Звёздные капитаны: Сквозь горизонт событий.

I. Пролог.

Звездные капитаны из забытых легенд...

Ткани мира, как старые шрамы, свой оставляют след.

Потаенные струны сами вспомнят мотив,

И если увидишь небесные руны,

Поймешь - ты на верном пути.

Марко Поло "Звездные капитаны"

I.

Звезды звали.

Их лучи, слабо мерцающие в разреженной атмосфере пустыни, прокалывали сетчатку, странным, необъяснимым образом дотягиваясь до самого сердца. Триллионы фотонов, пролетевших миллиарды миллиардов световых лет холодной черноты – и каждый из них был подобен тонкой нити, протянутой сквозь молчаливый космос, протянутой столь туго, что это почти причиняло боль.

Узоры созвездий выглядели безупречно правильными, незыблемыми, воплощением идеальной логики, присущей природе. Но в реальности они оказывались не более чем фикцией, абстрактной моделью, наложенной на ликующий, вечно движущийся, поющий хаос из огня, пыли и пустоты, который и был – Вселенная.

Вселенная, которая неизмеримо больше любой логики.

Идеальный образец совершенного беспорядка, куда более последовательного, чем логика любого сознательного существа. Включая вулканцев. Возможно, их – в первую очередь.

Нелогично? Может быть.

Но, в конце концов, прожив в этом (и не только в этом) мире столько лет, он может позволить себе отступить от логики.

Высокий седой вулканец, стоящий на каменистом гребне холма, беззвучно вздохнул. На плотно сомкнутых губах появилась едва заметная полуулыбка.

Доктор Маккой был бы в восторге от этой мысли. Определенно, просто в восторге.

…Доктор Маккой. Саркастическая ухмылка, острый и заботливый взгляд, нервные и твердые ладони, столько раз вытаскивающие каждого из них из практически неминуемой смерти…

Монтгомери Скотт. Лукавые искры в темных зрачках, морщинки в углах вечно улыбающихся глаз, гениальные руки… люди такие называют золотыми. Он тоже не раз вытаскивал их из опасности – их дом, их Энтерпрайз.

Нийота Ухура. Мягкий голос и острый ум, теплая улыбка и стальная воля. Черна, как ночь ее страны – и столь же прекрасна.

Павел Чехов. Мальчишеское любопытство и мальчишеская улыбка, несокрушимое жизнелюбие – и столь же несокрушимая отвага. Все самое лучшее изобрели в России, кажется, так?..

Хикару Сулу. Невозмутимость и авантюризм, воля, глаз и рука, что равно верны, точны и остры – как и клинок обожаемой им шпаги.

И…

Вулканец на мгновение крепко зажмурился, позволив себе этот жест сейчас, когда никто не мог его видеть.

Джим.

Столько лет прошло, а это имя звучит все так же тепло и остро, радостно-горьким лезвием намертво вживленное в ткань сознания.

Все так же… живо.

Капитан Кирк был их сердцем, стержнем, вокруг которого выстраивалась пирамида, камертоном, настраивающим веер разрозненных нот. Он был тем, кто сделал из экипажа – команду.

Он был тем, кто стал ему единственным другом. Братом. Единственным настоящим братом, да простит его Сайбок, где бы он сейчас ни был.

Когда-то эти люди бросились ему на выручку, рискнув и пожертвовав всем – карьерой, будущим, возможно, жизнью. Рискнули, не имея ничего, кроме призрака надежды, не имея никаких гарантий удачи, кроме своего, такого человеческого, упрямства. И, такого человеческого, безрассудства.

И – победили.

Единственный и бессменный экипаж Энтерпрайз.

Его семья.

Они были лучшими. Они были командой, единым целым, легко преодолевающим все препятствия, какие космос – и руководство Звездного Флота – ставили перед ними. Они проходили там, где никто не мог пройти.

Они были лучшими из лучших.

И они ушли.

Люди… Они так быстро уходят в пустоту, не оставляя после себя ничего, кроме памяти. Весь их путь – сгорание во времени, стремление к недостижимому, бег от неизбежного. Люди живут так недолго, так жадно и ярко, как метеор, разрывающий небо мгновенным, опаляющим сетчатку огнем.

Ослепительным. И таким коротким.

И Джим был таким метеором, сверкающим болидом на небосклоне многих и многих судеб, включая судьбу всей Федерации – и его собственную. Он был звездой, принесшей удачу столь многим, озарившей столь многие жизни…

И сгоревшей в одиночестве. Спасая других. Как и всегда.

И рядом не было никого, кто спас бы его.

Разумеется, это было нелогично, неразумно и бессмысленно – Спок все равно не в силах был бы ничего изменить, все обстоятельства были объективно выше его возможности хоть как-то повлиять на ситуацию. Люди не оставляют катры, и, будь он с Джимом, он не смог бы удержать в мире даже его часть. Тем более, что Джеймс Тиберий Кирк с большой степенью вероятности предпочел бы уйти целостной личностью, чем остаться в живых в виде какой-то там части – пусть даже и в сознании лучшего друга.

Но, думал Спок, даже если бы он и не смог сделать для Джима то, на что он был способен как вулканец, он мог бы сделать то, на что он был способен как человек. Как друг.

Быть рядом. Просто быть рядом, чтобы Джим не чувствовал себя одиноким. Держать руку. Смотреть в глаза.

Встретить вместе смерть.

И это уже было бы намного больше всего, что можно было бы представить.

И этого у них уже не будет никогда.

«Я всегда знал, что умру в одиночестве».

Одиночество. Самый большой его страх. Как оказалось, не случайно.

Он умер в одиночестве. Как и всегда знал.

Седой вулканец прикрыл глаза, подняв лицо к черному небу.

Прости, Джим.

Я не смог.

***

Безусловно, это путешествие во времени создало больше проблем, чем их решило. Но обратной дороги не было… нет. В тот момент, который он покинул, ему не вернуться никогда.

Никогда теперь.

Время необратимо, и Спок помнил, чем обернулась его попытка – нет, не изменить прошлое, а лишь исправить последствия ошибки, допущенной в настоящем.

Как оказалось, игры со временем обходятся очень дорого.

Возможно, в этом есть нечто логичное и правильное. Даже безусловно логичное и несомненно правильное – хотя бы потому, что законы вселенной просто не могут не быть логичными – и уж конечно не могут быть несправедливыми. Несправедливость – морально-этическая оценочная категория, которая априори неприменима к парадигмам научных систем. Но…

Наверное, он стареет, подумал Спок. Его жизнь подходит к завершению, вот и меняется точка зрения на знакомые и привычные вещи.

Наверное, он очень сильно устал от жизни.

От… одиночества?

… Ночное небо Нового Вулкана, несомненно, впечатляло. Солнечная система планеты была расположена под большим углом к плоскости вращения Галактики, и мерцающая полоса Млечного Пути выглядела с ее поверхности скорее как дуга из тонких растрепанных светящихся перьев, среди которых запутались крупные звезды. Крупнее всего они были в самом зените, там, где сквозь шлейфы газа и пыли проглядывал дымно-огненный белый шар галактического центра, освещающий пустыню ярче террианской луны.

Планета, безусловно, была подобрана удачно. Тот же горячий и сухой воздух, пахнущий нагретым камнем, минерализованные источники, скупая и сухая растительность. Тот же состав и плотность атмосферы, то же прозрачно-черное ночное небо с лиловой полосой разреженного света на горизонте. Тот протяжно-певучий ветер и тот же вечно летящий по ветру песок, мириадами крошечных лезвий обтачивающий скалы.

Планета была очень похожа на дом.

И она не была домом.

Этот новый мир был слишком другим, и дело даже не в расхождении временных линий. Этот мир был жесток в самой своей основе. Оборонные системы здесь были развиты на порядок лучше, чем дома, зато фундаментальная наука отставала сильнее, чем это должно было бы быть обусловлено простым разрывом во времени. Плюс к тому – значительное развитие технологий слежения, химического и бактериологического, нано- и квантового оружия. Мощные системы бюрократии, корабли, скорее военные, нежели научные…

По сравнению с этой реальностью его собственная выглядела почти фантастической утопией о светлом будущем человечества, какие сочиняли писатели древней доварповой культуры Земли. Даже зеркальная вселенная, с которой им однажды приходилось столкнуться, судя по впечатлениям Джима и тем двойникам, которых он видел – даже она не была так холодна и расчетливо-цинична как этот, безусловно, высокотехнологичный, но в чем-то… бессмысленный мир.

Это был мир, привыкший не верить. Мир, привыкший воевать.

И этот мир определенно не был близок ему.

Этот мир изломал знакомых ему людей, разбил их на осколки и сложил из них иное целое – безусловно, гармоничное и логичное, но… безнадежно чужое.

Спок подумал, насколько все же велика роль случая в формировании личности человека… и не только человека – тоже. Молодой, порывисто-резкий, опасный, как лезвие лирпы, ранящий и ранимый – юнец, только готовящийся стать взрослым сехлатом – здешний Джим был совсем другим Джимом.

И от этого факта парадоксальным образом было легче.

Было бы слишком сложно смотреть в Джимовы глаза и видеть в них выражение чужака. Хорошо знакомого, но – чужака. Смотреть в глаза Джима, который не Джим – это слишком… больно.

Потому что Джеймс Тиберий Кирк, как показала практика, существует во многих вселенных.

А его друг – только в одной из них.

Джеймс Кирк, которого он знал, который был его капитаном, его адмиралом, его товарищем и его братом под всеми солнцами их Галактики – не был этим странным, ершистым, недоверчивым пареньком с душой, ощетинившейся сотней игл… причем добрая их половина была направлена внутрь и ранила его самого.

В глазах его друга всегда плескалось теплое золотое солнце Айовы – а глаза этого Джима были выжженным небом, прокаленным до звонкой, льдисто-ясной стратосферной голубизны.

И душа его тоже была выжжена.

Выжжена с самого рождения.

Тот Джим, которого он знал, лучился дружелюбием и теплом – и несокрушимой верой в лучший, справедливый исход для всех, кого только возможно.

Этот – не верил ни во что.

Возможно ли, чтобы обстоятельства детства так сильно повлияли на личность? Так сильно изменили того Джима, которого он знал? Если бы Джим лишился семьи в самом детстве, он тоже мог стать… кем-то похожим?

Нет. Нет, сказал себе Спок. Он видел Джима в разных ситуациях, полных горя, страха и опасности. Их работа, в конце концов, не была увеселительной прогулкой и приключением с аттракционами – это была борьба и поиск, полный радостей и открытий, но вместе с тем и опасный. Спок часто стоял за правым плечом капитана, помогая держать небесный свод миниатюрной вселенной Энтерпрайз – и ответственность, которая лежала на друге, была осязаемой тяжестью, даже когда они делили ее на двоих.

Он видел Джима разным. Он видел его утраты – переживая каждую невидимо рядом с ним. Эдит, Мирамани, Рейна… эта его вина несмываема, но вряд ли он мог поступить тогда иначе… Брат Сэм. Невестка.

И… Дэвид.

Дэвид. Спок нахмурился. Эту боль он так и не смог тогда полностью с ним разделить… боль, косвенной причиной которой был он сам.

Да, в жизни того Джима тоже было многое.

В жизни того Джима был Тарсус, был Фаррагаут, была Денева. Был Генезис и сожженный Энтерпрайз, был трибунал – и неоднократно.

И все же его друг всегда ухитрялся сохранять тот невидимый стержень чести, благородства, стальной веры в справедливость – тот удивительный камертон добра и зла, который никогда не позволял ему перейти грань – и который и делал его героем.

Обычным, ошибающимся человеком, и – героем. Героем, чье золотое сердце привлекало к нему окружающих сильнее обаятельной улыбки и дипломатических талантов.

Золотое сердце, которое не сожгла и не остудила полная опасностей Вселенная.

Сердце, всегда мечтавшее о звездах.

И прекратившее биться – среди звезд.

Но время не дает вторых шансов. Сослагательное наклонение не существует – не случайно в вулканском языке его просто нет.

Kaiidh.

Что произошло, то произошло. Точка. Обратной дороги нет.

Обратной. Дороги. Нет.

Спок прикрыл глаза. Наверное, если бы он был человеком, ему сейчас было бы больно.

Если бы он был человеком.

***

В этой вселенной шел две тысячи двести шестьдесят третий год.

Год, когда там, в его мире, он завершал службу под командованием Кристофера Пайка и готовился принять назначение старшего помощника при уже новом капитане, чтобы отправиться с ним в пятилетнюю миссию на флагмане Федерации.

Последний год перед их встречей с Джеймсом Кирком.

Все же у Вселенной причудливая логика, иногда совершенно странная, но парадоксальным образом точная, подумал Спок.

Нынешняя Энтерпрайз под командованием нынешнего капитана Кирка вот уже четыре года успешно (и не очень) бороздит неисследованные просторы Галактики.

Для его Энтерпрайз все только начнется менее чем через год.

Где-то там, в его временной параллели, старший помощник USS "Фаррагаут", лейтенант Джеймс Кирк только ожидает повышения в должности. Где-то там научный офицер лейтенант-коммандер Спок только готовится к службе в качестве старшего помощника под руководством нового капитана, которого еще не знает – и не знает, какою роль сыграют в его жизни следующие пять лет.

Какую роль они сыграют в жизни обоих.

Это абсолютно нелогично, Спок знал это. Временные потоки параллельных вселенных вовсе не являются с необходимостью также параллельными, и уж точно не являются симметричными. Далеко не все их события повторяются в точности, некоторые не повторяются вовсе. И «сейчас» в этой вселенной вовсе не то же «сейчас», что в его родном мире.

Но, вопреки всякой логике ему хотелось думать, что именно в этот момент, сейчас, их с Джимом приключение – только собирается начаться. Что где-то там они оба молоды, и не было еще ни Деневы, ни Боттани-Бей, ни Генезиса. Что они все еще полны энтузиазма в преддверии новых приключений, полны веры в разум и справедливость, и книги их жизней еще не заполнены исчерканными страницами ошибок и вырванными листами невосполнимых потерь.

Эта совершенно абсурдная идея согревала. Пусть здесь, для него, сейчас все уже почти закончено – но там, где-то, тоже сейчас, для него же – для них! – все только начнется.

Странно было на сердце от этой мысли. Странно – и тепло.

И еще более странно и тепло было от сознания, что, даже если ему самому обратной дороги нет, там – во времени их родной Вселенной – Джим сейчас еще жив.

Только здесь, в молчаливой и певучей пустоте чужой планеты, названной именем родины, Спок мог позволить себе эту мысль, чудовищно безумную в своей абсурдной нелогичности.

Он ведь прекрасно знал, что Джима нет больше. Что он…

Нет.

Это слово не будет произнесено. Это слово не может и не должно стоять рядом с именем Джеймса Тиберия Кирка.

Не должно.

…Время… В конце концов, что такое время?.. всего лишь искажение континуума, энергетическая флуктуация пространства, стремящегося к вечной энтропии. Бесчисленные вибрации квантовых струн в пустоте. Физическая размерность, однонаправленная и необратимая.

Не-обратимая.

Дорога, всегда ведущая в один конец.

Движение от порядка к хаосу – вечный закон всех возможных вселенных. Ничто не может устоять перед законом энтропии, повернуть реку вспять, заставить зыбкую, ускользающую мелодию под названием жизнь – быть сыгранной еще раз.

Еще раз…

Архинелогично безрассудная идея. Но Джиму бы она понравилась. Определенно.

Эта мысль заставила Спока по-настоящему – по-человечески – улыбнуться.

Джим.

… Джим, где ты сейчас?

… Джим, есть ли ты сейчас?

***

Звезды мерцали над головой – холодные, ясные, чистые. Воплощение математики хаоса, гармонии бесконечности, упорядоченности пустоты, вечно звучащей музыки безмолвного вакуума. Тонкий, безупречно четкий узор, знакомый с юности… и все же неуловимо, едва заметно иной.

Так же как и вся эта вселенная, так и не ставшая домом.

Спок принимал неизбежное, отстраненно и без удивления констатируя, что данный факт не вызывал у него нелогичных, но вполне объяснимых эмоций… отчаяния?

Но нет. Время отчаяния для него ушло много раньше, почти столетие назад. И сейчас даже в том, покинутом мире для него не оставалось ничего, ради чего стоило бы возвращаться. Как, впрочем, и в этом.

Он не искал и не ждал здесь дома. Так же как давно не искал его и в своем мире.

Дом остался далеко в прошлом.

Там, на давно сгоревшей серебряной Энтерпрайз.

И сейчас Споку было как никогда легко принять вулканское kaiidh. Ему действительно было это… безразлично.

Вот только звезды…

Звезды звали.

Звезды звали домой.

II. Поймать время.

– Возвращаетесь домой, посол?

Парнишка-офицер из посадочного ангара явно был новичком и еще не знал, как следует общаться с вулканцами. Скорее всего, один из недавних выпускников Академии, проходящий практику перед первым служебным распределением. Он немного напомнил Споку Чехова, каким тот впервые появился у них на Энтерпрайз – тот же бьющий через край энтузиазм, горящие глаза, дружелюбие, неиссякаемый оптимизм – и столь же неиссякаемое, острое любопытство по отношению к окружающему миру.

– Очевидно, энсин. – Спок приподнял бровь.

Все уже успели понять, что с послом Споком контактировать намного легче, чем с прочими вулканцами. Он куда лучше, чем его сородичи, умел понимать людей. И, что важнее, он умел их уважать. И, признавая человеческую эмоциональность, видеть логику в казалось бы нелогичном поведении. И легко считывать невербальные знаки, которые в человеческом общении зачастую были важнее рациональных понятий.

Вот и сейчас вместо традиционно каменного «я-не-испытываю-эмоций» выражения лица Спок сдержанно, одними глазами, улыбнулся. И хотя те, кто когда-то умел замечать его улыбку, были теперь невозможно далеко в пространстве и времени, его юный собеседник оказался проницателен – и широко, очень по-человечески улыбнулся в ответ.

– Удачного пути, посол! – бодро пожелал он. – Дорога домой всегда в радость.

– Идиот ты, – прошипел за его спиной второй офицер, рангом постарше. – Это же вулканец, они не испытывают эмоций. И в удачу не верят, кстати.

– Отчего же, лейтенант, – с безупречно непроницаемым лицом парировал Спок, садясь в шаттл. – Мы давно научились признавать некоторые причудливые человеческие обычаи в определенном контексте вполне… логичными.

Плавно закрывающаяся автоматическая дверь скрыла от него два лица – ошарашенное и заговорщически-веселое.

Спок позволил себе питать маленькую нелогичную надежду, что юный энсин пойдет столь же далеко, как и их жизнерадостный Чехов – и мысленно тоже пожелал ему удачи.

Славный, все-таки, паренек.

***

Оставшись один в пассажирской каюте шаттла, Спок беззвучно вздохнул.

Эти путешествия начинали его утомлять. Даже короткие поездки отзывались в теле изнурительной, тягучей усталостью, от которой не спасала даже привычная медитация. Безошибочное, свойственное его народу умение контролировать состояние и работу органов тела подсказывало причину – сердце подходило к пределу своей прочности. Более, чем на сотню лет раньше, чем могло бы быть. Что ж, учитывая все, это… логично. И именно поэтому посещение вулканского представительства на Йорктауне было неизбежной необходимостью.

Его годы – а возможно, месяцы и дни – приходят к концу. И следовало логичным образом подвести итоги и завершить дела.

Собственно говоря, только одно дело.

У Спока было не так уж много личных вещей, и если верить внутреннему ощущению личного времени, большинство из них ему уже не понадобится. Старейшины были должным образом предупреждены, и дали обещание передать его имущество указанному лицу после известия о его смерти, признав это условие логичным. Насчет выбора вышеупомянутого лица также вопросов не возникло – в самом деле, кому логичнее всего доверить то ценное, что имеешь, как не … самому себе?

По его сведениям, Энтерпрайз в скором времени должна прибыть к базе Йорктаун после очередной миссии дипломатического характера. Возможно, к тому времени все решится.

Факт его вероятной скорой кончины его соотечественники приняли с подобающей сдержанностью и логичным сожалением. Нет смысла скорбеть о том, что невозможно изменить, как любят… любили повторять на Вулкане.

Спок мысленно усмехнулся, представляя, что бы имел сказать по этому поводу добрый доктор Маккой. И… что имел бы сказать по этому поводу Джим. Собственно, его капитан в свое время вообще предпочитал не говорить, а делать. Причем делать такое, отчего Федерация не знала, награждать ли его как героя или наказывать как преступника – или и то, и другое сразу. Воистину, некоторые люди просто восхитительно нелогичны…

Немного жаль, что он больше не увидит нынешнего Джеймса Кирка, но, это, возможно, лучший вариант. Все равно в его памяти жива прежняя команда Энтерпрайз. Эти же, совсем еще юные, дети, должны пройти свой путь. Без чьих-либо сторонних подсказок и наставлений.

Впрочем, одно наставление он все же был намерен оставить.

Нынешний вариант его самого должен наконец понять смысл того шанса, который ему выпал. То, чем члены экипажа Энтерпрайз могут стать друг для друга. То, чем они могут сделать друг друга.

И, самое главное, чем могут стать друг для друга старпом Энтерпрайз и ее капитан. Какую роль может сыграть для этой Вселенной их дружба…. А может и не сыграть.

Спок нахмурился, думая о своей молодой версии, об этом странном, нервном, внутренне изломанном мальчике, таком замкнутом и настороженном, несущем свою боль, как щит. Ему еще неизмеримо долго идти до настоящего коммандера и, тем более, капитана: внутри его разума бушует буря – две противоположные природы бьются друг с другом насмерть, и ни одна не желает давать пощады.

Когда-то Спока разрывало то, что он принадлежал одновременно двум мирам – и Земле, и Вулкану. Нынешняя его копия не принадлежала ни тому, ни другому. У него не было дома нигде. Даже на Энтерпрайз.

А каким стал бы он сам? – пришла неожиданно мысль. Каким бы он стал, если бы в ранней юности остался без теплой неосязаемой поддержки Аманды, незримо обожаемой им с отцом с равной силой и с равной сдержанностью? Аманды, которая, не обладая способностью к телепатии, без особых усилий умела понимать несказанное и всегда была центром, вокруг которого вращались планеты их маленькой семьи?

Что бы он испытал в молодости, если бы знал, что Аманды больше нет?

Что больше нет Вулкана с его вечной песней ветра, алым шаром раскаленной Т'Хут, огромным, полным звезд ночным небом, пряным запахом пустынных трав – и вечной, прозрачной тишиной Селейи, нерушимого оплота духа вулканского народа?..

Он мог не быть на родине годами, но это ничего не меняло. Вулкан был – и пока он был, мир оставался на своем месте.

Спок не знал, как бы он повел себя, если бы…

Нет, подумал он. Все равно – нет.

…Их последняя встреча произошла как раз после истории с недоброй памяти Ханом, которому, как оказалось, было суждено нести разрушение в обоих вселенных. В общих чертах узнав о совершившихся тогда событиях – и прекрасно зная себя самого – Спок был практически уверен, что получит сообщение с просьбой о встрече. И не ошибся.

Внешне молодой старпом Энтерпрайз был настолько по-вулкански безупречно невозмутим, что Спок понял: там, внутри, этот мальчик мечется, как пойманный в ловушку сехлат, готовый от смятения и ярости грызть собственную плоть. И, поскольку его собеседник явно не решался начать разговор, спросил первым:

– Полагаю, самочувствие капитана уже значительно улучшилось?

– Да. – Коммандер дернулся, едва не вздрогнув. – Вы успели навести справки? Откуда…

– Просто я хорошо знаю себя, – чуть заметно улыбнулся Спок. – Если бы Джим пребывал в критическом состоянии, ты находился бы поблизости, руководствуясь, несомненно, логичными и разумными причинами. Ты здесь – следовательно, его жизнь уже вне опасности.

– Верно. – Молодой вулканец отвел глаза. – Капитан Кирк… Джим пришел в себя семнадцать часов назад. Был чрезвычайно доволен собой, узнав общий исход дела.

– Узнаю Джеймса Кирка, – усмехнулся Спок. – Способен даже смерть обыграть в покер.

– Покер?..

– Человеческая игра на основе карт. Джим учил меня когда-то – без особого успеха, правда, но общий принцип я понял. Впрочем, шахматы нас всегда устраивали гораздо больше…

– Вы говорили… – Коммандер говорил с трудом, тяжело проталкивая слова, будто каждое из них камнем забивало горло. – Вы говорили, что были связаны с капитаном из вашей вселенной узами крепкой дружбы?..

– Были и есть. – Спок чуть склонил голову. – В некоторых ситуациях факт см… факт физической кончины ничего не меняет.

Его собеседник нахмурился, отвернулся, преувеличенно пристально разглядывая раскинувшуюся за панорамным окном кабинета пустыню – и явно не видя ничего.

– Спок. – Все-таки немного странно обращаться к самому себе по имени. – Что тревожит тебя? Какой вопрос ты не решаешься задать?

– Это не вопрос. – Его тезка резко обернулся. Сквозь темные зрачки, как сквозь прорези в маске, рвались смятение и боль. – Когда вы… ты говорил, что вы победили в схватке с Ханом, но очень высокой ценой… Я не знаю, как сформулировать. Я не могу логически объяснить. Я…

Он осекся, закрыл глаза, глубоко вздохнул, открыл снова. И тихо добавил:

– Я прошу разрешения показать вам… все.

Спок замер, пристально всматриваясь в собеседника. Потом, кивнув – скорее собственным мыслям, чем ему – склонил голову, подставляя лицо для мелдинга.

…Волна своих-не-своих эмоций захлестнула его – волна смятения, шока, ужаса, не-чужой боли, отделенной стеклом, бьющей наотмашь… так знакомо…

…Мне страшно, Спок…

…Не горюйте, капитан, это логично. Благо большинства важнее…

…Как ты справляешься с эмоциями?..

…или одного – (прости меня)…

…Ты понял, почему я вернулся за тобой?..

…Я был… и всегда буду… твоим другом…

…СПОК!!..

Воистину, что тяжелее – умирать самому или смотреть, как умирает друг?

Эта вселенная неожиданно обыграла тот сценарий, о котором он и сам думал во время той истории с Генезисом. Не мог не думать. Тот сценарий, который логично представлялся наиболее вероятным в тех критических обстоятельствах – и который нелогично ужасал.

Возможно, сознавая это, Спок тогда и принял решение действовать столь радикально. Джим всегда с безрассудной легкостью подставлялся под удар, и у него был бы всего один шанс из сотни миллионов выбраться живым, окажись он в реакторе. У Спока шансов было объективно больше, хоть и столь же маловероятных – но даже если бы их не было вовсе, он ни разу не усомнился в правильности принятого решения. Ситуация была патовая – либо он, либо адмирал – и он с логичной очевидностью выбрал себя, как делал всегда, когда ему удавалось опередить Джима.

Забавно, подумал Спок, именно к этому в конечном счете всегда и сводились наиболее опасные их приключения – к незримому состязанию, в котором победивший успевал встать под удар раньше проигравшего. К состязанию, в котором у них с Джимом всегда была уверенная ничья.

Определенно, им все же несказанно повезло тогда…

Дрожащие пальцы оторвались от его виска так резко, будто касались раскаленного металла вместо кожи. Молодой вулканец отшатнулся от него, вцепившись в собственное лицо ладонью, неровно и хрипло дыша.

– Это был ты, – почти беззвучно проговорил он. – Тогда, в вашем времени. Это сделал ты.

Спок промолчал: он знал, что ответ не нужен.

Его тезка выпрямился, глубоко вздохнул, облекаясь в привычную броню невозмутимости. («Я вулканец, я не испытываю эмоций»? Кого ты обманываешь, мальчик?)

– Конечно. – Неестественное спокойствие в его голосе резало тишину, как бритва. – Это логично. Это с самого начала должен был быть я. Это была моя обязанность…

– Умереть ради жизни других не обязанность, – возразил Спок. – Это почетное право: спасти тех, кто дорог, исполнить долг до конца. И я абсолютно точно знаю, что мой капитан, не задумываясь, предпочел бы в ту минуту поменяться со мной местами. Выражаясь человеческим языком, в тот раз мне просто повезло больше.

– Повезло? – одними губами выдохнул его собеседник.

– Именно так. Потому что вся тяжесть жертвы ложится не на того, кто уходит, а на того, кто остается. Запомни это, когда в следующий раз пойдешь на риск.

Коммандер хотел что-то сказать, но потом резко, как будто его ударили, осекся. Помолчал.

– Тогда, когда капитан нарушил Первую Директиву, чтобы спасти меня... – медленно проговорил он. – Я… поступил согласно уставу. Это было логично. Но, получается… неправильно?

Спок вздохнул. Он дал себе слово, что больше ничем не станет вмешиваться в судьбу ни своего двойника, ни его коллег, но эти события… Воистину, Хан в любой реальности обладал поразительной и удручающей способностью обращать в хаос все их планы и стратегии.

– В моей реальности Джеймс Кирк заплатил за мою жизнь жизнью своего сына, своим кораблем и адмиральской должностью, – ровно сказал он. – Он пошел на преступление ради дружеского долга по отношению ко мне. Я абсолютно точно знаю, что он не отступил бы, даже если бы у него был выбор, но от этого боль его потерь не была меньше. И вина за них, вольная или невольная, лежит на мне.

– Но на его месте ты сделал бы то же.

– Как мы видим, да. В любом времени и в любой вселенной.

Молодой вулканец нахмурился, смотря на свою собственную более взрослую копию, читая свое собственное смятение, отзывающееся грустной усмешкой в обрамленных морщинами глазах.

– Ты говорил, что логика – только начало мудрости. Но меня… нас ведь учили, что логика это и есть мудрость. Что она вершина познания, доступного мыслящему существу. Как же тогда?..

– Мудрость заключается не в познании мира, а в его понимании и принятии. В том, чтобы равно слышать голос и разума, и эмоций, но ни одному из них не позволять единолично управлять собой.

– Значит… люди мудрее нас?

– Мудрее? – Спок усмехнулся, покачав головой. – Нет. Они так же, как и мы, ошибаются и так же совершают правильные поступки. Их воля гибка, как течение воды, которое при кажущейся зыбкости и податливости способно пробить любую преграду. Они не бегут от эмоций, они принимают их, позволяя им захватить себя – и превращают их в свою движущую силу. Они не пытаются, подобно нам, укротить стихию, а сами становятся ею.

– Но это же… логическое противоречие?

– Верно. Люди противоречивы, и их преимущество перед нами в том, что они легко принимают эти противоречия и живут с ними. Их воля слабее нашей, они ментально незащищены, и их легко подчинить – но почти невозможно сломать. Они не способны выдержать те нагрузки, на которые способны мы – но они же пройдут там, где мы не сможем.

– Именно поэтому ты предпочел работать с людьми? Поэтому пошел за капитаном-человеком? Потому что люди способны пройти дальше нас?

В темных глазах пожилого вулканца сверкнули крошечные золотистые огоньки – отблеск других глаз, угасших давным-давно.

– Я, как ты выражаешься, пошел за ним, потому что Джим Кирк был и останется моим капитаном и моим другом – так же, как и я навсегда был и останусь другом ему. Потому что, несмотря на противоположность наших характеров, наши разумы всегда были созвучны, и мы всегда компенсировали слабости и умножали преимущества друг друга. Именно сила нашего союза помогала нам пройти там, где в отдельности не прошел бы ни человек, ни вулканец. В этом преимущество дружбы, и это тебе еще предстоит понять.

– Я… понимаю. – Глубоко посаженные темно-карие глаза были спокойно-серьезны. – То, о чем вы… ты говоришь, в значительной степени выходит за рамки известного мне опыта, но… Я понимаю.

– Не сомневаюсь. – Спок едва заметно улыбнулся. – На моей памяти мне часто случалось совершать ошибки, но все же в конце концов я находил верное решение, каким бы сложным оно ни было.

Молодой коммандер Энтерпрайз кивнул, почти-улыбнувшись.

– Я запомню эти слова. – Он сделал шаг к двери, потом обернулся: – Мы ведь… больше не встретимся, верно?

– Это наиболее вероятный исход. – Спок привычно поднял бровь. – И это не должно тебя огорчать. Ты должен прожить свою собственную жизнь, не оглядываясь на поступки твоего варианта из другой вселенной. Это будет только твоя собственная судьба.

– Вулканцы ведь… не верят в судьбу?

– Верно. Но мы признаем нерушимый закон причин и следствий, неотвратимо следующих друг за другом, согласно течению времени. И у тебя оно будет. А мое время подходит к завершению. И это…

– Логично?

– Правильно, мистер Спок. – Глаза, обведенные сетью морщин, сверкнули по-молодому ярко. – Просто правильно.

…Да, вероятнее всего, они никогда теперь больше не увидятся. Анализируя свои мысли, Спок отстраненно заметил, что, как ни странно, этот факт не вызвал в нем огорчения. Им все больше овладевало усталое, прохладно-спокойное безразличие – настроение, обыкновенно несвойственное ему. Даже научный энтузиазм и логичный, обоснованный азарт от процесса открытия новых знаний и решения сложных задач утрачивал свою яркость.

Эта была усталость даже не физическая – холодная, неосязаемая, вкрадчивая, липкая и режущая как стеклянная паутина – она приходила изнутри и исподволь выпивала силы. Чем-то это напоминало то облако-вампира, с которым им пришлось столкнуться когда-то и которое чуть не прикончило Джима на Фаррагауте. Помнится, тогда зеленая вулканская кровь не пришлась ему по вкусу… Что ж, есть на свете облако, которое способно поглотить абсолютно любую кровь.

Смерть. Плотно сомкнутые губы чуть дрогнули, кривясь в сухой, сдержанной усмешке. Смерть никогда не пугала его. Сейчас – еще меньше, чем никогда.

Он постарался сделать все, что мог, для этого, здешнего Джима и здешнего Спока, постарался подсказать им, чего они могли бы достичь вместе, чем могли бы стать друг для друга… но какой бы путь не выбрали эти мальчишки, это будет иной путь. Совсем иной. Не тот, что когда-то прошли они с Джимом – хотя, возможно, в силу корелляции временных линий некоторые события и будут совпадать.

Тем не менее, у этих двоих будет своя история. Со своими ошибками – и своими победами.

Его ошибки и победы подходят к логическому концу.

Спок знал, что не станет оставлять свою катру – и даже не потому, что эта вселенная, как бы то ни было, была чужой для него. Даже в своем родном мире он не совершил бы во второй раз этого шага. Все, кому он мог бы оставить свое сознание, свою сущность – и все, ради кого ее стоило оставить – бесследно канули в черную дыру, общую для всех живущих. А здесь, по эту сторону горизонта событий, не осталось никого и ничего, ради чего имело бы смысл продолжить существование – хотя бы и в виде чистого разума.

Спок хотел уйти так, как жил – самим собой.

Джим бы одобрил это, подумал он. Хотя когда-то именно это свойство вулканской природы и подарило им шанс на еще много радостных лет дружбы.

Все-таки нелогично жаль, что подобного не происходит с людьми. Хотя Джим не пошел бы на это. Он весь был – порыв, борьба, свобода. Он не согласился бы на полу-жизнь. Ему всегда было нужно все или ничего.

Что ж, в этом они схожи, подумал Спок. По крайней мере, сейчас. Разница только в том, что его «все» давно в прошлом.

А о «ничего» не стоит и жалеть.

Мелодичная трель стационарного коммуникатора прервала ровное течение мысли. Вызов шел с покинутой Споком базы на его личный код, известный на Йорктауне только вулканским старейшинам. Любопытно.

– Приносим извинения за беспокойство, посол, – отозвалось устройство безупречно вышколенным профессионально-вежливым тоном девушки-диспетчера. – У нас сообщение от дипломатического представительства Нового Вулкана. Вас соединять?

– Соединяйте. – Спок признался себе, что почти удивлен. Старейшинам никогда не требовалось добавлять что-либо после завершения беседы: все, что они хотели сказать, они говорили сразу.

– Посол Спок, – невозмутимо изрек коммуникатор. – Мы сочли логичным связаться с вами, поскольку уже по завершении вашего визита нами было получено сообщение от научно-исследовательского комплекса на Харите из системы Эпсилон-Вела IV. Сообщество ученых под руководством профессора Свена Хёглунда проводит астрофизические наблюдения коллапсирующей двойной Вольфа-Райе в Парусах, и просят вашего участия в качестве научного консультанта для анализа некоторых спорных экспериментальных данных. Поскольку у них нет ваших личных координат, они связались с нами. В контексте нашей последней беседы нам следует передать им ваше согласие или же отказ?

Спок задумался на четверть секунды.

Приглашение принять участие в научном исследовании было неожиданно, и одновременно логично радовало, представляя напоследок приятную отдушину среди утомительной, хотя и необходимой дипломатической деятельности. Дипломатия давно уже давалась Споку легко (во многом благодаря смешанным генам, подарившим ему интуицию столь же острую, как и логику), однако это не мешало ему относиться к данному роду занятий со стойкой (и, безусловно, логичной) неприязнью. Именно науку он продолжал считать своим первейшим и наилучшим призванием, в котором он мог максимальным образом реализовать все способности своего сознания.

Кроме того, имя профессора Хёглунда было смутно знакомым, и, проведя инспекцию долговременной памяти, Спок вспомнил откуда. Он слышал его еще в молодости, служа под началом Кристофера Пайка. Блестящие, парадоксальные, зачастую спорные работы в области квантовой теории поля, и топологии темной материи всегда вызывали широкий резонанс в научном сообществе. Поразительно любопытно…

– Передайте мое согласие, – ответил он вслух. – В любых обстоятельствах нерационально пренебрегать возможностью получить новое знание.

– Ваше решение логично, – невозмутимо отозвался коммуникатор. – Высылаем координаты системы.

И отключился.

В воцарившейся тишине Спок подошел к экрану-иллюминатору, набрал код внешнего обзора. И, глядя на прошивающие забортный вакуум огненные нити проносящихся мимо звезд, задумался.

В родной вселенной даже после завершения карьеры офицера Звездного Флота его нередко приглашали консультантом для решения сложных междисциплинарных задач – и не только из-за энциклопедической образованности и острого, парадоксально мыслящего ума, который по многозадачности и скорости обработки данных превосходил многие компьютеры, но в большей степени из-за его личностных качеств.

В то время, как его сородичи традиционно относились к землянам со снисхождением (безусловно, логичным), и даже с полупрезрением, Спок давно понял, что люди – намного больше, чем кажутся на первый взгляд. Что многое из того, что было принято считать слабостью землян, на самом деле было их силой.

В них было детское безрассудство, нерассуждающая отвага, иррациональная – и неистребимая – вера в удачу. В них была способность надеяться и прощать. А еще – тепло и умение строить эмоциональные узы не слабее ментальных вулканских.

Они не умели управлять эмоциями – но они научились с ними сосуществовать. Они не умели блокировать боль – но они научились ее терпеть. Они не умели читать и передавать мысли – но они научились понимать без слов.

Именно чувства помогали людям решать те задачи, которые были признаны вулканской наукой в принципе неразрешимыми. И именно их нелогичность давали им возможность заходить в открытии непостижимого дальше, чем был способен рациональный интеллект. И именно чувства позволяли им побеждать там, где не оставалось места ничему… кроме, разве что, надежды.

И не были ли они в этом сильнее вулканцев?

Не случайно именно люди, всего через двести лет после первого выхода в Большой космос достигли самых дальних из изученных рубежей, отваживаясь проникать туда, где останавливались куда более развитые расы Галактики. Например, те же вулканцы.

Да, Спок давно научился понимать людей. Зачастую куда лучше их самих.

Эта сверхчеловеческая – и сверхвулканская – проницательность была еще одним из свойств, которое выделяло Спока среди его собратьев по расе (и во многом являлось в их глазах свидетельством его «испорченной» крови) – и именно оно помогло ему достичь таких успехов на поприще дипломатии и науки, сделав его одним из самых выдающихся умов своей эпохи.

Долгие годы работы с людьми научили его распознавать мельчайшие оттенки интонаций, пауз, ударений, мимики и выражений глаз – тех неосознанных невербальных знаков, которые порой говорят о смысле человеческой речи больше, чем логическое содержание понятий. Вулканская внимательность и… да, интуиция (спасибо Джиму, хотя до него Споку всегда было далеко), помогали выявлять малейшие оттенки лжи и правды, как бы их ни хотел скрыть сам говорящий.

Сам он, впрочем, оценивал свои успехи на поприще дипломатии всего лишь как умеренно удовлетворительные, считая их скорее следствием опыта, перенятого у подлинного гения в этой области. Ибо на его памяти никто не мог превзойти в дипломатическом таланте Джеймса Тиберия Кирка – впрочем, мало кто и ненавидел политические игры так же, как он. И в этом Спок от души и искренне разделял мнение своего капитана и друга.

Слишком много было лицемерия, грязи, подводных течений, двойных и тройных смыслов, а также тошнотворного цинизма и жестокости, чтобы это занятие могло приносить моральное удовлетворение. Спок делал то, что должен был делать – но ничто не могло заменить ему радости научных открытий – и еще более чистой и яркой радости от возможности разделить эти открытия с другом. Эти ощущения были ближе всего к тому, что на шкале его ценностей характеризовалось как счастье.

Второе из этих ощущений навсегда ушло из его жизни.

Первое… случалось удручающе редко.

И потому предложение от межпланетной команды ученых, исследующих астрофизические феномены в переходных состояниях, было, несомненно, крайне любопытным. Особый интерес составляло и то, что в качестве объекта наблюдения выступала двойная Вольфа-Райе – класс интереснейших звезд, коих в Галактике было известно не более двух десятков. Яркие, нестабильные, недолго живущие, они порождали целый спектр непредсказуемых физических процессов и явлений, позволяющих производить серии уникальных наблюдений и увлекательнейших опытов, приоткрывавших фундаментальные, до конца не исследованные закономерности многомерного пространственно-временного континуума видимой и невидимой Вселенной.

В свое время Энтерпрайз нередко направляли на подобные миссии – и они всегда были очаровательно интересны, хотя зачастую в равной степени и опасны.

Спок улыбнулся про себя. Джиму бы наверняка понравилась эта задача. Наверняка.

***

Харита, явно названная так каким-то романтичным любителем древних земных мифов, была скорее планетоидом, нежели планетой – небольшой, всего 1,28 размера Плутона, шарик базальта, с полуостывшим железным ядром и тонкой пленкой разреженной атмосферы. Серая, покрытая пылью и испещренная следами бесчисленных метеоритов, планетка вращалась по изящной эллипсоидной орбите с очень высоким эксцентриситетом, за что, собственно, и получила свое имя.

Единственными достоинствами этого тихого, безгористого мирка было всегда ясное, хоть и черное, небо и полное отсутствие сейсмической активности, а также экранирующих излучений и помех в виде солнечного ветра. Эпсилон-IV, солнце Хариты, был умирающим белым карликом чуть ярче земной Луны и практически не излучал высокоэнергетических частиц – как и не мешал астрономическим наблюдениям.

Все эти свойства – а также близость звезды к ряду чрезвычайно любопытных с научной точки зрения космических объектов созвездия Парусов – делали Хариту практически идеальным местом для обсерватории, каковой, она, в сущности, и была.

Сама обсерватория занимала центральный сектор научно-исследовательского комплекса, представляющего собой сложную систему подземных и наземных сооружений из сверхлегкой и сверхпрочной титановой нанопены. С высоты все сооружение в целом напоминало то ли филигранную брошь, то ли один из символов древневулканского языка – арки и параболические дуги внешних коммуникаций изящно оплетали стеклянно-прозрачный фулерреновый купол, бриллиантово поблескивающий в лучах вечно угасающего солнца. Основные же помещения находились под землей: шарообразный каркас центрального телескопа, синтезированный из аморфного вольфрама, был на две трети вплавлен в базальтовую планетарную кору. Поскольку ядро планеты было почти полностью остывшим, это сводило сейсмические флуктуации к области мнимых чисел и значительно повышало точность регистрируемых данных.

Второй купол явно был выстроен позже – он был сконструирован из гибкого и сверхпрочного палладиевого стекла, недавней разработки лабораторий Звездного Флота, прекрасно зарекомендовавшей себя при строительстве базы Йорктаун. Он включал в себя оранжерею, прогулочные зоны и посадочную площадку для шаттлов, на которой Спока уже ожидали встречающие.

Собственно говоря, только один встречающий.

Профессор астрофизики Свен Хёглунд был высок, широкоплеч, громогласен и исполнен исследовательского энтузиазма. Этот энтузиазм сквозил во всем: в его порывистых, энергичных движениях, в быстрой, неравномерной речи, во взгляде, горящем вдохновенным огнем, любопытном и остром. Манеры профессора были мальчишески легкими и быстрыми, и в первый момент было сложно заметить, что он уже далеко не молод, что его пышная, непослушная шевелюра только местами сохранила первоначальный рыжеватый цвет, а лицо избороздили глубокие морщины между бровей и в углах рта. И только глаза невероятно странного цвета – очень светлого, то ли голубого, то ли зеленого, напоминающего перламутр – были ясными и молодыми.

– Наслышан о вас, посол Спок. – Он едва не протянул руку, явно в последний момент вспомнив об особенностях вулканского этикета. – Чрезвычайно интересно познакомиться с вами лично.

– Аналогично, профессор. Ваши разработки алгоритмов квазифракальных структур поля Хиггса весьма впечатляют нестандартностью подхода.

– Ну, сейчас сфера моих интересов несколько изменилась… но благодарю за комплимент. Ах, да, благодарность же нелогична? Я часто забываю эти вулканские правила, извините, посол…

– Нет причины. – Морщинки в углах темных глаз стали чуть глубже. – Человеческие нормы поведения давно и хорошо знакомы как мне лично, так и моей расе, хоть мы и не всегда полностью разделяем их.

– Отрадно слышать. – Хёглунд поморщился. – Я среди этой дипломатии, как слон в посудной лавке… это такое земное выражение… а, вы знаете? Конечно. Никогда не угадываю, что можно говорить, а что нельзя.

– Вам нет нужды угадывать, профессор. – Спок чуть наклонил голову. – Я вполне привычен к общению с людьми, и наше с вами взаимодействие тем проще, что оно не отягощено дипломатическими формальностями. Я здесь как ученый, а не как официальное лицо.

На лице его собеседника отразилось откровенное облегчение. Он улыбнулся неожиданно широко и обезоруживающе, открыто, как мальчишка – и эта улыбка на долю секунды кольнула сердце неожиданным сходством с другой, давно угасшей – но не забытой.

– Профессор Хёглунд, думаю, логично будет узнать цель моего визита, – сказал он вслух. – Полагаю, вы столкнулись с рядом сложностей в ходе ваших исследований? Парадоксальные результаты или трудности интерпретации данных?

– Ох, конечно! – Тот экспрессивно всплеснул руками. – Конечно, пойдемте, я покажу вам нашу базу. Вам, как ученому, должно быть интересно… Данные… да. Они чрезвычайно любопытны, нам фантастически повезло с этой звездой. Но самое главное не это! – На его лице отразился почти детский восторг. – Самое главное то, что мы стоим на пороге грандиознейшего эксперимента! И если нам удастся достичь нашей цели хотя бы на один процент из ста, это будет величайший прорыв!

Его полный вдохновенного энтузиазма голос напомнил Споку лейтенанта Монтгомери Скотта, который также был склонен к проведению самых невообразимых – и неожиданно успешных – экспериментов в своем родном машинном отделении. Воистину, творческие умы везде одинаковы…

– Весьма любопытно. – Он приподнял бровь, маскируя улыбку во взгляде. – И какой же цели вы стремитесь достичь, профессор?

– Поймать время, посол. – Льдисто-светлые глаза Свена Хёглунда сверкнули восторженно и упрямо. – Поймать время.

III. Те, ради которых...

Снова окунуться в привычную научную атмосферу оказалось неожиданно приятно. Это напоминало о лучших годах жизни, посвященных открытию новых миров, изучению бесконечно непознанной Вселенной. Тонкое позвякивание сенсоров, успокоительно-мерное гудение стабилизирующих полей, тихое, на грани слышимости, шипение вентиляционных и охладительных систем… Если закрыть глаза и приказать логике молчать, то на секунду можно представить, что он сейчас у себя в научном отделе на бесконечно далекой Энтерпрайз.

… Ровный, размеренный ритм исследовательской лаборатории, логичная, сдержанная и по-рабочему сосредоточенная обстановка, тихие, скупые фразы понимающих друг друга с полуслова коллег, проработавших вместе достаточно долго, чтобы превратиться в единый слаженный организм.

Привычная и деловая суета на мостике во время дежурства смены альфа, едва слышные перешептывания рулевого и навигатора за пультом управления – опять нарушают устав…

«…Вам никогда не говорили, что вы чудовищный зануда, вы, компьютер с ушами?»

Привычные подколки начальника лазарета…

… и привычные улыбки хозяина капитанского кресла.

«Партию в шахматы, мистер Спок?»

– …сол Спок? Вы о чем-то задумались?

Он открыл глаза, стремительно возвращаясь на сто с небольшим лет вперед – в то же время, но не того же мира.

– Вовсе нет, профессор. Просто анализирую эмпирические впечатления. Они довольно любопытны.

Спок говорил совершенно искренне: посмотреть было на что. Внутренние помещения обсерватории явно свидетельствовали о влиянии инопланетных технологий – при общей типичности архитектуры скругленные углы и перламутрово мерцающее, рассеивающее свет покрытие стен не принадлежали к технологиям Федерации.

– Базу начали строить авиорцы. – На лице профессора появилось выражение, похожее на гордость. – Специально для изучения Гаммы II. Они постоянно наблюдают за звездой уже около сотни лет, и, надо сказать, та внушает им серьезное беспокойство. Оно и понятно: мало кому понравится иметь поблизости бомбу с часовым механизмом.

Спок сдержанно кивнул, мысленно воспроизводя данные. Авиор, Эпсилон Киля, представлял собой редчайший тип бинарной системы, сбалансированной достаточно, чтобы иметь обитаемые планеты. Двойная сине-оранжевая звезда подходила к финалу своего существования, и являлась домом для высокоразвитой и древней, однако довольно замкнутой цивилизации, предпочитающей политический нейтралитет. Было ясно, что только критические обстоятельства могли заставить их пойти на контакт с Федерацией и даже, вероятно, предоставить ей часть своих технологий, в обмен на… что?

– Взрыв сверхновой будет катастрофой для этого сектора Галактики, – словно отвечая на его мысли, продолжал Хёглунд. – В созвездии Парусов нет обитаемых систем, но волна нейтрино и гамма-излучения дойдет до Киля. Разумеется, при достигнутом техническом уровне это их не погубит, но нервы потреплет изрядно. Кроме того, они боятся худшего…

– Гамма-всплеск?

– Одно удовольствие иметь с вами дело, посол! – Свен экспрессивно взмахнул руками. – Вы, как настоящий ученый, все понимаете с полуслова! Да, именно гамма-всплеск. Если дойдет до этого, то все звездные системы, стоящие на его пути в радиусе Галактики будут уничтожены…

Спок молча кивнул. Джеты – вспышки гамма-лучей, выходящие вдоль оси вращения коллапсирующей звезды – были своеобразным воплем предсмертной агонии, сотрясающим пространство на протяжении миллионов парсек. Подобно смертоносным копьям, они пронзали вакуум, сжигая все на своем пути. И звезды Вольфа-Райе порождали их наиболее часто. Всем астрофизикам Квадранта была хорошо памятна WR-104 Стрельца, коллапс которой двести лет назад породил гамма-вспышку такой силы, что через расстояние восьми тысяч световых лет она достигла Земли, где тогда как раз подходил к концу двадцать первый век. Смертельный луч ударил по планете, выведя из строя энерго- и информационные системы, разрушив озоновый слой, вызвав глобальные перемены климата – и практически поставив человеческую цивилизацию на грань уничтожения.

– … хорошо еще, что лучи настолько узки, – продолжал тем временем профессор. – Учитывая ось вращения голубого гиганта из нашей двойной, они пройдут мимо самого Авиора и ближайшего к нему обитаемого Бриллиантового Скопления. Зато попадут прямо в центр туманности Гомункул, если вы понимаете, о чем я.

– Эта Киля, потенциальная сверхновая в центре Гомункула. – понимающе кивнул Спок. – Фактически попадание в нее гамма-джета приведет к коллапсу с образованием черной дыры.

– … Именно. Как раз рядом с Гомункулом расположено крупное скопление с множеством обитаемых систем, подпадающих под Первую Директиву, и они серьезно пострадают. Ну а Авиор второй на очереди – отраженная волна пойдет к нему. Потому они вступили с нами в контакт, запросив помощь.

– Их решение логично, – согласился Спок. – Но вряд ли Федерация будет в силах произвести эвакуацию сразу стольких обитаемых планет, тем более, доварповых цивилизаций. Из чего я заключаю, что вы нашли другой метод, довольно рискованный и спорный, и хотите проверить его с помощью взгляда со стороны.

– Все время забываю, насколько быстро думают вулканцы, – добродушно усмехнулся профессор. – Все так. Мы действительно разработали способ… почти авантюрный, надо сказать, но выбора у нас нет. Безрассудный выход из ситуации лучше, чем никакого выхода вообще.

– Не могу не отметить, что это логично.

– … но буду честен, я пригласил вас не по этой причине, посол. – Свен Хёглунд остановился, пристально вглядываясь в собеседника. – Технологии авиорцев, предоставленные ими для исследований, дают шанс параллельно произвести опыт куда более смелый и безумный, чем тот, который мы задумали для спасения обитаемых систем Киля.

– С вероятностью 94,3% могу предположить, что он связан с метаморфозами пространственно-временного континуума, не так ли, профессор?

Тот рассмеялся.

– Вы точно не читаете мысли? Да, да, знаю, что это не так. У меня в группе двое вулканцев, я знаю о ваших табу насчет неприкосновенности чужого сознания. Это была просто шутка, посол.

– Я так и подумал, профессор.

– …но, в самом деле, ваши умозаключения иногда просто граничат с волшебством! Вы не читали Конан Дойля, нет? Древний земной писатель. Главный герой его рассказов был бы вам очень близок по духу…

– Уверяю вас, никакого волшебства, профессор. Элементарная дедукция и логика… я сказал нечто смешное?

– Нет-нет, это наши земные культурные странности. Не обращайте внимания. Идемте, я покажу вам центральную лабораторию, чтобы вы смогли, так сказать, увидеть всю картину собственными глазами.

Полукруглое помещение лаборатории носило, если можно так выразиться, еще больший отпечаток инопланетности. Плавные, мягко изгибающиеся контуры разделенных на сегменты стен постепенно перетекали в полукупол, незаметно становясь все более прозрачными и изящно смыкаясь над головой практически невидимыми лепестками, сквозь которые четко просвечивали очертания созвездий. (Удивительная технология, мимолетно подумалось Споку, мистер Скотт многое бы отдал, чтобы ее разгадать). Стандартные сенсорные панели, экраны и датчики смотрелись среди этой криволинейности несколько… эклектично.

В динамиках еле слышно шуршало и потрескивало – хорошо знакомые звуки космоса, ровные и успокаивающие, как шум песчаной бури на Вулкане или шелест земного океана, который, помнится, так нравился Джиму.

– Нелюдимые парни эти авиорцы, куда хуже ваших собратьев, извините, посол, – заметил Свен. – Но технологии у них блестящие: если бы не их оборудование, вряд ли бы мы узнали и смогли то, что знаем и предположительно сможем сейчас.

– Предположительно? – приподнял бровь Спок.

– О, ну вы же знаете, что такое Вселенная. Как только вам покажется, что вы хоть что-то начали в ней понимать, она тут же преподносит вам что-нибудь восхитительно необъяснимое. Тем она, собственно, и прекрасна. Никогда не дает заскучать.

– Вулканцы не скучают, профессор. – В глубине темных глаз мелькнули мгновенные искры – и исчезли. – Наша философия говорит, что пределы познания безграничны. Чем больше мы постигли, тем больше неизведанного открывается перед нами. Процесс бесконечен.

– Да… вот только жизни, к сожалению, это несвойственно. – В бодром голосе Свена Хёглунда сквознули неожиданно жесткие нотки. – Впрочем, незачем сейчас об этом… Пора познакомить вас с моей, так сказать командой. – Он оглянулся. – Гайя, девочка, ты здесь?

– Очевидно, я здесь, профессор, – прожурчало из дальнего конца лаборатории. Зеленокожая Гайя, грациозная и ненамеренно-красивая, как и все орионки, выглянула из-за боковой консоли. – И вовсе незачем так кричать. Это создает помехи для звуковых сенсоров. Мне пришлось их заново перенастраивать.

– О, ладно, потом будешь ворчать. У нас гость. Посол Нового Вулкана Спок любезно согласился принять участие в нашем рискованном опыте. Посол, это Гайя, наш астрофизик и по совместительству инженер.

Девушка выпрямилась, откинув со лба короткую рыжую прядь. Ярко-золотые кошачьи глаза скользнули по высокой фигуре вулканца, став сосредоточенными, ироничными и ясными.

– Рада приветствовать вас, посол. – Она сложила пальцы в безупречно изящном таале. – Живите долго и процветайте.

– Никогда не понимал, как она это делает, – беззвучно вздохнул Хёглунд с явственными нотками зависти в голосе.

– О, я брала уроки у Т'Паал, – улыбнулась та. – Ничего особенно сложного на самом деле.

– Т'Паал и Сувок, ваши соплеменники, – обратился к Споку профессор. – Математическая топология и аналитика. Но сейчас они заняты компьютерным моделированием процесса коллапса нашей сверхновой в лаборатории номер четыре. Обещали закончить через полчаса.

– Через четырнадцать целых и пять… нет, уже две десятых минуты, профессор. Сувок связывался со мной перед вашим приходом, – невозмутимо поправила орионка. – Вулканцы не обещают, они дают точную информацию, не требующую дополнительных подтверждений.

– Вижу, вы хорошо знакомы с менталитетом нашей расы, мисс Гайя, – заметил Спок.

– Что есть, то есть. – Девушка усмехнулась. – Иногда с вами бывает… непросто общаться, уж извините, посол. Но зато очень удобно работать.

– Что есть, то есть, – скопировал ее интонацию Спок.

– Ушам своим не верю! – Девушка пораженно рассмеялась. – Вы умеете шутить??

– Я умею выстраивать логичные и эффективные коммуникации с эмоциональными представителями других рас, мисс, – невозмутимо ответил тот.

– Гайя, ты опять… – страдальчески протянул Хёглунд. – Хватит уже проявлять свое остроумие. Лучше покажи, что у нас есть на сегодняшний день. Появились новые данные, пока меня не было?

– Только подтверждающие. – Та мгновенно перестроилась на профессионально-собранный тон. – Включаю аудиальную обработку радиосигнала.

Небольшая девичья ладонь привычным жестом скользнула по консоли – и замкнутое пространство лаборатории распахнулось, наполнившись звуками, искрящимися и прозрачными. Вселенная жила, дышала и переговаривалась тысячами голосов – Спок мог бы расшифровать каждый из них и рассказать его историю, все они были знакомы и близки ему: это были голоса дома.

Далекий, ровный гул реликтового излучения был канвой, в которую вплетались бесчисленные и беспокойные ноты: мягко и умиротворяще, словно трибблы, урчали звезды, где-то на заднем плане протяжно, как киты, пели квазары, невидимые черные дыры шелестели водоворотами, методично всасывая пространство, монотонно постукивали пульсары, резкие, визжащие тона звездного ветра неприятно царапали слух подобно песчинкам, скребущим по стеклу… Все эти совершенно разнородные звуки удивительным образом сплетались в гармоничную симфонию, странно притягательную, переливчатую и тревожную.

Солистом этой симфонии, бесспорно был фантастический PSR J0835-4510 – пульсар Вела, или Поющий Пульсар, как его окрестили астрофизики. Его четкий, сложный, не сбивающийся ни на секунду ритм был полон неиссякаемой энергии – и одновременно безупречно логичен в своей математической правильности. Вела пел бодро, вдохновенно и радостно, воплощая собой бесконечно многообразное совершенство Вселенной, столь щедрой на чудеса.

Но все перекрывал один звук – вибрирующий, пронзительный, настойчивый, он ввинчивался в мозг, напоминая жужжание гигантской разозленной осы, попавшей в водный поток.

– Ага, – хищно усмехнулся Свен Хёглунд. – Вот она.

– Сувок и Т'Паал переслали данные, – сообщила Гайя. – Воспроизвожу голографическую модель.

Она пробежала пальцами по сенсорной панели, открывая вмонтированный в одну из секций стены неразличимо-темный экран необычной изогнутой формы, что делало его похожим на окно в многомерное пространство. В глубокой бархатной черноте медленно проступили крошечные мерцающие искры, сложившиеся в объемное изображение, настолько реальное, что до него, казалось, можно дотронуться – и обжечь руку об огненный, пылающий яростно-голубым, пульсирующий шар.

Гамма II Парусов, являющаяся двойной звездой, была необыкновенно красива и необыкновенно опасна. Голубой сверхгигант, горячий настолько, что свет его казался призрачным, выходя за пределы видимого спектра, соседствовал с мертвой нейтронной звездой, масса которой практически равнялась массе соседа – при объеме, в почти миллион раз меньшем. На экране двойная система была похожа на светящийся плазменный клубок, который наматывался на невидимое веретено с темной, едва различимой, сердцевиной. Пылающая нить, свитая из раскаленного, захваченного гравитационной воронкой, газа, оборачивалась вокруг центральной оси гигантской спиралью, заходящей на пятый оборот.

– Четыре витка, – пробормотал Хёглунд, нахмурившись. – У Вольфа-Райе-104 двести лет назад было три…

– В течение последних лет наблюдений спектральные линии ионизированных газов поступательно увеличивались, но за последний год наблюдается отчетливая тенденция к экспоненциальному росту. – Голос орионки был бесстрастно-категоричен и прохладен. – Полость Роша заполнена, газ падает на соседнюю звезду, частота вращения которой уже выросла до полутысячи оборотов в секунду, и растет дальше. Аккреционный диск полностью сформирован, как мы можем видеть.

– Так, – негромко сказал профессор. – Наша малышка явно готовится закатить грандиозную истерику.

Спок мысленно вздохнул, в который раз подивившись способности людей антропоморфизировать объекты неживой природы, а также смешивать художественные метафоры с научными терминами – но внешне не подал вида. Эта экспрессивная манера выражаться неожиданно вызвала в нем что-то вроде ностальгии, напомнив яркий и образный язык Монтгомери Скотта, а также неподражаемую манеру доктора Маккоя.

Но было еще кое-что. В процессе осмысления поступающих данных – поразительно интересных, надо сказать! – у него все четче оформлялось раздражающее ощущение, которому он не мог найти названия. Вроде неясного образа, скользящего где-то по самому краю памяти, но не желающего проявляться полностью – что, учитывая вулканскую совершенность этой самой памяти, уже само по себе было странным. Можно, конечно, предположить это следствием возраста и естественного угасания способностей мозга… но Спок хорошо знал себя. Его сердце «сдавало обороты» (как сказал бы Джим) – но сознание оставалось безупречно ясным, за это он мог поручиться.

Нет, это скорее было похоже на… да, его человеческие друзья называли такое «дежавю». Словно он уже видел эту звезду когда-то и имел с ней дело – но не помнит, когда и как.

И это само по себе было необъяснимо.

– Как я понимаю, парой голубого гиганта в данной системе является нейтронная звезда? – сказал Спок вслух. – Исходя из звуковой обработки радиосигнала, пульсар?

– Вы задаете правильные вопросы! – эмоционально воздел руку профессор. – Вторая звезда чрезвычайно интересна! Масса, плотность, объем и скорость вращения указывают на пульсар, но расчет кинетической энергии дал несравненно большие величины. Черной дырой она быть не может по гравитационным показателям. Я бы предположил кварковую звезду, но это было бы уж слишком большим везением, они непостижимо редки… Так что в данный момент мой математико-аналитический отдел штурмует эту проблему всеми возможностями доступной им логики.

– Автоматический зонд? – предположил Спок.

– Отправляли, – ответила вместо своего шефа Гайя. – Ни один не долетел. Слишком высокий уровень радиопомех.

– Аппаратура выходит из строя, не успевая даже приблизиться к границам аккреционного диска, – мрачно кивнул Хёглунд. – Система испускает столь мощное высокочастотное излучение, что наши гамма-телескопы едва справляются. Т'Паал предложила использовать метод фрактальной математики, посмотрим, что у них получится. Но если это то, что я предполагаю…

– Предполагаете, профессор? – иронично-мягко переспросила орионка. – Вы никогда не предполагаете, вы знаете.

– Все когда-то бывает впервые, – невесело усмехнулся тот. – Ладно, логичнее подождать результатов, тогда и можно будет строить гипотезы. Гайя, извести нас, когда формулы будут готовы. Мы с послом будем в моем кабинете. – Он обернулся к вулканцу. – Надеюсь, вы не возражаете?

Спок, поняв, что пришло время откровенного разговора, отрицательно покачал головой.

***

При первом взгляде на кабинет Свена Хёглунда в глаза бросались две странности.

Первая: в нем почти не было личных вещей. Общаясь с людьми, Спок привык к их обычаю модифицировать рабочее и личное пространство с помощью непрактичных мелочей, тем самым придавая ему индивидуальную окраску, что позволяло достичь эмоционального комфорта, жизненно необходимого землянам для эффективной деятельности. Спок давно научился уважать и учитывать эту странную для вулканцев привычку и принимать ее как должное. Кроме того, личные вещи зачастую многое могли рассказать о своем хозяине внимательному зрителю.

Здесь же… не было ничего. Звездные карты на стенах, стопки паддов с информацией, голопрекции радио-, тепловых и рентгеновских снимков капризной двойной звезды, компьютер… и все.

Второй особенностью помещения, прямо-таки бросающейся в глаза, была бумага. Очень много бумаги. Листки реплицированной отбеленной целлюлозы, в беспорядке разбросанные на столе – чистые и исчерканные, сложенные в стопки и смятые в неаккуратные комки – создавали впечатление, что в небольшой комнате бушевал большой ураган.

– Не обращайте внимания, – виновато вздохнул Свен, переступая порог вслед за Споком. – Это моя дурацкая привычка. Ничего не могу с собой поделать: лучше думается, когда пишу на бумаге. Падды решительно не подходят. Вот и пришлось запрограммировать один из репликаторов исключительно на графит и целлюлозу. Понимаю, что это кажется вам странным, но…

– Как раз-таки нет. – Невозмутимо-спокойные вулканские черты его гостя смягчились, став задумчивыми. – Один мой… хороший знакомый всегда предпочитал бумажные книги электронным. Он говорил, что мы должны не забывать своих корней и беречь наследие прошлого.

– Мудрые слова, – кивнул Хёглунд. – Немногие сейчас так думают.

– Он… был исключительной личностью, профессор, – негромко произнес Спок. – Можно сказать, единственной в своем роде.

Светло-зеленые глаза остро сверкнули на слове «был», но вслух Свен сказал только:

– Все мы единственные в своем роде, посол. Единственные и неповторимые в этой Вселенной… и во всех прочих, пожалуй.

На последних словах в голосе его мелькнули все те же сухие, жесткие нотки. Спок узнал их: так люди скрывали давнее, но не забытое горе.

– Будет логично перейти к нашей непосредственной задаче, профессор, – сказал он вслух.

– Да, вы правы, – отбросил задумчивость тот. – Видите ли, это вопрос тактики. Наша проблема, я имею в виду. У нас есть смертельно опасная звезда, готовая взорваться в ближайшем будущем, причем основной вектор взрыва будет направлен в сторону обитаемых систем. Мы не можем обратить и замедлить процесс. Мы не можем создать защитное поле такой мощности, чтобы оно перекрыло его поражающую силу. То есть, в прямом противостоянии мы явно проигрываем по всем статьям. Значит, остается схитрить.

– Вот как? – приподнял бровь Спок. – Хотите сыграть со звездой в покер?

– Покер?? – пораженно выдохнул Свен. – Откуда вы… Ладно, неважно. Однако, интересный вы че… вулканец, посол. – Его тон изменился, став серьезным. – Нет, это не покер. Просто иной подход. Очень простой. Я бы даже сказал, очевидный.

– Очевидный?

– Именно. – Хёглунд усмехнулся. – Если мы имеем фазер, взведенный на максимальную мощность и готовый вот-вот выстрелить – а экранирующего поля у нас нет – то что нам остается? Только… сбить прицел.

– Сбить прицел. – Спок нахмурился. – Если учесть, что вектор гамма-вспышки пойдет по оси вращения звезды, то из ваших слов следует…

– Именно. – Светлые глаза возбужденно сверкнули. – Нам нужно изменить угол этой оси.

– Профессор. – Вулканские черты выглядели еще более непроницаемыми, чем обычно. – Помимо практической неосуществимости технической стороны этой задачи, вы понимаете, что данное вмешательство может вызвать мгновенный коллапс изначально нестабильной системы?

– Разумеется. – Усмешка его собеседника стала острой и хищной. – Она взорвется – и это будет нам на руку, потому что базовые параметры любой системы можно изменить только в точке хаоса, когда структура нестабильна, когда она разрушается. То есть, в момент самого взрыва.

– Иными словами, вы предполагаете изменить ось вращения звезды в момент, когда коллапс ядра уже запущен, но внешняя оболочка еще не сброшена? – уточнил Спок.

– Верно, – кивнул Хёглунд.

– Вы отдаете себе отчет, что данный интервал длится в пределах нескольких секунд?

– Разумеется, – не смутился тот. – Но мы и не рассчитываем на легкие пути. Наша идея сама по себе авантюрна… и мы отдаем себе отчет, что можем и не достичь успеха. Но мы обязаны хотя бы попытаться.

– Я понимаю ваше решение, профессор, – по-вулкански незаметно вздохнул Спок. – Зная уровень вашей компетенции в сфере астрофизики и математической топологии, не сомневаюсь, что вычислить временные параметры для вас не является невыполнимой задачей. Из чего могу заключить, что проблема, в связи с которой вы попросили о моем участии в исследовании, связана с методом, который вы сбираетесь использовать, чтобы нейтрализовать разрушительный эффект сверхновой?

– Верно полагаете. – Свен подошел к окну – настоящему, не экрану – разглядывая неприглядный каменистый ландшафт за ним. – Видите ли, посол, в природе всегда были и есть такие силы, открытое противостояние с которыми невозможно. Но невозможно и бездействие – и тогда поневоле пытаешься искать обходные пути. Только… чем опаснее исходная угроза, тем опаснее и сам путь.

– Насколько опасен тот, что вы выбрали? – На строгом вулканском лице не дрогнула ни одна черточка.

– Прямо пропорционально угрозе, – усмехнулся Хёглунд. Обернулся – темный силуэт на фоне слабо освещенного умирающим солнцем пейзажа за наностеклом. – Посол Спок, вы слышали о тахионном луче?

Тахионы. Частицы «антивремени». Темно-карие глаза едва заметно сузились, почти почернев.

Эти, давно вычисленные, но сравнительно недавно открытые кванты «темной» энергии приравнивались некоторыми учеными к грязному ядерному оружию доварповой древности. Неуловимые, в обычном состоянии не вступающие во взаимодействие со «светлой» материей, тахионы двигались быстрее света – в обратном времени, с обратной причинно-следственной (следственно-причинной?) связью. Ускоряясь, они отдавали энергию, замедляясь – поглощали. Их чудовищно сложно было выловить, практически невозможно генерировать – и совершенно невозможно было ими управлять. Для того, чтобы просто сделать тахион видимым, замедлив его до световой скорости, требовались колоссальные затраты энергии. А, прорываясь в пространство «светлой» материи, эти частицы искажали его под собственные свойства, меняя обычный ход времени и генерируя излучение чудовищной силы, которое экспоненциально нарастало, ломая все законы термодинамики.

Огромное количество жертв при первых опытах заставило приравнять тахионное излучение к оружию класса «зеро», означающего опасность для всех форм биологической жизни и деструкцию неорганических соединений. Обратный ход времени разрушал и последовательность метаболических процессов, разрывал липидные и полипептидные связи, разлагал протоплазму и разрушал клетки крови – любой крови, медной ли, железной, фосфорной или натриевой.

Тем не менее, эксперименты ожидаемо продолжались. К двадцать третьему веку были созданы первые низкочастотные генераторы тахионов, использовавшие узкие, в несколько частиц, пучки лучей. Энтерпрайз, как флагман Федерации, также был оборудован подобным прибором – который, впрочем, по молчаливому соглашению высшего командного состава практически никогда не использовался. Тахионные лучи были превосходными сканерами, но по потенциальной поражающей силе превосходили фазеры и дизрапторы – и только их огромная энергоемкость и еще более огромная опасность останавливала все разумные (и не слишком) расы Квадранта от широкого их применения.

По глубокому личному мнению Спока, в этом была некая логичная справедливость. Опасная тайна Вселенной оберегала сама себя от существ, способных превратить в орудие разрушения любое знание, до которого им удавалось дотянуться.

– Мне известно об этом… оружии, – сказал он вслух. – И мне приходилось наблюдать его действие. Почему вы упомянули его сейчас, профессор?

– Потому что оружие может стать спасением, посол Спок. – Прозрачно-светлые глаза Свена Хёглунда бестрепетно стерпели тяжелый взгляд вулканца. – И станет, если мы правильно используем его.

Тот почти-заметно нахмурился.

– Даже не проводя уточняющих вычислений, я могу с уверенность сказать, что самой максимальной из доступных нам мощностей тахионного луча недостаточно, чтобы воздействовать на объект такого масштаба, как голубой гигант.

– Ключевые слова – «доступных нам мощностей», посол, – усмехнулся профессор. – А что если нам будут доступны большие? Что, если мы располагаем оборудованием, способным генерировать луч, на порядок более мощный, чем существующие сейчас?

– Авиор. – Спок не спрашивал, скорее, констатировал факт.

– Авиор, – согласился его собеседник. – Похоже, эта цивилизация достигла куда больших успехов в использовании темной энергии, нежели Федерация. Они предпочитали, впрочем, чтобы данная информация оставалась закрытой… по понятным причинам. Собственно говоря, она и сейчас остается таковой.

– Федерация не в курсе технической стороны опыта? – уточнил Спок.

– Нет. – Хёглунд отвернулся к окну. – И именно поэтому я позвал вас. Вы – единственный, кроме моей команды, кому я могу доверять.

– Довольно странное утверждение. Могу я спросить, почему?

– Помимо вашей репутации блестящего ученого? Вы – посол Нового Вулкана. У вас дипломатическая неприкосновенность. Вы независимы и не обязаны поступать против совести.

– Никакая власть не может приказать поступать против совести, профессор.

– Ох, оставьте, посол! – выдохнул Свен. – Вы прекрасно меня поняли! Есть способы… Но вы – вулканец.

– Это не синоним неуязвимости, профессор.

– Это синоним честности. – Льдисто-светлые глаза смотрели в упор, почти на одном уровне с его глазами. – И, в большинстве случаев – чести, как я успел понять.

Спок мысленно покачал головой, не став возражать. Он мог бы сказать, что честность не может быть родовой чертой всей расы, как бы того ни хотелось ее отдельным представителям. Но сейчас у них шел совсем другой разговор.

– …И поэтому я хочу поблагодарить вас за то, что вы согласились помочь. Знаю, что, согласно, вашей философии благодарность нелогична, но все же скажу – спасибо. Возможно, ваши знания станут залогом успешности нашего опыта, от которого зависит много жизней.

– Далеко не во всех случаях благодарность нелогична. – Спок приподнял бровь. – Однако сейчас для нее еще нет объективной причины. Поправьте меня если это не так, профессор, но у меня сложилось впечатление, что задуманный вами опыт преследует не одну, а две цели: минимизировать разрушительные последствия сверхновой и получить некое новое знание, лежащее в пределах, близких к метафизике?

– Несколько упрощенная трактовка… но, в общем так, – кивнул Свен. – Потому что то, что мы задумали, не изучено и не описано еще никем из известных мне ученых Квадранта.

– Вы имеете в виду то, что скрывается под образным выражением «поймать время», профессор?

– Именно так. – Светлые глаза сверкнули восторженно и хищно, напомнив осколки отполированного солью перламутра. – Наша цель заключается в том, чтобы генерировать стабильное тахионное поле. Создать континуум, отменяющий энтропию.

Спок невольно выпрямился еще больше, насколько позволяла и без того безупречная вулканская осанка.

Высказанная идея была гениально безрассудна, нелогично отважна и теоретически не осуществима – как и многие революционные идеи, ничего необычного. Но одновременно она странно беспокоила, бередя сознание чем-то необъяснимым, не поддающимся логике, чем-то, снова напоминающим… предчувствие. Которого у вулканцев не бывает.

Спок сосредоточился – по краю памяти скользнуло нечто неясное, аморфное, подобное ощущению…

… и исчезло, оставив размытый след тревоги.

Уже во второй раз.

… Что он упускает?.. И почему?..

– Создание статичного тахионного поля равносильно тому, чтобы остановить свет, профессор, – произнес он, ничем не выдавая внутреннего смятения. – Это оксюморон, несочетаемые понятия… несовместимые свойства материи.

– В обычном ее состоянии – да. – Хёглунд улыбнулся едва не торжествующе. – Но мы будем иметь шанс наблюдать материю в точке бифуркации. Материю, погруженную в хаос, материю, потерявшую все свои качественные свойства, и в то же время обладающую всеми из них.

– Квантовая суперпозиция? – невозмутимо уточнил Спок.

– Именно! В момент коллапса сверхновой трехмерный континуум разрывается гравитационной иглой, переставая быть трехмерным. Кванты «светлой» энергии на доли секунды становятся чистыми волнами вероятностей, готовыми воспринять любую информацию. И наша задача – эту информацию задать.

– Вы имеете в виду – генерировать тахионный луч не просто определенного вектора, но и определенной частоты?

– … и дополнить его электромагнитным импульсом для создания ионной ловушки, как в древних квантовых компьютерах. По принципу ионно-циклотронного резонанса. Круговое движение ионов, запертых в статичном электромагнитном поле, циклически-аксиальное. Предположительно, спираль, замкнутая в лемнискату.

– Электромагнитное поле как способ удержать ионизированные частицы? – Вулканская бровь приподнялась. – Вы уверены, что он сработает с квантами темной энергии?

– Абсолютно не уверен, – пожал плечами Свен. – Но мы не узнаем, пока не попробуем, не так ли?

– Координировать и синхронизировать все факторы со стопроцентной точностью невозможно. Нет никаких устойчивых данных для вычисления хотя бы приблизительной вероятности исхода.

– Верно, нет. И поэтому нам придется положиться на удачу и вдохновение.

Спок мысленно вздохнул, чувствуя настойчивую потребность повторить это действие в реальности. Сейчас профессор фактически слово в слово повторил любимый девиз Джима – а бывший старший помощник Энтерпрайз хорошо помнил, чем завершались операции, проходящие под знаком подобных девизов. То есть, завершались-то они по большей части благополучно, но далеко не сразу и зачастую весьма дорогой ценой.

И теперь вулканец всерьез опасался даже не того, что авантюрный эксперимент пойдет неудачно. Он опасался того, что у профессора Хёглунда все получится. И последствия этого могут быть абсолютно непредсказуемыми.

– … в результате успеха мы получим амбивалентное тахионное поле, статичное внешне и динамичное внутри, несущееся со скоростью света и одновременно находящееся в состоянии покоя, – продолжал Свен, вдохновенно сверкая светло-зелеными глазами. – Причинно-следственные связи темпоральных потоков будут находиться в состоянии, близком к квантовой суперпозиции, фактически представлять собой волновую функцию, поле бесконечных вероятностей, где время будет направлено одновременно во все стороны, не двигаясь ни в одну. Соответственно, и квантовое состояние материи в пределах поля…

– … будет также стабильным состоянием суперпозиции, из которого теоретически можно сформировать любой континуум, – закончил Спок. – Изящное решение. Очаровательно простое. И совершенно не выполнимое на практике. Даже при успешном результате вышеописанного опыта, потребуется невероятно огромное количество энергии только для того, чтобы задать исходные параметры системы.

– В этом-то все и дело! При условии точной синхронизации энергии потребуется не больше, чем требуется обычно для синтезирования сканирующего тахионного луча, только усиленного и калиброванного особым образом. Соответствующая установка у нас есть. Фактически решающим условием будет не объем приложенной силы, но мера ее внутренней когерентности. Не таран, но дротик, посол – и наша задача, чтобы этот дротик был брошен в нужный момент с нужным исходным импульсом и по нужной траектории. И точно в цель. Потому что второй попытки у нас не будет.

– Даже вероятность первой не окончательна, профессор. – Спок покачал головой. Теоретические выкладки были поразительно блестящи, продуманны, гениально соразмерны – но вулканцу, прослужившему не один десяток лет на исследовательском корабле, не раз попадавшем в самые фантастические аномалии, было прекрасно известно, во что зачастую превращается гениальная теория, соприкасаясь с безжалостной реальностью.

Однако вслух он сказал совсем другое.

– Чего вы хотите добиться в результате опыта, профессор?

Тот вскинул голову, посмотрев собеседнику прямо в глаза.

– Победить энтропию. – В черных точках зрачков посреди неоново-светлой радужки горел откровенный вызов – не присутствующему здесь коллеге, а, скорее, самой Вселенной. – Повернуть вспять стрелу времени.

Спок замер.

В наступившей тишине кабинет осветился едва заметным туманным свечением – лучи белого карлика проникли сквозь поляризованное палладиевое стекло, прошив искусственный ионизированный воздух тонкими серебристыми стрелами.

Стрелами…

Стрела времени до сих пор оставалась наиболее необъяснимым математически и наиболее непреодолимым практически свойством трехмерного континуума. Фактически самой сутью протяженности событий. Законом причин и следствий. Законом неотвратимости. Законом невозвратности случившегося. Законом неизбежного финала.

Законом энтропии.

До сих пор не было открыто ни одной физической или математической формулы, объясняющей ее. Ни одной закономерности, согласно которой время непременно должно было бы идти только в одну сторону, от начала к концу, в направлении увеличения хаоса и разрушения – но оно шло. Мир вокруг каждую секунду заявлял о неотвратимости энтропии – но причины тому найдено не было.

А значит, не был найден и механизм, способный отменить общий для всего существующего приговор.

– Моя идея кажется вам авантюрной? – негромко спросил Хёглуд. Его глаза невесело – и понимающе – улыбались.

– Многие гениальные идеи вначале казались авантюрными, профессор. – Спок говорил медленно, тщательно взвешивая каждое слово. – Таков причудливый путь истины, зачастую ощупью пробирающейся в потоке заблуждений. Главное – не спутать эту истину с нашим желаемым представлением о ней… не заставлять мир выглядеть так, как мы сами этого хотим.

– Ну, с точки зрения квантовой механики мы именно это и делаем, – невесело пошутил профессор. – Наше восприятие определяет параметры волновой функции кванта, и он превращается из энергии в материю.

– Да, я знаком со школьным курсом физики, спасибо, – кивнул Спок. (Джим бы сейчас понял шутку. И непримиримый доктор Маккой тоже). – Я имею в виду иное. Я имею в виду, что истина не обязана быть такой, какой мы хотим ее видеть. Она такова, какова есть. И бывают моменты… когда нам лишь остается это принять, как бы ни было трудно.

– Kaiidh, – без малейшего акцента произнес Свен. – Да, мне знаком этот принцип. И, поверьте, посол, он знаком мне лучше, чем многим. Может быть, именно поэтому…

Он замолчал, обратившись к окну.

Там, за стеклом, царила вечно спокойная серая тишина. Здесь, по эту сторону, тишина была звонкой, колко-болезненной и напряженной. Живой.

– Люди нелогичны, – невыразительно проговорил Хёглунд. – Насколько все могло бы быть проще, будь мы иными… но мы таковы, каковы есть. Мы упрямы. Мы всегда думаем – а что было бы, если бы… Что и где я мог бы изменить? Предотвратить беду? Успеть там, где не успел? Сказать нужные слова там, где промолчал? Или просто… прожить некоторые дни заново. – Профессор машинально перебирал бумаги, в беспорядке разбросанные по столу – между исписанных белых листков мелькнул один, плотный и темный. – Люди так устроены. Они не признают невозможного. Они не верят в неизбежность.

– Скорее, не хотят в нее верить, – негромко заметил Спок. – Нет, не возмущайтесь, я не говорю, что это плохо, просто так оно и есть. Это характерная человеческая черта. И, как мне довелось узнать, не только человеческая. – Темно-карие глаза невозмутимо отразили удивленный взгляд светло-зеленых. – Но с момента своего возникновения Вселенная подчиняется закону энтропии. Время необратимо, и это знание приходит к нам одним из первых в жизни. Совершенного не исправить. Случившегося не вернуть.

– Все верно. – Свен горько улыбнулся. – Не исправить. Не вернуть. Как сказали бы вулканцы – это логично, не так ли? – Подвижные, выпачканные в графите пальцы рефлекторно сжались, сминая жалобно захрустевший бумажный лист. – Но порой этого так хотелось бы! Отменить неизбежное, исправить неисправимое, вернуть тех, кто дорог. Ведь у каждого человека они есть - те, ради которых... Ведь один-единственный, пусть один из тысячи, шанс все изменить стоил бы дороже сотни отборных логических обоснований!

Он шагнул в сторону, неловким жестом сметая с края стола груду скомканной бумаги, и та с жалобным шуршанием разлетелась по полу, открыв темный квадратик гибкого пластика, который Свен тут же перевернул лицевой стороной вниз. Спок не отреагировал ни одним движением – но ему хватило долей секунды, чтобы увидеть.

Это было фото – старое, где-то тридцатилетней давности, плоская голограмма, а не трехмерная проекция, какие делались теперь.

С тонкого пластикового квадрата улыбалось лицо девушки-землянки, совсем юной, семнадцати-девятнадцати лет на вид. Короткие темные волосы были растрепаны ветром, неправильное, но живое и подвижное лицо выражало забавную смесь привязанности и досады.

Изображение было непрофессиональным, но явно сделано неравнодушным человеком – в кадре был пойман редкий момент зарождения улыбки, когда она уже видна в зрачках и ямочках у рта, а губы еще сжаты в притворно-забавной серьезности. Карие глаза, полные солнечных бликов, смотрели с потемневшего от времени пластика весело и любопытно. Незнакомка словно бы размышляла – засмеяться ей или пообижаться еще немного?..

Где они теперь, эти глаза?..

«…вот только жизни, к сожалению, это несвойственно».

Спок вспомнил странные – и страшно знакомые – жесткие нотки, проскальзывающие иногда в речи Свена Хёглунда – и понял.

– Невозможно исправить прошлое, вернувшись в него. – Голос вулканца прозвучал мягко, мягче, чем обычно. – Последствия могут быть несравнимо ужаснее, чем первоначальные условия.

– Думаете, я не помню об этом? – Улыбка его собеседника была злой и горькой, как базальтовая пыль. – Но что мы, в сущности, знаем о причинно-следственной связи событий во времени? Как далеко и насколько точно можем мы проследить эти причины и следствия? Возможно, что все, абсолютно все, что мы делаем, является необходимой цепью событий, с помощью которых вселенная… скажем так, исправляет свои же просчеты.

– Вселенная не делает просчетов, профессор, зато многократно доказано, что их нередко делают населяющие ее разумные существа. И, как правило, логика Вселенной далеко не всегда совпадает с нашими представлениями о ней.

– Возможно, посол. Но мне хотелось бы думать, что она хотя бы… справедлива. Или… милосердна?

Милосердна?! – подумал Спок. Воистину, только нелогичный человеческий разум мог приписать моральные характеристики безличным законам континуума! Только разум, столь же безрассудный, сколь и отважный – достаточно отважный, чтобы надеяться победить время.

Время… Последовательная смена квантовых состояний, волны вероятностей, расходящиеся в пустоте. Дни, часы, минуты, секунды. Темпоральные корпускулы, сверкающим потоком ссыпающиеся в черную пропасть энтропии. Несбывшиеся возможности, несовпавшие случайности.

Руки, не соприкоснувшиеся через стекло.

Не сказанные слова прощания.

Необратимость. Неотвратимость. Неизбежность.

«…у каждого человека они есть – те, ради которых…»

И не только у человека, подумал Спок. Не только у человека…

– Время подчиняется строгой логике и не испытывает эмоций, подобных нашим, профессор, – сказал он вслух. В ровном, отшлифованном возрастом и опытом, голосе, не дрогнула ни одна нотка.

– В самом деле? – задумчиво протянул Хёглунд. – Но что мы на самом деле знаем о времени? Оно представляет собой гибкую структуру, оно текуче, как вода, оно проницаемо как свет, оно всепроникающе, как нейтринное излучение – и уж точно не похоже на стрелу, выпущенную из одной точки в другую, каким мы привыкли его изображать.

– Возможно. Но для нашего аспекта бытия оно предстает таковым.

– Да. Мы видим время как одномерную нить. Но что если этих нитей тысячи, что если они сплетены в ткань, в полотно, натянутое сквозь весь видимый космос? Где его начало и где пределы? Сколько у него на самом деле измерений? Наше сознание неспособно воспринять более чем одно направление времени – но разве это значит, что их не существует? Мы говорим – нет сослагательного наклонения. Но что если сослагательное наклонение – это одно из измерений времени, недоступное нам?

Сослагательное наклонение. То самое несбывшееся «если бы».

Спок мысленно покачал головой.

Все же он никогда не устанет поражаться силе безрассудной надежды, коей в избытке наделены люди. Надежды, которая столь же притягательна, сколь абсурдна… и несокрушима.

– Согласно общей теории относительности и квантовой теории поля, все события временных линий уже произошли и изменению не подлежат, – сказал он вслух, ничем не выдавая своих размышлений. – Нет в видимой Вселенной силы, которая могла бы победить энтропию и обратить время вспять. Даже если желание этого… огромно.

– Вот именно! – Свен экспрессивно взмахнул руками. – В видимой Вселенной! Но в точке коллапса звезды темная материя встречается со светлой, фотоны света – с тахионами. Там, где для первых – предел скорости, для вторых – состояние покоя. Тахионам нужна энергия, чтобы замедлиться до скорости света, а фотоны становятся чистой энергией, достигая ее. Двигаясь, тахионы выделяют энергию, кванты светлой материи поглощают ее. В случае успеха мы получим систему, которая уравновешивает сама себя, двигаясь в одновременно в прямом и обратном времени.

Сверкающе-светлый, полный энтузиазма взгляд пересекся с едва заметно поднятой вулканской бровью – и профессор Хёглунд вздохнул.

– Знаю. Знаю, что это практически невыполнимая задача. Но если нам хотя на тысячную секунды удастся получить стабильное поле, это уже будет победой. Мы получим континуум, в котором не будет работать закон энтропии! Мы получим время, текущее во всех направлениях сразу. Абсолютный хаос, открывающий путь куда угодно, готовый в любой момент принять какие угодно параметры. Безмолвие, готовое зазвучать! Вы понимаете?

– Я понимаю, профессор. Теоретически физика процесса совершенно ясна. Вы описываете подобие горизонта событий, перманентно воспроизводящего самого себя – своего рода границу между темной материей и светлой, темной энергией и нашим миром, порог сингулярности. Грань, за которой материя переходит в измененное состояние, существуя и не-существуя одновременно.

– Верно! Это будет фрагмент протовещества. Материя в состоянии перманентной квантовой суперпозиции, чистейшая волна вероятностей, масса, перетекающая в энергию и обратно, кванты, скользящие по границе темной и светлой вселенной. Первозданный хаос, готовый воспринять любой заданный импульс. Окно в мир в первый момент творения.

– И в роли творцов, надо полагать, должны выступить мы?

– Нет, мистер Спок. – Глаза профессора горели вдохновенным огнем. – В роли первой ноты оркестра. – Фактически мы получим механизм, с помощью которого сможем менять квантовый код пространственно-временного континуума. Задавать параметры реальности.

Спок замер, лицо его приобрело непроницаемо-спокойное выражение.

– Вы… сознаете, насколько ужасное оружие может получиться в случае успешного хода эксперимента, профессор? – медленно спросил он.

– Именно поэтому я и пригласил вас, посол. – Голос Свена был предельно серьезен. – Ваше согласие – большая удача для меня. В противном случае я бы не рискнул проводить опыт. Слишком боялся бы, что… получится.

Вулканец помолчал, прекрасно поняв смысл последней фразы. Потом спросил негромко:

– Почему именно я, профессор?

– Потому, что именно вам я могу доверять, – прямо сказал Свен.

– Думаю, что не будет преувеличением утверждать, что и с моей стороны это во многом вопрос… доверия, профессор. – Спок на миг закрыл глаза. – Недопустимо забывать, что у обсуждаемого нами эксперимента есть две основные цели: получение нового знания и спасение нескольких обитаемых систем от разрушительного эффекта сверхновой. И поэтому, прежде, чем мы начнем работу, я должен задать вопрос. – Интонации в вулканском голосе стали неуловимо жестче. – Какая из этих двух целей является приоритетной лично для вас?

Тот помолчал.

– А вы задаете трудные, но верные вопросы, посол. Как я понимаю, вас волнует моя мотивация?

– Вулканцы не испытывают волнения, профессор.

– Да, конечно. Тогда, скажем так, моральная сторона дела?

– Сформулирую иначе, – чуть склонил голову Спок. – В случае выбора между жизнью обитаемых систем и получением уникальных научных результатов, каковы будут ваши действия?

– А разве здесь есть выбор? – искренне удивился его собеседник.

– Многие сочли бы именно так.

– Многие – идиоты. Извините, посол. Есть ситуации, когда выбора нет, и мы просто должны делать то, что должны… то, что можем – и немного из того, что не можем. Какого ответа вы от меня ждете?

– Вы его уже дали, профессор. – Темные глаза вулканца едва заметно сверкнули.

– Вот как? – Тот невесело усмехнулся. – А как вы можете знать, что я дал именно тот ответ?

Странная почти-улыбка коснулась резких черт его собеседника, на миг смягчив их.

– Можете назвать это… интуицией, профессор Хёглунд.

– Интуиция? Забавно, я никогда не слышал подобного от вул…

Их прервал резкий звук срочного вызова. Вделанный в стену стационарный интерком ожил, засветившись оранжевым огоньком:

– Профессор? – Несмотря на очевидное волнение, голос Гайи звучал все так же хладнокровно и четко. – Мы получили результаты по нейтронной звезде. И они… – Девушка осеклась. – Вы должны это видеть.