Зона. Начальный путь. Заметки спортсменки.

Глава 1

Людмила Бунич, капитан гандбольной команды города Мозырь, устало глядела за окно. Эти три часа, что они ехали и два, что стояли на границе, сначала с одной стороны, потом с другой, вымотали её и её подруг донельзя. Девчонки расползлись сонными амёбами по сиденьям автобуса и пытались спать. Кое-кому это даже удавалось. От лихого начала с шутками и песнями не осталось и следа.

Кому пришло в голову премировать их команду за первое место на областных соревнованиях поездкой в Чернобыль доподлинно было неизвестно. Но поначалу все восприняли идею на ура. Ещё бы! Закрытая зона! Столько слухов о двухголовых волках и светящемся зелёным воздухе! А потом у всех на памяти был «Сталкер». Если уж не книга Стругацких (книги сейчас мало кто читал), так фильм. Фильм тоже был странный и скучноватый, ни разу не стреляют, никого не убили. Никаких спецэффектов. Одни разговоры и длинные тягомотные прогоны камерой. Но фильм считался классикой и девчонки если и не смотрели, то слышали про него точно. Эх! Если бы им экскурсию на «Титаник» устроили! Тут бы восторга и писка было бы гораздо больше. Но где «Титаник» и где Мозырь? А Чернобыль вот он, рукой подать.

Но вот сейчас, когда дорога уже подходила к концу и погранцы Беларуси и Незалэжной остались позади, все восторги выдохлись напрочь. Они устали и мечтали только об одном. Чтобы автобус остановился и можно было бы наконец выбраться и походить по травке. Да хоть по асфальту! Лишь бы своими ногами.

Автобус остановился и загудел. Несколько человек вяло приподняли головы.

— Ещё граница? Или мы уже назад едем? — попыталась схохмить Ленка Сапёрная. Но её никто не поддержал.

Бунич прошла вперёд и выглянула через лобовое стекло. Впереди было КПП, вправо и влево уходили сдвоенные ряды колючей проволоки. И впрямь на границу похоже. Но вместо флагов и гербов рядом с полосатой будкой и шлагбаумом торчал щит, на 4-х языках предупреждающий: «Вы въезжаете в зону радиоактивного карантина! Стойте! Остановите машину! Закажите пропуск. Приготовьте машину и багаж к досмотру!»

К ним из будки шёл капитан с кобурой и болтающимся подсумком с противогазом. Следом шёл солдат с настоящим калашом. Правда калаш бултыхался у него на брюхе, как у махновцев в кино, а в руках он держал папку и какой-то приборчик.

Последовала процедура прохода на охраняемый объект. Девчонки в который раз доставали документы, недовольно бурча. Выходить им запретили. И лишь когда шлагбаум ушёл вверх, и они мягко тронулись по запорошённой листвой шоссейке вглубь таинственной Зоны, сонная одурь слетела с девушек. Добрались! Они — в Зоне!

Конечно, природа и дорога до забора и после мало чем отличались. Те же деревья, та же трава, только дорога засыпана листьями. Ездят по ней редко, а убираются ещё реже. А так...

И всё же. И всё же в воздухе чувствовалось и росло напряжение. И девчонки это почувствовали. Они въезжали туда, где человек был не просто гостем. Он был нежеланным гостем. И невидимые хозяева зоны старались его убить. Или подранить. И нужно теперь ещё отсюда вернуться. По крайней мере сейчас им так казалось. На КПП их проинструктировали, раздали всем индивидуальные дозиметры, переписав показания и заставив расписаться каждую. Ещё показали как пользоваться противогазом и пожелали, чтобы они им не пригодились. Но комплекты на всех лежали теперь немым укором их самонадеянному вторжению в дела неподвластные обычному разуму, на последнем сиденье.

— Сейчас двадцать кэмэ и вы доберетесь до Припяти, — сказал, прощаясь, капитан. — Там на въезде ещё один КПП. И приёмная гостиница в поселке Молодых комсомольцев с герметичными помещениями. Для таких туристов, как вы. Но мест нет. В эти выходные какой-то сумасшедший наплыв гостей. Но там вам дадут переодеться, помыться, поесть. Снабдят экскурсоводом и с ним вы уже тронетесь вглубь зоны к Саркофагу и станции.

Да, он так и сказал «Саркофагу» с большой буквы, а «станции» с маленькой. Чёрт его знает, как это у него так вышло произнести.

И вот теперь они ехали не спеша, с каждой минутой всё больше волнуясь. Пока Зойка, самая маленькая и эмоциональная не воскликнула.

— Ой, девочки, чую зря мы сюда поехали. Быть беде! Ой, зря!

— Цыц, малявка! — оборвала её центрфорвард Катька по кличке «Оглобля», — накаркай мне ещё тут.

И снова они ехали молча, пока не добрались до Припяти. Пока не попали внутрь герметичной гостиницы. Где на входе их со всех сторон ощупали дозиметрами и пропустили через специальный шлюз с закачиванием-откачиванием воздуха. Судя по небрежности проверяющих, тут не было особенно опасно. Скорее для антуража все эти костюмы ОЗК и дозиметры. Но то, что они уже не на обычной земле, девочки почувствовали в полной мере. И ощущение чужеродности окружающему пространству только усилилось. Если это и было представление, то теперь оно работало на все сто.

Два часа прошли в сборах, разборках, инструктаже, обеде и прочей суете. Бунич носилась как электровеник. Потому что, в отсутствии тренера и другого руководства, была за старшую. Но наконец всё улеглось. Им выдали по прорезиненному плащу. Заставили переодеться, оставив тут свои вещи, в казённое хлопковое бельё, безразмерное и ужасное («Это чтобы не жалко уничтожать было,» — сострила Зойка.), прорезиненные штаны и куртки, ботинки военного образца на толстой подошве. Проконтролировали, чтобы индивидуальные дозиметры перекочевали в специальные нагрудные кармашки курток, надели на них плащи и усадили уже в другой автобус, местный. Он был маленький с крохотными сиденьями. Но девочки были худенькие, спортивные и не жаловались. Зато каждой нашлось место у окна и они наконец поехали.

За окном мелькал Мёртвый город.

Он был похож на живой. Только очень старый. Вышедший из кинофильмов про другую жизнь, про другую страну. Где памятники Ленину стояли на каждой площади, а на пенсию в 60 рублей можно было прожить даже в Москве. И, если не приглядываться к потёкам на стенах, изгрызенным ржой столбам и упавшим проводам, то издали город был вполне современным. Просторным, красивым. И... МЁРТВЫМ. Ни одной человеческой фигуры. Никакого движения. Тишина. Полная, абсолютная. Как будто они все оглохли. Даже кошек и собак не было. То ли их не было вовсе, то ли они одичали и прятались от шума автобуса. И только растения чувствовали себя вольготно, постепенно завоёвывая город, безнаказанно разрастаясь, взламывая асфальт, усыпая всё листьями и покрывая мхом и травой. Да, их автобус — казался единственным живым существом в этом городе. Только его мотор и шорох шин и было слышно. Да ещё они, забредшие сюда волею жребия, их дыхание. И нервный шёпот Зойки.

— Ой, мамочки... Ой, мамочки... Ой, мамочки...

И даже Оглобля её не останавливала. Фраза «зря мы сюда поехали» стучала во всех головах.

* * *

Это случилось, когда проспект Ленина кончился, пересекшись с улицей Леси Украинки и улицей Энтузиастов, и автобус выбрался из города на загородное шоссе. Где-то там, за разросшимся лесом, был Саркофаг. Теперь и они думали о нём с большой буквы. Тут ездила рабочая смена и шоссе было вычищено и местами заштопано. Обрадованно автобус взревел надрывисто мотором, прибавляя ходу. Прогудел встречному, точно такому же автобусу, возвращавшемуся оттуда, куда ехали они. Там, в окнах, тоже виднелись спортивного вида девчонки, но попались и несколько парней. Лица бледные, но оживлённые. Какие, наверно, бывают у солдат, которые возвращаются с передовой. И в тех лицах сквозило превосходство. Они то уже побывали там. А эти новобранцы ещё не знают, как рвётся шрапнель и свистят пули.

Кто-то непрерывно смотрел на дозиметр. Но те молчали и цифры на них не менялись. Пока.

Наконец слово взял экскурсовод и стал рассказывать предысторию аварии, хронологию её ликвидации. Его голос успокаивал, убаюкивал. Делал всё нестрашным, каким-то киношным, детским, случившимся в другой, далекой, сказочной стране тридевять веков назад. Но до конца побороть холодок ужаса не помог и он.

И тут случилось это.

Что ЭТО было такое никто не знал и никто не понял.

Это потом, много позже, кто-то назвал ЭТО выбросом. И слово прижилось. Хотя из Саркофага ничто не выбрасывалось.

Мотор вдруг зачихал и завыл, кашляя и хрустя. А потом и вовсе заглох. Водитель чертыхаясь крутил стартер. А небо за окном стремительно темнело. И — похолодало. Дыхание вырывалось из раскрытых в немом ужасе ртов холодными инеистыми облачками.

А настоящие облака, тёмными серыми жгутами, закручивались над обездвиженным онемевшим автобусом в огромную воронку и стягивались туда, за лес, к невидимому отсюда 4-му энергоблоку.

Потом пришли скрежет и свист. Нет, не так. Свист и Скрежет. От них закладывало в ушах, но звук приходил не извне, а изнутри. Он рождался в головах и сводил с ума. Девчонки закричали, зажимая уши руками и сползая на пол, биясь головами обо что придётся. Закричал и экскурсовод, но их крики не были слышны из-за Свиста-и-Скрежета.

А потом всё оборвалось. Резко и внезапно. Пришла тишина. Такая громкая, что вопли будто затолкали, запихали им в глотки обратно.

И тогда поднялась и вспухла первая волна. Это был свет. Не красный, не желтый, а серебристо-бирюзовый, совершенно неземных оттенков, свет шёл навстречу облакам из всё того же невидимого эпицентра. Свет затопил на миг — второй — третий — лес, дорогу, автобус, глаза... Кое-кто успел закрыть их, но и через веки пробивался этот невиданный свет. А потом он схлынул, ушёл дальше, к городу, к лесу... А вокруг наступила темнота. Такая же, как тишина до того. Нет, они не ослепли и могли видеть. Но видели окружающее как в чёрно-белом старом кино, не различая цветов и сами контуры предметов вокруг.

И тогда пришла вторая волна. Она двигалась обратно, из-за их спин, от гостиницы в посёлке Молодых комсомольцев, от улицы Ленина, она двигалась назад, но волна казалась идёт вперед. Такое бывает, когда кидаешь вперед закрученное колесо — оно летит вперёд, но крутится назад. Но тут не было колеса. Была волна. Невидимая, неслышимая, неосязаемая. Они её почувствовали телами, умом, шестым или седьмым чувством, ибо пять привычных им изменили, оглушённые и подавленные. Как будто воздух, само пространство и сами девушки вспучились — на те же самые миг — два — три — и потом снова вернулись в прежние рамки. Пространство вернулось в прежние рамки, а вот люди уже не были прежними. Что-то изменилось в них и в жизни вокруг. Что? Никто из них не мог бы объяснить никогда. Но чувствовали все.

И после этого ЭТО кончилось. Краски снова вернулись в мир. Люди снова стали слышать. Мат водителя. Кряхтенье экскурсовода, шипение рации, по которой экскурсовод тщетно взывал «База, база, ответьте! База! База! Говорит Гид Пять. Говорит Гид Пять. Приём!».

Рация только хрипела. Но её хрип был слышен как всегда слышится хрип из динамиков. Слышали себя, свое дыхание. Шум листвы за окном. Шоссе и лес были на месте. И внешне выглядели прежними. Только небо превратилось в серое из голубого. Скрученные жгуты пропали, но голубой лазури и солнца больше не было сверху. Плотная, серая облачность, без единого просвета, как бывает глубокой осенью.

— Надо ехать назад! — сказал экскурсовод. — Феликсыч, поворачивай оглобли.

— Ага, щаз-зъ. Заведусь только, — съязвил водитель.

Но на удивление мотор завёлся. Глухо, неохотно, с чиханьями, но завёлся и вышел на ровное гудение.

— Глядите, мираж! — воскликнула Галка, сидевшая сзади, расплющив нос о стекло.

— Какой мираж?

Девушки кинулись назад. Выходить никто не решился.

— Да вот же, глядите, сзади нас. Такого не было.

И вправду — сзади, за оконным стеклом хорошо было видно, как посреди дороги, метрах в 50 от автобуса воздух будто парил, колыхался, как в знойный день. И все они разом почувствовали, вспомнили ту, последнюю, волну, которая прокатилась невидимая сквозь их тела, искривляя пространство. Как будто кусочек этой волны завис, остался посреди дороги. Все не отрываясь разглядывали прозрачное чудо. Смотрел в зеркальце и водитель, не трогаясь с места.

И вдруг в лесу послышался шум, треск, гам. Но это был обычный, живой, человеческий, земной шум, треск и гам. Трещали ветки, шумела листва — кто-то ломился сквозь чащу. И вот сбоку выскочил кабан. Здоровенный, почти чёрный секач. Он выскочил прямо к автобусу, так был напуган, что не заметил его. Или не посчитал опасным. Но, уткнувшись пятачком в борт, хрюкнул злобно, развернулся вправо и поскакал длинными прыжками по шоссе прочь от Саркофага по направлению к городу. С разбега секач влетел в колыхание воздуха, но не пробежал сквозь него, а как-то дико по-поросячьи заверещал. Это был крик даже не смерти, а запредельного, за гранью понимания, ужаса и боли. Его черты исказились вместе с маревом, а потом его закрутило, будто он попал в водоворот. Но воды там не было. И смерча не было, было только марево. И в этом мареве крутился кабан, все сильнее скручиваясь и вопя истошно на весь лес. А потом последовала вспышка и кабан, точнее его перекрученные, перемолотые останки, будто выстреленные из пушки, из круговой пушки, полетели в лес, в разные стороны и размазались по стволам ближайших деревьев с глухим грохотом врезаясь в них, срубая непрочные ветви. С противным визгом врезались в заднее окно автобуса, заставив гандболисток завизжать и отпрянуть, застучали по крыше. И — опять всё стихло. А марево исчезло.

Кто-то тоненько выл.

— Ведь там могли проехать мы.., — голос Катерины был полон ужаса.

А Зойка, спокойным, обыденным голосом сказала.

— А я описялась.