, боялся обжечься. Дело в женщинах, встречающихся на его пути. Эгоистичных, неверных, дерзких. Он сам хотел таких. Стоило им почувствовать свое влияние, как превращались из беззащитной золушки во властную и взбалмошную старуху. Как в сказе «О золотой рыбке». Ольга являлась противоположностью прошлых отношений. Отличалась предупредительностью, не капризничала по поводу и без, не требовала прочных отношений. Ее скромность поначалу раздражала, но со временем нравилась все больше. Показать свое расположение к девушке решил старым холостяцким приемом, пригласив к себе домой. В Дунай, на съемную квартиру. Ольга приняла предложение и завтра, воскресенье, приезжала из Владивостока.

Подводник в душе обрадовался такому скорому решение технарей.

Между тем Серов, приняв заминку в реакции подводника за справедливые опасения, продолжил:

— По инструкции требуется закреплять стопорами компенсирующую решётку. Чтобы не поднялась случайно на опасную высоту. Долгое это и муторное дело, связанное со сваркой.

Гущин прекрасно знал, что при подъёме крышки может подниматься компенсирующая решётка и, как следствие, начаться неконтролируемая цепная реакция в ядерном топливе. Серов разгадал его опасения, успокоив:

— Мы рассчитали высоту, на которую можно безопасно поднять крышку. Управлять подъемным краном на плавмастерской будет капитан-лейтенант Изотов.

Простоватый, в отличие от своего таинственного начальника, Изотов, уверенный в своей непогрешимости, решительно сделал кивок лысеющей головой. Гущин непроизвольно улыбнулся, вспомнив так же рано полысевшего лодочного ракетчика, объясняющего отсутствие волос тяжелой долей флотского холостяка. Шутники придумали историю про истязание, которым якобы подвергает себя холостяк каждое утро, вырывая по одной волосинки с головы, заставляя себя скорее жениться. Но как только дело доходило до схода на берег, западал моряк у свободной женщины на пару дней. После чего желание жениться отпадало до следующего схода.

— Пригласили вашего начхима для работы в реакторе, — между делом объявил Серов.

Молоденький старлей счастливо улыбался. На его правой руке вызывающе поблескивало обручальное кольцо. Гущину не хотелось делать замечание за явное нарушение флотских порядков. Советские подводники не носили на пальцах украшений подобно офицерам царского флота. Гущин знал, что офицер сегодня первый день вышел на службу после короткого свадебного отпуска.

— Старпом, играйте «Радиационную опасность», — решительно обратился Серов к подводнику, — я на командный пункт плавмастерской. — Не поднимая глаз на стоящих рядом подчиненных, тихо скомандовал: — Вчетвером, вместе с начхимом, спускайтесь в реакторный.

Следом входящим в атомную зону, подобно прощальному паровозному гудку, прозвучал тревожно и резко сигнал ревуна — одним коротким и двумя длинными звуками.

Так просто и буднично завершилась подготовка к столь ответственному делу.

Ближе к обеду начался подъём реакторной крышки носовым краном плавмастерской, за рычагами которого сидел надежный, как весь советский флот, капитан-лейтенант Изотов.

Проверенными много раз движениями капитан-лейтенант аккуратно закончил ее подъем, чтобы так же точно опустить на штатное место. Неожиданно плавмастерскую качнуло непонятно откуда набежавшей волной. Судно слегка накренилось, увлекая за собой стоящий на носу кран, опускающий на лодку многотонный груз. С математической точностью высчитанная высота ушла вмиг, обнулилась. Изотов от неожиданности дернул на себя рычаг управления крановой балкой, в самый момент опускания плавмастерской с гребня волны, чем еще сильнее увеличил угол подъема. Реакторная крышка вместе с незакрепленной компенсирующей решёткой и стержнями управления аварийной защиты поднялась выше критической отметки. Произошла неконтролируемая цепная реакция. Через несколько минут, ровно в 12.05 местного времени, прогремел мощный взрыв, звук которого слышали люди за пятьдесят километров.

В самом Дунае, в домах, повылетали оконные стекла и балконные двери. Ставшая темой обсуждения на многие годы, многотонная крышка подобно гигантскому осколку впилась в дорожную бетонную плиту, расколов ее, как арбуз, на две равные части. Зарывшись на несколько метров в землю.

Крановая балка вместе с кабинкой крановщика, безжалостно вырванная с палубы плавмастерской нечеловеческой силой, пушинкой пролетела над акваторией бухты и плюхнулась в воду. Вместе с капитан-лейтенантом.

Сразу же из лодки повалил черный дым, постепенно формируя в воздухе подобие гриба, который и видел старпом «сорок шестого» уходя из залива Чажма. Воздух наполнился электрическим напряжением, сопровождаемым чуть слышным гудением, похожим на тоскливые звуки болтающихся под ветром проводов. Минут на двадцать — тридцать наступила гнетущая тишина.

Не догадывающимся о случившейся трагедии рабочим-судоремонтникам и немногочисленным загорающим на местном пляже открылась удивительная картина. Находившееся в дневном зените солнце начало медленно тускнеть подобно лампе, накрываемой абажуром. Затем беспричинно, при безветрии и безоблачности, начался мелкий дождик.

Всего этого Гущин, находившийся на центральном посту лодки, видеть и слышать не мог. В момент взрыва его выбросило из командирского кресла и ударило головой о стальную перегородку. Лодку сильно встряхнуло. Морякам показалось, что треснул ее самый прочный в мире корпус, изготовленный из спецстали.

Старпом скоро пришел в сознание и первым делом попытался выяснить обстановку. Ранее выстроенные по радиационной тревоге боевые посты и отсеки отвечали. Из полученных докладов прояснялась ситуация с живучестью стоящей у пирса лодки. Главное, что понял старпом, пожар не успел перекинуться из реакторного в другие отсеки. Хотя и это являлось малым утешением. Дело лишь во времени. Для моряков огонь на судне страшнее воды.

Между тем боевой информационный пост бесстрастно выдавал новую, не менее опасную, чем пожар, проблему. Через трещину в обшивке отсека, где случился взрыв, поступала забортная вода!

По инструкции следовало бы незамедлительно принять меры к тушению пожара в реакторе. Затем приступить к борьбе с водой. Помог принять командирское решение механик, доложивший по внутренней трансляции про отсутствие на лодке электроэнергии. Гущин в душе поругал себя за недогадливость. «Конечно, взрыв лишил лодку электропитания, поступавшего по береговым кабелям. Свой источник энергии разрушен».

Доклад же командира электромеханической боевой части означал бесполезность самостоятельного тушения большого пожара при неработающей без электричества системе пожаротушения. Результат такой борьбы однозначно приведет к гибели части экипажа. Редко обходится морской пожар без жертв.

Тревожные размышления подтвердил последний доклад командира аварийной смены о взрыве в реакторном отсеке и сильного в нем пожара. Окончательно утвердило Гущина в бесперспективности тушения огня в зараженном радиацией месте.

От осознания третьей, самой опасной проблемы, стало зябко и неуверенно. Гущин почувствовал, как начало сводить пальцы ног. Во время срочной службы в Архангельской учебке отморозил их, находясь в карауле. С тех пор они мерзли от сырости, промозглой погоды и от нервного напряжения.

Офицер, прошедший не одну боевую службу, побывавший не раз в экстремальных ситуациях, не мог не понимать происшедшего. Случилось самое страшное из всего, что могло вообще случиться. Произошел ядер-ный взрыв! Наверное, как описывают в учебниках, он имел малую мощность. Только ни экипажу лодки, ни жителям поселков Дунай и Тихоокеанский, эскадре надводных кораблей, скрытой за островом Путятина, не объяснить и сразу не понять трагичность последствий. Машинально проверил нагрудный карман мягкой хлопковой куртки, где белыми буквами надпись «старший помощник командира». Извлек маленькую цветную фотографию своей невесты. В полумраке, озаряемом миганием красной аварийной лампочки, на него смотрели добрые и ласковые глаза любимой. «Только бы всем нам выжить, — подумал Гущин, — вот ведь как бывает, искал любовь на берегу, а нашел в аварийной лодке». Больше не представлял свою жизнь без Ольги, которая приезжала в Дунай завтра утренним автобусом из Владика. Не мог остановить этот чертовый автобус, как не в силах человек прекратить атомную реакцию. Моряк знал, что если он не погибнет от пожара, то тело его, как и других попавших под излучение, сгниет от заражения.

Глаза любимой воодушевляли на борьбу. Приводили в действие потайную пружину природного инстинкта, благодаря которому во все времена бились мужчины не на жизнь, а на смерть за своих близких, женщин, детей, стойбища, города, государства. В висках пульсировала кровь, выбивая подобно морзянке одно и то же слово: «Выжить. Выжить. Выжить!»

Успокоился, когда взгляд выхватил из мерцания лампы небольшой вымпел из красной материи с вышитым золотом буквами: «Экипажу подводной лодки “Щ-2” — победителю ракетной стрельбы на приз ГК ВМФ СССР». Вдруг увидел за этим треугольником свою огромную страну, занимающую одну шестую суши на карте земного шара. Ее боялись враги, с ней считались недруги, ценили друзья. Здесь жили его родители, любимая, брат, 280 миллионов советских граждан. Для их мирной жизни нёс службу экипаж субмарины. Не замполит научил его любить Родину, а прошедшие Великую Отечественную простыми солдатами оба деда по отцовской и материнской линии. Страдающие от фронтовых ран, рано ушедшие из жизни. Старые солдаты сильно гордились своим внуком и сыном, ставшим военно-морским офицером. Он старался оправдать доверие родных. В двадцать семь лет стать старпомом атомной подводной лодки считалось большим успехом в карьере подводника. Гущин ожидал предложения о назначении на самостоятельную должность. Возможно, и на свою лодку, в качестве командира. В общем, до сегодняшнего дня все у него складывалось в военно-морской карьере и личной жизни удачно.

«Огонь вот-вот переметнется в соседние отсеки, потушить его без системы пожаротушения невозможно», — вновь напомнила о себе реальность, требующая предпринять срочные меры по спасению лодки и ее экипажа.

Выбор способов сохранения живучести был невелик. Любой командир знал, что тушить пожар невозможно штатными средствами, находящимися на обесточенном корабле. Значит, следовало вывести экипаж на берег и бороться с огнем с помощью стоящей рядом плавмастерской, береговых аварийно-спасательных бригад. Вот только есть ли на берегу названные средства пожаротушения при разрушительном ядер-ном взрыве?

Второй способ подразумевал частичное затопление лодки в районе реакторного отсека, а носовой и кормовой отсеки загерметизировать. Последний способ был невозможен без наличия людей в загерметизированных отсеках, но гарантировал удержания лодки на плаву. Оставшийся в отсеке являлся смертником, но то был единственно верный способ сохранения корабля.

В любом случае нельзя допустить ее утопление, означающее радиационное заражение всей прибрежной зоны. Трагедия усугублялась еще одним обстоятельством — 15-метровой глубиной под килем субмарины. Поднять ее с такой глубины являлось бы хлопотным и долгим предприятием.

Флотская традиция требовала во что бы то ни стало сохранить боевую единицу, не спустить военно-морского флага. Что такое традиция? Всего лишь придуманный ритуал. Преклонять колено перед боевым знаменем, чествовать погибших товарищей, опуская в море венок, торжественный прием военной присяги… Человек не может жить без ритуалов, так заведено с древнейших времен. Не мог тогда философствовать старпом Гущин, а действовал инстинктивно по велению совести и офицерской чести. Так как закладывали в сознание будущих офицеров еще с курсантских времен готовность отдать свою жизнь, а не цепляться за нее. Так исполнялся ритуал воина, заключившего договор со смертью. Присяга еще не делает военнослужащего героем, потому считал офицера ответственным за жизнь срочника, вообще подчиненных. По этой причине сын солдата решил спасти доверивших ему жизнь моряков во что бы то ни стало. Потому и не позволил себе воспользоваться командирской привилегией — последним покинуть лодку.

Дальнейшие действия после вывода экипажа на берег являлись самым тайным секретом, известным только ему одному. Между тем штатный дозиметр подводника «зашкаливал», показывая смертельную дозу радиации на лодке в 500 мР/ч. Что еще раз подтвердило правильность решения по выводу экипажа с горящей и тонущей лодки. Моряки непременно погибнут если не от огня с водой, то от лучевой болезни.

— Личному составу покинуть лодку. Командиру электромеханической боевой части организовать на берегу тушение пожара в реакторном отсеке, — прозвучала по громкой связи первая и последняя команда старпома.

Хорошо осознавал трагичность для себя подобного решения. Старшие начальники наверняка его действия сочтут самоустранением от организации борьбы за живучесть и никогда не простят ее потопления. Спасенные жизни в оправдание его действий не будут приняты. Корабельный Устав предписывает до последней возможности бороться за жизнь корабля как главную ценность! Знал капитан третьего ранга один способ уйти от осуждения. Для этого требовалось стать самому жертвой! Именно в этом состоял его договор со смертью…

Гущин поднялся на рубку и увидел опустошенный взрывной волной пирс, завалившуюся на правый борт стоящую рядом плавмастерскую. Настройки судна смяло, покорежило и разбросало по верхней палубе. Удивительно, пээмка жила! По ее трапу осторожно спускалась аварийная партия, одетая в мешковатые химкомплекты, за плечами такие же неудобные ранцевые огнетушители.

«Серов на командном пункте плавмастерской, — понял и искренне обрадовался грамотными действиями береговых аварийщиков, — самое важное, что профессионал-атомщик жив!»

То была не соломинка, а целый спасательный плот для утопающего.

Моряки начали покидать родной корабль. Гущин стоял в рубке, провожая каждого подводника дружеским ударом по плечу. Так делают инструктора-десантники перед прыжком парашютистов с самолета. Каждый из подводников смотрел ему в глаза, задаваясь одним и тем же вопросом, — что ты будешь делать, командир, когда проводишь последнего из нас? На этот вопрос знал ответ только один человек — капитан третьего ранга Гущин.

Никто из них не осуждал его за приказ оставить горящую и медленно тонущую лодку. Суровая решимость чувствовалась в их тяжелой походке. Ни испуга, ни сомнения. Лишь одна-единственная решимость. Вдруг почувствовал, что моряки догадались о задуманном им и одобряют самопожертвование. «Один за всех и все за одного» сегодня звучал не плакатным лозунгом, а словами, написанными кровью многих поколений мореманов. Даже выходящий из лодки одним из первых нетрезвый капитан третьего ранга виновато опустил глаза, стыдясь своей минутной слабости.

Проводив последнего подводника, Гущин задраил за собой тяжелую рубочную дверь. С достоинством человека, идущего на казнь, медленно приближался к очагу пожара. Следуя в корму, аккуратно задраивал за собой люки отсеков. Опытный офицер-подводник заранее спрогнозировал последующие события. По его расчету, справиться с пожаром в реакторе поможет поступающая через трещину в корпусе забортная вода. Моряк осознавал, что, закрыв себя в последнем отсеке, не гарантирует спасение лодки. В лучшем случае она погрузится в воду на пару метров, но сохранит плавучесть.

Старпом остался наедине с той самой Смертью, от которой не ожидал снисхождения.

Тем временем основные события развивались на берегу.

Серов отправил первую партию моряков на тушение фонившей радиацией лодки.

Сразу же лично начал формировать из личного состава вторую партию. Заменять отправившихся в «жерло вулкана» следовало каждые десять-пятнадцать минут. Только так возможно уберечь ребят от чрезмерной дозы радиации. Перед ним стояла точно такая же задача, как перед старпомом лодки, — уберечь в первую очередь людей. Серов спустился на пирс к жавшимся у трапа ПМки морякам со «Щуки».

— Братцы, — голос его срывался, офицер задыхался от неожиданно случившегося спазма в горле, — желающим принять участие в тушении пожара подняться на борт судна. Мичман на пээмке каждого переоденет в защитный комбинезон. Десять минут возле реактора, затем назад, проходить дезактивацию спец раствором. Потом еще два подхода — и бегом на КПП бирбазы. В санприёмник.

На призыв откликнулись все подводники, кроме офицера с красным лицом и трех моряков.

В горле снова сильно першило, словно прошлась наждачкой. Серов отхаркался, выплюнул сгусток крови. Алый цвет привлек внимание не его одного. Из строя добровольцев отошло два моряка. Тут он понял о существующем страхе и обязанности командира помочь подчиненным его побороть. Барьер непонимания между ним и экипажем лодки увеличивался. Становилось ясно, что еще один шаг, показывающий его слабость, и он лишится отработанных многочасовыми тренировками самых надежных помощников. Моряки, словно сговорившись, отвернулись от него, сосредоточив взгляды на одной точке. Увидев предмет общего внимания, в душе содрогнулся, но быстро взял себя в руки. На пирсе лежала оторванная по локоть рука с поблескивающим на солнце обручальным золотым кольцом. По сосредоточенным взглядам моряков догадался, что знают хозяина окровавленной человеческой плоти.

— Моряки первого года службы, выйти из строя, — как можно мягче и для душевности оттянув пальцами мочку уха, не приказал, а попросил. Не получилось душевности. Сказалась привычка отдавать команды с растяжкой, походившие на запоздалое эхо. Со стороны выглядело красиво и убедительно. Дело в том, что Серов все время ожидал от начальников внимания, однако его почему-то не замечали.

Из оставшегося экипажа лодки ему удалось сформировать целых три аварийно-спасательных партии. Одна состояла из офицеров и мичманов. Именно мобилизация экипажа лодки сыграла важную роль в последующей, довольно успешной борьбе с грязной радиацией и пожаром.

С корпусом лодки, стоящей параллельно пирсу носом к берегу, происходили странные изменения. Корма, где в загерметизированных отсеках находился Гущин, медленно поднималась. В это же время носовая часть погружалась в воду. Толстые пеньковые веревки-тросы, удерживающие тело субмарины у стального пирса, натянулись подобно струне. Они, конечно, не могли удержать лодку на плаву. Пожар в реакторе к 14 часам 30 минутам удалось потушить в основном за счет поступающей воды из трещины в корпусе.

По сути, наступал критический момент, когда забортная вода наполнит носовые отсеки и поставит лодку на «попа», как свечку. Кормой вверх. В этом случае жертва, которую Гущин выбрал сознательно, станет напрасной.

До полного ее погружения оставалось каких-то тридцать-сорок минут.

Береговая аварийная команда не в состоянии решить новую проблему. Требовалось необычное решение, на которое способен дерзкий и смелый человек. Такой, как эти два капитана третьего ранга, не побоявшиеся вступить в опасную схватку с непобедимым «ядерным зверем». Не ради славы, не заручившись поддержкой у Бога, как Геракл, совершая подвиги против зла.

В жизни случаются неспланированные события, неожиданно разрешающие кризисные ситуации.

Словно видение неожиданно на пирсе появился высокий мужчина в черном кителе и белой праздничной рубашке. На его рукавах и плечах золотом поблескивали контр-адмиральские нашивки, погоны «с одной мухой». Непродолжительное время рассматривал странный человек умирающее тело подлодки. К нему никто не подходил с докладом, не было рядом и привычно суетившихся штабных офицеров. Смертельная опасность отпугнула желающих выслужиться дивизионных специалистов разного пошиба. Крупный и высокий мужчина, с развевающимися седыми волосами, походил на черное тело погружающей в воду лодки. Такой же одинокий, нестандартный, безмолвный. То был не просто командир атомоходов, а целый командующий их флотилии, насчитывающей более двадцати субмарин.

Вскоре, очнувшись от размышлений, адмирал снял китель и аккуратно положил его на пирсовой кнехт, за который крепился лодочный трос-канат. В белой рубашке с топором, снятым с пожарного щита, начал четкими ударами бить лезвием по канату, удерживающему лодку у пирса. В каждом взмахе чувствовался профессиональный лесоруб, а не морской начальник. Таким он и был в далекой молодости, когда служил срочником в военно-строительных частях. Только в советское время рядовой военный строитель смог бы дослужиться до флотского адмирала, да еще подводника!

Вскоре к нему присоединился дежурный офицер с рядом стоящей подлодки. Контр-адмирал и капитан-лейтенант вдвоем освободили лодку от швартовых канатов, электрокабелей, вентиляционных систем. Они знали, что делают! В это время подходил к месту трагедии спасательный буксир «Машук, который и вытолкал «освободившуюся от уз» «Щ-2» на мель ближе к берегу. Поднятая над водой корма лодки облегчила работу буксиру.

Угроза затопления миновала. В сложившейся ситуации это было самым верным решением.

Комэск, только что спасший от потопления субмарину, в нарушение всех морских традиций, устало присел на пирсовый кнехт. Контр-адмирал возвращался из Москвы со сборов командного состава ВМФ и узнал о трагедии, сходя с трапа самолета. Прямо из аэропорта помчался на служебной «Волге» в поселок Дунай. В те времена офицеры гордились военной формой и носили ее в повседневном режиме, не только на службе. Считалось обычным делом появляться в ней в общественных местах. Таким образом демонстрировалась связь военных с народом, способствовало авторитету армии и флота.

Этот человек не был Небесным Спасителем, не ради награды взял на себя последнее командование погибающей у берега лодкой. Комэск-подводник честно выполнил воинский долг!

Он же первым поднялся на лодку, узнав, что в ее корпусе замуровал себя старпом. Открыл рубочный люк и решительно направился в кормовой торпедный отсек.

Гущин в этот миг вспоминал случившееся с ним на срочной службе, во время пожара в аккумуляторной яме подводной лодки. Именно тогда затаил долгую обиду на офицера, выполнившего инструкцию и закрывшего над его головой люк. Сегодня у него было точно такое же чувство, как тогда чувствовал заживо погребенным. Только он выпустил всех из погибающей лодки и люк над своей головой закрыл сам. Когда-то мечтал стать юристом. Хотел вершить справедливый закон. Послужив еще год, понял, что не закон делает жизнь справедливее и лучше, а сам человек. Сегодня капитан третьего ранга Гущин нисколько не сожалел о выбранном пути — стать офицером-подводником.

Больших жертв удалось избежать благодаря смелому поступку старпома Гущина, не испугавшегося ответственности, профессионализму командира плавмастерской Серова и отваге комэска с дежурным капитан-лейтенантом.

Через десять минут после посадки лодки на мель пошел сильный дождь. Вода в заливе Чажма покрылась множеством белых пузырьков, предупреждающих о затяжной пасмурной погоде. Дождь сыграл роль естественного препятствия для распространения радиации. Поэтому грязные осадки лишь частично зацепили поселок и ушли на северо-запад в сторону бухты, заразив прибрежный берег на тридцать километров. Жителей соседнего Тихоокеанского, моряков эскадры и бригады, защищенных островом Путятина, облако с радиацией миновало.

Несмотря на малую мощность ядерного взрыва и удачно сложившуюся «розу ветров», свою дозу радиоактивного йода находившиеся в этом районе люди все же приняли. Небезобидное вещество для щитовидной железы! Если его срочно не заблокировать принятием стабильного йода, в организме начнется радиологический процесс облучения, ведущий к раку.

Радиацию, как невидимую смерть, в то время люди боялись, но намного меньше, чем начала третьей мировой войны. Причина в обыкновенной безграмотности, которая накладывалась на отсутствие официальной информации. Власти же без огласки поставили заградительные посты на дорогах к Дунаю, создали комиссию по борьбе с последствиями ядерного взрыва. Принятые меры помогли устранить панику среди населения и быстро локализовать загрязненные радиацией объекты, землю.

Старпом «сорок шестого» Алексей Чернышев в воскресенье, после субботней трагедии в Чажме, стремился вырваться домой проведать жену. Последствия радиации для беременной женщины прекрасно осознавал. Наличие в ее организме частиц ионизирующего излучения изменяет структуру клеток зародыша, грозит генетическими осложнениями. Проще говоря, выкидышем.

Больше всего беспокоился о здоровье Насти, совершенно забыв о ее редкой профессии врача-гематолога.

До обеда провозились с установкой привезенного из Находки якоря. Работа отвлекала от дурных мыслей. На обед идти не хотелось, но традиция требовала. Офицеры, ожидая в кают-компании, не садились за стол без приглашения старшего начальника.

— Товарищи офицеры, приятного аппетита, — произнес как можно доброжелательнее, скрывая тревогу.

Немногочисленный офицерский состав шумно усаживался на неподвижные стулья, закрепленные стальной цепочкой к палубе. В это время в проеме двери показалась фигура дежурного по кораблю с сине-белой повязкой на рукаве. В своде военно-морских сигналов повязка «Рцы» означала «Дежурный корабль».

— Товарищ старпом, вас срочно требует комбриг. — Поборов нерешительность, осторожно добавил: — И начпо.

Алексей отхлебнул из стакана компота, пожелав хорошего аппетита, неохотно покинул кают-компанию.

После утренней истории с крестиком, найденным в его каюте орговиком Кириченко, такая встреча не сулила ничего хорошего.

В одноэтажном здании из белого кирпича, похожем на рабочую подсобку, ютился бригадный штаб. Здесь же находился и пропускной пункт с тяжелой железной вертушкой на входе. Такая преграда могла остановить хорошо «принявшего на грудь» военмора, но не вражеского диверсанта. Вертушка легко приходила в круговое движение и увлекала за собой потерявшего ориентацию нетрезвого человека. Особо отличившихся она кружила до четырех раз подряд. До упаду. Под хохот присутствующих.

Дежуривший на КПП с его корабля мичман лихо отдал часть и сочувственно посмотрел на старпома.

Вызов к комбригу для командиров кораблей означал единственный повод — срочный выход в море. Чернышев уловил в глазах всезнающего сослуживца именно данную подсказку. Для него сегодня лучшим поощрением могла бы стать короткая побывка к беременной жене. Именно она находилась под угрозой — и долг мужчины оказать помощь. Но пойти против службы, даже во имя жизни собственной жены и ребенка, будущий командир корабля не имел права. Приказ старшего начальника следовало строго и беспрекословно исполнять, а оспорить можно только после выполнения. Данное правило уяснил еще со срочной службы. Только у каждого правила имеется свое исключение. Возможно ли нарушить приказ в данной ситуации? Карьера однозначно разрушится, если начнет выдвигать командованию свои условия ради минутной побывки с женой.

С такими неслужебными мыслями входил к комбригу бывший диссидент, прозванный с легкого языка корабельного штурмана «Чернышевским».

В светлой совещательной комнате над большим квадратным столом склонилось несколько офицеров. На вошедшего никто не обратил внимания, и Алексей, воспользовавшись занятостью, не спеша разглядывал собравшихся: пару командиров кораблей, все бригадное начальство, начпо и орговик политотдела. Флагманский химик указкой водил по карте, время от времени комментируя свои действия низким хрипловатым голосом:

— Центр грязного облака ушел в сторону моря. Комиссию по предотвращению последствий аварии возглавил командующий Тихоокеанского флота лично. На второй день после взрыва реактора в гарнизонный госпиталь поступило триста моряков и рабочих-судоремонтников. Именно экипажи ремонтирующихся лодок и рабочие завода привлекались к обработке зараженных корпусов, земли, зданий. Благодаря четко организованной работе офицерами техбазы и лично командиром дивизии подводной лодки люди в зоне радиации получили не опасные для жизни дозы излучения. К сожалению, без жертв не обошлось. Погибли восемь моряков, находившихся в момент взрыва в реакторном отсеке, и еще двое снаружи.

Флагманский химик, словно отдавая честь погибшим, выпрямился и на минуту замолчал. Никто из присутствующих не посмел остановить его словом, действием.

Химика видел впервые выполняющим должностные обязанности. Обычно он мотался в политотдел Приморской флотилии, так как значился неосвобожденным секретарем парторганизации штаба бригады. Чаще помогал майору Алексеенко получать на тыловых складах разное имущество, а под Новый год, вместе с «флагманским мускулом», на трое суток выезжали на партийное задание. Возвращались раскрасневшимися снеговиками, в белых овчинных тулупах. С азартом разгружали из кузова КамАЗа неизвестно где и как добытые елки, предназначавшиеся семьям моряков.

Первым минуту молчания по погибшим прервал комбриг:

— В момент аварии и после ее люди вели себя хладнокровно, не проявляя паники и растерянности. Несмотря на то что жизнь каждого подвергалась смертельной опасности. Будем молиться… — Комбриг прокашлялся в огромный кулак штангиста. Не смущаясь, продолжил: — Будем надеяться на искусство наших врачей. В их руках сегодня находятся жизни моряков.

Только что из госпиталя. Есть там врач — гематолог Настя Чернышева. Молодая женщина находит каждому больному подход, ласковое слово поддержки. Хотя сама беременна, находится в зоне, как говорят на флоте, особого риска. — После паузы продолжил: — Неоднозначно оценивает командование поступок старпома лодки капитана третьего ранга Гущина. Кто говорит, «спрятался от всех в лодке», другие хвалят за спасение экипажа… Разберутся кому следует. Самое важное! Флот, как известно, гибнет от разгильдяйства и недисциплинированности. Причиной вчерашней трагедии оказался подобный случай. В момент подъема краном крышки реактора, несмотря на знак ограничения на вход и выход в бухту Чажма, по ней на 12 узлах пролетел катер-торпедолов, управляемый невменяемым мичманом. Поднятая катером волна качнула плавмастерскую и увеличила угол подъема реакторной крышки, которая потянула за собой компенсирующую решетку реактора. Началась неуправляемая ядерная реакция.

Алексея наконец заметил орговик Кириченко: — Вот и «атеист» пожаловал!

Сказал нарочно громко, чтобы все слышали.

Провокатор уставился на Ивана Кузько, ожидая поддержки. Мудрый начпо демонстративно пропустил выпад своего помощника, сделав вид, что не слышал призыва дать партийную оценку комбригу за упоминание бога. Знал он и про найденный крестик в каюте старпома «сорок шестого».

Наступила долгая минута выжидания, когда неспешность приводит к мудрым решениям. Так и случилось.

Комбриг, с широченными плечами штангиста, повернул голову в сторону Кузько. Начпо, уловив в его взгляде осуждение, виновато улыбнулся, шутливо обратившись к орговику:

— Товарищ Кириченко, уймите молодецкую прыть, она вам еще пригодится для настоящих нарушителей партийной дисциплины, а командир «сорок шестого» предан партии и советскому народу. Верно я сказал, Алексей?

— Так точно, Иван Петрович, — так же фамильярно отвечал Чернышев, чем подчеркивал особое к нему уважение. Ивана Петровича считали резким, но быстро отходчивым. Для пущей строгости в горячке объявлял нерадивым замполитам единственное устное наказание — «неполное служебное соответствие». Так же быстро забывал о нем. Моряки бригады уважали начпо за важное качество политработника — умение найти подход к любому человеку. Не выделял он и любимчиков, относился к подчиненным демократично, но без панибратства.

Алексей решил поправить ошибку начпо:

— Только не командир, а старший помощник командира.

Иван Петрович, хитровато улыбнувшись, кивнул в сторону комбрига.

— Все верно сказал Иван Петрович, поздравляю вас с назначением командиром СКР-46!

От неожиданного известия, объявленного комбригом просто и буднично, закружилась голова. Подумал, что так же просто чудеса происходят только в Рождественскую ночь, когда дети обнаруживают под елкой подарки от Деда Мороза.

— Служу Советскому Союзу! — не растерявшись, поблагодарил командование бригады. — Сделаю все, чтобы оправдать ваше доверие, товарищ комбриг.

Алексей с благодарностью посмотрел в сторону улыбающегося Кузько, рядом с которым жевал от злости тонкие бескровные губки Кириченко:

— Спасибо, Иван Петрович, за партийное доверие.

— Бери мою машину и езжай проведать жену, — вдруг объявил Кузько, отчего лицо орговика покрылось красными пятнами.

— Возвращайтесь к двадцати одному часу, — поправил начпо сурово комбриг. — В 23.00 корабль выходит на брандвахту.

— Спасибо! — не по-уставному отвечал командир «сорок шестого».

Молодому командиру только что поставили первую боевую задачу — заступить в дежурство по охране военно-морской базы у входа в бухту Абрек.

Алексей, помня слова комбрига о заботливом враче, направился прямиком в гарнизонный госпиталь. Не ошибся — супруга находилась на работе, несмотря на воскресный день. Удивился оттого, что имя ее жены звучало паролем и его легко пропускали через неизвестно откуда появившиеся многочисленные посты вооруженных автоматами моряков.

На больничном крыльце его встречала, предупрежденная о посещении мужа, Настя. Уставшее лицо, красные от недосыпания глаза говорили о тяжелой нагрузке, свалившейся на плечи хрупкой женщины.

После ласковых объятий, ободряющих слов Настя повела его по белым коридорам, пропахшим йодом. Он не спрашивал, куда его ведут, поступив в полное ее подчинение. Перед женщиной в белом накрахмаленном халате с выпирающим вперед животиком почтительно расступались врачи и немногочисленные больные. Чувствовалось, что ее здесь знают и уважают. Второй раз за день Алексей слышал восхищенные отзывы о своей жене, видел ее авторитет, который затмевал радость своего долгожданного назначения. Командир корабля испытывал робость, не смея объявить о свершившемся желании обоих супругов.

Тернистым оказался путь к «командирским телеграфам» для офицера Чернышева и его жены, оттого и ценен результат.

В одиночной палате, куда привела его Настя, на кровати лежал мужчина. Обескровленное лицо сливалось с цветом белой простыни. Рядом, на стульчике, по-детски поджав ноги, сидела девушка в накинутом на плечи больничном халате. Беззащитно и жалобно посмотрела на вошедших. Настя подошла к ней, прислонившись телом к спине подруги. Девушка доверчиво, словно ребенок, подвинулась навстречу врачу. По этим говорящим жестам Алексей догадался о знакомстве женщин.

— Оля, — назвалась и первой протянула руку незнакомка.

— Невеста твоего друга, — добавила совсем тихо Настя.

К данной новости Алексей потерял всякий интерес и с любопытством уставился на лицо мужчины. Гладко выбритый подбородок отдавал легкой синевой, кожа на скулах натянулась, хоть бей по ней барабанными палочками. Большие оттопыренные уши на лысой голове сразу же выдали сильно изменившееся лицо старого архангельского товарища, Сашку Гущина.

Настя, увидев на глазах обеих мужчин слезы, взяла в свои руки печальную встречу:

— Александр должен знать опасность лучевой болезни, только таким способом заставит организм бороться с ней. Реальность трагична, но не смертельна. Безопасной дозой облучения считается 1 мЗв в год, а наш герой получил годовую дозу за один час! Тревожит меня, что у больного угнетен рост клеток крови, что грозит осложнениями лучевой болезни. При этом возможно поражение головного и спинного мозга. Будем надеяться на лучшее! Саша, моя уверенность — это советская медицина и ваши с Ольгой совместные усилия.

Вечером, перед отъездом на корабль, Алексей с Настей гуляли по зеленому парку, что перед гарнизонным Домом офицеров. Два года назад именно в этом месте начинал службу опальный старший лейтенант.

Алексей слегка обнимал узкие плечи жены, думая о скоротечности и сложности жизни. Если бы не поддержка Насти и друзей-квумпарей, командира крейсера «Дзержинский» и инспектора из Москвы, не выдержал бы травли, расстался со службой. На самом деле, «терпение не слабость, а подвиг»!

Влюбленные, не сговариваясь, подняли глаза к облакам, где на линии горизонта остановилось солнышко, точно красный игрушечный шарик. Настя улыбнулась, ласково сказав:

— Любимый, в твоих глазах не только солнце, но и мой, и нашего ребенка мир. Я счастлива с тобой и в радости, и в печали.

Ее слова прозвучали, как глоток воды в пустыни. Хотелось этой живительной каплей делиться с каждым встречным, невзирая на причиненные ему подлости. Прощал и своего извечного завистника Кириченко, черноморских приспособленцев… Простое открытие освобождало от долго копившейся обиды на несправедливость.

— Разгадала я «код лейтенанта Чернышева», — загадочно сказала Настя. Огненно-рыжие волосы искорками разгорающегося костра поблескивали в лучах заходящего солнца. Проходившим мимо парочкам цвет ее волос напоминал о наступающей осени. Лишь двое знали о приходе в их отношениях очередной Весны! — Неравнодушный ты, Лешка, оттого и смелый! Правдивый очень… чрезмерно правдивый. Люди боятся таких. Думают, что энергичные отнимут у них нажитое, авторитет, звания. Примеряют чужие поступки, как одежду, на себя. Не верят в твою искренность, что ты не преследуешь собственной выгоды, совершая добрые дела.

— Не делай добра — не получишь зла, — попытался отшутиться Алексей.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

В жизни все скоротечно. Проходят обладание богатством и красотой, должностями и статусом, уважение к авторитетам и их законам. Лишь память о героях остается. Тех из них, кто отдавал свою жизнь за мир, свободу и справедливость своего народа.

Гущин вскоре уволится в запас, успев получить очередное звание капитана второго ранга. С женой Ольгой уедет на постоянное место жительства в Коломну. Такой «морской город» недалеко от Москвы, где по заведенной традиции уволенным с военной службы морякам строились дома. За счет главкомата ВМФ. Договоренность существовала в те годы между городской властью и лично адмиралом флота Советского Союза Сергеем Георгиевичем Горшковым. Поколение фронтовиков не только атомный флот создали, но и о людях умели заботиться.

По прибытию в Коломну Гущин устроился на работу простым слесарем районного ЖЭКа. О своем героическом прошлом когда-то успешный флотский офицер-подводник никому не рассказывал. Вскоре начались перестроечные времена, приведшие к распаду Советского Союза.

Через шесть месяцев после трагедии в Чажме, осенью 1986 года, случилась Чернобыльская ядерная катастрофа на Украине. История «малого ядерного взрыва» на советской подводной лодке в 1985 году быстро забылась. Способствовала забвению героической борьбы моряков и судоремонтников поселка Дунай за живучесть лодки и с последствиями загрязнения района радиацией также существовавшая система закрытости военных объектов. Необходимый, следует отметить, порядок соблюдения военных и государственных секретов. Но в те времена, с 1991 по 2020 год, советский флот и армию методично, с особым изуверством к профессиональным военным унижали, грабили, вовлекали в коррупцию и воровство. Неслучайно символом Министерства обороны России в эти годы стала косая, в виде обрывистых красных линий звезда, ранее замеченная на известном американском торговом центре. Вооруженные силы попытались строить по принципу западного супермаркета: главное, привлечь покупателя красочной упаковкой, а не качеством товара.

Слесарь-сантехник третьего разряда Гущин через три года стал прорабом участка, а еще через пару лет заместителем, а затем начальником управления жилищно-коммунального хозяйства города Коломны. Не дожил до своего пятидесятилетия всего один день. Через год после его смерти работяги-слесаря выдвинули его кандидатуру на присвоение почётного звания «Заслуженный работник ЖКХ Московской области». Посмертно. Жаль, что военное ведомство не оценило подвига офицера, выигравшего игру со смертью и спасшего подводную лодку и ее экипаж. Так работало странное правило, вызывающее горькую усмешку среди моряков советского предперестроечного флота, — «ненаказание уже является наградой».

Детей с Ольгой у них не было. Нетрудно догадаться по какой причине.

Капитана третьего ранга Серова после продолжительного лечения перевели командиром курсантской роты в родное Севастопольское училище. Очередного звания не присвоили, но через год наградили орденом Красной Звезды. Гонял своих первокурсников так, что они дали ему обидное прозвище Памперо, означающее «пожарный насос». Лишь к концу пятого курса узнали, кто является строгим и требовательным учителем. Серов, дослужившись до капитана первого ранга, пользовался особым уважением среди курсантов. Обидное прозвище быстро забылось. Батя — так стали звать его будущие морские офицеры.

Продолжил карьеру и командир эскадры атомоходов контр-адмирал, начинавший службу рядовым военно-строительного батальона на Северном флоте. Через три года после трагедии, получив вице-адмирала, был переведен на преподавательскую работу в Военно-морскую академию. В Ленинград. Вице-адмирал после случившегося сильно болел. Недуг, поразивший подводника в неполных пятидесяти лет, вызывал сильнейшие боли. Требовался медицинский наркотик, который в девяностые годы легко доставали наркоманы на улицах. Заслуженному адмиралу-подводнику обезболивающий препарат врачи не выдавали, под предлогом борьбы с наркоманией. Бывали случаи, когда больные и уважаемые люди по причине страданий кончали жизнь самоубийством….

Алексей Чернышев из «опального политработника» вырос до начальника штаба бригады противолодочных кораблей. Однако «путь к командирскому телеграфу» был остановлен поступлением в Военно-морскую академию имени Адмирала Флота Советского Союза Н.Г. Кузнецова. Там встретил развал Советского Союза как начало упадка военного флота и своей карьеры морского офицера. Атомный, подводный, ракетный и авианесущий флот новому государству содержать было не по карману, и его начали распродавать…

Капитану первого ранга Чернышеву командование неожиданно предложило перевод в Военно-дипломатическую академию МО РФ, в народе называемую «Консерватория». Так командир «сорок шестого» стал военным дипломатом-разведчиком. О новой службе новый рассказ.

Настя продолжила успешную карьеру врача, родила троих здоровых детей и получила достойную компенсацию за трудную жизнь с военным моряком в виде квартиры в Москве и дома в Подмосковье. Считает свою жизнь сложившейся и гордится, что прожила ее с одним мужчиной. В любви и согласии.

Идущие вперед всегда приобретают, а сдающиеся только теряют.

Орговик Кириченко с развалом СССР легко поменял большевистскую принципиальность на должность начальника управления по работе с личным составом в украинском военном флоте.

Официальное сообщение пришло после десятка лет, в 1990-е годы: «При проведении операции по подъему крышки реактора ее в какой-то момент перекосило, и она, зацепив компенсирующую решетку реактора (тяги решеток), потянула ее вместе с собой вверх. После этого произошла самопроизвольная цепная ядерная реакция реактора левого борта (тепловой взрыв), в результате чего была разрушена активная зона реактора. Выброшенные при взрыве элементы компенсирующей решетки и разрушенной активной зоны обнаруживались в районе 150 м от ПЛ. Возник большой пожар, который удалось ликвидировать только затоплением отсека. В связи с угрозой потери остойчивости и плавучести ПЛ с помощью буксиров была посажена носовой оконечностью на мель. В оказании помощи ПЛ участвовало 12 спасательных судов обеспечения и множество аварийных партий со стоящих на заводе кораблей и подводных лодок. В результате взрыва пострадали несколько боевых единиц ТОФ».

В обвинительном заключении военного трибунала ТОФ (июль 1986 года) облученными значатся 86 человек. Однако позже в специальном докладе независимой экспертной комиссии под руководством профессора Алексея Яблокова приводятся другие цифры: повышенную дозу облучения получили 290 человек. У 10 развилась острая лучевая болезнь, а еще у 39 отмечена лучевая реакция. К середине 90-х годов число только официально выявленных пострадавших превысило 950 человек. От лучевой болезни скончалось несколько участников ликвидации аварии. Прах погибших (их останки сожгли в специальной печи) в момент аварии похоронен на береговой технической базе в братской могиле (бухта Сысоева, Шкотово-22).

Вечная слава советским морякам-героям!

Этот рассказ, надеюсь, послужит напоминанием нашему поколению о страшной угрозе, скрытой в ядер-ном оружии, технологиях, связанных с расщеплением ядерной реакции.

И еще не менее важное замечание. Человеческое общество похоже на цепную ядерную реакцию, скрытую до поры до времени под многотонной крышкой ядерного реактора. Военные и их семьи не исключение. Заниматься их социальной и информационной защитой от желающих внести раскол должны подготовленные люди. С патриотизмом, бескорыстием, неравнодушием, смелостью и совестью в сердце, как лучшие представители комиссаров-политруков.

Литературно-художественное издание

Выпускающий редакторД. С. Федотов

ХудожникН.А. Васильев

Корректор 5. С.Тумян

Дизайн обложкиД.В. Грушин

ВерсткаН.В. Гришина

ООО «Издательство «Вече»

Адрес фактического местонахождения: 127566, г. Москва, Алтуфьевское шоссе, дом 48, корпус 1. Тел.: (499) 940-48-70 (факс: доп. 2213), (499) 940-48-71.

Почтовый адрес: 127566, г. Москва, а/я 63.

Юридический адрес: 129110, г. Москва, пер. Банный, дом 6, помещение 3, комната 1/1.

E-mail: [email protected] http://www.veche.ru

Подписано в печать 22.10.2024. Формат 84x108 У32-Гарнитура «KudrashovC». Печать офсетная. Бумага газетная. Печ. л. 11,5. Тираж 2000 экз. Заказ А-2643.

Отпечатано в типографии филиала АО «ТАТМЕДИА» «ПИК «Идел-Пресс». 420066, Россия, г. Казань, ул. Декабристов, 2.