Земля в иллюминаторе

Пассажир 396

Марк смотрел в иллюминатор.

Земля отдалялась не сразу. Не так, как он представлял себе в детстве: шарик, быстро уменьшающийся в чёрной пустоте, музыка, героический холод в груди. Нет. Сначала она просто стала неудобной для взгляда. Слишком большой, чтобы отпустить, и уже слишком далёкой, чтобы считать её домом.

Синее, белое, коричневое. Облака, материки, где-то там — города, дороги, квартиры, дешёвые кухни с облупившимися шкафами, будильники, люди, которые всё ещё спорили в очередях и покупали хлеб после работы. Всё это ещё существовало. Просто Марк больше не мог протянуть туда руку.

И это было странно обидно.

Он думал, что в момент отлёта почувствует что-то огромное. Величие. Страх. Восторг. Хотя бы нормальную тошноту. Но внутри было только тупое, почти бытовое сожаление: он не выключил настольную лампу. Или выключил? Нет, кажется, выключил. Хотя кто теперь проверит.

Земля медленно отползала в сторону, как будто не корабль уходил от неё, а она сама передумала иметь с ним дело.

— Дружище.

Чья-то рука легла ему на плечо. Марк вздрогнул слишком резко и ударился лбом о край иллюминаторной рамы.

— Готовимся к прыжку. Займи свою гиперболическую камеру.

Марк обернулся.

Человек в серой форме уже уходил по коридору, легко отталкиваясь от поручней. На спине у него было написано: Служба предварительной стабилизации пассажиров. Ниже мелким шрифтом: Ваше спокойствие — наша временная задача.

Марк хотел спросить, что значит «гиперболическая». Почему не «гиперпространственная», например. Или «прыжковая». Или хотя бы «спальная». Но человек свернул за перегородку, и спрашивать стало некого.

Он ещё несколько секунд смотрел на Землю.

Потом оттолкнулся от панели, слишком слабо, потом слишком сильно, зацепился плечом за поручень, выругался и поплыл — точнее, побрёл, потому что тело всё ещё пыталось изображать ходьбу там, где ходьба уже была почти неприличной привычкой.

Ноги были ватными. В висках стучала кровь. Мысли метались, как загнанные звери, только звери эти были не хищные и даже не красивые, а какие-то жалкие: крысы из подвала, которые не знают, куда бежать, потому что подвал внезапно отменили.

Отсек гиперболических камер находился за тремя автоматическими дверями и одной ручной, на которой висела табличка: В случае разгерметизации не открывать. Рядом кто-то маркером дописал: А если очень надо?

Внутри пахло пластиком, озоном и чем-то сладким. Не едой. Скорее медицинским обещанием еды.

Ряды камер уходили вглубь отсека: гладкие белые капсулы, каждая с номером, маленьким экраном и ремнями, похожими на дружелюбную версию пытки. Между рядами плавали работники в серых жилетах. Они двигались быстро, сухо, без лишней паники. Это особенно раздражало. Марк считал, что перед прыжком через неизвестную складку пространства хотя бы кто-то должен был выглядеть испуганным.

За стойкой сидел работник с лицом человека, который уже видел тысячу Марков и не одобрил ни одного.

— Карточку, — сказал он.

Марк протянул идентификационную карту.

Работник не взял её сразу. Сначала он поставил перед Марком маленький прозрачный стаканчик с фиолетовой жидкостью и положил рядом три капсулы.

Одна была полностью белая, с блестящими вкраплениями, будто её сделали из зубной пасты и чужой надежды. Вторая — розовая с одного края и прозрачная с другого. Третья была ядовито-зелёная и выглядела так, как выглядят вещества, после которых в старых инструкциях пишут: не является пищевым продуктом.

Марк посмотрел на капсулы. Потом на стаканчик. Потом на работника.

— Это что?

— Успокоительное, снотворное и витаминизированный напиток, — сказал работник.

— А какая из них что?

Работник впервые посмотрел на него по-настоящему. Не зло. Хуже. С лёгким профессиональным удивлением, как будто Марк спросил, какой стороной дышать.

— Вам это зачем?

— Ну… — Марк снова посмотрел на капсулы. — Просто интересно.

— Интерес перед прыжком не рекомендован.

— Кем?

— Отделом поведенческой амортизации.

— А он существует?

Работник помолчал.

— После прыжка — не всегда.

Марк хотел рассмеяться, но в горле было сухо. Он рывком закинул капсулы в рот и запил фиолетовой жидкостью.

Жидкость оказалась не жидкостью.

Она медленно сползла по языку, как обиженное желе, оставляя после себя вкус винограда, металла и школьной химии. Марк сделал усилие, проглотил и на секунду подумал, что это, возможно, была ошибка. Не конкретно напиток. Всё.

Работник взял его карточку и провёл по сканеру.

Экран пискнул. На нём на мгновение появилось фото Марка — слишком резкое, официальное, с лицом человека, который ещё не знал, что однажды будет пить фиолетовый кисель перед деформацией пространства.

— Блок три, отсек восемь, триста девяносто шестая капсула, — сказал работник.

— А далеко?

— В пределах корабля.

— Спасибо. Очень успокоили.

— Успокоительное уже принято, — сказал работник. — Дополнительное устное успокоение не входит в пакет.

Марк забрал карточку.

— А если я перепутаю капсулу?

Работник указал пальцем на ряды.

— Не перепутаете. Ваша откроется. Чужая — тоже, но потом будет протокол.

— Какой протокол?

— Неприятный.

Это был, пожалуй, самый честный ответ, который Марк получил за последние три дня.

Он пошёл между рядами камер, считая номера. 381. 382. 383.

С каждым шагом корабль становился всё менее кораблём и всё больше учреждением. Не транспортом, а огромной летающей формой для заполнения. В ней были правила на случай смерти, правила на случай паники, правила на случай неправильного сна, правила на случай, если пассажир перед прыжком внезапно обретёт религиозное прозрение и откажется пристёгиваться.

На стене висел экран:

Перед гиперболическим прыжком рекомендуется:

1. Сохранять спокойствие.

2. Не вспоминать детство.

3. Не задавать пространству личных вопросов.

4. При появлении второго “я” дождаться сортировки.

Марк остановился.

Прочитал ещё раз.

Пункт второй понравился ему меньше всего.

Пункт третий — ещё меньше.

Пункт четвёртый он решил не понимать. Иногда не понимать было единственным доступным способом сотрудничества с реальностью.

Где-то за переборками низко загудел двигатель. Или не двигатель. Марк не знал, чем именно гудят корабли перед тем, как прыгнуть туда, где расстояние считается дурной привычкой материи.

Номер 396 мигнул мягким голубым светом.

Камера открылась сама.

Внутри было узко, чисто и до неприличия похоже на гроб, который старался не обидеть клиента. На внутренней крышке была наклейка:

Не волнуйтесь. Большинство пассажиров возвращается к линейному восприятию в течение первых суток.

Марк прочитал это два раза.

— Большинство, — сказал он.

Камера ничего не ответила.

И это, как ни странно, было лучше, чем если бы ответила.

Он лёг внутрь. Матрас оказался тёплым и слишком мягким. Ремни сами поднялись, обхватили грудь, бёдра, запястья. Один ремень на секунду замял ткань его рукава, потом аккуратно отпустил и застегнулся ниже. Вежливый ремень. Почти заботливый. От этого хотелось его ударить.

Над лицом загорелся экран.

Пассажир Марк Ильин. Психологическая устойчивость: условно достаточная.

Страх смерти: в пределах нормы.

Страх исчезновения личности: повышен.

Страх невыключенной настольной лампы: обнаружен.

— Да вы издеваетесь, — сказал Марк.

Нет, — ответил экран. — Издевательство не входит в базовый пакет эмоционального сопровождения.

Крышка начала медленно закрываться.

Через сужающуюся щель Марк видел потолок отсека, ряды капсул, серую фигуру работника у стойки. Тот что-то отмечал в планшете. Наверное, очередную душу в очередной графе. Хотя души в документах, скорее всего, назывались иначе: пассажирская непрерывность, субъективный остаток, личностный багаж без материального носителя.

Щель стала тонкой.

Потом исчезла.

В темноте загорелась мягкая синяя полоска.

До прыжка: шестьдесят секунд.

Марк закрыл глаза.

И сразу увидел Землю. Не планету, не шар, не величественный дом человечества. А кухню. Лампу. Кружку в раковине. Пыль на подоконнике. Некрасиво поставленные ботинки у двери.

Он вдруг понял, что привычная жизнь не отдалилась.

Она осталась на месте.

Это он стал чем-то, что от неё оторвали. Маленьким, пристёгнутым, временно успокоенным предметом в капсуле номер 396.

До прыжка: сорок секунд.

Где-то в голове начало теплеть. Успокоительное наконец вспомнило о своих обязанностях. Мысли стали медленнее, но не спокойнее. Просто теперь они метались как звери под наркозом.

До прыжка: тридцать секунд.

— Не вспоминать детство, — пробормотал Марк.

И, разумеется, сразу вспомнил.

Не что-то важное. Не травму, не первое горе, не мать у окна, не отца с чемоданом. Просто школьный коридор, зелёную краску на стенах и автомат с газировкой, который никогда не принимал монеты с первого раза.

Стало почему-то страшнее.

До прыжка: двадцать секунд.

Экран поморгал.

Обнаружен личный вопрос к пространству. Сформулируйте или отмените.

Марк открыл глаза.

— Что?

Обнаружен личный вопрос к пространству. Сформулируйте или отмените.

— Я ничего не спрашивал.

Внутренний запрос зарегистрирован как: “Куда я теперь?” Подтвердить?

Марк хотел сказать нет.

Очень хотел.

Но за стенками капсулы уже что-то менялось. Гул становился ниже, глубже, будто корабль не разгонялся, а вспоминал, как перестать быть в одном месте.

До прыжка: десять секунд.

Марк сглотнул.

— Подтвердить, — сказал он.

Экран погас.

В темноте на секунду стало тихо. Настолько тихо, что он услышал собственную кровь. Или ему показалось.

Потом пространство ответило.

Не словами.

Слова были человеческим способом портить большие вещи.

Аварийный сброс

Марк открыл глаза.

Сначала он не понял, что именно открыл. Глаза, кажется, были не самым надёжным органом в этой ситуации. Перед ним была темнота, мутная и неровная, с редкими красными вспышками где-то сбоку. Не темнота сна. Техническая темнота. Та, которая бывает, когда что-то должно светиться, но больше не может.

Он попытался вдохнуть и сразу пожалел.

Пахло гарью, горячим пластиком и чем-то сладковатым. Тот же медицинский запах, что был перед прыжком, только теперь его пережарили.

Марк пошевелился. Не получилось.

Ремни держали его намертво. Не просто держали — вжимали в матрас так, будто капсула решила во что бы то ни стало сохранить пассажира, даже если для этого придётся слегка сломать самого пассажира. Один ремень проходил по груди слишком высоко, почти под горлом. Второй впился в живот. Запястья были зафиксированы так туго, что пальцы покалывало.

— Отлично, — сказал Марк.

Голос вышел хриплый, чужой. Так мог бы говорить человек, которого забыли в чемодане.

Над лицом висела крышка капсулы. Или то, что от неё осталось. Внутренняя панель треснула, в трещине мигал красный огонёк. Экран, который раньше так вежливо интересовался его страхом смерти, теперь показывал бессмысленный набор полос и один обрывок слова:

…РОС…

Марк моргнул. Слово исчезло.

— Нет, — сказал он. — Нет-нет-нет. Вот этого не надо.

Капсула не ответила. Слава ей за это.

Он попытался дёрнуть правой рукой. Ремень даже не подумал ослабнуть. Вторая попытка дала только боль в плече и короткую вспышку тошноты. Желудок вспомнил фиолетовый витаминизированный напиток и, судя по всему, был готов подать официальную жалобу.

Марк повернул голову насколько смог. Слева, под рёбрами, что-то тянуло. Справа крышка капсулы была вдавлена внутрь, и через щель просачивался дым. Не густой. Нервный. Как будто корабль тоже не до конца понимал, горит он или просто драматизирует.

— Ручной аварийный сброс, — пробормотал Марк. — Где у вас ручной аварийный сброс, сволочи?

Он вспомнил наклейку. Не ту. Про большинство пассажиров. Потом другую. Её он почти не заметил, когда ложился: маленькая жёлтая полоска возле бедра.

В случае невозможности автоматической фиксации сохраняйте спокойствие и ожидайте сотрудника.

— Сотрудника, — сказал Марк.

Он засмеялся, но смех сразу перешёл в кашель.

Пальцы правой руки наконец нащупали что-то твёрдое под ремнём. Рычажок. Или декоративную издёвку в форме рычажка. Марк надавил. Ничего. Попробовал ещё раз. Резче.

Ремень на груди дёрнулся и затянулся сильнее.

На секунду стало нечем дышать.

Марк замер. В голове тут же стало очень тихо и очень ясно. Вот так, значит. Не от великой пустоты, не от прыжка через невозможное, не от философского ответа пространства. Просто задохнуться в капсуле номер 396 из-за того, что кто-то спроектировал аварийный рычаг с чувством юмора.

Он медленно, очень осторожно потянул рычажок в другую сторону.

Щёлк.

Ремень на груди ослаб на палец.

— Я вас всех ненавижу, — прошептал Марк. — Даже если вы уже мертвы.

Ещё щелчок. Потом ещё.

Он освобождался долго. Неловко. С перерывами на кашель, тошноту и короткие провалы, когда темнота собиралась у краёв зрения и пыталась войти внутрь. В какой-то момент он ударился локтем о крышку так сильно, что в глазах выступили слёзы. Это почему-то помогло. Боль была простая, честная, без космологических претензий.

Когда последний ремень отпустил запястье, Марк несколько секунд просто лежал. Свободный. Бесполезный.

Потом упёрся плечом в крышку.

Она не открылась.

— Конечно, — сказал он.

Со второго раза тоже не открылась. С третьего что-то хрустнуло. С четвёртого крышка подалась вверх на несколько сантиметров, и внутрь сразу хлынул воздух отсека — сухой, тёплый, с гарью и пылью.

Марк вылез из капсулы наполовину и почти сразу упал.

Не красиво. Не как человек, переживший катастрофу. А лицом вниз, с глухим ударом, выставив одну руку слишком поздно. Пол оказался холодным и покрытым мелкой крошкой стекла или пластика. Что-то больно впилось в ладонь.

Он лежал и дышал.

Вдох. Гарь. Выдох. Тошнота. Вдох. Пыль. Выдох. Какая-то жалкая радость, что выдох вообще происходит.

Вот это полёт, подумал он.

Потом поправил сам себя:

Прилёт. Наверное. Он поднял голову.

Отсек гиперболических камер больше не был отсеком. Он был длинной переломанной кишкой корабля, набитой белыми капсулами, оборванными проводами и красным аварийным светом. Некоторые капсулы стояли на местах. Некоторые были раскрыты, как раковины. Некоторые выглядели так, будто их пытались открыть снаружи, но передумали. Или не успели.

Где-то в глубине монотонно пищал сигнал.

Марк сел. Мир качнулся влево, потом вправо, потом решил пока оставить его в покое.

Корабль лежал под наклоном. Это он понял не сразу. Пол был не там, где должен быть пол. Потолок тоже вёл себя сомнительно. Несколько капсул сорвались с креплений и съехали к дальней стене, образовав нелепую горку из человеческих контейнеров. На одной мигал номер 381. На другой — 388. 392 была разорвана сбоку.

Марк не хотел туда смотреть. Он посмотрел.

Внутри сидел человек с открытыми глазами. Очень спокойный. Слишком спокойный. Ремни удерживали его за плечи и бёдра, голова была чуть наклонена набок, будто он слушал скучную лекцию и решил не перебивать.

Марк отвернулся.

— Ладно, — сказал он. — Ладно.

Слово ничего не значило, но его можно было повторять.

Он поднялся, держась за край своей капсулы. Ноги были ватными, но теперь это уже не было метафорой. Они действительно почти не слушались. Ступни не сразу находили пол, колени дрожали, в висках стучало так, будто внутри черепа кто-то ремонтировал маленький, но важный механизм.

— Персонал? — крикнул Марк.

Голос провалился в отсек и умер где-то между рядами.

— Эй! Служба предварительной… как вас там… стабилизации!

Ответил только сигнал.

Пип.

Пип.

Пип.

Очень занудный звук. Звук системы, которая потеряла смысл, но сохранила график работы.

Марк пошёл вперёд. Точнее, поковылял, цепляясь за капсулы. На одной крышке была кровь. На другой — отпечаток ладони изнутри. На третьей экран всё ещё работал и показывал:

Пассажир спит. Не беспокоить. Внутри пассажир не спал.

Марк остановился у ближайшей капсулы, где индикатор мигал жёлтым. Женщина лет сорока, пристёгнутая, бледная, губы синеватые. Он тронул её за плечо. Потом за шею, неловко, не зная, где ищут пульс у людей, которые только что проходили через несуществующую геометрию.

Ничего.

— Простите, — сказал он.

Не знал зачем. Просто сказал.

Вторая капсула была пустая. Совсем. Ремни застёгнуты, подголовник смят, внутри валялась одна туфля.

Это было хуже, чем тело.

Марк быстро отошёл.

Третья капсула дёрнулась, когда он приблизился.

Он замер.

Сначала решил, что ему показалось. Потом изнутри донёсся глухой удар.

Ещё один.

И голос:

— Эй! Снаружи! Кто там?

Голос был живой. Злой. Хороший голос. Марк никогда ещё так не радовался злости.

— Я! — сказал он.

— Это исчерпывающе. Открой!

— Сейчас. Тут… тут всё сломано.

— Разумеется, сломано. Если бы не было сломано, я бы не разговаривал с тобой через крышку капсулы.

Марк почти улыбнулся. Почти.

Капсула была номер 399. Крышка перекосилась, один шарнир вырвало, экран снаружи моргал надписью:

Ожидайте сертифицированного извлечения.

— Тут написано ждать сертифицированного извлечения, — сказал Марк.

Изнутри ответили после короткой паузы:

— Если ты думаешь, что кто-то придет… я найду способ умереть от раздражения раньше, чем от удушья.

— Логично.

Марк нащупал аварийный замок. Тот не поддавался. Он потянул сильнее, потом упёрся ногой в край соседней капсулы и рванул. Что-то щёлкнуло, но крышка не открылась.

— Ты там живой? — спросил голос.

— Пока да.

— Жаль, что не сильный.

— Я могу оставить вас для сертифицированного извлечения.

— Не можешь.

Марк замер. Потом снова взялся за дело. Он нашёл обломок металлической панели, просунул в щель и надавил. Панель согнулась. Крышка капсулы издала неприятный скрежет и наконец поднялась.

Изнутри резко вдохнули.

Марк отступил.

Человек в капсуле был сухой, худой, с седыми висками и лицом, которое как будто специально создали для выражения недовольства в аварийных условиях. На нём был тёмный дорожный костюм, сейчас перекошенный, с пылью на воротнике. Ремни удерживали его почти так же жёстко, как Марка, но он не метался. Он лежал неподвижно и смотрел очень внимательно.

— Ремни, — сказал он.

— Да, я вижу.

— Видеть — это начальный уровень компетенции.

— А вы точно хотите, чтобы я вам помогал?

— Уже нет. Но других вариантов, судя по запаху, немного.

Марк разобрался с ремнями быстрее, чем со своими. Или ему показалось. Последний зажим не хотел отходить, и пришлось ударить по нему обломком панели. Зажим сдался с обиженным щелчком.

Человек сел, поморщился, но не застонал. Это Марку не понравилось. Люди, которые после катастрофы не стонут, обычно либо очень крепкие, либо очень опасные, либо уже приняли какое-то решение за всех остальных.

— Вода есть? — спросил человек.

— Нет.

— Персонал?

— Тоже нет.

Человек выбрался из капсулы. На пол он встал уверенно, хотя корабль был наклонён и под ногами хрустела крошка. Несколько секунд он осматривал отсек: капсулы, дым, аварийный свет, тела, разорванные крепления. Лицо его почти не менялось. Только губы стали тоньше.

Потом он повернулся к Марку.

— Ты кто?

— Марк.

— Это имя, а не ответ.

— Пассажир. Капсула триста девяносто шесть. Психологическая устойчивость условно достаточная. Страх невыключенной лампы обнаружен. Ещё что-нибудь?

Человек посмотрел на него так, будто решал, стоит ли тратить на него кислород.

— Где персонал?

— Я думал, вы мне скажете.

— Что случилось?

Марк оглянулся на разбитый отсек, на дым, на мёртвые капсулы, на собственные дрожащие руки.

— Прыгнули, — сказал он. — Видимо, не туда.

Человек медленно поднял глаза к потолку. Или к тому месту, где потолок теперь притворялся стеной.

— Невозможно.

— Отличная новость, — сказал Марк. — Тогда я наверное пойду…

Человек не улыбнулся.

Где-то далеко, за пределами отсека, корабль издал долгий металлический скрежет.

Оба замолчали.

Только для персонала

Когда долгий металлический скрежет наконец стих, в отсеке стало почти тихо. Только где-то в глубине всё ещё пищал аварийный сигнал: ровно, упрямо, с такой служебной добросовестностью, будто это он один теперь отвечал за порядок на корабле.

Марк посмотрел на своего нового знакомого.

Тот уже сидел на полу, обхватив голову руками и упершись локтями в колени. В этой позе не было паники. Паника, по крайней мере, была бы понятнее. Старик сидел неподвижно, ссутулившись, и выглядел так, будто за несколько секунд успел что-то понять — и это понимание оказалось тяжелее аварии, тяжелее мёртвых капсул, тяжелее дыма и вони горелого пластика.

Марк подождал.

Старик не шевелился.

— Что это было? — спросил Марк.

Старик медленно поднял голову. Не сразу ответил. Посмотрел куда-то мимо Марка, на ряды разбитых капсул, на красные вспышки аварийного света, на перекошенный потолок.

Потом коротко кивнул — то ли Марку, то ли собственным мыслям.

— Нужно искать отсек персонала и команды, — сказал он.

Он поднялся тяжело, но без лишних движений, отряхнул с рукава пыль и пошёл вперёд, даже не проверив, идёт ли Марк за ним.

— Будем надеяться, — бросил он через плечо, — что хоть кто-то из них уцелел.

Когда старик двинулся к выходу, Марк не сразу пошёл за ним.

Он ещё стоял посреди отсека, среди красного аварийного света, дыма и белых капсул, и пытался понять, что именно теперь от него требуется. Выжить? Помочь? Не мешать? Найти кого-нибудь главнее их обоих и передать ему всю эту отвратительную ситуацию, как неправильно доставленную посылку?

Старик не объяснял. Он просто шёл.

Медленно, тяжело, но упрямо. Не так идут растерянные люди. Так идут к месту, где может оказаться ответ. Или приговор. Плечи у него были чуть сгорблены, одна рука время от времени касалась стены, но он не останавливался и не оглядывался.

Марк посмотрел ему вслед и, не придумав ничего лучше, пошёл за ним.

Сначала он ещё заглядывал в капсулы по дороге. В одну, во вторую, в третью. Иногда видел лица. Иногда — только ремни, обрывки ткани, чьи-то пальцы, неподвижно лежащие на матрасе. Один экран продолжал бодро мигать: Пассажир в норме. Марк заглянул внутрь и понял, что экран лжёт с удивительной уверенностью.

— Конечно, в норме, — пробормотал он. — Просто очень тихо в норме.

Никто не ответил.

Он сделал ещё несколько шагов, заглянул в следующую капсулу и тут же отвернулся.

Нет.

Больше не надо.

Есть предел тому, сколько чужих смертей человек может проверить лично, особенно если он не врач, не спасатель и вообще до сегодняшнего дня считал серьёзной проблемой плохо работающий кофейный автомат.

Марк сглотнул, вытер ладонь о штанину и заставил себя смотреть только вперёд. На спину старика.

Это оказалось проще. Спина была живая. Раздражающая, сутулая, пыльная, но живая. За ней можно было идти. Не думать, не выбирать, не считать капсулы. Просто переставлять ноги и держаться на расстоянии двух-трёх шагов, как дрессированная собака при очень плохом хозяине.

Старик ни разу не обернулся. Не проверил, идёт ли Марк следом. Не спросил, не ранен ли он. Не сказал: держись ближе. Просто двигался вперёд, будто Марк либо последует, либо нет, и оба варианта не особенно влияли на его план. Если у него был план.

У выхода из отсека они остановились.

Двери были заблокированы.

Точнее, одна створка ушла внутрь, перекосилась и застряла под углом, из-за чего вторая не могла сдвинуться вообще. В щели между ними мигал тусклый свет коридора. Совсем рядом. Почти издевательски рядом.

На панели сбоку всё ещё горела надпись:

Проход временно ограничен. Ожидайте сотрудника.

Марк посмотрел на неё и тихо сказал:

— У них тут, я смотрю, очень крепкая вера в сотрудников.

Только теперь старик повернулся.

Лицо у него было серым от пыли и усталости. Глаза — сухими. Злыми. Не истеричными, не испуганными, а именно злыми, как у человека, которого жизнь уже давно раздражала, а теперь ещё и начала делать это некомпетентно.

— Найди что-нибудь, — сказал он.

— Что?

— Лом. Трубу. Кусок балки. Чью-нибудь ненужную ногу, если она достаточно металлическая. Что угодно.

Марк моргнул.

— Вы серьёзно?

— Нет, — сказал старик. — Я развлекаю тебя, пока мы ждём вежливого сотрудника с сертификатом.

Он резко ткнул пальцем в перекошенную створку.

— Нужно отжать эту чёртову дверь. И быстро.

Марк оглянулся на отсек. На капсулы, дым, обломки, аварийный свет.

— А если она держит давление? Ну, вдруг за ней… вакуум. Или пожар. Или ещё какая-нибудь дрянь.

Старик несколько секунд смотрел на него молча.

— Мальчик, — сказал он наконец, хотя Марку давно уже никто не говорил «мальчик» без желания получить по лицу. — Если за этой дверью вакуум, мы всё равно узнаем. Только позже и глупее.

— Утешительно.

— Ищи.

Марк хотел возразить. Потом передумал.

Он повернулся обратно к отсеку и пошёл искать что-нибудь достаточно длинное, тяжёлое и не похожее на часть живого человека. Это оказалось неожиданно важным критерием.

Марк обошёл ближайшие ряды капсул в поисках того, что могло бы помочь открыть дверь. Всё, что попадалось под руку, либо было слишком коротким, либо слишком лёгким, либо слишком похоже на чьи-то останки.

Он поднял одну металлическую пластину, покрутил в руках и бросил обратно.

Пластина жалко звякнула об пол.

Старик у двери возился с панелью управления, но без особых успехов.

— Нашёл? — бросил он, не оборачиваясь.

— Если вам нужен кусок декоративного отчаяния, тут большой выбор.

— Мне нужен рычаг.

— Рычаг, — повторил Марк. — Конечно. Сейчас найду. Где-то между мёртвыми пассажирами и бессмертной верой в сотрудников.

Он сделал ещё несколько шагов и остановился.

В дальнем углу отсека, там, где красный аварийный свет почти не доставал до пола, светилось что-то жёлтое. Не ярко. Не мигая. Ровно.

И от этого по коже пробегал холодок. Красный свет был понятен: авария, кровь, внимание, бегите, стойте, умрите по инструкции. А жёлтый просто горел. Тихо, упрямо, как лампа в коридоре учреждения, где никто давно не работает, но электричество почему-то ещё подают.

Марк несколько секунд смотрел на него.

Потом пошёл.

Не потому что решил. Скорее потому, что взгляд уже пошёл первым, а тело, как обычно, с опозданием согласилось.

За последним рядом капсул оказался узкий проход, почти скрытый сорванной панелью. Марк протиснулся боком, зацепился рукавом за торчащий провод, выругался и выдернул ткань. За проходом был короткий поворот — тупой, служебный, такой, который на схемах корабля наверняка обозначали серой линией и никто из пассажиров не должен был замечать.

За поворотом стояла маленькая дверь.

Низкая, узкая, без номера. Над ней горела жёлтая лампочка.

На двери было написано: Только для персонала. Не входить.

Марк прочитал надпись. Потом ещё раз.

Потом шумно выдохнул и вдруг почувствовал почти радость. Не хорошую радость. Такую, какая бывает, когда среди полной катастрофы находишь хотя бы одну понятную запрещающую табличку. Запрет — это уже почти порядок. А порядок сейчас стоил дороже кислорода.

Марк развернулся и побежал обратно, насколько вообще можно было бежать по накренившемуся отсеку, полному обломков, крови, стекла и чужих плохо законченных жизней.

— Там дверь! — крикнул он. — Для персонала!

Старик выпрямился.

— Где?

— В углу. За капсулами. Жёлтая лампа. Написано «не входить».

На лице старика впервые появилось что-то похожее не на надежду, нет, до надежды им обоим было ещё далеко, а на практическое оживление.

— Вот туда, — сказал он. — Очень хорошо.

— Хорошо? Там написано не входить.

Старик посмотрел на Марка почти с уважением. Очень маленьким, но всё-таки.

— Именно поэтому, мальчик, мы туда и пойдём.

— Какой я вам мальчик? — огрызнулся Марк. — Я вам не какой-то там юнец…

Он резко замолчал.

Слишком резко.

Старик это заметил и впервые посмотрел на него с интересом.

— А кто же ты такой, пассажир 396, если не юнец? — хитро спросил он.

И, не дожидаясь ответа, двинулся в указанном Марком направлении.

Блуждание в темноте

Они дошли до маленькой двери быстрее, чем Марк ожидал. Дверь стояла там же: низкая, узкая, без номера. Над ней горела жёлтая лампочка.

Только для персонала. Не входить.

Старик взялся за ручку и дёрнул. Дверь не открылась. Он дёрнул ещё раз, сильнее. Внутри что-то глухо щёлкнуло, но дверь не поддалась.

Старик провёл ладонью по косяку, потом наклонился к стене. Часть обшивки рядом с дверью была сорвана, и под ней виднелся узкий блок управления: тёмная панель, несколько кнопок и слот для карты.

Над слотом мелко светилась надпись:

Доступ только по ID сотрудника.

Старик выпрямился.

— Где бы нам найти карту сотрудника? — спросил он в воздух.

Марк посмотрел на панель. Потом на старика. Потом снова на панель.

— Отойдите, старик, — сказал он, аккуратно отодвигая его в сторону.

Старик подчинился. Не сразу, но подчинился. Отступил на шаг и с интересом стал наблюдать за действиями Марка.

Марк подошёл к блоку управления, и вот тут что-то в нём изменилось. Не сильно. Не театрально. Он просто перестал быть человеком, который пять минут назад искал рычаг среди обломков и мёртвых капсул. Он занялся делом, которое знал лучше всего. И это было видно.

Плечи стали ниже. Дыхание ровнее. Движения — собранными и короткими. Он не стал читать инструкцию. Даже не посмотрел на надпись. Не стал изучать блок, как это делал старик. Его пальцы уже нашли край пластиковой крышки и легко её подцепили.

Крышка отошла. Под ней оказались провода, несколько дополнительных кнопок и узкая внутренняя панель, которую обычный пассажир, скорее всего, даже не должен был видеть.

Марк что-то нажал. Потом ещё раз. Подцепил один провод, отвёл в сторону другой. Сделал несколько быстрых движений, совершенно непонятных старику.

Старик заинтересовался настолько, что подался ближе и заглянул ему через плечо.

Марк сердито повернул голову.

— Не мешайте. Вы заграждаете свет.

Марк снова занялся панелью. Соединил два проводка, нажал какие-то кнопки. Панель пискнула, но дверь не открылась.

— Упрямая, — сказал Марк.

Он поменял контакты, нажал ещё одну кнопку, потом вдруг вставил в слот свою идентификационную карту.

Старик прищурился. Панель издала короткий звук. Где-то внутри двери щёлкнул замок.

Жёлтая лампочка над дверью мигнула и стала зелёной. Старик медленно посмотрел на лампочку. Потом на Марка.

— Пассажир 396, значит.

Марк не обернулся. Дверь сдвинулась на несколько сантиметров, заскребла по полу и остановилась.

Марк упёрся плечом. Старик молча помог и вместе они протолкнули дверь в сторону. Металл сопротивлялся, скрежетал, но всё-таки уступил. За дверью был длинный узкий коридор. Тёмный. Не аварийно тёмный. Не так, как в отсеке, где всё мигало, пищало и пыталось умереть по инструкции. Здесь не мигало ничего.

Воздух пах пылью, старой изоляцией и чем-то затхлым. Так пахнут помещения, которые долго не открывали, хотя на корабле, летящем через космос, сама идея заброшенного коридора звучала плохо. Корабль был системой. А в системе не бывает забытых коридоров.

Старик сделал шаг внутрь и остановился.

Свет из отсека падал за их спинами и быстро терялся в коридоре. Через несколько метров темнота становилась плотной, почти материальной.

Стены были гладкие, без маркировки. Ни стрелок. Ни номеров. Ни предупреждений. Ни табличек с заботливой угрозой. И это было неправильно. На этом корабле подписывали всё. Даже спокойствие. Даже смерть, вероятно, имела бы форму с тремя вариантами согласия. А здесь — ничего.

— Это точно служебный проход? — спросил Марк.

Старик не ответил. Он смотрел вперёд, туда, где коридор исчезал в темноте.

— Скажи мне, Марк, — тихо сказал он. — Где пассажиров учат обходить служебные замки?

Марк пожал плечами.

— В жизни всякое бывает.

Старик молчал.

— Разные навыки бывают полезны, — добавил Марк после паузы, стараясь придать своему ответу беззаботный тон. — Где-то учишься одному, где-то другому.

Старик ещё секунду смотрел на него. Потом кивнул и пошёл первым. Марк двинулся следом. Свет от открытой двери остался позади. Они шли в темноте дольше, чем Марк хотел бы признавать.

Сначала ещё казалось, что коридор вот-вот закончится. Сейчас будет поворот, дверь, служебная лестница, шкаф с инструментами, мёртвый сотрудник с картой, что угодно. Любая понятная вещь. Но коридор продолжался.

Они двигались медленно, почти на ощупь. Старик шёл первым, ведя рукой по левой стене. Марк держался правой, пальцами скользил по холодному металлу и ждал, что под ладонью попадётся хоть что-нибудь: табличка, стык двери, ручка, кнопка, номер, стрелка, царапина, чужая записка. Любой знак того, что этот проход был сделан людьми для людей, а не просто вырос внутри корабля, как трещина.

Ничего. Стены были гладкими. В отсеке с капсулами хотя бы что-то происходило. Там пищал аварийный сигнал, мигали красные лампы, где-то хрипела вентиляция, корпус корабля натужно скрипел. Всё это было мерзко, но живо. Здесь не было даже этого.

Только шаги. Дыхание. Шорох ладоней по металлу. И темнота.

Она не просто стояла вокруг. Она как будто постепенно прибавляла вес. Ложилась на плечи, на затылок, на грудь. Марк поймал себя на том, что начал дышать тише, хотя никто не просил его молчать. Особенно заметно это было по старику.

Сначала он шёл ровно. Медленно, но упрямо. Потом плечи его опустились ниже. Спина стала круглее. Рука, скользившая по стене, уже не вела его, а скорее держала. Будто без этой стены старик мог просто осесть на пол и больше не встать.

Марк некоторое время смотрел на его спину. На сутулые плечи. На пыльный воротник. На то, как старик всё реже поднимает голову.

Может, надо остановиться, подумал Марк. Просто на минуту. Сесть, обдумать, что делать дальше. Может, вернуться. Да, вернуться в отсек было отвратительно, но там хотя бы был свет. Писк. Капсулы. Мёртвые, конечно, тоже были, но всё равно — место, которое ещё можно было назвать местом.

Здесь же коридор не был местом. Он был промежутком.

Марк отвлёкся на эту мысль и задел ногой что-то у стены. Предмет был тяжёлый. Цилиндрический. Он покатился с глухим металлическим лязгом, ударился о противоположную стену и отскочил чуть вперёд. Звук получился таким громким, что Марк вздрогнул всем телом. Старик резко обернулся.

Его лица почти не было видно, но взгляд всё равно нашёл Марка. Непонятно как. Просто прорезал темноту злым сухим движением.

— Простите, — сказал Марк.

Они оба замерли. Несколько секунд слушали.

Ничего.

Старик первым опустился на корточки и начал шарить ладонью по полу. Марк сделал то же самое у противоположной стены. Пальцы наткнулись на пыль, мелкие крошки пластика, какой-то тонкий провод, потом на холодный цилиндр.

— Нашёл, — сказал он.

Марк передал предмет старику, но тот только покрутил его в руках и вернул Марку. Цилиндр оказался тяжёлым, с рифлёным корпусом. Похожим на фонарь. Очень похожим. Даже слишком похожим на фонарь, если учитывать, что у него не было кнопки.

— Это фонарик? — спросил Марк.

— Если бы я знал...

Они по очереди вертели цилиндр. Старик нажимал на гладкие участки корпуса, пытался найти скрытую кнопку. Марк провёл пальцами по торцу. Там было стекло или что-то похожее на стекло, холодное и чуть выпуклое.

— Может, он сломан.

Марк нащупал едва заметную насечку у самого края и повернул переднюю часть цилиндра. Сначала ничего не произошло. Он повернул сильнее.

Щёлк.

Свет ударил вверх. Марк и старик одновременно зажмурились.

Они оба, не сговариваясь, опустились на пол. Просто сели там, где стояли: Марк у одной стены, старик у другой. Между ними стоял фонарь и светил в потолок.

Темнота отступила.

Не исчезла — только отошла к краям коридора, забилась в дальние углы, стала ждать там, где свет уже не доставал.

Коридор оказался узким, серым и почти пустым. Стены гладкие. Потолок низкий. Ни проводки, ни табличек, ни вентиляционных решёток, ни камер наблюдения. Ничего, что помогло бы понять, куда они попали.

Свет фонаря сделал всё видимым.

Теперь тишина стала ещё заметнее. В темноте её можно было списать на страх, на воображение, на то, что уши обманывают. При свете стало ясно: здесь действительно ничего не работало. Только старик тяжело дышал напротив. Марк посмотрел на него.

— Вам плохо?

Старик сидел, запрокинув голову к стене. Глаза были закрыты. Лицо стало серым не от пыли, а изнутри.

— Нет, — сказал он. — Просто дай мне минутку.

Марк кивнул, хотя старик этого не видел.

Фонарь продолжал светить в потолок. Жёлтое пятно дрожало совсем чуть-чуть, от вибрации пола или от того, что у Марка всё ещё тряслись руки.

Он хотел сказать что-нибудь. Пошутить про сервисный коридор, про сотрудников, про то, что у фонарика хотя бы нет инструкции ждать сертифицированного света.

Но не сказал. Иногда лучше помолчать.