Знание и боль

Глава 1

Почти неделя как они перестали проводить эксперименты на мне. Жизнь снова стала монотонной и скучной. Я мечтал о том, чтобы они прекратили меня травить своими вирусами и психотропными препаратами все полгода своего заключения, но спустя неделю уже соскучился по ним. Нет, они не вызывают зависимость, я заскучал по экспериментам, потому что тогда мне как минимум было интересно, что со мной произойдёт после очередной таблетки, инъекции или вдоха противного газа.

На вертолёте меня перевезли на другой остров. Моя новая камера практически не отличалась от предыдущей, за исключением кресла у задней стены и тёмных штор, благодаря которым можно было занавесить боковые стены. Как и в предыдущей тюрьме моя камера прекрасно вентилировалась, а температура поддерживалась на комфортном уровне. Светлая и полностью стеклянная камера, мягкая кровать, регулярное питание, средства гигиены, — слишком мягкие условия для такого подонка как я. Питание, конечно, без изысков, такое же как и раньше: проклятый корм для биокоров, но при этом более вкусный.

Это было подобие ангара, в котором располагались ряды таких же как и у меня “аквариумов”. Перегородки между рядами расположены таким образом, что визуальный контакт возможен только с соседями слева и справа, разумеется, если они не задёрнули свои шторы. Моя стеклянная коробка располагалась в самом углу, поэтому я мог контактировать только с одним соседом. Вместо биокоров в роботизированных оболочках, тут работали обычные дроиды, участие которых сводилось осмотру камер несколько раз в сутки.

Особый интерес вызывало кресло у задней стены: его ложе обито приятной на ощупь тканью, а форма и размеры казались подогнанными под мою комплекцию. Главная деталь кресла — подголовник. Это не просто кусок пластика или стали: он живой! Подголовник из тёплой и живой плоти плавно врос в корпус кресла и был окружён примерно парой десятков пятнистых серо-зелёных щупалец. Изредка они медленно и плавно шевелились. Я потрогал их, они быстро обхватили мою руку. Но хватка не крепкая и я легко выпутался. Больше всего это походило на многопальцевую конечность неведомого чудовища: если бы я лёг на кресло, моя голова оказалась бы прямо на его ладони.

Через пару часов после прибытия ко мне вошёл высокий шестирукий дроид. Металлическим голосом он приказал мне повернуться спиной и встать на колени. Я исполнил приказ. Он зафиксировал мои руки, плечи и голову так, что вырваться я бы не смог, даже если бы очень сильно захотел. В отражении блестящих стеклянных стен я увидел, как дроид свободной восьмипальцевой рукой откупоривает пробирку со скользким червём. Холод извивающегося существа на шее заставил моё тело покрыться мурашками. Мне не впервой, я приготовился к очень неприятной процедуре. Укус и нечто очень прыткое проникло под кожу. Дроид отпустил меня и вышел из камеры. Я дотронулся места укуса: на нём осталась кожа этого существа. Оно оставило кожу снаружи, внутри меня она ему не нужна. Я выкинул её в унитаз.

Чувство голода преследовало меня круглосуточно, даже во время сна. Очевидно, из-за этого проклятого червя. Паразит обосновался на моей шее сзади и рос как на дрожжах.

Через две недели паразит основательно врос в шею и пустил ростки в головной и спинной мозг. Под кожей на голове и шее образовалась сеть плотных вен и жил различной толщины, на затылке и сзади на шее выросла припухлость. С боков на шее под кожей выросли два особенно толстых мускулистых жгута. Они иногда двигались и вылезали из двух небольших щелей, образовавшихся на плечах. Но меня это всё мгновенно перестало заботить, когда я узнал, кто мой сосед.

Только через две недели он отодвинул штору со своей стороны, чтобы посмотреть, кого же поселили соседнюю камеру. Как по мне: так лучше бы и не интересовался. Когда я увидел его, перед моими глазами сразу же пронеслось всё то, что он сделал с моей семьёй. Одно только его лицо мгновенно вернуло меня на два года назад. Я утонул в пучине слёз, горести и скорби.

Чертовски далеко улететь от своей Родины и остаться на этой планете без каких-либо шансов вернуться назад. Состариться. И снова помолодеть благодаря местной всепроникающей межклеточной жизни. Удлинить свою жизнь в несколько десятков раз. Снова обрести семью и счастье. А потом ещё раз всё потерять. Каковы бы ни были прекрасны моменты счастья и радости, они проходят, оставляя после себя только боль.

Ужас отпечатался в моей памяти. Я увидел как наяву своего сына Паскаля с перерезанным горлом. Изуродованную и измазанную в крови Аурелию, которая пыталась защитить детей вплоть до самого последнего мгновения своей жизни. Маленькая и добрая Жанетт, невинная и беззащитная девочка с ножом в сердце, которую, судя по всему, он убил последней.

Кристиан Мёрфи. Вот он стоит передо мной в соседней камере, по другую сторону стекла. Он искренне удивился, увидев меня. Лицо его был таким, словно увидел привидение.

В передней стене наших камер располагались подобия форточек, для передачи небольших предметов. Свою форточку я обычно держал открытой. Крис тоже открыл свою форточку, чтобы я его услышал.

— Но ведь ты же… Ты же из первопоселенцев, — сказал он.

Я собрал волю в кулак и постарался сохранить спокойствие.

— Знаешь как говорили на Земле? — заговорил я флегматично. — Неисповедимы пути господни. В общем, не все первопоселенцы святые.

— Я не держу на тебя зла. Не думай, что я ненавижу тебя… — он сразу начал просить прощения. Видимо, его грызла совесть всё это время.

— Ты-то меня? Конечно, ведь ты боролся за жизнь своей семьи. Ничего личного, всего лишь жена, сын и дочь. Всего лишь убил троих, ради спасения своей жены.

— Давай не будем о прошлом. Это был мир свободных и живых. А теперь мы тут с тобой всего лишь мясо в экспериментах майсуров. Не хочешь рассказать свою историю?

— Рассказывать нечего. Я сделал примерно то же самое, что и ты — бесчеловечный поступок.

Он призадумался на пару мгновений и резко оживился:

— Что с Анитой? Что с ней? Ты убил её?

Я молчал, а он всё громче кричал:

— Говори, подонок! Это из-за неё тебя заточили в эту тюрьму? Говори правду, тварь!

— Анита мертва. Я убил её вместе с ребёнком в утробе.

Конечно же я соврал. Я ничего с ней не сделал, даже слова плохого ни разу не сказал, но мне хотелось сделать ему больно, чтобы он знал это и страдал. Не могу же я признаться в своём истинном преступлении и тем самым опуститься на ступень ниже него. А сейчас я всё повернул так, что Крис мне ещё и должен, ведь он отнял три жизни, а я две, причём в отместку, что в его глазах должно меня оправдать.

У Кристиана был точно такой же паразит на шее и затылке. Он сказал, что это нужно для игры, но для какой именно, он так и не смог внятно объяснить, сказал лишь, что я сам всё пойму. С тех пор я старался не открывать свою форточку без надобности и всё наше общение свелось в одиночным репликам раз в два-три дня.

Примерно через три недели я почувствовал присутствие кого-то сзади. Он не внушал ни чувство страха, ни тревоги. Он просто стоял сзади. На следующий день мне стало дурно: мне хотелось того, чего я сам не понимал. Мне казалось, что я куда-то опаздываю, что я где-то забыл что-то важное, что мне нужные какие-то таблетки, не употребив которые, я обязательно умру. Не знаю как, но я понял, что надо сесть в кресло, чтобы голова оказалась в специально отведённом для этого месте: на этом подголовнике из живой плоти, из которого росли щупальца.

Я сяду в кресло и мне станет легко.

Как только я устроился в кресле, щупальца под шеей и затылком активно зашевелились. Они обхватили мою шею и голову. Я не сопротивлялся, да и сопротивляться мне не хотелось. Странное чувство, но, наверно, таково влияние паразита. Чем сильнее эти щупальца меня обхватывали, тем большее чувство расслабления я чувствовал. Двое из этих щупалец, будучи полыми внутри, нащупали отверстия на моих плечах, после чего из меня вылезли жгутики и вошли внутрь этих щупалец.

Неведомая доселе лёгкость погрузила меня в неповторимое чувство свободы бытия: я перестал чувствовать своё тело. Всё, что дальше шеи, перестало существовать. Вот она, истинная свобода: я сбросил оковы и ограничения физического тела.

Довольно странный паралич. Выборочный. Если мне хотелось пить, то я легко мог взять стакан с водой, который стоял рядом. Почесать нос, вытащить ресницу из глаза, — без проблем. Но если мне хотелось просто поднять руку и помахать ей, это было невозможно.

Окутанный приятнейшей негой я погрузился в транс и очутился в каком-то странном месте. Я ничего не видел и не слышал, у меня не было тела, но я чувствовал пространство вокруг себя. Все мои пять чувств перестали работать, но у меня появилось шестое чувство, которое впоследствии я назвал “знанием”. Ты не видишь, но ощущаешь окружающий объём с уплотнениями и стенами. Даже не ощущаешь, ты знаешь, что тебя окружает. Причём это знание не требует усилий: как будто я знал это всю жизнь, подобно тому как знаю своё имя. Знание — чувство пространства.

Помимо прочего, я почувствовал руки, невидимые и неосязаемые. Сотни рук. Я как бы цеплялся ими за пространство и передвигался по всех трёх измерениях. По мере передвижения знание давало мне информацию о месте, куда я передвинулся. Радиус знания был ограничен: я передвигался, знание менялось. Складывалось ощущение, что к моему мозгу отключались и подключались участки некоторого вспомогательного мозга, которые предоставляли мне знание об области пространства, где я находился. Одно дело помнить, а совсем другое дело знать. Знание не требует от тебя усилий, а воспоминание, особенно если требуется детализация, отнимает у тебя энергию, тебе приходится напрягаться. Я передвигался и пытался запоминать уже своим мозгом структуру пространства, где я находился. Лабиринт! Я находился в трёхмерном лабиринте.

Потом у меня появилось седьмое чувство. Я почувствовал, что на расстоянии вытянутой руки находится какой-то дискомфорт. Да, вы правильно поняли. Дискомфорт не связанный с моим телом, ведь тело отсутствовало. Дискомфорт снаружи. Не просто дискомфорт, а боль! Боль — это не просто болевое ощущение от ожога или пореза, а квинтэссенция всей боли, которую я познал за свою жизнь. Колики в животе, мигрень, зубная боль, удар головой об стену и даже душевная боль, — всё это смешано воедино и чувствуется не внутри тебя, а где-то снаружи. Боль снаружи.

Боль приближалась ко мне, а я убегал от неё. Плутал по коридорам, бегал, пытался отдалиться от неё как можно дальше, но она неустанно преследовала меня. Наконец, я попал в тупик. Пометавшись из стороны в сторону, я собрал волю в кулак и вдруг… вдруг структура пространства изменилась: стена передо мной сначала размягчилась, а потом пропала, зато образовалась стена между мной и болью.

Убегая от боли я разрушал стены и строил особенно толстые за собой, но данная способность быстро истощилась и я стал беззащитен. В итоге боль окружила меня, а когда я обессилел от мучения, в меня вонзилось раскалённое копьё.

Кипящая кислота растекалась по мне, я сам стал кислотой. Я кипел. Испарялся, касаясь копья. Оно расщепило мой разум.

Только когда проснулся, я осознал, что со мной произошло. Это игра!

После нескольких партий я выяснил полные правила этой игры. Каждому игроку даётся энергия. Либо он тратит её на атаку, либо на изменение пространства. При этом невозможно узнать, где находится энергия противника, которая в любой момент может превратиться в боль или может изменить пространство вокруг тебя. Поэтому игроки пребывают в постоянном движении.

Часть своей энергии можно оставить в любой точке и активировать в любой момент силой мысли. Остаётся только заманить противника в нужную точку. Каждый достигает этого разными способами: кто-то заманивает, кто-то наоборот загоняет, кто-то перестраивает стены. Можно заставить противника тратить энергию на бесполезную работу, а потом задавить его, имея многократное превосходство силы. Главная суть игры всегда одна: хитрость и многоходовые комбинации.

Игра заканчивается ударом копья. Попасть надо в сердце. Удар копья мгновенен словно удар молнии, главное знать куда ударить. Но в сердце не так легко попасть. Если игрок — это энергетический шар диаметром метр, то сердце — шарик размером с кулак внутри этого шара. Оно меняет своё положение сотни раз за секунду. Я назвал это дрожью сердца. Дрожь замедляется, если игрок чувствует боль или если у него кончается энергия, тогда и можно наносить финальный удар.

После окончания игры щупальца подголовника не всегда отпускают голову, они могут держать тебя парализованным по нескольку часов. Можно просто лежать, а можно расслабиться и снова вернуться в транс. Освободившись от плена кресла, продержаться более трёх часов невозможно: “зов кресла” из глубин сознания непреодолим.

Если в состоянии транса человек не находится в состоянии игры, то он пребывает в атриуме. Боли тут нет, есть только чувство знания и оно имеет гораздо больший радиус действия. Каждый человек тут представлен также как в игре: в виде энергетического шара. Но в отличие от игры, при приближении к человеку можно узнать боль, которую он перенёс в последние несколько партий. Именно узнать, а не почувствовать. С аутсайдерами тут обычно никто общается. Дружат и проводят время вместе в основном лучшие игроки, которые испытывают минимум боли в играх. Тут хуже, чем в реальном мире: слабые тут не обречены на одиночество, они должны быть одиноки.

Так как в атриуме нет тел, лиц, голосов и прочих атрибутов, которым привык человек, вычисление личности в атриуме — не простая задача. Тем не менее, Кристиан особенно не маскировался, несколько раз довольно искренне делился своими раскаяниями и сожалениями, а также предпринимал различные попытки примирения.

Общение в атриуме происходит через транслирование знания в пространство. При достаточном мастерстве можно создавать особенно красочные и живые сообщения.

— Эх, как же мучалась твоя Анита перед смертью, — сказал я однажды Кристиану. — До сих пор восхищаюсь своей изобретательностью. Я поймал карминарию: это было непросто, я несколько раз сам чуть не был укушен, но оно того стоило. Это мерзкое существо укусило её во сне, я и не знал, что делает это она совершенно безболезненно. В общем, узнала Анита об этом, когда уже было поздно. До сих пор вспоминаю, как её глаза затвердели и покрылись мелкими иголками. При моргании её веки кровили, впрочем, моргать ей было не к чему: она уже была слепа. Потом иголки выросли ещё и проткнули её сомкнутые веки. Целых трое полных суток бедняжка мучилась. Сотни язв и волдырей на теле, судороги и кашель с кровью. Роды вот-вот должны были начаться. К сожалению, ребёнок в утробе помог ей умереть: на пятые сутки, из её промежности литрами начала хлестать кровь, она умерла тупо от потери крови.

Всё это я выдумал от начала и до конца, но я был готов на любую ложь, лишь бы он страдал и мучился.

Между рядами стояли большие мониторы, по одному на три камеры. На эти мониторы выводился рейтинг всех пятидесяти участников этой игры. Алгоритм подсчета рейтинга учитывал количество игр, процент побед, а также рейтинг побеждённых противников. Таким образом, рейтинг возглавляли действительно лучшие, а внизу находились худшие.

В этой тюрьме есть две главных ценности, ради которых мы играем: ароматный напиток зеленоватого цвета и расслабляющий аэрозоль, который создаёт особенное чувство успокоения, благодати и свободы, но при этом не вызывает ни помутнения рассудка, ни сильной зависимости. Зависимость от газа скорее психологическая: один раз испытав на себе его действие, про него уже невозможно забыть. Физически же никаких болезненных симптомов не проявлялось даже в случае долгого воздержания. Если ты в первой половине рейтинга, тебе положена порция газа и напитка, и чем выше в рейтинге, то больше порция.

Нет таких слов, которые смогли бы передать степень моей ненависти к Кристиану. За что ни возьмись, во всём он лучше меня. Даже если сравнить наши преступления, то и в этом он оказывается в более выгодном положении. Даже в этой проклятой игре Кристиан лучше меня и редко опускается в рейтинге ниже четвёртой позиции. Как хорошо, что он не знает моё истинное преступление, хоть в чём-то я его обыграл.

Каждый взгляд на рейтинг — это напоминание о несправедливости. Обстоятельства плюют тебе лицо и говорят, что тот, кто одним поступком перечеркнул всё и отнял у тебя самое важное, занимает гораздо более выгодное положение, чем ты. Рейтинг неустанно повторяет, что некоторые в этой вселенной родились только для того, чтобы страдать.

Я старался избегать игры с Крисом. Он, в свою очередь, тоже не особенно рвался играть со мной. К тому же, такому хорошему игроку, как он, игра со слабыми противниками, как я, практически не приносит очков рейтинга.

Самое интересное — это ткань пространства в игре. Представьте себе лист бумаги, а теперь представьте, что в каждой точке пересекаются тысячи таких листов. Ухватившись на некоторую точку, можно посильнее сжать кулак и смять эти листы, тем самым сжав само пространство. Разумеется, всё вокруг тоже немного натянется и искривится. Один раз я слишком сильно увлёкся этим “сжатием”. Против меня играл довольно слабый противник и он куда-то надолго пропал. Я сжал объём радиусом пятьсот метров до радиуса двух метров и терзаемый любопытством зашёл внутрь этой области.

Дойти до центра этой, казалось бы маленькой области, оказалось не просто: по сути, я прошёл те же самые пятьсот метров. Внезапно появился противник, вернее контролируемая им боль. В этот момент я осознал, что всё вокруг меня ускорилось, а точнее, я замедлился. Пытаясь выйти из сжатой области, я очень быстро перебирал сотней своих рук, но тщетно: время для меня было замедлено во столько же раз, во сколько раз было сжато пространство. К моему удивлению, боль противника внутри уплотнённого пространства не замедлилась. Она полностью окружила меня и не оставила мне никаких шансов.

Боль вокруг. Я внутри боли. Я = страдание.

Я снова увидел Паскаля, Жанетт и Аурелию. Нет, они не были мертвы, но при этом не были живы. Это зомби! Паскаль ходил с перерезанной шеей, Жанетт с ножом в сердце, Аурелия вся исколотая ножом, с подбитым глазом и распухшей губой. Одни кошмары менялись другими, каждый из которых был настолько реалистичен и чёток, что мне казалось, что вся моя жизнь это иллюзия, а сон это реальность. Но как ни странно, я прекрасно осознавал, что все эти кошмары тоже не реальны. Потом всё перемешалось в одну большую кашу, потом начало повторяться. Снова и снова. Тысячи раз. Один большой кошмарный сон, квинтэссенция всего страха и ужаса моей жизни.

Бездна мучений, которая вглядывается в тебя.

Я умер… Или всё-таки нет… Я не мёртвый! Я проснулся, я проснулся и осознал, что вся моя прошлая жизнь — всё лишь сон…

Еле-еле разлепил глаза. Разум начал цепляться за обрывки старого-старого давным-давно забытого сна… сна о том, что я когда-то был человеком. Кругом мутно. Зрение возвращается не сразу. Щупальца отпустили мою голову. Руки и ноги целы, шевелить ими могу. Проклятые майсуры… Это их очередной эксперимент. Сколько я тут пролежал? Полгода? Год? Наверно, так из трёхлетней комы выходят.

Я осмотрелся вокруг. Почему я всё ещё в своей комнате? С большим трудом я сфокусировал взгляд на мониторе с рейтингом. Моя позиция сорок вторая. Каким образом я всё ещё в рейтинге и опустился всего на одну позицию? Посмотрел ещё раз на монитор, точнее, на время в правом верхнем углу. Прошло всего лишь полчаса? Это невозможно.

Началась тяжелейшая депрессия, повсюду мне мерещились голоса и образы. Воплощались все мои страхи и самые древние тараканы, которых я давным давно победил. Спать и вовсе было невозможно: стоило мне хоть на минуту закрыть глаза, как я попадал в кошмары, настолько пронзающие душу, что даже обычное состояние дремоты превратилось для меня в пытку. Каждый раз во сне я видел сотни вариаций кошмаров про свою семью. В разных вариантах я видел Паскаля с перерезанной шеей, Жанетт с ножом в сердце и Аурелию исколотую ножом, с подбитым глазом и распухшей губой. И с каждым разом эти образы всё сильнее отпечатывались в моей памяти.

Я хотел как-то поранить или повредить паразита, но тщетно, его физическая боль многократно откликалась на мне. Всё чаще и чаще меня посещали мысли о суициде, ибо жить стало невозможно. Когда тюрьма это твой разум, смерть — единственный способ побега из неё.

Пережив неимоверное количество мук, я всё-таки победил депрессию. Примерно через десять дней я снова был как огурчик и вернулся к играм. Моё мастерство росло. Я пользовался изменением плотности пространства и начал подниматься в рейтинге.

Рано или поздно это опять должно было случиться. Я снова попал в ловушку в сжатом объёме. На этот раз я сжал пространство не в двести пятьдесят раз, а в тысячу раз.

Представьте себе инструмент для резки стали, который режет ваши зубы, задевая язык и дёсны. А теперь представьте аналог подобного инструмента для души. В первый раз была всего лишь пародия на настоящее страдание. Теперь паразит угнетал и почти контролировал меня. Вопреки моей воле, он сам вызывал противников на бой, в котором я неизбежно проигрывал. Галлюцинации стали реалистичнее, страхи оживали и парализовывали разум. Я дважды предпринимал попытку самоубийства, но в последний момент собирал волю в кулак и пересиливал угнетение.

На восстановление ушло более месяца. Пережив и победив паразитическое порабощение разума, я познал суть происходящего: паразит как будто сам рассказал, что ему надо, я получил доступ к его квази-сознанию. Наша игра происходит в совместном сне двух паразитов, а игроки наполняются этот сон. Пространство в игре — это закоулки их разума.

Боль для игрока — это радость для паразита, а проигрыш в игре — его оргазм. Когда я нахожусь в искажённом пространстве, время замедляется. А если замедляется для меня, значит и для паразита тоже. Боль растягивается во времени, а для него растягивается наслаждение.

Зачем эта игра и такие сложности в виде рейтинга и поощрений? Не знаю. Могу лишь предположить, что наше сопротивление даёт им особое удовлетворение, аналогично тому как насильника и садиста раззадоривает сопротивление жертвы. Чем сильнее мы сопротивляемся, чем сильнее мы рвёмся к победе ради мест в рейтинге, тем приятнее паразиту.

— Зачем ты делаешь это? — спросил меня однажды тот, которого я победил, используя сжатие пространства.

— Что именно?

— Зачем ты меняешь плотность пространства?

— Да я так, немножко, всего лишь в три раза уплотнил… А что нельзя?

— Из-за этих игр ты сойдёшь с ума. Если начнётся ломка паразита, долго не продержишься, лишишься рассудка.

— А значит вы так это назвали… Я, кстати, пережил ломку дважды!

— Не смешно. Это невозможно пережить. Все, кто попадал в ломку заканчивали самоубийством.

Серьёзных отличий от остальных заключённых у меня всего лишь два: я старше всех минимум в два раза и на мне проводили эксперименты касающиеся моих умственных способностей. Удачное стечение обстоятельств помогло мне выдержать ломку паразита, оно же поможет отомстить Кристиану.

Выигрывать я стал намного чаще и поднимался в рейтинге всё выше. Мне начали выдавать вкуснейший напиток зелёного цвета. Он вернул мне нормальное чувство тела, которое из-за паразита казалось ватным, вернул цветное зрение, а также восстановил половую функцию, которая, впрочем, совершенно лишняя в этой тюрьме. Со временем стал уверенно побеждать Кристиана, но это мне быстро наскучило. Сам Кристиан из-за череды проигрышей уступил мне первое место в рейтинге. Заманить в искривленное пространство профессионального игрока, как он, практически невозможно, поэтому нужен был более хитрый план. Он должен сам захотеть овладеть техникой искривления пространства. Чтобы победить меня, он должен разозлиться на меня.

Однажды Кристиан забыл задёрнуть разделяющую нас занавеску и я увидел как он играет в какую-то игру с девушкой из соседней камеры. Длинноволосая, смуглая, на голову ниже Криса. Она смастерила подобия карточек из упаковки корма для биокоров; игровое поле и карточки лежали на полу в её камере, а Кристиан просто показывал какую карточку куда передвинуть. Девушка мило смеялась, её глаза излучали тепло и ласку.

Как среди таких подонков оказалась женщина — я не знаю. Впрочем, сюда по ошибке не попадают. Мне важно лишь, что я нашёл способ особенно сильно досадить своему врагу. В атриуме я часто замечал Криса рядом с каким-то аутсайдером, что не свойственно для игрока возглавляющего рейтинг. Очевидно он питает к ней особые чувства.

Я нашёл слабое место. Амалия!

Противник обязан ответить на вызов, но правила ограничивают частые повторы боёв между игроками. Я могу вызвать её на бой, только после того, как она сама проведёт три боя с другими участниками. Разумеется, Амалия старалась вообще не играть с кем-либо. Но это условие можно обойти, если сам проведёшь семь боёв с другими противниками.

Это скорее походило на избиение котёнка великаном. Я не играл с ней — я издевался. Как только я не мучил Амалию, даже изобрёл свой фирменный способ: пронзал её десятками игл из боли, а потом увеличивал их толщину до тех пор, пока толщина каждой иглы не достигала диаметра её самой. И всегда старался полностью потратить свою энергию на причинение ей боли, перед тем как поразить её копьём. Иногда даже становилось искреннее жалко её, но ничего: лес рубят, щепки летят.

В атриуме мимо Амалии без слёз нельзя пройти: бедняжка словно соткана из мук. Количество боли впитанное ей в играх, распространяется на особенно большой радиус. Узнать чужую боль — испытание не из лёгких! Пусть Кристиан максимально проникнется её болью, пусть пропитается ей.

— Зачем ты мучаешь её? — разгневался однажды Кристиан. — В чём она виновата?

— Она виновата в том, что дружит с тобой!

Пространство атриума вокруг него задрожало от злобы.

— Я думал, это я изверг… И кто ты теперь после этого? Ты понимаешь, что ты уже не человек? Ты не воплощение зла. Нет! Ты и есть само зло!

— Я перестал быть человеком тогда, когда ты сам поступил не по-человечески. Человек умер во мне, когда ты убил мою семью.

Кристиан ничего не ответил.

— Постой, а как же Анита? — продолжил я после небольшой паузы. — Ты уже забыл про неё?

— Не вспоминай про Аниту! Слышишь, не вспоминай про неё! — после этих слов ткань пространства атриума сотряслась гневом. Я принял это как бальзам на душу и попытался съязвить ещё, но он быстро ретировался.

Играя против него, я всё чаще использовал сжатие пространства. Один раз даже чуть не заманил Криса в ловушку, но он быстро распознал мой замысел.

— Ты не испугаешь меня изменением плотности пространства! — высказал он после игры. — Я уничтожу тебя! Ты сойдёшь с ума в ломке паразита.

Он решил отомстить мне, а единственный способ победить меня — это овладеть мастерством искривления пространства хотя бы на моём уровне. Половина дела сделана!

Я много раз вызывал Криса на битву, но каждый раз он быстро сдавался, не позволяя заманить его в сжатый объём. Очевидно, он хотел полностью овладеть этим мастерством. Рано или поздно, он станет лучше меня, но у меня есть преимущество: я гораздо устойчивее в ломке паразита. На крайний случай могу использовать тактику камикадзе.

Я понял, что время решающей битвы настало, когда он сам вызвал меня на бой. Партия началась как-то странно: я потратил уйму времени, чтобы найти Кристиана. Исследуя открытое пространство в одной из полостей лабиринта я заметил, что дальность знания о пространстве спереди меньше, чем дальность сзади. Объём спереди уплотнён. Я обошёл подозрительную зону, кругом ничего опасного. Немного углубился внутрь и узнал, что далее плотность растёт с огромной скоростью, а в центре уплотнённой почти в десять тысяч раз области, есть объект по форме напоминающий неправильный многогранник.

Очевидно, это лабиринт, причём не естественный, а с правильными и плоскими стенами, какие может создать только игрок. В сжатом объёме намного легче создавать стены и менять структуру. Стены непроходимы для энергии, следовательно он надёжно защищён от меня. При этом чтобы сразиться с ним, мне придётся дойти до центра, где наши скорости будут равны, а игра почти ничем не будет отличаться от обычной, но при этом я буду сильно ограничен в искривлении пространства и времени, так как уплотнять уже уплотнённое на порядок труднее.

Представьте себе лист бумаги скомканный до микроскопического состояния. А теперь представьте, что вам надо его “распутать” в лист бумаги размером метр на метр. Это очень кропотливый труд и я потратил кучу энергии на это. Зато теперь у меня есть небольшая область с нормальным ходом времени, попав в которую, я получу подавляющее превосходство перед противником, ибо тысячекратно ускорюсь по сравнению с ним.

Надо выманивать Криса из его крепости. Энергии у меня почти нет, разве что пару раз замуровать проход или убрать стену с пути. Но без риска ничего не добьёшься. Моё убежище располагалось в двадцати субъективных метрах от вершины шестигранного усечённого конуса выступающего из семиугольной грани. Я запомнил положение своего укрытия и вошёл в лабиринт.

Зря!

Дважды я чуть не попался, в третий раз я был уже на грани фиаско, но вырвался из последних сил, проделав маленькую дыру в стене, через которую еле пролез.

Я носился по коридорам и тоннелям, отчаянно ища выход из лабиринта. Наконец, выйдя из него, я ринулся к своей сфере с нормальной плотностью и временем.

С ужасом я осознал, что её на прежнем месте нет.

Это другой точно такой же шестиугольный конус на семиугольной грани.

Я пустился на поиски своего убежища. Кристиан не вышел на открытое пространство, а почему-то преследовал меня за стенами лабиринта, скорее всего боясь, что у меня ещё есть энергия, чтобы захватить его в тиски боли. Он не знал, что почти всю свою энергию я потратил на создание укрытия. Это меня и спасло.

Через некоторое время из-за истощения я уже начал замедляться и Крис понял, что на самом деле именно он владеет инициативой. Меня надо всего лишь ударить копьём, ведь сердце замедляется, когда энергия игрока заканчивается. Он вышел из лабиринта и начал догонять меня, в то время как я плёлся к очередному шестиугольному конусу на семиугольной грани. Ещё немного и он выйдет на расстояние броска копья.

Я нашёл! Нашёл своё убежище с нормальным временем. Кристиан замедлился, дрожь его сердца замедлилась настолько, что почти остановилась. Я прицелился и бросил копьё в него.

Проснувшись, я сразу же посмотрел на Кристиана. Он взмок от пота и тяжело дышал, только через несколько минут он с большим трудом разлепил глаза. Он не сразу узнал меня, и некоторое время смотрел с ничего не понимающим взглядом. Мне стало не по себе. Я быстро встал с кресла и задёрнул штору.

Через три дня он представлял из себя жалкое зрелище. С тех пор он так и не задёрнул свою занавеску и я мог подглядывать, что он делает. Что характерно, если, например, начать с ним диалог, то он вёл себя почти адекватно. Вот только общение с ним было очень затруднено и происходило на повышенных тонах. Его соседка Амалия несколько раз пыталась как-то успокоить и поддержать его беседой, но каждый раз, осознавая безнадёжность его положения, прекращала диалог и задёргивала штору, еле сдерживая слёзы. Кристиан мучался. Нет, слово “мучился” не подходит для этого: он сгорал каждый день в аду, который создал паразит в его разуме.

Убийца моей семьи страдал, а я смотрел и наслаждался этим. Любовался! Я с упоением представлял себе, как в его голове по несколько десятков раз за день проматывается выдуманное мной убийство Аниты в самых разнообразных гипертрофированных вариациях. Кристиан бился головой об стену сначала затылком, пытаясь убить паразита, а потом со всей силы лбом, пытаясь убить себя, но всё тщетно — только рассёк себе лоб в двух местах и измазал кровью камеру. Суицид теперь лишь вопрос времени и степени отчаяния.

Не знаю, что овладело мной в тот день. Я отдёрнул свою штору и постучал по разделяющей нас стеклянной стене. Он резко посмотрел на меня злобными налившимися кровью глазами.

— Что тебе? — выкрикнул он.

— Твоя Анита жива! Я её пальцем не трогал. Она родила здорового мальчика.

Он стал совсем дёрганным, ему повсюду мерещились голоса и галлюцинации. Кристиан резко переводил взгляд с одного предмета на другой, задерживаясь на каждом не более, чем на секунду.

— С чего бы мне верить тебе? Вдруг ты играешь со мной? Где гарантия, что это не очередная шутка?

— Адриан очень красивый, у него твои глаза.

Кристиан посмотрел мне в глаза, его взгляд переменился несколько раз.

— Что? Адриан? Это невозможно! Ты не мог это знать! — закричал он, брызгая слюной как психически больной. — Ты пытал её! Ты пытал Аниту, чтобы узнать, как я мечтал назвать ребёнка, если бы она родила сына!

— Вот делать мне нечего… А! Кстати, в рейтинге появился новенький, он в самом низу. Харви Смит. Он точно видел твоего сына и не даст мне соврать. Можешь поговорить с ним, я видел его несколько минут назад в атриуме.

Кристиан быстро рванул к своему креслу и через несколько мгновений погрузился в транс. Я лёг спать, зная, что Харви Смит помимо прочего расскажет ему, как я пытался уничтожить людей на Калм-грине с помощью вируса низателл.

На следующее утро я отодвинул занавеску и увидел, что почти вся его камера залита кровью. Труп моего соседа лежал под креслом. Кристиан разбил стакан и осколком стекла вскрыл себе вены. На стене он что-то написал кровью. Я не сразу разобрал текст, так как находился с другой стороны и читать надо было наоборот.

“Спасибо, мой спаситель”, — размашисто написал он.

Он узнал, что с его семьёй всё в порядке, он стал счастлив. Мучаться в этом мире ему теперь незачем. В этот момент я осознал, что такое быть человеком. Я даровал ему успокоение, радость и счастье просто потому что мог!

Кристиан мёртв. Я добился своего… и одновременно проиграл. Кристиан умер счастливым, а мне ещё предстоит долгие годы лет влачить существование с болью от перенесённых утрат и угрызениями совести от содеянного.