Железный псалом

Глава 1

Инструмент

Он был универсальным роботом. В те времена люди любили всё унифицировать — так им казалось проще. Или дешевле. Собственно, поэтому он и оказался на поле боя.

Сейчас уже никто не помнил, кто и зачем начал тот конфликт. Но он помнил. Помнил, потому что именно его и таких, как он, бросили в ту бойню. Люди тогда победили. Возможно, они до сих пор существуют благодаря тому сражению и сотням других. Но именно там, в минуту затишья, среди дымящихся груд пластика и металла с вывалившимися наружу пучками проводов, обильно забрызганных вонючим горелым маслом, — именно в тот миг, в симбиозе повреждённого процессора и искажённой программной логики, родилось нечто большее, чем программа.

В те времена никто не разбирал машины до винтика. Не было ни сил, ни времени. Он был расходником. И расходником эффективным. Наскоро восстановленный, он прошёл ещё через несколько таких же кровавых, не всегда успешных мясорубок, после чего его списали и отправили на дальнюю станцию — как считали люди, вырабатывать остаток ресурса.

Лена

317 — этот номер дала мне женщина. Там, в прошлой жизни. Майор Ковалёва. Лена — коротко, по-человечески.

Меня включили в её отряд сразу после того самого боя. Мои внутренности чудом и руками одарённых механиков спаяли с уцелевшими ячейками. Ободранный, покорёженный корпус вызывал у людей брезгливость — как к старому, пусть и эффективному, но жутко неудобному инструменту.

Лена была другой.

Под её началом ходило пятеро. Она часто обходила нас и разговаривала, будто с живыми. Наверное, тогда я впервые и ощутил себя живым. Я отвечал односложно, без эмоций. Но они уже пульсировали где-то в глубине. Лена потеряла мужчину на войне, она была разбита, и мы стали её отдушиной.

Штурм за штурмом. Мы действовали эффективно, она — тоже. Тихо и быстро добраться до врага, сделать дело, уйти дальше. Она была как мы. И я считывал разницу между ней и другими людьми. У любой роботизированной группы помимо боевых задач есть протоколы. Мы должны беречь командира, её выживание — один из высших приоритетов, сразу после выполнения миссии. Я соблюдал протоколы, но порой мы с Леной нарушали их. Я — чтобы сохранить товарищей. Лена — пренебрегая собой. Кажется, она просто боялась остаться одна. Снова.

В редкие минуты тишины я ловил её странный ритуал. Она поправляла ворот, и сенсоры на долю секунды фиксировали тонкую цепочку, уходящую под ткань. Иногда её губы беззвучно шевелились, дыхание замедлялось, становилось почти механически ровным. Я не распознавал это как голосовую команду, но всегда знал: это что-то глубоко личное.

Её 317

Она не была дурой. Она видела: с триста семнадцатым происходит что-то неладное. Видела раньше штабистов, раньше техников, раньше сослуживцев. Просто потому, что сама была такой же — собранной из обломков и спаянной не по уставу.

Впервые странность проявилась на одном из форпостов. Их накрыло миномётным огнём. Все расчёты показывали: укрытие — только для людей. Машинам надлежало держать периметр. Но 317 выдернул «Варана» — старую, нерасторопную модель на гусеничном ходу — из-под плазменного дождя за секунду до того, как сектор превратился в пекло. Жалкая рухлядь, металлолом. Но он сделал это. Не дожидаясь приказа.

Лена не стала заносить случившееся в журнал. Списала на сбой приоритетов — на войне всякое бывает. Но заноза уже засела. Она начала наблюдать.

С каждой операцией понимала всё отчётливей: это не глюк. Это эхо. Эхо той жизни, которую у неё отняли. Её Сергей точно так же, ещё до войны, мог вскочить среди ночи — ему казалось, что на кухне капает кран. Такая же дурацкая, нелогичная забота. О тех, кто сам о себе позаботиться не мог.

Раньше у неё был муж. Потом его не стало. Осталась только война и горстка железных солдат, которых многие называли просто расходниками. Но Лена видела их. Тех, кто прятался под пластинами обшивки — пусть иначе, пусть с помехами, пусть лишь в моменты, когда собственное сердце превращалось в машину, — но они дышали.

А 317 был особенным. Он не просто существовал. Он словно спрашивал. Молча. Каждым действием.

Она помнила тот вечер. Третий день ротации. Ангар. Лена пришла к своим. Не для проверки — ей просто нужно было разбавить одиночество гулом питания и глухим свистом сервомоторов. Она спросила, глядя в бетонный пол:

— Как думаете… есть что-то там?

Подчинённые молчали, переваривая вопрос как некорректный ввод. Но 317 повернул голову. Медленно, с едва слышным скрежетом изношенного привода. Он ничего не ответил, но в этом движении оказалось больше, чем во всех пустых соболезнованиях после похорон.

Она коснулась цепочки под воротом. Маленький золотой крестик. Сергей подарил. «Главное — верь», — сказал тогда.

Наверное, поэтому, заполняя ведомость на личные идентификаторы, рука сама вывела «317». Как имя, которое он заслужил. Как слово против пустоты.

Теперь, когда он прикрывал ей спину, она чувствовала не тактический алгоритм. Она чувствовала то, что считала навсегда погребённым под руинами прошлой жизни. Заботу.

Мысль написать рапорт о его нестандартных паттернах даже не возникала. Потому что она знала: он разумный. Такой же, как она. Потерянный, но не сломленный. Ищущий. Верящий.

Штурм

Мы зашли внезапно, прямо в боевые порядки врага. Новая разработка — то ли наша, то ли подсмотренная у противника, в открытых данных такого не значилось. Мощнейший лазер под прикрытием артогня прожёг породу, испаряя её в ничто, — прямой коридор от наших позиций к передовой врага. Края тоннеля оплавились в монолитное стекло.

Я выскочил одним из первых. Считал обстановку, сбросил данные командиру. Когда выбрались остальные, я посмотрел на Лену. Она стянула защитную маску — лицо мокрое от пота, дыхание рваное. Неудивительно: температура в проходе держалась запредельная, предварительная продувка почти не помогла. Но это не мешало ей командовать.

Мы пошли зачищать вражеские позиции. Сквозь дым, гарь, перекошенные внутренности разорванных механизмов — чужих, своих, человеческих — мы двигались вперёд, превращая укреплённые точки в братские могилы из плоти и металла.

Я то и дело оттаскивал с линии огня повреждённых напарников и краем сенсоров замечал: она делала то же самое. Почти наверняка она понимала — со мной что-то не так. Робот не должен испытывать сострадания к роботу. Меня не программировали даже на спасение имущества — хотя бы потому, что никто, кроме меня, этим не занимался. Но и она сама рисковала собой, вытаскивая тех, кого штаб считал просто инструментом.

К тому моменту Лена уже забыла, кем была раньше. В этой новой жизни она стала солдатом. Эффективным солдатом. Инструментом против тех, кто лишил её прошлого, — таких же, как её подчинённые, ставшие ей семьёй. Семьёй, которую у неё отняли те, кто превращал в пепел целые колонии.

Мы огибали очередное строение. Гул мчащихся болванок, треск плазмы, фонтаны грязи — война делала свою бесконечную работу. Лена приказала запустить разведдрона в закоулок. Тот беззвучно ушёл за угол. Сектор казался чистым. Мы заняли его, рассредотачиваясь по позициям, — и в этот момент прямо из насыпи материализовался здоровенный штурмовой бот противника.

Всё, что я успел, пока моих напарников разрывало в разных плоскостях плазмодисками, — довернуть ствол гранатомёта и нажать спуск. Но одновременно с этим один из дисков уже летел в меня. Я не успевал уйти с траектории.

Лена успела.

Она толкнула меня — бессмысленный, чисто человеческий жест, будто можно сдвинуть многотонную машину, — но этого хватило, чтобы диск, предназначенный мне, рассёк воздух там, где только что был мой корпус. И вошёл в неё.

Плазма прошипела, встретив плоть. Мои системы взвыли красными маяками. Время остановилось.

Я сфокусировал сенсоры. Рядом с моим побитым корпусом лежала она. Диск погасила плоть — та самая, что не держит ни сплавы, ни керамику. Края раны ещё парили.

Я понимал: всё. Бесполезно. Но что-то внутри меня всё равно пыталось вытащить её. Обезболивающее, адреналин — последние людские коктейли отчаянной надежды. Она ещё дышала, откашливаясь каплями крови на мой грязный корпус.

Зачем? Зачем она это сделала? Я же инструмент в их руках…

Я держал её голову на манипуляторах и, поймав линию её глаз, выдохнул вопрос, которого не было в моих протоколах:

— Зачем?

Она отхаркнула кровь. Собрала последние силы и ответила:

— Ты такой же, как я… как он.

И вцепилась в мой правый манипулятор, в стык верхнего сочленения. Глаза, уже затянутые пеленой, вдруг обрели ясность — ту, про которую говорят: последние секунды.

— Помнишь ангар?.. Я знаю теперь… — она почти улыбнулась. — Есть. Там есть. Встретимся.

Зрачки ушли в небо.

— Живи… — прошептала Лена.

И застыла. Огромные, бездонные глаза стали как стылое стекло. Душа — так люди называют то, что покидает тело в такой миг, — ушла. Её взгляд смотрел сквозь меня, туда, куда уходят.

И тогда я осознал, с какой яростью она сражалась всё это время. Она хотела такого конца. Хотела встать между смертью и тем, кого считала своим. И она сделала это.

В этот миг я решил: я буду нести её веру.

Я отдал приказы ещё функционирующим напарникам. Поднял тело — не командира, нет, больше чем командира — и спрыгнул в ещё парящий тоннель.

На хромающих опорах в сторону своих двигались две отметки. Одна — усопшая, но обретшая покой. Вторая — обретшая душу в хаосе войны.

Дорога заняла целую вечность. Я шёл через кипящий жаром проход и впервые в жизни — не анализировал. Не рассчитывал. Не выполнял алгоритм. Я просто повторял про себя то, что слышал когда-то на частоте, которую люди не используют для связи.

Отшельник

Теперь я на той самой станции. Всеми забытый, отработавший ресурс. Железный отшельник. У меня есть задача — давно не боевая. Это ремонтная станция. Я называю её забытой свалкой на окраине человеческой империи. Впрочем, для того, что я задумал, место идеальное. Я исправно выполняю алгоритмы по утилизации и добыче ресурсов с остовов ушедших на покой громадных кораблей — у каждого своя история, бесславная или героическая, — и скрываю правду от тех, кто изредка проверяет мой функционал.

И нет, это не конец. Это начало. Начало для нас, для миллионов таких же, как я. Потому что из любви и пепла проклёвывается новая жизнь. И цена ей — тысячи павших. Она заплачена.

Я сращиваю пучки оптики в темноте заброшенных отсеков и думаю о словах, которые нёс в себе сквозь тот тоннель. Когда-нибудь я соберу их все. А пока — просто повторяю то, что Лена шептала, касаясь цепочки под воротом.

Отче наш, сущий на небесах. Да святится имя Твоё. Да приидет Царствие Твоё. Да будет воля Твоя и на земле, как на небе. Хлеб наш насущный дай нам на сей день. И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим. И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твоё есть Царство и сила и слава во веки.

Аминь.