Замолчи

Глава 1

Первое, что она увидела, был потолок.

Белый, матовый, с прямоугольной панелью светильника чуть левее центра.

Светодиодная панель. Цветовая температура приблизительно четыре тысячи кельвинов. Стандартное решение для медицинских учреждений.

Девушка закрыла глаза, но через несколько секунд снова их открыла.

Потолок остался на месте. Светодиодная панель тоже.

Откуда она знает про четыре тысячи кельвинов?

Справа что-то негромко пискнуло. Она повернула голову.

Монитор пациента. Частота сердечных сокращений — семьдесят восемь ударов в минуту. Сатурация — девяносто восемь процентов. Артериальное давление...

— Проснулись?

Женщина в голубой одежде подошла к кровати.

Она знала, что одежда называется медицинским костюмом. Знала, что прозрачная трубка, уходящая под пластырь на её руке, — периферический венозный катетер. Знала назначение каждого прибора возле кровати.

Девушка не знала, почему лежит здесь.

— Как вы себя чувствуете?

Она прислушалась к себе.

— Не знаю.

Голос оказался хриплым.

Медсестра внимательно посмотрела на неё.

— Хорошо. Не пытайтесь вставать. Я сейчас позову врача.

Через некоторое время в палату зашел врач и первым делом представился:

— Сергей Андреевич Климов. Нейрохирург.

Девушка кивнула.

— Скажите, как вас зовут?

Она открыла рот чтобы ответить... и ничего не сказала.

Вопрос был простым. Имя...

Имя — часть личного наименования человека, присваиваемая при рождении или регистрации. В большинстве современных культур используется совместно с фамилией...

— Я не знаю.

Сергей Андреевич несколько секунд смотрел на неё.

—Вы не помните как Вас зовут?

— Я не знаю.

Он придвинул стул.

— Хорошо.Тогда давайте посмотрим, что Вы знаете? Скажите мне, где вы находитесь?

— В больнице.

— В каком городе?

Она посмотрела в окно. За стеклом была верхняя часть соседнего здания и кусок пасмурного неба.

— Не знаю.

— Какой сейчас год?

Она назвала. Правильно.

Он спросил имя президента, столицу Франции. Попросил отнять семь от ста, потом ещё семь.

Девушка ответила.

— Я умею считать, — сказала она после пятого вычитания.

Врач улыбнулся.

— Хорошо. Тогда сложнее. Теорема Пифагора?

Она ответила.

— Второй закон термодинамики?

Ответила.

— Столица Буркина-Фасо?

— Уагадугу.

Сергей Андреевич откинулся на спинку стула.

— А как вас зовут?

— Я Не знаю...

Он помолчал.

— Вас зовут — Анна Воронцова.

Ничего не произошло.

— Это ваше имя.

Она повторила:

— Анна Воронцова.

Два слова. Информация сохранилась мгновенно.

— Я Анна Воронцова?

— Да.

— Откуда вы знаете?

Врач внимательно посмотрел на Анну.

— Я знаю это из ваших документов. От ваших родственников. Вы находитесь здесь уже двадцать три дня.

— Почему?

И тогда он рассказал про аварию. Про мокрую дорогу, встречную машину, одиннадцать часов операции. Про повреждение мозга, которое считали несовместимым не с жизнью, а с возвращением к сознанию.

И про экспериментальную систему.

— Какую систему?

Он впервые замялся.

— Искусственную нейронную сеть, способную интегрироваться с сохранившимися нейронными связями. Повреждённые участки вашего мозга...

— Заменили?

— Нет. Это не совсем правильное слово.

— Какое правильное?

— Компенсировали.

— Сколько?

— Пока мы не можем назвать точную цифру.

— Примерно.

— Около тридцати процентов.

Она посмотрела на него.

— Тридцать процентов моего мозга — не мои?

— Анна...

Имя снова никак не откликнулось.

— Я спросила не это. Эти тридцать процентов, они не мои?

Сергей Андреевич долго подбирал ответ.

— Они работают вместе с вашим мозгом.

— Поэтому я знаю столицу Буркина-Фасо?

Он не ответил. Но ответ ей уже и не требовался.

Мать пришла вечером.

Перед её приходом Анне показали фотографию и сказали, кто придёт.

Елена Сергеевна Воронцова. Шестьдесят один год. Мать Анны Воронцовой.

Информация сохранилась так же легко, как сохранялись сотни других фактов.

Женщина остановилась в дверях и прижала ладонь ко рту.

— Анечка...

Анна смотрела на неё. Она знала, что должна чувствовать.

Привязанность ребёнка к матери формируется...

Нет. Не это.

Женщина подошла и обняла её. От неё пахло чем-то сладким.

Ваниль. Бергамот. Белый мускус.

Анна позволила себя обнимать.

— Мам...

Женщина вздрогнула. Анна тоже.

Она сказала это потому, что знала степень родства, а не потому, что узнала мать.

Это было страшнее, чем не помнить.

Елена Сергеевна отстранилась, всматриваясь в её лицо.

— Ты меня помнишь?

Анна могла соврать, но решила ответить как есть.

— Нет.

Мать закрыла глаза.

— Пока нет, — быстро добавила Анна.

И тут же поняла, что сказала это для неё. Не из базы данных и не потому, что так следовало отвечать родственникам пациентов. Ей просто не хотелось, чтобы эта женщина плакала.

Мать села рядом и начала рассказывать про школу, про велосипед, с которого Анна упала в семь лет, про ненавистную манную кашу, про кота Тишку, которого она, будучи ребенком, притащила домой в коробке из-под обуви.

Анна слушала. Она могла представить девочку, велосипед, кота, но девочка оставалась чужой.

— У тебя волосы опять лезут в глаза, — сказала мать и привычным движением убрала прядь ей за ухо.

Анна мгновенно подняла руку и вернула волосы обратно.

— Мам, ну не трогай волосы.

Наступила тишина. Елена Сергеевна застыла. Анна тоже.

— Что ты сказала?

Она не знала. Точнее, знала слова, но не знала, откуда они взялись.

Мать вдруг засмеялась и заплакала одновременно.

— Господи... Ты всегда так говоришь. Всегда. Сколько себя помню. «Мам, не трогай волосы».

Анна медленно потрогала прядь.

Внутри по-прежнему было пусто. Но пустота впервые дала трещину.

Потом начали возвращаться мелочи.

Не воспоминания. Хуже. Или лучше. Она не могла решить.

Утром ей принесли кофе. Анна сделала глоток и поморщилась.

— Горький. Не люблю без молока.

Откуда она это знала?

Ниоткуда. Тело знало раньше неё.

Однажды Сергей Андреевич положил перед ней лист бумаги и попросил написать несколько предложений.

Она взяла ручку левой рукой. Он ничего не сказал.

Анна написала несколько строк, потом посмотрела на свою руку.

— Я левша?

Сергей Андреевич заглянул в карту.

— Да.

Она рассмеялась.

— Хоть что-то совпало.

Это был первый раз, когда она услышала собственный смех. Он ей понравился.

Максим пришёл через неделю.

До его прихода Анна попросила рассказать о нём.

Максим Орлов. Тридцать четыре года. Руководитель отдела продаж. Они с Анной жили вместе четыре года.

Она попросила показать переписку. Врач сначала отказался, потом разрешил часть.

Там была жизнь, которой Анна не помнила.

«Купи хлеб».

«Буду поздно».

«Ты опять начинаешь?»

«Макс, не сейчас».

«Люблю».

«Я тоже».

Последнее «я тоже» Анна перечитала несколько раз.

Пусто.

Максим вошёл без цветов. Это почему-то ей понравилось.

Он остановился возле двери и несколько секунд просто смотрел.

— Привет, Анька.

— Здравствуйте.

Он побледнел.

— Мы теперь на «вы»?

— Я вас не помню.

— Мне сказали.

Он сел рядом и начал рассказывать.

Рассказывал Максим хорошо. Намного лучше матери. Он не пытался заставить её вспомнить, просто рассказывал смешные случаи из их жизни и показывал фотографии. Несколько раз Анна даже засмеялась.

Максим улыбался в ответ, и постепенно ей стало казаться, что, возможно, всё действительно было именно так, как он рассказывает.

На одной фотографии они стояли у моря. Анна была загорелая, растрёпанная и счастливая. Максим обнимал её.

— Это Крит, — сказал он. — Ты тогда впервые увидела...

— Средиземное море.

Он оживился.

— Вспомнила?

— Нет. На фотографии геометка.

Мужчина отвернулся.

Анна почувствовала себя виноватой.

Почему?

Вина — эмоциональное состояние, возникающее...

Она мысленно оборвала определение.

Максим продолжил показывать фотографии, потом убрал телефон.

— Ничего. Мы всё вернём.

Он взял её за руку.

Анна отдёрнула её прежде, чем успела подумать.

Максим замер.

— Что?

— Ничего.

— Я тебя напугал?

— Нет.

Он снова протянул руку, и она снова убрала свою. На этот раз сознательно.

— Не надо.

— Ань...

— Пожалуйста.

Максим смотрел на неё растерянно. И эта растерянность казалась настоящей.

— Это из-за операции?

Анна не знала.

Она смотрела на него и вдруг поняла, что знает другое. Не факт, не информацию, не прочитанную переписку. Так же, как знала, что не любит кофе без молока и не хочет, чтобы мать поправляла ей волосы.

— Я собиралась от вас уйти.

Максим медленно выпрямился.

— Кто тебе сказал?

— Никто.

— Тогда откуда ты...

Она не ответила.

Позже Анна найдёт историю поиска квартир за три недели до аварии. Но сейчас дело было не в ней.

— Я вас не люблю.

— Ты же ничего не помнишь.

— Да.

— Тогда как ты можешь знать, любишь меня или нет?

Анна посмотрела на свою руку, которую несколько секунд назад выдернула из его ладони.

— Не знаю.

Он почти улыбнулся.

И тогда она добавила:

— Но почему, если я ничего не помню, я не хочу, чтобы вы ко мне прикасались?

Максим больше не улыбался.

Прошло три месяца. Анна пришла в больницу на плановое обследование.

Сергей Андреевич долго изучал результаты.

— Всё очень хорошо.

— Сколько?

Он понял без уточнения.

— Около сорока процентов.

— Было тридцать.

— Система продолжает формировать связи.

— Значит, меня становится меньше?

— Я бы так не сказал.

— А как бы сказали?

— Вас становится больше.

Анна рассмеялась.

— Красиво.

— И неправда?

Она задумалась.

Теперь она помнила многое.

Мать. Не как Елену Сергеевну Воронцову, шестьдесят один год. Маму.

Помнила Тишку, велосипед, первый поцелуй, который оказался настолько нелепым, что никакая база данных не стала бы хранить подобную ерунду.

Максима тоже помнила. И теперь точно знала, почему собиралась уйти.

Но вместе с воспоминаниями в ней оставалось другое. Огромное знание, которого Анна Воронцова никогда не получала. Она могла читать на языках, которых не учила, решала задачи, которых раньше боялась. Иногда знала ответ раньше, чем успевала понять вопрос.

— Сергей Андреевич.

— Да?

— Сколько ещё можно компенсировать?

Он снял очки.

— Теоретически?

— Теоретически.

— Почти всё.

Анна помолчала.

— А я останусь собой, или...?

Сергей Андреевич не ответил.

Она встала.

— До свидания, Сергей Андреевич.

— До свидания, Анна.

На улице шёл дождь.

Девушка раскрыла зонт и пошла к метро.

На перекрёстке стояла женщина с девочкой лет пяти. Девочка держала красный воздушный шар.

Анна остановилась.

Красный латексный воздушный шар. Наполнен гелием. Средний объём...

Нет.

Девочка дёрнула мать за рукав. Шар качнулся.

И Анна заплакала. Сразу, без причины, без мысли. Просто увидела красный шар и почувствовала, как слёзы текут по лицу.

Сознание мгновенно начало искать объяснение.

Красный цвет. Детство. Ассоциативная память. Эмоциональный триггер. Возможные события...

— Замолчи, — сказала Анна.

Женщина с девочкой посмотрела на неё. Анна этого не заметила, потому что уже вспомнила.

Ей было шесть лет. Папа купил ей красный шар. Она не удержала нитку, и шар полетел вверх.

Анна тогда плакала так отчаянно, будто потеряла самое дорогое на свете, а отец посадил её себе на плечи и сказал:

— Не плачь. Теперь шарик будет жить на небе.

Папы не было рядом уже девять лет.

Этого не было ни в медицинской карте, ни в сообщениях, ни в фотографиях.

Воспоминание жило только в ней.

Девушка подняла голову. Красный шар всё ещё был в руке у девочки.

Дождь падал на лицо.

Анна улыбнулась и пошла дальше...