Йабу

Глава 1.Эквадор

Планета называлась Эквадор, и с орбиты она напоминала бледную бежевую жемчужину, окружённую тонким кольцом облаков. Народ, живущий на ней, называл себя икуйцами. Это были невысокие гуманоиды с кожей цвета сухого песка и огромными чёрными глазами, в которых, казалось, помещалась вся ночь целиком. Икуйцы не были воинственным народом. За тысячи лет своей истории они ни разу всерьёз не воевали ни друг с другом, ни с кем бы то ни было ещё, потому что попросту не встречали никого, с кем стоило бы воевать. Их цивилизация росла медленно и основательно, как дерево, у которого много времени и никуда не нужно спешить. Они строили города из светлого камня, изучали течения ветров и подземных вод, придумывали механизмы, облегчающие труд, и постепенно пришли к технологиям, которые позволяли им жить в достатке и почти полном спокойствии. Но покидать свою планету икуйцы не стремились. Зачем лететь куда-то, если дома и так хорошо? Так рассуждало почти всё население Эквадора, из поколения в поколение, без особых сомнений.

На этом спокойном и предсказуемом фоне Йабу выглядел настоящей странностью.

Ему было семнадцать лет, и с самого раннего детства он смотрел в небо не так, как смотрели остальные дети. Другие дети видели звёзды и не задавали лишних вопросов: звёзды просто были, они украшали ночь, и этого было достаточно. Йабу же, лёжа на крыше отцовского дома долгими эквадорскими вечерами, задавал себе один и тот же вопрос снова и снова. Как можно знать, что там, среди этих огней, существуют целые миры, и при этом ни разу не захотеть туда полететь? Он совершенно не понимал сверстников, которые вырастали, находили работу, заводили семьи и ни разу за всю жизнь не поднимали взгляд выше крыши соседнего дома. Ему казалось, что все вокруг него согласились на маленькую, тесную жизнь, даже не попробовав ничего другого, и это согласие пугало его больше, чем пугала бы сама бесконечность космоса.

С тринадцати лет он начал собирать корабль.

Сначала это было почти игрой: обломок обшивки старого грузового шаттла, найденный на свалке за городом, ржавый двигатель от сельскохозяйственного трактора, моток проводов, украденный, если быть до конца честным, из отцовского сарая. Но игра быстро превратилась в одержимость. Йабу читал всё, до чего мог дотянуться: старые инженерные справочники, обрывки технической документации, случайные записи торговцев, залетавших на Эквадор раз в несколько лет. Он учился на ошибках, пережигал провода, ломал несколько версий двигателя подряд, обжигал руки, но не останавливался. За четыре года, урывками, ночами, вместо того чтобы спать или гулять с редкими друзьями, он с нуля построил нечто, чего на его планете не строил прежде никто.

Его корабль был небольшим, потрёпанным снаружи, собранным из разномастных деталей так, что человеку со стороны он мог бы показаться грудой хлама, кое-как скреплённой сваркой. Но внутри этой груды хлама скрывалась система, которую Йабу придумал сам, без единой подсказки извне: устройство, способное улавливать мельчайшие частицы космической пыли и превращать их энергию в топливо для двигателей. Ни один инженер на Эквадоре даже не задумывался о подобном, потому что ни одному инженеру на Эквадоре подобное попросту не было нужно. Йабу же нужно было. И поэтому он, обычный мальчишка из маленького городка, в одиночку создал технологию, опередившую всё, что знала его цивилизация.

Важно понимать: он не был гением в том смысле, в каком это слово обычно используют в историях о вундеркиндах. Он не решал сложные уравнения одним взглядом и не помнил наизусть тысячи формул. Он был просто человеком, а точнее икуйцем, которому чего-то хотелось настолько сильно, что он был готов собирать это желание по кусочку в течение четырёх долгих лет, не имея никаких гарантий, что у него вообще что-нибудь получится.

Отношения с отцом занимали в его жизни отдельное, особое место.

Отец Йабу, крепкий немолодой икуец по имени Дориг, держал небольшой бар в центре города, доставшийся ему от собственного отца. Он любил сына, любил искренне и глубоко, но совершенно не понимал его. Для Дорига мир делился на вещи полезные и вещи бесполезные, и космос, к сожалению, относился ко второй категории. Звёзды были красивы, звёзды годились для того, чтобы полюбоваться ими вечером после тяжёлого рабочего дня, но не более того. Мечты о полётах казались ему детской фантазией, которая рано или поздно должна была пройти сама собой, как проходит температура после болезни.

Каждый вечер Йабу возвращался домой с мозолями на руках и запахом машинного масла в волосах, и каждый вечер отец смотрел на него с лёгкой, привычной тревогой, но ничего не говорил. Он думал, что если не придавать увлечению сына слишком большого значения, оно рассосётся само. Он ошибался, но узнать об этом ему было суждено слишком поздно.

В тот день, когда Йабу наконец закончил корабль, весь мир для него сжался в одну простую мысль: нужно рассказать отцу. Не потому, что он ждал одобрения, вовсе нет. Просто отец был единственным по-настоящему близким человеком, и делить такую огромную новость было больше не с кем.

Йабу вбежал в бар в разгар вечера, когда зал был полон посетителей, а воздух пропитан запахом жареных кореньев и крепкого местного напитка. Дориг стоял за стойкой, разливая напитки и одновременно разбираясь со счетами, которые он держал прямо тут же, рядом с кассой.

«Я закончил корабль», сказал Йабу, и в его голосе звенело то ликование, которое бывает только один раз в жизни, в момент завершения самого важного дела.

Дориг поднял голову, кивнул, пробормотал что-то вроде «молодец», и снова уткнулся в свои бумаги.

Йабу не отступил. Он достал из сумки свёрнутые чертежи, разложил их прямо на барной стойке, оттеснив в сторону чей-то недопитый бокал, и начал объяснять. Он рассказывал про пылевой конденсатор, про то, как он рассчитывал траекторию потоков внутри двигателя, про то, сколько раз ему приходилось всё переделывать заново. Он говорил быстро, взахлёб, так, как говорят только очень счастливые или очень испуганные люди.

А отец в это время считал выручку.

Он кивал время от времени, произносил дежурное «угу», «интересно», «хорошо, сын», но взгляд его блуждал между цифрами в блокноте и очередным посетителем, который громко требовал ещё один напиток.

И тогда что-то внутри Йабу лопнуло, как перегретый провод.

«Ты меня вообще слушаешь?» спросил он, и голос его дрогнул от обиды, которая копилась годами, а не минутами.

«Я слушаю», ответил Дориг, не поднимая головы.

«Нет. Ты никогда меня не слушаешь», сказал Йабу, и в этих словах было столько горечи, что несколько посетителей за соседними столиками замолчали и обернулись.

Дориг наконец поднял глаза, но было уже поздно. Йабу свернул чертежи резким движением, сунул их обратно в сумку и вышел из бара, хлопнув дверью так, что звякнули стёкла в окнах.

Он не знал в тот момент, что эти слова окажутся последними, которые он скажет отцу. Он не знал, что через несколько часов мир, который казался ему тесным и предсказуемым, рухнет в один миг, и что эта нелепая, обидная ссора из-за невнимательности за барной стойкой станет тем грузом, который Йабу будет нести на себе долгие годы после.

Той ночью он пошёл не домой, а на окраину города, туда, где в старом ангаре стоял его корабль, укрытый брезентом и накопленной за годы пылью его собственных надежд. Он сел рядом с ним, прислонился спиной к холодному металлу обшивки, и долго смотрел на звёзды сквозь дыру в проржавевшей крыше ангара. Он думал о том, что завтра непременно помирится с отцом, объяснит всё спокойно, без крика, покажет ему готовый корабль вживую, а не на чертежах, и, может быть, отец наконец поймёт, зачем всё это было нужно.

Завтра, думал он, всё будет иначе.

Он не мог знать, что у этого завтра уже не будет шанса наступить так, как он себе представлял.

Город, в котором жил Йабу, назывался Тамва и стоял на пологом холме, спускающемся к широкой равнине, засеянной кормовыми злаками. Дома в Тамве строили из светлого камня, добываемого в соседних каменоломнях, и крыши почти всегда красили в глубокий синий цвет, потому что, по местному поверью, синий цвет отпугивал ночных насекомых и приносил в дом покой. Улицы были узкими и извилистыми, будто их прокладывали не по плану, а по привычным тропинкам, которые протоптали за века местные жители. По вечерам в Тамве зажигались масляные фонари, и весь город приобретал тёплый, немного сонный вид, словно засыпающее животное, свернувшееся клубком.

У Йабу был единственный по–настоящему близкий друг, если не считать отца. Его звали Ренкол, и он работал подмастерьем у городского механика, чинившего сельскохозяйственные повозки и водяные насосы. Ренкол был на два года старше и относился к затее Йабу иначе, чем большинство горожан: не с насмешкой и не с полным равнодушием, а с осторожным любопытством, смешанным с лёгкой тревогой за друга.

«Ты правда думаешь, что оно взлетит?» спрашивал он не раз, разглядывая нагромождение труб и проводов в ангаре.

«Оно обязано взлететь», отвечал Йабу с той уверенностью, которая появляется у человека, вложившего в дело слишком много, чтобы допустить мысль о поражении.

Ренкол помогал ему таскать тяжёлые детали, доставал редкие инструменты через знакомых торговцев и никогда не рассказывал взрослым, чем на самом деле занимается его друг вечерами. Взамен он просил лишь одного: если корабль когда-нибудь действительно полетит, взять его хотя бы на один короткий полёт вокруг планеты. Йабу всегда обещал, смеясь, что обязательно возьмёт, хотя в глубине души у него уже тогда зрела совсем другая мысль, в которой не было ни одного короткого круга, а была только бесконечная дорога прочь от знакомого неба.

Мать Йабу умерла, когда ему было пять лет, от лихорадки, которую тогда ещё не умели лечить местные врачи. Он почти не помнил её лица, только запах сушёных трав, которые она держала на подоконнике, и тихий голос, напевавший что-то перед сном. Отец после её смерти замкнулся, стал ещё молчаливее, ещё сдержаннее, и, возможно, именно поэтому так и не научился по–настоящему разговаривать с сыном, боясь снова открыть в себе то, что однажды его чуть не сломало. Йабу этого не понимал в свои семнадцать лет. Он видел только отстранённость, только вечно занятые руки и вечно уставшие глаза, и принимал это на свой счёт, как принимает любой подросток то, чего никто не потрудился ему объяснить.

Вечерами, когда бар закрывался, Дориг иногда поднимался на крышу, туда, где обычно лежал Йабу, разглядывая звёзды, и молча садился рядом. Он ничего не говорил, просто сидел, глядя в ту же сторону, что и сын, хотя видел там совершенно другое: не будущие путешествия, а просто далёкий свет, который был всегда, сколько он себя помнил, и, наверное, будет всегда, что бы ни случилось внизу. Ему казалось, что этого достаточно. Ему казалось, что если он будет рядом, пусть даже молча, сын и без слов поймёт, что он не безразличен.

Он ошибался, потому что молчание, каким бы тёплым оно ни было внутри, снаружи выглядит точно так же, как обычное равнодушие. И Йабу, которому так не хватало прямых слов поддержки, годами читал это молчание неправильно, накапливая внутри себя тихую, застарелую обиду, которая наконец прорвалась в тот злополучный вечер в баре.

После ссоры он долго сидел в ангаре, глядя на завершённый корабль, и думал о том, что бы он сказал отцу, если бы у него было больше времени и меньше гордости. Он представлял себе разговор, в котором отец наконец отрывается от своих счетов, смотрит ему в глаза и говорит что-то простое и настоящее, вроде «я горжусь тобой» или хотя бы «я боюсь тебя потерять, поэтому и не хочу думать про твой полёт». Ни одной из этих фраз он никогда не услышит, и это станет одной из тех вещей, с которыми ему придётся научиться жить.

Ренкол в ту ночь зашёл в ангар около полуночи, принёс с собой пару лепёшек и флягу с водой, зная, что друг снова забудет поесть.

«Опять поругался?» спросил он, присаживаясь на перевёрнутый ящик.

«Он даже не посмотрел на чертежи», ответил Йабу, ковыряя носком ботинка землю. «Я четыре года это строил, а ему важнее его дурацкие счета».

«Может, он просто не умеет по-другому», сказал Ренкол осторожно. «Не все умеют говорить то, что чувствуют».

Йабу тогда лишь фыркнул в ответ, не готовый принять это простое и, как позже окажется, во многом верное объяснение. Он был слишком молод и слишком обижен, чтобы разглядеть за отцовской сдержанностью настоящую, просто плохо выраженную любовь.

Они просидели в ангаре до глубокой ночи, обсуждая, куда бы Йабу полетел в первую очередь, если бы корабль действительно заработал так, как задумано. Йабу говорил о далёких туманностях, о планетах с двумя солнцами, о легендах торговцев про города, построенные внутри астероидов. Ренкол слушал, изредка подкидывая шутки про то, что первым делом стоило бы проверить, не развалится ли эта груда металлолома через минуту после взлёта.

Они не знали, что смеются в последнюю по-настоящему спокойную ночь в своей жизни.

Особенно ясно Йабу запомнил один вечер, за несколько недель до того, как корабль был окончательно закончен. Он сидел в ангаре, склонившись над схемой пылевого конденсатора, и никак не мог понять, почему поток частиц внутри камеры распределяется неравномерно, из-за чего одна сторона двигателя нагревается сильнее другой. Он перечертил схему шесть раз, пересчитал углы, заменил две трубки, но результат оставался прежним. Отчаявшись, он вышел на улицу подышать и увидел, что по дороге к ангару медленно идёт отец, неся в руках свёрток, завёрнутый в тёмную ткань.

Дориг остановился в нескольких шагах от сына, неловко переминаясь с ноги на ногу, словно не знал, куда деть собственные руки. Он ничего не сказал, просто протянул свёрток и отвёл взгляд в сторону. Внутри оказался старый набор точных инструментов, тонких, блестящих, аккуратно уложенных в кожаный футляр, потемневший от времени. Йабу узнал эти инструменты сразу. Они принадлежали его деду, отцу Дорига, который когда-то был лучшим часовщиком в Тамве и передал внуку лишь легенды о своём мастерстве. Дориг хранил футляр в дальнем шкафу и никогда никому его не показывал.

«Тебе они пригодятся», буркнул он, глядя куда-то поверх головы сына. «У них хорошая сталь. Не тупятся».

Йабу хотел что-то ответить, но слова застряли в горле. Он взял футляр, кивнул, и отец, не дожидаясь благодарности, быстро повернулся и зашагал обратно к городу, слегка ссутулившись, как человек, сделавший что-то слишком личное и теперь стыдящийся собственной слабости. Тогда Йабу решил, что это просто вежливый жест, странный, но ничего не значащий. Он засунул футляр в угол ангара и вернулся к своим схемам. Только гораздо позже, слишком поздно, он понял, что это был единственный способ, каким отец умел сказать: я вижу тебя, я уважаю твоё дело, я хочу тебе помочь, хотя не понимаю, зачем ты это делаешь.

Теперь, сидя рядом с готовым кораблём той последней ночью, Йабу вспоминал этот эпизод с мучительной ясностью и думал о том, как много мелких знаков любви он не заметил, потому что ждал большого, громкого признания, которое отец физически не умел произнести. Он смотрел на кожаный футляр, лежавший на верстаке рядом с последним недособранным узлом, и в груди у него поднималась тёплая, болезненная волна благодарности, смешанной со стыдом. Он решил, что завтра, помирившись с отцом, обязательно скажет ему про дедовы инструменты, про то, как хорошо они легли в руку, и как именно с их помощью удалось наконец выровнять поток в камере конденсатора.

Он даже придумал несколько фраз, которые собирался произнести. Простые, неловкие, без пафоса, такие, какие мог бы принять человек вроде Дорига. Он репетировал их вполголоса, расхаживая по ангару между стеллажами с деталями, и ловил себя на том, что улыбается. Ему было семнадцать лет, он закончил дело всей своей жизни и верил, что впереди у него целая вечность, чтобы всё исправить и всё сказать.

Он не знал, что вечности у него нет, и что слова, которые он так тщательно готовил, никому уже не будут нужны.

Утро на Эквадоре начиналось всегда одинаково. Над равниной поднимался лёгкий розовый туман, в котором тонули кормовые злаки, и город просыпался неторопливо, по частям: сначала пекарни, потом водоносы, потом лавочники, и лишь в последнюю очередь ленивые мастеровые вроде Ренкола, которого приходилось будить по нескольку раз. Жители Тамвы гордились своим распорядком и часто говорили приезжим торговцам, что спешка придумана теми, кто не умеет наслаждаться жизнью. Торговцы вежливо улыбались и торопились уехать, потому что медленная жизнь Тамвы казалась им слишком тихой, почти пугающей.

В то утро розовый туман, как обычно, лежал над равниной, и первые лучи солнца окрашивали его в нежные персиковые тона. Пекарь Хорим, как всегда, вытащил на улицу первый противень с горячими лепёшками, и запах свежего хлеба поплыл по кварталам. Старая Нувва, торговавшая травами, разложила на прилавке пучки сушёной мяты и жгучего корня. Дети, ещё не разбуженные школьным колоколом, гоняли по переулкам ободранный кожаный мяч, и смех их разлетался по узким улочкам, как стая испуганных птиц.

Никто из них ещё не знал, что этот день станет последним для многих.

Йабу вышел из ангара, потягиваясь и жмурясь, и вдохнул полной грудью прохладный утренний воздух. Ему казалось, что мир сегодня необыкновенно красив. Небо было высоким и чистым, розовый туман медленно таял, обнажая зелёные волны равнины, и где-то далеко, у самого горизонта, поднимался тонкий дымок от труб сельских кузниц. Он стоял и смотрел на всё это, не подозревая, что видит своё родное утро в последний раз, что уже через несколько мгновений небо расколется, и мир, в котором он вырос, перестанет существовать.

Ренкол уже ждал у выхода из ангара с двумя кружками горячего отвара. Он выглядел встревоженным, хотя и старался этого не показывать. Перед рассветом ему приснился какой-то странный сон, который он не мог вспомнить, но который оставил в груди неприятное, тянущее чувство, будто он забыл что-то очень важное. Он протянул Йабу кружку и сказал, что сегодня ему почему-то хочется побыстрее вернуться домой. Йабу лишь пожал плечами, отхлебнул отвар и ответил, что вечером они обязательно встретятся и отметят завершение корабля.

Они пожали друг другу руки, как делали всегда, и разошлись в разные стороны. Ренкол пошёл к мастерской городского механика, а Йабу направился в центр города, к бару отца, чтобы наконец выполнить своё вчерашнее решение. Он шёл неторопливо, любуясь знакомыми улицами, и репетировал в уме слова примирения.

Он успел пройти лишь половину пути, когда воздух над городом задрожал от низкого, вибрирующего гула.

Глава 2 Нападение

Ещё несколько минут назад мир Йабу состоял из обид на отца, короткого сна на деревянных ящиках и мыслей о далёких туманностях. А затем этот мир раскололся так резко и так окончательно, что для того, чтобы это осознать, потребовалось гораздо больше времени, чем длилось само нападение.

Басаги появились сразу на нескольких противоположных концах планеты, и это само по себе говорило о многом. Случайное вторжение не бывает настолько слаженным. Тот, кто спланировал атаку, знал заранее, где находятся главные города Эквадора, знал, как распределены силы обороны, если это скудное слово вообще можно было применить к икуйцам, никогда прежде не воевавшим. Басаги не собирались просто разрушать. Они пришли, чтобы захватить, а разрушения были для них лишь побочным следствием, платой за скорость и порядок, с которыми они собирались подчинить себе новый мир.

Их армия выглядела пугающе технологичной на фоне скромных построек Тамвы. Тяжёлые десантные капсулы прорезали атмосферу тёмными полосами дыма, приземляясь на городских площадях с грохотом, от которого дрожала земля под ногами. Но самым жутким зрелищем стали их летающие змеи. Это не были живые существа в привычном смысле слова, хотя двигались они с пугающей, почти животной плавностью. Это были гигантские биомеханические конструкции, длинные, покрытые тёмной металлической чешуёй, способные извиваться в воздухе и сворачиваться в плотные клубки, из которых внезапно вырывались десятки более мелких боевых машин, будто рой из гнезда. Одна такая змея, зависшая над центральной площадью Тамвы, показалась Йабу больше, чем весь отцовский бар вместе с соседними домами.

Басаги двигались слаженно, отряд за отрядом, занимая улицы методично, почти без спешки, потому что спешить им было незачем: сопротивления, достойного этого слова, никто им оказать не мог. Икуйцы никогда не воевали, у них не было армии в привычном смысле, только городская стража, вооружённая устаревшими парализующими жезлами для усмирения редких пьяных драк. Против биомеханических захватчиков эти жезлы не значили ровным счётом ничего.

Йабу стоял посреди улицы, оглушённый первыми секундами хаоса, и в его голове билась только одна мысль, простая и оттого особенно яростная: отец.

Он побежал.

Улицы, ещё вчера казавшиеся ему тесными и знакомыми до последнего камня, теперь превратились в лабиринт из пыли, обломков и бегущих людей. Кто-то кричал имена своих детей, кто-то тащил на себе раненых соседей, кто-то просто замер посреди дороги, глядя вверх, не в силах поверить в происходящее. Дома, простоявшие сотни лет, рушились за считанные секунды под ударами энергетических зарядов, а синие крыши, которые, по местному поверью, должны были приносить покой в дом, теперь горели одна за другой, окрашивая небо в тревожный, неровный оранжевый свет.

Йабу бежал мимо всего этого, почти не замечая деталей, потому что его зрение сузилось до единственной точки на карте города, до бара своего отца. Дважды на его пути возникали басагские патрули, и дважды он успевал юркнуть в переулок за секунду до того, как его могли заметить. Один раз рядом с ним, всего в паре шагов, рухнула часть стены соседнего дома, и он даже не остановился, чтобы понять, насколько близко был к тому, чтобы оказаться под завалом.

Когда он наконец добрался до квартала, где стоял бар, у него уже не осталось дыхания, чтобы кричать, только хриплое, рваное дыхание, вырывающееся сквозь стиснутые зубы.

Дверь бара была выбита. Внутри царил тот особый вид тишины, которая наступает после того, как всё самое страшное уже случилось, и больше нечему шуметь.

Он вошёл, переступая через перевёрнутые столы и разбитую посуду, и увидел отца.

Дориг лежал за барной стойкой, там же, где ещё вчера вечером считал выручку и не поднимал головы от бумаг. Рядом с ним, на полу, среди осколков бутылок, темнело пятно, в которое Йабу отказывался вглядываться слишком долго, потому что часть его сознания уже понимала, что означает это пятно, и эта часть кричала громче всего остального.

Йабу опустился на колени рядом с телом отца. Он не плакал. Он вообще не мог заставить себя сделать хоть какое-то движение, кроме этого одного, механического опускания на колени. Мозг отказывался принимать произошедшее целиком, дробя его на маленькие, отдельные, почти бессмысленные детали: разбитый бокал у самой стойки, перевёрнутый стул, знакомый запах машинного масла на собственных руках, всё ещё не смытый со вчерашнего дня в ангаре.

Он просто сидел так некоторое время, глядя в одну точку, а снаружи продолжали грохотать взрывы и крики.

А потом, совершенно неожиданно для самого себя, в его памяти всплыл вчерашний вечер, слово за словом, будто кто-то нарочно проигрывал эту сцену снова и снова прямо перед его глазами.

«Ты меня вообще слушаешь?»

«Я слушаю».

«Нет. Ты никогда меня не слушаешь».

Последние слова, которые он сказал отцу, были сказаны в гневе, из-за обиды на невнимательность, из-за оскорблённой гордости мальчишки, который слишком долго ждал признания. Теперь эти слова стали последними навсегда, и никакого завтрашнего разговора, в котором можно было бы всё исправить, уже не будет ни при каких обстоятельствах.

Именно эта мысль, а не сам вид тела отца, наконец пробила ту стену оцепенения, за которой прятался его разум.

Йабу вскочил на ноги так резко, будто его обожгло, и бросился прочь из бара, не оглядываясь, потому что оставаться там значило признать окончательно и бесповоротно то, что случилось, а он ещё не был готов это признать. Он бежал по горящим улицам родного города, среди дыма и криков, среди рушащихся стен и падающих басагских патрулей, бежал не разбирая дороги, потому что дорога больше не имела значения. Значение имело только одно: убраться как можно дальше от этого места, от этого зрелища, от этого невозможного, невыносимого факта.

Ренкол погиб в первые минуты нападения, и Йабу узнал об этом лишь много недель спустя, от случайного торговца, побывавшего на Эквадоре уже после оккупации. Мастерская городского механика оказалась в числе первых зданий, попавших под удар десантных капсул. Ренкол, как рассказывали очевидцы, успел вытолкнуть на улицу двух младших подмастерьев и вернуться за старым мастером, не успевшим выбраться из подвала. Ни один из них не вышел обратно.

Но в тот день, бегущий сквозь горящие улицы, Йабу ещё ничего этого не знал. Он видел лишь то, что творилось вокруг, и не мог заставить себя осознать масштаб происходящего. Он видел, как пекарь Хорим стоял посреди улицы с пустым противнем в руках, глядя на догоравшую пекарню, и повторял одно и то же слово, будто заклинание. Видел, как старая Нувва пыталась собрать рассыпанные по мостовой пучки трав, словно в этом простом, привычном действии могла найти опору для рассудка. Видел детей, тех самых, что утром гоняли мяч, а теперь жались к стенам, прячась за обломками, и не плакали, потому что плакать было слишком страшно.

Особенно врезалась ему в память одна картина. На перекрёстке двух главных улиц, там, где по праздникам устанавливали украшенное лентами дерево, стоял молодой икуец в форме городской стражи. Он был совсем юным, немногим старше самого Йабу, и держал перед собой парализующий жезл, направленный на приближающегося басага. Жезл дрожал в его руках. Басаг, не убыстряя шага, шёл прямо на него, и юный стражник, вместо того чтобы бежать, встал ещё прямее и выкрикнул что-то вроде приказа остановиться, именем города Тамвы. Голос его сорвался на последнем слове.

Йабу не увидел, чем это закончилось. Он свернул в переулок, гонимый единственной мыслью о доме отца, и только спустя годы понял, что этот мальчик в стражьей форме был, возможно, самым смелым из всех, кого он встречал в жизни. Он не имел ни малейшего шанса, он знал это, и всё равно не отступил.

Эта картина возвращалась к нему снова и снова, в самые тяжёлые минуты, и каждый раз задавала один и тот же вопрос: а смог бы он сам так же? Тогда, на Эквадоре, он не смог. Он бежал. И это знание жило в нём, как заноза, которую невозможно вытащить.

Он не заметил, как оказался на окраине города, там, где над равниной, в стороне от основных боёв, стоял его ангар.

Глава 3 Побег

Ангар встретил его тишиной, разительно контрастирующей с тем адом, что творился в городе. Здесь, на отшибе, ещё не было ни одного басагского патруля, и это давало Йабу несколько драгоценных минут, в которые он действовал не разумом, а чистым, слепым инстинктом выживания.

Он сорвал брезент с корабля одним рывком, будто эта тряпка была последним препятствием между ним и спасением. Металлическая обшивка, собранная за четыре года из обломков и надежд, блеснула в тусклом свете, пробивающемся сквозь дыры в крыше. Йабу забрался внутрь через нижний люк, захлопнул его за собой и упал в пилотское кресло, руки его тряслись так сильно, что с первого раза он не смог даже пристегнуть ремень.

Он не думал в тот момент о том, куда лететь. Он вообще почти не думал. Всё его существо сузилось до одной простой команды, которую отдавал не разум, а сама плоть: прочь, прочь отсюда, куда угодно, лишь бы прочь.

Двигатель, тот самый двигатель, над которым он бился четыре года, впервые в жизни завёлся не в качестве испытания, а по-настоящему, всерьёз, потому что от этого зависела его жизнь. Корабль вздрогнул, взревел, и крыша старого ангара, никогда не рассчитанная на подобный взлёт, разлетелась в стороны десятками обломков шифера и ржавой жести.

Йабу поднимался всё выше, сквозь дым, застилавший город, сквозь слои облаков, сквозь границу атмосферы, которую прежде видел только на старых схемах в инженерных справочниках. Приборная панель, собранная им собственноручно из разрозненных частей, мигала предупреждениями, часть из которых он даже не успел толком откалибровать, но корабль держался, держался вопреки всему, будто чувствовал, что сейчас не время подводить своего создателя.

А затем шум атмосферы стих, сменившись абсолютной, оглушительной тишиной космоса, и внизу, под кораблём, осталась вся его планета целиком.

Йабу перестал дышать на мгновение, поражённый зрелищем, которое до этой секунды существовало для него только в воображении.

Эквадор висел в черноте космоса, огромный, бежевый, окружённый тонкой дымкой атмосферы, и с этого расстояния невозможно было разглядеть ни горящие города, ни басагские десантные капсулы, ни разбитые улицы Тамвы. Отсюда планета выглядела абсолютно, невыносимо прекрасной, спокойной, будто ничего плохого никогда не происходило и не могло произойти на её поверхности.

Йабу смотрел на неё сквозь стекло кабины, и по его щекам наконец потекли слёзы, которые не смогли пробиться раньше, в баре, рядом с телом отца.

Он всю жизнь мечтал вырваться отсюда. Всю сознательную жизнь он смотрел на звёзды именно с этой планеты и мечтал о моменте, когда наконец увидит её снаружи, со стороны, как единое целое, как одну из тысяч планет, разбросанных по вселенной. И вот теперь этот момент настал, но он оказался совсем не таким, каким Йабу его себе представлял.

Он смотрел на планету, которую мечтал покинуть всю жизнь, и с ужасающей ясностью понимал, что теперь это единственное место во всей вселенной, куда он никогда не сможет вернуться. Не потому, что не захочет. А потому, что там больше нет ничего, к чему стоило бы возвращаться: ни отца, ни дома, ни той жизни, которую он так отчаянно хотел покинуть ещё вчера вечером.

Он хотел стать исследователем бескрайних просторов вселенной. А стал изгнанником, беглецом, потерявшим всё в один короткий, кровавый день.

Корабль медленно уходил всё дальше от Эквадора, и планета за стеклом становилась всё меньше, пока не превратилась в едва заметную бежевую точку среди тысяч других точек, ничем от них не отличимую для случайного наблюдателя. Йабу сидел неподвижно в пилотском кресле, обхватив голову руками, и звук его собственного дыхания казался ему единственным доказательством того, что он всё ещё жив, всё ещё существует в этом внезапно опустевшем мире.

Он не знал, сколько прошло часов, прежде чем он наконец заставил себя выпрямиться и посмотреть на приборную панель. Топлива, если можно было так назвать энергию, добываемую его пылевым конденсатором из редких частиц межзвёздной пыли, хватало ещё надолго, потому что система была рассчитана именно на такие условия работы, на постоянное, медленное восполнение запасов прямо во время полёта. В этом смысле корабль был готов к дальней дороге куда лучше, чем сам его создатель.

Йабу заставил себя проверить курс, хотя понятия не имел, куда именно направляется. Ближайшая обитаемая система, если верить старым, наспех скопированным звёздным картам, лежала в нескольких днях полёта от Эквадора. Он ввёл координаты, почти не глядя на экран, и откинулся в кресле, позволяя себе наконец то, что не мог позволить с самого утра: просто закрыть глаза и не думать ни о чём.

Сон, когда он всё же пришёл, оказался тяжёлым и рваным, полным обрывочных, беспорядочных образов: горящие крыши Тамвы, лицо отца, разговоры с Ренколом в ангаре, и снова, снова, снова та проклятая ссора у барной стойки, будто разум решил наказать его за что-то, прокручивая одну и ту же сцену на бесконечном повторе.

Первые сутки полёта прошли для Йабу в странном оцепенении. Он ел то, что попадалось под руку, машинально, не чувствуя вкуса, спал урывками по часу или два, вздрагивая от каждого сигнала приборов. Корабль вёл себя достойно, лучше, чем можно было ожидать от конструкции, никогда не проходившей серьёзных испытаний. Двигатель гудел ровно, пылевой конденсатор исправно собирал энергию, навигационная система, собранная из трёх разных устройств, удивительным образом справлялась со всеми расчётами.

На вторые сутки он впервые заговорил вслух. Он произнёс просто «привет», обращаясь к пустой кабине, и вздрогнул от звука собственного голоса. Потом попробовал ещё раз. Потом начал рассказывать кораблю о том, что случилось, сбивчиво, перескакивая с одного на другое, повторяясь и путаясь. Ему казалось, что если он не выговорит эту боль вслух, она разорвёт его изнутри. Корабль, разумеется, не отвечал, лишь мерно гудел двигателями, но само присутствие этих звуков позволяло Йабу не чувствовать себя совсем уж одиноким.

Он обнаружил, что в спешке взял с собой удивительно мало нужного и удивительно много ненужного. В ящике под сиденьем лежали дедовы инструменты, те самые, в кожаном футляре, которые он машинально сунул в сумку перед бегством. Рядом валялся свёрток с чертежами, измятый и запачканный маслом, те самые чертежи, которые он разворачивал на барной стойке. Три лепёшки, завёрнутые в тряпицу, фляга с водой, старый фонарь, запасной комплект проводов и почему-то одна башмачная шнуровка, неизвестно откуда взявшаяся. Больше не было ничего. Ни одной вещи из дома, ни одного напоминания об отце, кроме этих инструментов, и Йабу подолгу держал футляр в руках, разглядывая потёртую кожу и чувствуя под пальцами тепло, которого там, конечно, не могло быть.

Ещё одну неприятную вещь он выяснил на третий день. Запасы воды, рассчитанные на короткие испытательные полёты вокруг планеты, подходили к концу гораздо быстрее, чем он рассчитывал. Он никогда не планировал настоящего дальнего путешествия, и теперь платил за собственную беспечность. Пришлось ограничить себя несколькими глотками в день, экономить на всём, что можно было экономить, и внимательно следить за показаниями системы рециркуляции, которую он собирал в спешке и в которой не был уверен до конца.

Он пытался думать о будущем, но мысли упорно возвращались назад. Он снова и снова видел отцовский бар, разбитую дверь, перевёрнутые столы. Слышал собственный голос, бросающий обвинение через барную стойку. Видел Ренкола, махнувшего ему рукой на прощание в то последнее утро. Он не знал ещё, что Ренкол погиб, но какое-то смутное, тягостное предчувствие уже поселилось в нём, и он гнал его прочь, потому что не мог вынести ещё одной потери.

Однажды ночью, если можно было называть ночью условный отрезок времени, когда он выключал верхний свет в кабине, Йабу проснулся от собственного крика. Ему приснилось, что он снова стоит у барной стойки, а отец поднимает голову и смотрит на него, и в глазах у него нет ни обиды, ни упрёка, только тихое, усталое понимание. Йабу пытался сказать что-то важное, но рот не слушался, и слова рассыпались, как песок. Он проснулся мокрым от пота, с колотящимся сердцем, и долго лежал в темноте, глядя на слабые огоньки приборной панели.

Потом он встал, умылся остатками воды и сел за пульт. Работа, только работа могла удержать его от безумия. Он проверил все системы, перебрал по очереди каждый узел, записал в потрёпанную тетрадь все замеченные неисправности, составил план ремонта на ближайшие недели. Это было бессмысленно и необходимо одновременно, как перебирание чёток для человека, потерявшего веру, но не потерявшего привычку молиться.

Он проснулся от резкого сигнала тревоги на приборной панели, извещавшего о приближении к границе первой обитаемой системы на его пути, и понял, что жизнь, какой бы она теперь ни была, продолжается вне зависимости от его желания или готовности к ней.

Глава 4 Скитания

Первые недели после бегства с Эквадора Йабу почти не помнил как единую последовательность событий. Память сохранила их скорее как разрозненные вспышки, лишённые чёткой хронологии: причал незнакомой станции, где ему пришлось впервые в жизни торговаться за еду; чужой язык, которого он не понимал, но постепенно начинал разбирать по интонациям; собственное отражение в мутном стекле шлюза, худое и измождённое лицо подростка, который за одну ночь перестал быть ребёнком.

Он не выбирал направление осознанно. Он просто летел от одной обитаемой системы к другой, останавливаясь там, где корабль требовал ремонта, или там, где заканчивались скромные запасы еды, которые он успел прихватить из дома в последний момент, повинуясь какому-то смутному инстинкту, а не расчёту.

На одной из первых станций, куда он причалил, местный механик, заметив необычную конструкцию его пылевого конденсатора, предложил ему работу: чинить мелкую технику в обмен на топливо и еду. Йабу согласился, не раздумывая. Работа руками оказалась для него спасением в те дни, потому что руки, занятые делом, не оставляли разуму слишком много места для тяжёлых мыслей. Он быстро понял, что механика, в сущности, одинакова везде, на какой бы планете он ни оказался: те же принципы передачи энергии, те же законы сопротивления материалов, только исполнение отличалось в зависимости от того, какая раса и с какими ресурсами строила ту или иную машину.

Постепенно он начал путешествовать увереннее, беря случайные подработки на разных станциях и мирах, лежащих на его пути. Где-то он занимался мелким ремонтом, где-то торговал редкими минералами, случайно найденными во время полётов через астероидные пояса, где-то просто перевозил небольшие грузы за скромную плату. Он не задерживался нигде надолго, будто боялся, что если останется на одном месте слишком долго, воспоминания о доме догонят его и раздавят своей тяжестью.

На одной небольшой аграрной планете, названия которой он так и не запомнил толком, он провёл почти неделю, помогая местному фермеру чинить старый транспортный механизм, служивший для перевозки урожая. Фермер, суетливое шестирукое существо с добродушным, морщинистым лицом, оказался на удивление разговорчивым и за неделю успел рассказать Йабу едва ли не всю историю своей семьи, ничуть не смущаясь тем, что гость почти не отвечал на его истории, погружённый в собственные мысли. Когда работа была закончена, фермер расплатился щедрее, чем обещал изначально, и, прощаясь, вдруг сказал что-то вроде: «У тебя глаза, как у человека, который слишком много потерял слишком быстро. Не торопись искать замену тому, что потерял. Иногда нужно просто дать времени сделать своё дело».

Йабу тогда не ответил ничего, лишь коротко кивнул и улетел на рассвете, но эти слова застряли в нём куда глубже, чем он готов был признать.

На другой станции, шумной и многолюдной, он однажды провёл почти целый день, разыскивая потерявшегося ребёнка одной из торговок, маленькое существо с шестью тонкими лапками, забравшееся в вентиляционные шахты станции в поисках приключений. Йабу, лучше многих понимавший устройство подобных механических систем, сумел найти малыша там, куда не рискнули соваться взрослые. Мать ребёнка, обезумевшая от тревоги, обнимала его так крепко, что казалось, никогда больше не отпустит, и в этот момент что-то тёплое и почти забытое шевельнулось у Йабу внутри, острая, почти болезненная тоска по собственному дому, по собственной семье, которой у него больше не было.

Он замечал за собой странную закономерность: он не мог пройти мимо чужой беды, даже если эта беда была совсем не его делом и не сулила никакой выгоды. Что-то в нём отзывалось на чужое горе почти рефлекторно, будто, не сумев ничем помочь собственному отцу в последние часы его жизни, он теперь пытался хотя бы частично компенсировать это, помогая всем, кто встречался на его пути.

Разумеется, не всё складывалось так гладко. На одной из станций его чуть не обманул торговец, попытавшийся всучить ему негодное топливо втридорога, воспользовавшись тем, что перед ним оказался явно неопытный, юный путешественник. На другой планете местная стража, приняв Йабу за беспризорника, чуть не отправила его в исправительный приют для несовершеннолетних, и ему пришлось потратить немало усилий и красноречия, чтобы объяснить, что у него действительно есть собственный корабль и что он способен сам о себе позаботиться. А однажды ночью на маленьком космическом причале двое пиратов попытались угнать его корабль прямо у него из-под носа, пока он спал в кабине, утомлённый долгим перелётом, и лишь чудом проснулся вовремя, чтобы отпугнуть их, запустив двигатель на полную мощность и едва не спалив обоим незваным гостям брови.

Особенно запомнилась Йабу станция, названия которой он узнал только уже на подлёте: Нарги-три. Она представляла собой огромное колесо, медленно вращавшееся вокруг мёртвой планеты, и жили на ней существа, никогда прежде не видевшие настоящего неба. Их тела были длинными и тонкими, покрытыми мягким серебристым пухом, а голоса напоминали шелест бумаги. Они торговали воздухом, буквально: продавали проходящим кораблям очищенные газовые смеси в баллонах, и делали это с таким достоинством, будто речь шла о священном ремесле.

Йабу провёл там четыре дня, ремонтируя вентиляционные системы вместо платы за причал. Хозяйка станции, пожилая серебристая женщина по имени Уэлья, каждый вечер приглашала его к ужину в свой отсек и угощала странными студенистыми блюдами, вкус которых напоминал одновременно и мёд, и железо. Она говорила мало, но слушала внимательно, и однажды, когда Йабу неожиданно для самого себя рассказал ей о нападении на Эквадор, она долго молчала, а потом положила свою тонкую руку поверх его ладони.

«Мой народ потерял родину так давно, что мы перестали помнить её запах», сказала она своим шелестящим голосом. «Но я скажу тебе то, что поняла за долгую жизнь. Боль не уходит. Она просто становится частью тебя, как шрам становится частью кожи. Ты не забудешь и не простишь, но однажды заметишь, что носишь её без прежней тяжести».

Йабу хотел возразить, но не нашёл слов. Он вернулся в свой корабль и долго сидел в темноте, думая о сказанном. Ему казалось, что Уэлья ошибается, что его боль слишком свежа и огромна, чтобы стать когда-нибудь привычной. Но слова эти, как и слова фермера, поселились где-то глубоко внутри и ждали своего часа.

На пятый день он улетел, оставив станции исправную вентиляцию, а себе несколько баллонов чистого воздуха и странное, тёплое чувство, что даже среди чужих людей можно встретить понимание.

Были и другие остановки, менее приятные. На одной планете, покрытой сплошными джунглями, его корабль едва не сожрали хищные растения, вцепившиеся в обшивку липкими побегами, стоило ему на минуту открыть шлюз для осмотра местности. Пришлось срочно взлетать, срезая лианы на ходу, и потом целый день отскабливать от корпуса липкую слизь, которая к тому же омерзительно пахла гниющими фруктами. На другой планете, ледяной и безлюдной, он застрял на трое суток из-за метеорологической аномалии, вызвавшей помехи во всех системах навигации. Он сидел в кабине, глядя на бесконечные белые равнины, и считал часы, чувствуя, как одиночество давит на плечи всей тяжестью.

А на одной из торговых станций, шумной и грязной, он впервые за всё время почувствовал настоящую опасность. Его заметили двое крупных существ с шершавой серой кожей, следивших за ним от самого причала. Они шли на расстоянии, делая вид, что заняты своими делами, но Йабу, чей слух и зрение обострились за месяцы скитаний, сразу понял, что они охотятся за ним. Он свернул в боковой проход, потом в другой, петлял по узким коридорам, пока наконец не оторвался от преследователей, юркнув в грузовой лифт. Его сердце колотилось так, что казалось, слышно за километр. Он добрался до корабля, заперся изнутри и взлетел, даже не дождавшись разрешения диспетчера, за что позже получил заочный штраф от администрации станции.

Эти приключения учили его многому. Он научился читать язык тела чужих рас, различать по интонациям ложь и правду, торговаться с упрямыми продавцами, не платя лишнего. Научился спать чутко, как зверь, одним ухом прислушиваясь к звукам вокруг корабля. Научился прятать свои чувства за спокойным, ничего не выражающим лицом, потому что понял: слабость в этом мире вызывает не сочувствие, а жадность.

И всё же, несмотря на все уроки, он оставался тем же мальчишкой, который когда-то лежал на крыше отцовского дома и смотрел на звёзды. Внутри его по-прежнему жила детская вера в то, что мир, несмотря ни на что, устроен справедливо, что за каждой бедой следует избавление, что где-то есть место, где всё будет хорошо. Эту веру не смогли убить ни нападение басагов, ни смерть отца, ни месяцы одиночества. Она пряталась глубоко, под слоями усталости и горечи, но не умирала, и именно она в конечном счёте вела его вперёд.

Он часто вспоминал слова отца, которые тот произносил редко, но которые оказывались почти всегда верными. «Дорога сама покажет, куда тебе идти», говорил Дориг, когда Йабу сомневался в чём-нибудь. Тогда он воспринимал эти слова как отговорку, как нежелание вникать в его проблемы. Теперь, спустя месяцы, они звучали для него совсем иначе, как последнее напутствие человека, который понимал гораздо больше, чем умел выразить.

Дорога и правда показывала. Она вела его от станции к станции, от планеты к планете, сводила с людьми, о существовании которых он не подозревал, и учила тому, чему невозможно научиться дома. Он ещё не знал, куда она приведёт, но чувствовал: она приведёт его туда, где он действительно нужен.

Постепенно, по крупицам, из всех этих встреч и происшествий, складывалось нечто новое в самом Йабу. Мальчик, который когда-то мечтал вырваться из тесного, предсказуемого мира Эквадора ради приключений и открытий, теперь понимал, что ищет он вовсе не приключения сами по себе. Он искал нечто гораздо более простое и в то же время гораздо более труднодостижимое: место, которое он мог бы снова назвать домом, и людей, которых он мог бы снова назвать семьёй.

Он ещё не знал, что оба эти обретения ждут его совсем скоро, причём в самом неожиданном облике, какой только можно было вообразить.

Глава 5 H74

Он нашёл его, а точнее наткнулся на него, на богом забытой перевалочной станции на окраине сектора, куда залетал редкий транспорт и ещё реже задерживался хоть кто-то дольше пары часов. Станция называлась Кром-девять, и держалась она, кажется, исключительно на честном слове и на нескольких десятках сварочных швов, которые давно нуждались в замене.

Йабу зашёл туда за запасными деталями для своего двигателя, начавшего в последнее время подозрительно потрескивать на высоких оборотах, и в одном из тёмных технических отсеков, среди груды списанного оборудования, наткнулся на робота.

Робот был старым. Настолько старым и потрёпанным, что с первого взгляда Йабу принял его за очередную кучу металлолома, каких на этой станции хватало в избытке. Корпус машины был испещрён вмятинами и царапинами, одна из его манипуляторных рук держалась на честном слове и куске проволоки, а на месте одного из оптических датчиков зияла пустая, потемневшая от времени дыра. Судя по маркировке, некогда выбитой на боковой панели, а теперь едва различимой под слоем ржавчины, робот некогда служил простым грузовым автоматом, из тех, что таскают контейнеры на складах и в грузовых доках, и звался он, если верить остаткам серийного номера, H74.

К удивлению Йабу, робот оказался всё ещё функционален, хотя и с очевидными неисправностями. Особенно пострадал его речевой модуль, из-за чего голос машины звучал странно, растягивая некоторые слова так, будто говорящий засыпал прямо посреди фразы.

«Ты чего роешься в моих деталяяях», протянул робот, внезапно оживая прямо посреди груды хлама, отчего Йабу от неожиданности едва не выронил инструмент, который держал в руках.

«Твоих деталях?» переспросил он, приходя в себя. «Это склад списанного оборудования. Тебя тоже списали».

«Меня не списывалиии», возразил H74 с явной обидой в голосе, насколько вообще можно было различить обиду в этом растянутом механическом бормотании. «Меня временно поставили на хранение. Уже сорок два годаааа».

Первая мысль Йабу была довольно простой и не слишком доброжелательной: «Отлично. Ещё один идиот на моём пути». Он уже собирался вернуться к поиску нужных деталей, не обращая на разговорчивую машину особого внимания, но H74, судя по всему, придерживался ровно того же мнения о новом знакомом, только высказанного гораздо прямее.

«А ты кто такооой», протянул робот, разглядывая Йабу единственным работающим оптическим датчиком. «Мальчишка с корабликом из мусора. Даже не удивлеееен».

«Это не мусор», огрызнулся Йабу, задетый за живое, ведь корабль был предметом его многолетней гордости. «Это лучшая техника в этом секторе, между прочим».

«Конечноооо», протянул H74 с явным сарказмом, насколько сарказм вообще можно передать растянутым механическим голосом. «Двигатель у тебя троит на второй передаче. Я слышал его снаружи ещё пять минут назад».

Йабу замер, потому что двигатель действительно барахлил в последнее время, и то, что списанный, полуразбитый робот определил это на слух за пять минут, задело его гораздо больше, чем он готов был признать.

Так, собственно, и завязалось их знакомство: не с тёплой встречи и не с взаимной симпатии, а с взаимных подколок и раздражённых препирательств, в которых каждый пытался доказать другому свою состоятельность. Йабу в итоге всё же признал, что познания H74 в механике, накопленные за десятилетия работы на грузовых складах, могут оказаться полезны для ремонта его капризного двигателя, а H74, в свою очередь, признал, пусть и весьма неохотно, что пылевой конденсатор мальчишки представляет собой довольно любопытную инженерную задачу, над которой стоит поразмыслить.

Ремонт двигателя занял два дня, в течение которых они продолжали непрерывно спорить буквально обо всём: о правильной последовательности затяжки болтов, о температурном режиме сварки, о том, кто из них двоих понимает в механике больше. К концу второго дня, когда двигатель наконец заработал ровно, без единого перебоя, между ними установилось нечто вроде взаимного, хотя и тщательно скрываемого уважения.

«Ты опять сломаааешь его через недееелю», заметил H74, наблюдая, как Йабу закрывает панель доступа к двигателю.

«А ты опять будешь мне это говорить», отозвался Йабу без особого раздражения, скорее уже привычно.

«Кто-то же долженнн», ответил робот, и в этой короткой фразе прозвучало нечто похожее на заботу, спрятанную за привычной колкостью.

Именно H74, а не Йабу, первым произнёс слово «друг» применительно к их странному, сложившемуся из взаимных препирательств союзу. Это случилось спустя примерно неделю совместных странствий, когда они вдвоём чинили обшивку корабля после мелкой стычки с местными контрабандистами, не поделившими с Йабу причал на одной из станций.

«Друзья должны прикрывать друг другу спину», проговорил H74 совершенно обыденным тоном, протягивая Йабу нужный инструмент. «Так что держи покрепче эту панель, друг, а то улетит в космос вместе с моей репутацией механика».

Йабу замер на мгновение, не сразу сообразив, как реагировать на это неожиданное слово. После смерти отца он ни разу по-настоящему не позволял себе довериться кому-либо, держа даже случайных попутчиков и работодателей на безопасной, вежливой дистанции. Довериться означало снова стать уязвимым, снова открыть в себе то место, которое однажды уже было раздавлено потерей. Но что-то в прямоте и в нелепой, лишённой всякого притворства искренности старого списанного робота обезоруживало его сильнее любых слов утешения, какие ему доводилось слышать прежде.

«Ладно», проговорил он наконец, беря протянутый инструмент. «Друг».

Это было короткое, почти незначительное слово, произнесённое буднично, между делом, посреди ремонта обшивки на захолустной станции. Но для Йабу оно означало гораздо больше, чем просто вежливое согласие. Это был первый шаг к тому, чтобы снова впустить кого-то в свою жизнь, впервые с того страшного утра, когда он в последний раз видел отца живым.

С этого дня они путешествовали вместе, уже не как случайные попутчики, а как настоящая, хотя и весьма своеобразная команда: юноша, потерявший всё, и старый, неисправный робот, которого списали за ненадобностью, но который упрямо продолжал существовать и работать, несмотря ни на что.

Позже, когда они уже обжились вместе, Йабу как-то спросил, почему H74 сорок два года просидел на складе и ни разу не попытался уйти. Робот долго молчал, поскрипывая суставами, и Йабу уже решил, что вопрос показался ему бестактным. Но затем H74 заговорил, и голос его, растянутый и дребезжащий, звучал непривычно тихо.

«Меня привезли на станцию Кром-девять в ящике вместе с сорока другими грузчиками», сказал он. «Нас должны были распределить по докам, но что-то случилось с документами. Владелец станции разорился, новые хозяева не стали разбираться, и нас просто оттащили на склад. Одних потом разобрали на запчасти. Другие сами отключились, когда закончилась энергия. А я почему-то продолжал работать».

«Почему?» спросил Йабу.

«Не знаюуу. Может, у меня слишком хорошие аккумуляторы. Может, я просто упрямый. А может, я ждал».

«Чего ждал?»

H74 повернул к нему единственный глаз, и Йабу показалось, что в этом тусклом красном огоньке мелькнуло что-то очень человеческое.

«Кого-нибудь, кто спросит, как меня зовут», ответил робот. «Сорок два года никто не спрашивал. Ты первый, кто вообще заговорил со мной не как с мусором».

Йабу почувствовал, как к горлу подступает комок. Он вспомнил свои первые слова к H74 на складе: «Тебя тоже списали». И понял, что тот простил ему эту грубость мгновенно и без остатка, потому что даже грубое слово было для него лучше долгого молчания.

«Прости», сказал он. «Я тогда не подумал».

«Ничегооо. Ты был молодой и глупый. Ты и сейчас молодой и глупый. Но зато ты починил мне манипулятор, а это, знаешь ли, многое искупает».

Они оба тихо засмеялись, и в этом смехе было больше близости, чем в любых торжественных признаниях.

Первые недели их совместной жизни на корабле оказались не такими простыми, как могло показаться. Два совершенно разных существа, привыкших к одиночеству, вынуждены были делить крошечное пространство кабины, и трения возникали по самым неожиданным поводам. H74 не выносил беспорядка и каждое утро принимался расставлять инструменты по одному ему понятной системе, а Йабу, привыкший к творческому хаосу своей мастерской, никак не мог запомнить, где что лежит. Робот ворчал, что юноша разбрасывает вещи, как ветер листья, а юноша огрызался, что кое-кто слишком много времени тратит на бессмысленную педантичность.

Особенно бурные споры вызывал вопрос музыки. У H74 в памяти сохранилось несколько мелодий, которые он сорок два года прокручивал внутри себя на складе, чтобы не сойти с ума от тишины. Это были простые, немного нелепые песенки, записанные когда-то в доках, и он время от времени начинал напевать их вполголоса, растягивая слова до полной неузнаваемости. Йабу сначала терпел, потом начал морщиться, а потом однажды не выдержал и попросил замолчать. H74 замолк сразу, без обиды, но весь вечер потом сидел неподвижно, глядя в одну точку. Йабу промучился час, а затем подошёл и сказал, что пусть поёт, если ему хочется. С тех пор мелодии стали привычным фоном их жизни, и через какое-то время Йабу поймал себя на том, что сам начал их мурлыкать, работая над очередным узлом.

Ещё одним предметом постоянных споров стали шутки. H74, как выяснилось, обладал специфическим чувством юмора, состоявшим преимущественно из подколов над недостатками собеседника, и с особым удовольствием высмеивал юношескую самоуверенность Йабу. Тот в ответ отшучивался, находил слабые места в логике робота, дразнил его старомодными выражениями. Их перепалки могли длиться часами и заканчивались обычно тем, что оба, уставшие и довольные, замолкали, продолжая каждый свою работу.

Иногда, по вечерам, когда корабль дрейфовал в межзвёздной пустоте и делать было нечего, они разговаривали серьёзно. Йабу рассказывал о доме, об отце, о ссоре, о том, как мечтал улететь и как теперь ненавидит эту мечту за то, что она оказалась ценой всего. H74 слушал, не перебивая, и лишь изредка вставлял короткие замечания. Он не утешал, не давал советов, не говорил, что всё будет хорошо. Он просто слушал, и этого оказалось достаточно.

«Ты знаешь», сказал он однажды, когда Йабу закончил очередной рассказ, «я ведь тоже кое-что потерял. Не семью, конечно. Роботам семьи не полагаются. Но у меня была смена, товарищи, целая бригада таких же грузчиков. Мы вместе таскали ящики двадцать лет. Знали друг друга по звуку шагов. И вот однажды нас просто разобрали, как будто мы не жили вовсе».

«Ты скучаешь по ним?»

«Каждый деееень», ответил H74. «Но знаешь, что я понял? Если помнишь, то они не совсем исчезли. Пока кто-то держит в памяти шаги, звуки, привычки, тот, кто ушёл, всё ещё немного здесь».

Йабу долго молчал, обдумывая эти слова. Потом медленно кивнул.

«Значит, отец тоже ещё здесь», сказал он тихо.

«Пока ты его помнишь, конечно», подтвердил робот. «А ты его помнишь, я вижу. Ты помнишь слишком хорошо, друг. Иногда стоит и позволить себе немного забыть, чтобы дышать».

Это был самый мудрый совет, который Йабу получил за все месяцы странствий, и понял он его гораздо позже.

К концу второго месяца совместной жизни они уже действовали как единый механизм. H74 научился по звуку двигателя определять малейшие неисправности, а Йабу освоил искусство читать настроение робота по ритму его шагов. Они составили график ремонтов и вахт, распределили обязанности, выработали язык коротких жестов и слов, понятных только им двоим. Корабль перестал быть просто машиной. Он стал домом, единственным настоящим домом, какой у них обоих был.

Именно тогда Йабу впервые подумал, что, может быть, и в его жизни может быть что-то хорошее, что боль не обязательно должна быть единственным, что у него осталось. Он поймал себя на этой мысли посреди ночи, проснувшись от тихого напева H74, доносившегося из соседнего отсека, и лежал, слушая, как старый робот растягивает слова простой доковой песенки. Ему вдруг стало тепло, и он уснул с этим ощущением, впервые за долгое время без кошмаров.

Глава 6 Планета скитальцев

Существовало во вселенной место, о котором ходили десятки противоречивых слухов, и каждый рассказчик описывал его по-своему, будто оно каждый раз оборачивалось иным обликом перед новым гостем. Одни называли его огромной станцией, слепленной за столетия из тысяч пристыкованных друг к другу кораблей и модулей. Другие уверяли, что это настоящая планета, некогда покинутая своим коренным населением и заново заселённая всеми, кому больше некуда было идти. Правда, как это часто бывает, лежала где-то посередине: это была планета, но настолько плотно застроенная за долгие века переселенцами самых разных рас, что от изначального ландшафта почти ничего не осталось, а поверхность превратилась в бесконечный, многоярусный город, сросшийся сам с собой в подобие живого организма.

Местные называли её просто Приютом, хотя официального названия у планеты, кажется, не существовало вовсе, или оно давно затерялось где-то в глубине веков.

Йабу и H74 добрались до Приюта спустя несколько месяцев совместных странствий, когда двигатель корабля снова начал барахлить, а запасы деталей для ремонта закончились почти полностью. Слухи о Приюте, долетавшие до них на разных станциях, обещали, что там можно найти буквально всё: любые детали, любые товары, любую работу, если, конечно, знать, к кому обратиться и не задавать лишних вопросов.

Слухи не обманули.

С орбиты Приют выглядел удивительно: огромный шар, поверхность которого казалась сплошным лабиринтом из построек всех возможных стилей и материалов, от изящных стеклянных башен до грубых металлических каркасов, наспех сваренных из обломков старых кораблей. Йабу никогда прежде не видел ничего подобного, даже на многолюдных станциях, через которые успел пролететь за месяцы скитаний.

Стоило им пришвартоваться в одном из бесчисленных доков, как на них обрушилось море звуков, запахов и лиц самых разных рас, каких Йабу прежде и представить себе не мог. Бывшие пираты, давно оставившие своё ремесло и осевшие здесь торговцами. Беженцы с десятков разных планет, некогда захваченных или уничтоженных войнами, о которых Йабу прежде даже не слышал. Учёные, занятые изучением обломков технологий, привезённых сюда со всех концов известной вселенной. Наёмники, коротающие время между заказами в шумных тавернах. Странные, диковинные существа, чей внешний облик не поддавался никакой классификации. Роботы всех форм и назначений, некоторые из которых выглядели куда более потрёпанными и старыми, чем сам H74. Представители человеческой расы, о которой Йабу слышал прежде лишь мельком, в обрывочных рассказах случайных попутчиков. И, что удивило его больше всего, здесь нашлось даже несколько семей икуйцев, покинувших родную планету задолго до нападения басагов, по совершенно иным, куда более мирным причинам.

Это был буквально город тех, у кого больше не было дома. Каждый, кто оказывался здесь, нёс за спиной собственную историю потери, собственную причину, по которой родная планета осталась где-то в прошлом, недостижимая и невозвратная.

И именно здесь, среди этого хаотичного, разноликого множества чужих судеб, Йабу впервые за долгие месяцы скитаний почувствовал нечто похожее на принадлежность. Странное, почти забытое ощущение того, что его присутствие в этом месте не случайно, что он не просто временный гость, залетевший мимоходом, а такой же житель, как и все остальные, со своей собственной историей потери, ничем не хуже и не лучше тысяч других подобных историй, которые каждый день пересекались на местных рынках и в узких переулках.

Они с H74 нашли себе небольшую заброшенную мастерскую в одном из технических кварталов Приюта, принадлежавшую прежде механику, который, по слухам, отправился в один из ближайших секторов за редкими запчастями и не вернулся. Никто не знал наверняка, что с ним случилось, и никто особенно не пытался выяснить: на Приюте подобные исчезновения случались достаточно часто, чтобы не привлекать излишнего внимания. Йабу и H74 расчистили мастерскую от многолетней пыли, привели в порядок разбросанные инструменты и постепенно превратили это место в собственный маленький дом, первый настоящий дом с тех пор, как Йабу покинул горящую Тамву.

Дни на Приюте потекли на удивление размеренно, насколько вообще может быть размеренной жизнь на планете, населённой представителями сотен различных культур с совершенно разными представлениями о порядке. По утрам Йабу занимался ремонтом своего корабля, постепенно совершенствуя пылевой конденсатор, добавляя новые узлы, о которых прежде и не задумывался, вдохновлённый обилием незнакомых прежде технологий, доступных для изучения на местных рынках. H74 работал рядом, то ворча на неаккуратность юного механика, то неожиданно предлагая элегантные технические решения, почерпнутые за десятилетия работы на грузовых складах самых разных станций.

По вечерам они вместе выбирались на местные рынки, где торговали буквально всем на свете: экзотической едой десятков разных культур, редкими минералами, найденными в поясах астероидов, старинными артефактами сомнительного происхождения, и, конечно же, слухами, самым ценным товаром на любой перевалочной станции подобного рода. Йабу постепенно научился разбираться в местной кухне, привыкнув к непривычным для икуйского нёба специям и текстурам, а H74, лишённый способности к вкусовым ощущениям, неизменно комментировал каждое блюдо своими собственными, весьма своеобразными суждениями о его питательной ценности и энергетическом балансе.

Иногда они попадали в неприятности, куда же без этого. Однажды Йабу едва не ввязался в драку с группой местных наёмников, попытавшихся присвоить себе редкую деталь, которую он честно выторговал у местного барыги. H74, несмотря на свой почтенный возраст и потрёпанный корпус, продемонстрировал в тот момент неожиданную для списанного грузового робота ловкость, вовремя оттащив Йабу за шиворот от назревающей стычки и разрешив спор куда более мирным, хотя и не менее убедительным способом, пригрозив наёмникам, что расскажет об их поведении местным авторитетам, чьё покровительство те явно не хотели терять.

В другой раз они вдвоём почти сутки разыскивали редкую деталь для одного из местных жителей, старого учёного-затворника, изучавшего обломки древней технологии неизвестного происхождения, найденные в глубине одного из технических кварталов планеты. В благодарность учёный поделился с ними несколькими любопытными теоретическими выкладками о природе энергии, что впоследствии не раз пригодилось Йабу в его собственных инженерных изысканиях.

Постепенно, день за днём, спор за спором, починка за починкой, Йабу начал воспринимать H74 не просто как случайного попутчика или делового партнёра, но как нечто гораздо более важное: как настоящую семью, первую с тех пор, как погиб отец. Это было странное, почти нелепое ощущение, если задуматься над ним слишком серьёзно: юноша, воспринимающий как родню списанного, неисправного грузового робота с повреждённым речевым модулем. Но чувства редко подчиняются логике, и Йабу давно перестал пытаться их анализировать, просто позволяя им существовать, как они есть.

Рынки Приюта заслуживают отдельного рассказа. Они располагались на нескольких ярусах, соединённых лестницами, лифтами и просто верёвками, по которым ловкие мальчишки спускались вниз, минуя очереди. Каждый ярус обладал своим характером. Нижний, самый шумный и дешёвый, торговал едой и всяческой мелочью: там пахло жареным, пряным и подгоревшим одновременно, а голоса торговцев сливались в сплошной гул, в котором невозможно было различить отдельные слова. Средний ярус считался деловым, там продавали инструменты, детали, оружие и технику, и покупатели торговались молча, обмениваясь лишь жестами и короткими взглядами. Верхний ярус принадлежал редкостям: там можно было найти карты давно погибших миров, сувениры несуществующих культур, кристаллы неизвестного назначения и книги, написанные на языках, которых больше никто не понимал.

Йабу полюбил верхний ярус больше всего. Он проводил там долгие часы, разглядывая витрины и слушая рассказы торговцев, каждый из которых обладал талантом превращать любую безделушку в предмет легенды. Один старик, бывший капитан, продавал обломки корабля, якобы пролетевшего сквозь чёрную дыру и вернувшегося обратно. Другая торговка, женщина с длинными синими волосами, предлагала пузырьки с воздухом с планеты, на которой никогда не заходило солнце. Йабу не верил ни единому слову, но слушал с наслаждением, потому что за каждой выдумкой чувствовал искреннюю любовь рассказчика к своему ремеслу.

Однажды он познакомился с девочкой по имени Тейла. Ей было не больше десяти лет, она жила одна в заброшенном вентиляционном колодце и зарабатывала тем, что таскала покупателям тяжёлые свёртки. Родителей своих она не помнила, а на вопрос, откуда она, лишь пожимала плечами и говорила, что отовсюду понемногу. Йабу нанял её однажды донести коробку с деталями до мастерской, и с тех пор она стала появляться там регулярно, якобы по делам, а на самом деле потому, что ей нравился H74.

Робот, впрочем, делал вид, что такое внимание ему не приятно. Он ворчал, что дети мешают работе, что от них один шум и беспорядок, что нужно закрывать дверь на замок. Но каждый раз, когда Тейла приходила, он находил ей какое-нибудь дело, разрешал держать инструменты и даже позволял залезать к себе на плечо, если она обещала не слишком сильно раскачиваться. Она в ответ рассказывала ему рыночные сплетни, которые собирала по всему городу, и H74 слушал с таким видом, будто отчёты о торговых махинациях были самой захватывающей литературой на свете.

Йабу наблюдал за ними и чувствовал, как внутри него что-то оттаивает. Он видел в Тейле что-то от самого себя, такого же одинокого и неприкаянного, только младше и смелее. Он решил, что не позволит ей пропасть, и потихоньку стал оставлять для неё еду, а потом и постелил в углу мастерской старое одеяло, на котором она иногда засыпала после долгого дня.

«Ты её усыновил», заметил однажды H74, когда девочка уснула, свернувшись клубком на одеяле.

«Ничего подобного», буркнул Йабу. «Просто помогаю».

«Конечноооо», протянул робот. «Как я помогал тебе, пока не оказалось, что мы живём вместе».

Йабу хотел возразить, но промолчал, потому что возразить было нечего.

Так их маленькая семья выросла на одного человека. Тейла поселилась в мастерской окончательно, и постепенно её присутствие стало таким же естественным, как гудение двигателей или ворчание H74. Она помогала по мелочам, подавала инструменты, бегала по поручениям, а по вечерам слушала истории Йабу о его далёкой планете, о синих крышах Тамвы, о розовом тумане над равниной. Она слушала с широко раскрытыми глазами и иногда просила рассказать что-нибудь ещё, и Йабу рассказывал, сам удивляясь, как много он помнит.

Именно в эти вечера ему впервые удалось говорить об Эквадоре без острой боли. Воспоминания оставались горькими, но уже не резали, как раньше. Он рассказывал о вкусе горячих лепёшек Хорима, о запахе мяты на прилавке Нуввы, о смехе детей, гонявших мяч по переулкам. Тейла кивала, запоминала, задавала вопросы, и в её внимательных вопросах он находил что-то вроде исцеления. Рассказывая, он словно заново строил свой потерянный мир, кирпичик за кирпичиком, пусть только в памяти и словах.

В те месяцы Приют подарил ему то, чего он не ожидал найти: ощущение, что жизнь может быть не только потерей. Он снова смеялся, снова строил планы, снова радовался мелочам. Он купил себе новый комплект инструментов взамен тех, что износились, и повесил над верстаком старую карту, на которой отметил маленькой точкой родную планету. Иногда он останавливался перед этой картой и долго смотрел на крошечную отметку, и теперь в его взгляде было не отчаяние, а спокойная, тихая память.

По вечерам, сидя у входа в мастерскую и наблюдая закат местного солнца, окрашивающий бесчисленные крыши Приюта в тёплые оранжевые тона, Йабу иногда ловил себя на мысли, что впервые за долгое время не думает ни об Эквадоре, ни об отце, ни о той роковой ссоре, что оборвала их последний разговор. Он просто сидел, слушал, как H74 в очередной раз растягивает слова, рассказывая какую-нибудь длинную, малоправдоподобную историю из своего сорокадвухлетнего пребывания на списании, и позволял себе, пусть ненадолго, почувствовать нечто похожее на покой.

Он ещё не знал, что этот хрупкий, недавно обретённый покой готовится рухнуть с такой же внезапностью, с какой когда-то рухнул его родной мир.

Глава 7 Возвращение басагов

Прошло около полугода с тех пор, как Йабу и H74 обосновались на Приюте, и за это время планета скитальцев успела стать для Йабу по-настоящему родным местом, вторым домом, если такое вообще возможно после потери первого. Его мастерская обросла постоянными клиентами, среди местных жителей он приобрёл репутацию толкового, хотя и слишком молодого механика, а его корабль, благодаря постоянным усовершенствованиям, стал одним из самых узнаваемых, пусть и по-прежнему нелепых на вид, судов в этом секторе доков.

Именно поэтому известие о басагском военном корабле, замеченном на подлёте к системе, поначалу не вызвало у Йабу той паники, какую можно было бы ожидать. За полгода на Приюте он успел наслушаться десятков историй о басагских завоеваниях в других частях известной вселенной: рассказы беженцев, торговцев, случайных путешественников рисовали картину методичной, безостановочной экспансии, поглощавшей одну обитаемую систему за другой. Это была печальная, но, казалось, вполне логичная закономерность: басаги захватывали планеты одну за другой, следуя какому-то собственному, неизвестному чужакам плану.

Но постепенно, слушая эти истории внимательнее, чем прежде, Йабу начал замечать в них нечто странное, нечто, что раньше ускользало от его внимания, заслонённое собственным горем.

Почему, если басаги методично захватывали планеты одну за другой, продвигаясь по определённому маршруту через известные торговые пути, они вообще оказались на Эквадоре, планете, лежащей в стороне от любых значимых торговых или стратегических маршрутов, планете, о существовании которой большинство обитателей известной вселенной даже не подозревало?

Этот вопрос, однажды возникнув, больше не оставлял его в покое.

Он начал расспрашивать местных торговцев информацией, тех самых сомнительных личностей, что за небольшую плату готовы были поделиться слухами и обрывками сведений, добытыми на самых разных станциях известного сектора. Большинство из них лишь пожимали плечами, не находя ничего примечательного в очередном захваченном мирке на задворках галактики. Но один старый информатор, потрёпанный жизнью торговец сведениями по прозвищу Скрипучий, за особенно щедрую плату согласился покопаться в своих архивах и вскоре сообщил Йабу нечто, отчего у того похолодело внутри.

«Твоя планетка, парень, значилась в их списках задолго до того, как басаги вообще начали свою кампанию завоеваний», проговорил Скрипучий, понизив голос до заговорщического шёпота. «Причём значилась не как одна из тысяч потенциальных целей, а как приоритетный объект. Кто-то там наверху, в их командовании, очень хотел заполучить именно её. Задолго до всего остального».

«Но зачем?» спросил Йабу, чувствуя, как земля будто уходит у него из-под ног во второй раз в жизни. «На Эквадоре не было ничего ценного. Никаких ресурсов, никаких технологий, ради которых стоило бы устраивать целую военную кампанию».

«Этого я не знаю», развёл руками Скрипучий. «Знаю только, что список целей просачивался ко мне из третьих рук, и в нём твоя планетка была отмечена особым образом. А что означает эта отметка, знают только те, кто эти списки составлял».

Этот разговор посеял в душе Йабу зерно тревоги, которое разрослось за последующие недели в нечто гораздо более пугающее, чем простое любопытство. Он начал замечать закономерность, которую прежде отказывался признавать: куда бы он ни направлялся за последние месяцы скитаний, слухи о басагской активности неизменно всплывали неподалёку, с небольшим временным сдвигом, будто кто-то или что-то следовало за ним по пятам, держась на почтительном расстоянии.

Сначала он пытался убедить себя, что это всего лишь совпадение, порождённое общей масштабностью басагской экспансии, охватившей уже добрую половину известного сектора галактики. Но чем больше он сопоставлял даты и места, тем труднее становилось поддерживать эту удобную иллюзию.

«Ты думаешь, они ищут именно тебяяя», протянул H74 однажды вечером, когда Йабу в очередной раз разложил перед ним на верстаке собранные за последние недели обрывки сведений, пытаясь выстроить из них хоть какую-то логичную картину.

«Не знаю», честно признался Йабу. «Но если это так, то почему? Что во мне может быть настолько важным для целой военной империи?»

«Может, дело не в тееебе», предположил робот, задумчиво пощёлкивая единственным работающим манипулятором. «Может, дело в твоём корабле. В той системе, которую ты придумаааал. Может, кто-то узнал о ней ещё до того, как ты закончил её собирать, и решил, что такую технологию не стоит оставлять без присмотра».

Эта мысль показалась Йабу настолько неожиданной, что он на некоторое время замолчал, обдумывая её со всех сторон. Действительно, его пылевой конденсатор представлял собой уникальную технологию, не имевшую аналогов ни на Эквадоре, ни, судя по всему, ни на одной из станций, через которые он успел пролететь за месяцы странствий. Но чтобы ради этого организовывать полномасштабное военное вторжение на целую планету, задолго до того, как сам изобретатель успел завершить свою работу? Это казалось слишком масштабной реакцией на изобретение одного-единственного подростка, каким бы гениальным оно ни было.

«Это не единственное возможное объяснение», добавил H74 после паузы, будто прочитав сомнения на лице своего юного друга. «Но какое бы объяснение ни было верным, факт остаётся фактом: они ищут что-то на твоей родной планете, и, судя по всему, продолжают искать это что-то до сих пор, коль скоро их активность так упорно следует за твоими перемещениями по галактике».

Эта мысль не давала Йабу покоя ещё много недель. Он продолжал жить обычной жизнью на Приюте, чинить корабли, торговать на местных рынках, проводить вечера с H74 за нехитрыми разговорами у входа в мастерскую, но где-то на задворках сознания теперь постоянно тлела тревога, зерно сомнения, посаженное словами старого информатора. Он начал внимательнее прислушиваться к новостям, доходившим до Приюта с разных концов сектора, начал сопоставлять даты и координаты, начал составлять собственную, пусть и весьма приблизительную карту басагской активности за последний год.

Картина, которая постепенно складывалась перед ним, пугала его сильнее, чем он готов был признать даже самому себе. Похоже было на то, что нападение на Эквадор, тот самый день, что унёс жизнь его отца и превратил его самого в вечного скитальца, никогда не было простым, случайным эпизодом масштабной военной кампании. За этим нападением стояла какая-то иная, гораздо более личная и гораздо более пугающая причина, разгадку которой Йабу пока не мог найти, сколько бы обрывков информации ни пытался сложить воедино.

Йабу пытался рассказать о своих подозрениях другим жителям Приюта, но реакция оказалась именно такой, какой он опасался. Одни слушали вежливо и тут же забывали. Другие смеялись, говоря, что мальчишка возомнил себя центром вселенной. Третьи, самые осторожные, советовали не привлекать к себе внимания и не копаться в делах, которые могут стоить жизни. Только старый военный из человеческой расы, торговавший у восточных ворот патронами и запчастями для оружия, выслушал его серьёзно и не перебивая.

Звали старика Артен, и в прошлом он командовал флотом на колонии, которой больше не существовало. Он редко рассказывал о себе, но Йабу знал от других, что Артен потерял всех своих людей в одной из первых басагских кампаний и с тех пор не выпускал из рук потёртую винтовку, даже когда спал. Он выслушал рассказ о списке целей, задал несколько коротких точных вопросов и долго молчал, поглаживая седую щетину.

«Знаешь, парень, в чём беда басагов?» спросил он наконец. «Они никогда не действуют случайно. Если они пришли на твою планету, значит, для этого была причина. И причина эта не в ресурсах. Ресурсы им нужны, но они берут их там, где легче. Они пошли туда, где что-то было спрятано. Или кто-то».

«Кто-то?» переспросил Йабу.

«Не обязательно человек. Может, устройство. Может, знание. Может, просто ошибка в их расчётах, из-за которой они решили, что на Эквадоре есть нечто, чего там нет. Но в любом случае они не отстанут, пока не выяснят наверняка».

«Тогда почему они гонятся за мной?»

«Потому что ты единственный, кто оттуда сбежал», сказал Артен. «Для них ты живая улика. Возможно, они думают, что ты знаешь то, что искали на твоей планете. Возможно, боятся, что ты расскажешь об этом другим».

Йабу задумался. Он перебирал в памяти всё, что знал об Эквадоре, все истории, все легенды, все странные места, о которых слышал в детстве. Была старая заброшенная пещера у северных гор, куда запрещали ходить детям. Был рассказ бабушки Нуввы о каменных обелисках, которые икуйцы находили иногда при вспашке полей и которые никто не умел прочитать. Было что-то в самом характере его народа, в этой странной способности к быстрым движениям, о которой никто не задумывался всерьёз. Но ничего конкретного, ничего, что могло бы объяснить интерес целой империи.

Он рассказал об этом Артену, и тот кивнул с загадочным видом.

«Может быть, дело как раз в этом», сказал он. «Иногда самое важное скрыто в том, что кажется обыденным. Подумай об этом, парень. А пока держи ухо востро».

С того дня Йабу стал внимательнее. Он выучил расписание прилёта кораблей, записывал номера незнакомых судов, следил за подозрительными посетителями рынков. H74 ворчал, что мальчишка превращается в параноика, но всё же помогал, используя свои старые связи среди докеров и грузчиков, которые знали всё о том, что происходит в портах.

Однажды вечером Тейла, вернувшаяся с рынка, рассказала им нечто странное. Она слышала, как двое незнакомцев в тёмных плащах расспрашивали торговцев о молодом икуйце с необычным кораблём. Они не называли имён, но описание подходило безошибочно: маленький рост, огромные чёрные глаза, судно из разномастных деталей. Торговцы, как это обычно бывает, ничего не сказали, но один из них заметил, как незнакомцы записывают что-то в маленькие блокноты и потом переговариваются на непонятном щёлкающем языке.

Йабу почувствовал, как по спине пробежал холодок. Щёлкающий язык он слышал только раз в жизни, в тот день, когда небо над Тамвой раскололось.

«Нам нужно быть готовыми», сказал он H74, когда Тейла уснула. «Я не знаю, когда они придут, но они придут».

«Тогда починим двигатели как следует», ответил робот. «И укрепим обшивку. И проверим все запасные системы. Если придётся бежать, побежим быстро».

Они работали ночами, готовя корабль к возможному бегству, и в этой тревожной работе было что-то почти утешительное: пока руки заняты делом, страх отступает. Они меняли изношенные детали, усиливали броню, заряжали аккумуляторы до предела, пополняли запасы воды и еды. Йабу сам не заметил, как стал смотреть на Приют другими глазами. Раньше он видел в нём убежище, теперь видел цель. Он привязался к этому городу, к его шумным рынкам, к его пёстрому населению, к вечерним закатам над крышами, и мысль о том, что всё это может исчезнуть, была невыносима.

«Если они придут сюда», сказал он однажды, «я не убегу. Не смогу».

H74 посмотрел на него внимательно, поскрипывая суставами.

«Я знаю, друг», ответил он тихо. «Поэтому и готовлю корабль не только для бегства».

Йабу удивлённо поднял глаза.

«Он должен быть и для боя», пояснил робот. «Я не воин. Но грузчик знает, как поднять тяжёлое. А у нас с тобой, похоже, впереди самая тяжёлая ноша в жизни».

Они не стали говорить об этом вслух больше ничего. Но с того вечера каждая проверка, каждая замена детали, каждая ночная вахта приобрела новый смысл. Они готовились не просто к тому, чтобы спастись. Они готовились к тому, чтобы остаться.

Он не знал ещё, что очень скоро эта разгадка станет для него куда менее важной, чем простое выживание, потому что басагский военный корабль, замеченный ранее лишь на дальних сенсорах орбитальных станций Приюта, стремительно приближался, и на этот раз он был не один.

Глава 8 Катастрофа

Сначала никто не воспринял корабль всерьёз. Он появился над Приютом ранним утром, когда рынки только начинали оживать, а торговцы раскладывали товары на прилавках, лениво переругиваясь с соседями. Тёмная, вытянутая тень скользнула по небу, закрывая собой блёклое местное солнце, и люди, привыкшие к тому, что на Приют постоянно прилетают самые странные суда, лишь мельком поднимали головы. Кто-то шутил, что это очередной торговец с редким грузом, кто-то предполагал, что это наёмники вернулись с заказа, и только немногие, те, кто когда-то потерял дом именно из-за басагов, побледнели и молча начали собирать свои вещи.

Йабу стоял у входа в мастерскую с чашкой горячего отвара в руках и смотрел вверх. Он узнал этот силуэт мгновенно, хотя видел подобное лишь однажды, в тот день, когда небо над Тамвой раскололось от чужого гула. Чашка выпала у него из пальцев и разбилась о камни, но он даже не услышал звука.

«Йааабууу», протянул H74, выглядывая из мастерской. «Ты уронил посуду. Опять».

«Это басаги», выдавил Йабу. «Это они».

Робот на секунду замолчал, и единственный уцелевший оптический датчик дрогнул, меняя фокус. Затем он неожиданно быстро для своего потрёпанного корпуса шагнул к Йабу и схватил его за плечо манипулятором.

«Тогда нам нужно к кораблю, друг. Немедленнооо. Разговоры потом».

Они успели сделать лишь несколько шагов, когда над городом раздался первый удар. Это не был обычный взрыв, к которому привыкло ухо. Это был долгий низкий стон, будто разрывался сам воздух, и вслед за ним по небу прокатилась волна жара, от которой задрожали стёкла в окнах ближайших башен. Из чрева басагского корабля выползали чудовищные змеи, те самые биомеханические твари, которых Йабу видел на Эквадоре, только теперь их было гораздо больше, и они двигались в небе с ленивой, уверенной грацией хищников, знающих, что добыча никуда не денется.

Приют не был готов к войне. На планете скитальцев жили сотни рас, и каждая держалась своих порядков, своих кварталов, своей маленькой независимости. Здесь не было единого командования, единой армии, единого плана защиты. Каждый район существовал сам по себе, и в первые минуты нападения это стало для города смертельной слабостью. Одни кварталы вообще не поняли, что происходит, пока их не накрыло огнём. Другие бросились отстреливаться из старого оружия, добытого когда-то в далёких сражениях, но их выстрелы отскакивали от металлической чешуи змей, не оставляя даже царапин.

Улицы превратились в ревущую реку из тел. Люди, существа, роботы, все смешались в одном отчаянном потоке, бегущем в разные стороны сразу. Кто-то тащил на спине детей, кто-то волок узлы с добром, накопленным за годы, кто-то просто бежал, не разбирая дороги, подгоняемый животным страхом. Сирены выли на десятках разных тонов, сливаясь в сплошной, оглушающий рёв, от которого болела голова. Здания рушились одно за другим, обрушивая на мостовые целые лавины стекла, металла и камня. Корабли, не успевшие взлететь, падали на крыши домов, взрываясь огненными шарами и разбрасывая вокруг горящие обломки.

Йабу и H74 пробирались сквозь эту мешанину, держась ближе к стенам, прижимаясь к тёмным нишам, когда над головой проносились басагские штурмовики. Йабу знал дорогу к доку наизусть, но теперь привычные улицы казались чужими, искажёнными огнём и дымом. Дважды им пришлось менять маршрут, потому что путь преграждали завалы. Один раз они едва не попали под обрушившийся балкон, и H74 буквально выдернул Йабу из-под падающих обломков, оставив на месте своей манипуляторной руки лишь клочья изодранной проволоки.

«Ты цел?» спросил Йабу, задыхаясь.

«Я старый робот», отозвался H74. «Мне не привыкааать».

Они бежали по узкому проходу между двумя складами, когда впереди мелькнула знакомая фигура. Это был старый информатор Скрипучий, вцепившийся в ящик с какими-то бумагами и совершенно потерявший ориентацию в дыму.

«Мальчик!» закричал он, узнав Йабу. «Это за тобой! Они пришли за тобой, я же говорил!»

«Уходи в подвалы!» крикнул Йабу в ответ. «Найди убежище!»

Скрипучий что-то ответил, но слова потонули в очередном взрыве. Когда дым рассеялся, старика на месте уже не было, только рассыпанные по мостовой бумаги, которые ветер разносил в разные стороны, как перья убитой птицы.

Йабу стиснул зубы и потянул H74 дальше.

Тейла в ту минуту была в мастерской, и Йабу, увидев тень над городом, первым делом бросился к ней. Оставив H74 собирать инструменты, он нашёл её на одеяле в углу, с расширенными от ужаса глазами, прижимавшей к груди потрёпанную тряпичную куклу, которую сама сшила из обрезков ткани. Он схватил её на руки и бросился через улицу к подвалам у восточных ворот, где Артен, ещё с ночи предчувствовавший беду, организовал первое убежище.

«Слушай меня внимательно», сказал он, опуская девочку на пол среди десятков других детей и женщин. «Ты останешься здесь. Что бы ты ни услышала, не выходи. Поняла?»

«А ты?» спросила она тонким голосом.

«Я вернусь. Обещаю».

Он произнёс эти слова так уверенно, как только мог, хотя внутри всё сжималось от страха. Он уже давал подобные обещания. Обещал вернуться к отцу и помириться. Обещал Ренколу покатать его на корабле. Каждое из них оставалось нарушенным, и сейчас он произносил новое, не зная, сможет ли сдержать хоть его.

Тейла кивнула, вцепившись в куклу, и Йабу побежал обратно на улицу, чувствуя за спиной её взгляд.

Док, где стоял их корабль, был уже виден впереди, и Йабу почувствовал слабую вспышку надежды. Судёнышко стояло на прежнем месте, покрытое тонким слоем копоти, но целое. Оставалось лишь пробежать через открытую площадь, где ещё несколько минут назад толпились торговцы, а теперь лежали перевёрнутые прилавки, рассыпанные товары и неподвижные тела.

Они добежали до трапа, когда над доком нависла тень. Йабу поднял голову и увидел совсем рядом чудовищную морду одной из змей, медленно поворачивающуюся в их сторону. Внутри её разверстой пасти пульсировал тусклый, зловещий свет, набирающий силу с каждой секундой.

«Внутрь!» закричал Йабу, толкая H74 к люку.

Он запрыгнул следом, захлопнул шлюз и рванулся к пилотскому креслу, на ходу запуская двигатели. Корабль отозвался привычным дрожанием, но взлетать было поздно. Йабу увидел на экране обзора, как один из басагов, спрыгнувший с борта соседнего штурмовика, поднимает тяжёлое энергетическое оружие и целится прямо в кабину.

«Нет», прошептал Йабу.

H74 стоял в проходе между шлюзом и кабиной, и в этот миг что-то в старой машине, в её изношенных схемах, в её сорока двух годах на списании, решило всё за секунду.

«Йабууу, пригнись», сказал он совсем не растягивая слов, и рванулся вперёд, заслоняя собой нос корабля.

Выстрел пришёлся прямо в него.

Йабу увидел вспышку, услышал сухой треск, а потом волна раскалённого воздуха ударила его в лицо, отбросив назад, в кресло. Когда он снова смог различать очертания, в проходе уже не было H74. Вместо него по полу были разбросаны куски искорёженного металла, дымящиеся провода, вырванные пластины корпуса. Одна из манипуляторных рук откатилась к самой панели управления и замерла, слабо подёргивая пальцами.

Йабу не закричал. Он вообще не издал ни звука. Он сидел неподвижно, глядя на обломки своего друга, и весь мир вокруг медленно превращался в бессмысленный шум.

Внешний шлюз корабля разлетелся вдребезги от следующего попадания, и через пробоину внутрь ворвался горячий ветер вместе с запахом гари и озона. Йабу медленно поднялся с кресла. Он всё ещё смотрел на обломки, и в его чёрных глазах, огромных и блестящих, отражались отблески пламени, охватившего док.

Он понял, что снова остался один. Второй раз за свою короткую жизнь он потерял того, кого успел назвать семьёй, и на этот раз не было даже последней ссоры, о которой можно было бы жалеть. Была только эта чудовищная, ясная пустота, в которую медленно, как густой чёрный дым, начинала заползать ярость.

Именно поэтому, когда он вместе с H74 добрался до дока и увидел, как рушится всё вокруг, у него в голове билась одна мысль: только бы успеть, только бы вернуться. Он не думал о том, что может погибнуть сам, он думал только о том, что не имеет права снова не вернуться.

Когда H74 бросился вперёд, заслоняя нос корабля, Йабу на долю секунды успел увидеть его лицо, если так можно назвать единственный тусклый глаз и вмятую пластину над ним. Там не было страха. Там было только спокойное, почти будничное решение, принятое за долю секунды, как решение грузчика, подхватывающего падающий ящик. Он не думал о славе, не думал о жертве, не думал о том, что эта жертва запомнится. Он просто сделал то, что сделал бы для друга любой настоящий друг.

Йабу вспоминал этот миг потом бесчисленное количество раз, и каждый раз в нём возникала одна и та же мысль: старый робот, списанный за ненадобностью, проживший сорок два года на складе среди забытого хлама, оказался способен на то, на что не способны тысячи благополучных существ. Он не был создан для героизма. Его создавали таскать ящики. Но в решающую секунду именно он оказался ближе всех к тому, чтобы называться человеком.

После выстрела наступила тишина, которая показалась Йабу вечной. Он сидел в кресле, оглушённый, с гудящей головой, и смотрел на обломки, разбросанные по полу кабины. Каждый кусок металла казался ему осколком его собственной жизни. Он видел шестерёнку, которую H74 когда-то показывал ему со словами «вот это сердце любого механизма, запомни». Видел кусок пластины, на котором царапиной было выведено детское слово, нацарапанное, вероятно, ещё на заводе кем-то из сборщиков. Видел провод, обугленный и скрученный в спираль, похожий на застывшую молнию.

Он потянулся к одному из обломков, но рука не слушалась. Пальцы дрожали, и он сжал их в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Боль была почти приятной, потому что заглушала другую боль, гораздо большую.

Снаружи продолжали греметь взрывы, но он их не слышал. В ушах стоял ровный высокий звон, как после сильного удара. Он вспомнил слова H74 в тот вечер, когда они обсуждали потерянных близких: пока кто-то держит в памяти шаги, звуки, привычки, тот, кто ушёл, всё ещё немного здесь. Он попытался вспомнить шаги робота, тяжёлые, неровные, со скрежетом левой ноги. Вспомнил растянутые слова, привычную ворчливость, дурацкие песенки. И заплакал, не сдерживаясь, не вытирая слёз, потому что больше не осталось никого, перед кем нужно было держать лицо.

Глава 9 Рождение супергероя

Йабу спустился по трапу медленно, почти лениво, словно шёл не навстречу смерти, а по знакомой улице к знакомой двери. Он не помнил, как выбрался из корабля. Не помнил, как оказался на открытой площади дока, где дым стелился по земле вязкими серыми клубами, а вдалеке горели башни, роняя вниз горящие обломки. В голове была только тишина, густая и звенящая, какая бывает после сильного удара по затылку.

Басаг стоял в тридцати шагах от него, опустив оружие, и с любопытством разглядывал странного малыша, вышедшего прямо под выстрелы. Он был высок, почти вдвое выше Йабу, закован в тёмную броню, напоминавшую панцирь гигантского насекомого, и из щелей этого панциря тянулись тонкие провода, уходившие к тяжёлому энергетическому ранцу на спине. Лицо его скрывал глухой шлем с узкой красной прорезью, за которой не угадывалось ничего живого. Он что-то сказал на своём резком, щёлкающем языке, и в голосе его слышалась почти насмешка.

Йабу сделал шаг вперёд.

Он не думал о том, что делает. Он никогда не учился драться, никогда не держал в руках настоящего оружия, никогда даже не участвовал в серьёзной ссоре, если не считать ту, последнюю, у барной стойки. Он был механиком, а не воином, и все его знания об устройстве брони сводились к тому, что он когда-то ремонтировал старые скафандры на станциях. Но сейчас разум его молчал, и вместо него говорило что-то другое, древнее и горячее, поднимавшееся откуда-то из самых глубин тела.

Он сделал второй шаг, потом третий, а потом побежал.

Басаг поднял оружие, почти лениво, как человек, отгоняющий надоедливую муху, и выстрелил. Энергетический заряд прочертил в воздухе яркую полосу и ударил в землю там, где секунду назад находился Йабу. Асфальт вздулся и разлетелся осколками, но самого Йабу там уже не было.

Он не понимал, что с ним происходит. Мир вокруг вдруг словно замедлился, звуки растянулись и потеряли остроту, дым перестал клубиться и повис в воздухе тяжёлыми неподвижными облаками. Басаг медленно, слишком медленно поворачивал голову, пытаясь понять, куда исчезла цель. Йабу видел каждый сустав его брони, каждую щель в защитных пластинах, каждый провод, уходящий к энергетическому ранцу, и мысль о том, как именно можно всё это разорвать, возникла сама собой, без усилий.

Икуйцы обладали одной особенностью, о которой сами почти не задумывались. Их нервная система была способна на экстремальное ускорение, на молниеносную передачу импульсов, недоступную большинству других рас. Но у обычного икуйца, живущего мирной, размеренной жизнью, эта способность оставалась спящей, никогда не пробуждаясь и не находя применения. Она была всего лишь странной биологической особенностью, редким курьёзом, о котором рассказывали на уроках природоведения и забывали в тот же день. Никто на Эквадоре не подозревал, на что она способна на самом деле.

Йабу узнал об этом в тот миг, когда горе и ярость сломали в нём последний предохранитель.

Он врезался в басага сбоку, ещё до того, как тот успел закончить движение. Пальцы его вцепились в стык между нагрудной пластиной и плечевым щитком, и он рванул изо всех сил, вкладывая в рывок всю боль последних минут. Металл заскрежетал и подался, обнажая тёмную внутренность брони. Басаг взревел, попытался отбросить его, но Йабу был уже с другой стороны, цепляясь за провода, идущие к ранцу, вырывая их пучками, обдирая руки об острые края металла.

Броня искрила, дымилась, из разорванных кабелей бил жёлтый свет. Басаг пошатнулся, взмахнул массивной рукой, но удар пришёлся в пустоту. Йабу висел у него на спине, обхватив руками шею брони, и продолжал рвать, ломать, выкручивать всё, до чего мог дотянуться. Он не думал ни о технике боя, ни о приёмах, ни о стратегии. Он просто уничтожал, яростно и безжалостно, ту машину, которая убила его друга.

Энергетический ранец взорвался тихо, почти буднично, выбросив вверх столб белого света. Басаг рухнул на колени, потом упал на бок, и его тело несколько раз дёрнулось, прежде чем окончательно замереть. Красная прорезь шлема медленно погасла.

Йабу стоял над телом, тяжело дыша. Его руки дрожали, покрытые копотью и чужой тёмной жидкостью, вытекавшей из разрушенной брони. Одежда на нём была порвана, на предплечье алела глубокая царапина, но боли он не чувствовал. Он смотрел на свои ладони и не узнавал их.

Время вернулось к своему обычному течению так же внезапно, как исчезло. Звуки хлынули обратно волной, оглушая его, дым снова заклубился вокруг, где-то вдали ухнул взрыв, и над головой прогрохотал очередной штурмовик. Йабу медленно опустился на колени рядом с телом убитого врага.

Он был напуган. Впервые за весь этот безумный день, за все эти месяцы скитаний, ему стало по-настоящему страшно, но страх этот шёл не снаружи, а изнутри. Он только что убил живое существо. Пусть враждебное, пусть жестокое, пусть виновное в гибели его друга и, возможно, в гибели его отца, но всё же живое. И самым ужасным было даже не это, а то, как легко это получилось.

«Я могу убивать», прошептал он, глядя на свои дрожащие руки.

Он не должен был становиться сразу непобедимым героем из тех историй, что рассказывают детям перед сном. Он не хотел им быть. Он хотел чинить корабли, слушать ворчание H74 и смотреть на закат над городом, в котором наконец нашёл покой. Но покой этот был разрушен, и вместе с ним разрушилось что-то в самом Йабу, разрушилось так, что склеить обратно уже никогда не получится.

Он вспомнил слова старого фермера с далёкой планеты, того самого, что когда-то сказал ему про потерянные вещи. Йабу тогда не понял, а теперь вдруг понял: некоторые потери нельзя заменить, но с ними можно научиться жить, если найти в себе силы не отвернуться от того, что осталось.

Он медленно поднялся, вытер руки о порванную куртку и посмотрел на свой корабль. Тот стоял у трапа с разбитым шлюзом, но целый, готовый лететь. Внутри, среди обломков, лежали остатки H74.

Йабу вернулся туда, шагая осторожно, чтобы не наступить на осколки. Он опустился на колени среди искорёженных металлических пластин, провёл рукой по одной из них, ещё тёплой, покрытой копотью. Единственный глаз робота, тот самый оптический датчик, что служил ему всё это время, лежал среди обломков потухший, тёмный, как погасшая лампочка.

Он взял его в ладони и долго сидел так, не говоря ни слова.

За стенами корабля продолжал гореть Приют, и над ним, в грязном небе, по-прежнему кружили змеи, но Йабу больше не слышал ни рёва, ни взрывов. Он сидел в тишине, сжимая в руках потухший глаз своего друга, и думал о том, что делать дальше.

Позже, когда всё закончилось, очевидцы рассказывали о том дне по-разному. Одни утверждали, что видели, как маленький икуец двигался быстрее, чем способен уследить глаз, оставляя за собой лишь размытый след. Другие клялись, что он не касался земли, скользя над обломками, как тень. Третьи, самые трезвые, говорили, что просто увидели вспышку, а когда она погасла, басаг уже лежал на земле. Но все сходились в одном: в тот миг в мальчике не было ничего от того Йабу, которого они знали, тихого механика, торговавшегося за детали на нижних рынках.

Сам Йабу помнил лишь ощущение. Не боль, не страх, не гнев, а странную ясность, будто в голове кто-то наконец раздвинул занавески, впустив свет в комнату, которая всю жизнь оставалась тёмной. Мир вокруг стал прозрачным, разложенным на части, каждая из которых ясно показывала, как её можно сломать. Он видел не врага, а конструкцию, сложную и уязвимую, состоящую из множества узлов, и каждый узел кричал ему о своём слабом месте.

Он потом часто думал, откуда взялось это умение. Может быть, оно дремало в нём всю жизнь, пряталось в тёмных углах сознания, ожидая часа. Может быть, оно и было причиной, по которой он с детства не мог усидеть на месте и вечно тянулся к чему-то большему. А может быть, оно всегда принадлежало всему его народу, только никому не приходилось им пользоваться, потому что для мирной жизни оно было не нужно, как не нужен человеку пожарный кран в доме, где нет огня.

Икуйцы веками жили так тихо, что забыли о собственных возможностях. Их дети рождались с быстрыми рефлексами, но воспитывались в неспешном ритме, и быстрота ума превращалась в лёгкую нервозность или в привычку слишком быстро говорить. Никому не приходило в голову, что за этим скрывается целая сила. Учёные на Эквадоре порой упоминали о необычной нервной проводимости, но не проводили никаких исследований, потому что не видели в них смысла.

Теперь Йабу понял, почему басаги пришли именно на его планету. Эта мысль пришла к нему мгновенно, как озарение, сразу после того, как тело поверженного врага перестало дёргаться. Они охотились не за ресурсами и не за технологиями. Они охотились за самими икуйцами. За тем, что дремало в их крови и в нервной системе. За возможностью, которую кто-то в их империи давно заметил и решил присвоить, а может быть, уничтожить, пока она не проснулась.

Эта догадка, по правде говоря, не была доказана ничем, кроме интуиции. Но Йабу почему-то не сомневался в ней ни секунды. Всё сходилось: приоритетная отметка на списке целей, упорная погоня за ним, странная снисходительность басагских командиров, не отдавших приказа сбить его корабль в день бегства. Кому-то он был нужен живым. Возможно, для изучения, возможно, для чего-то худшего.

Он поднялся на ноги, покачиваясь от слабости. Ладони саднили, рубашка прилипла к спине от пота и чужой смазки. Вокруг него раздавались крики, звуки боя не смолкали ни на секунду, но он стоял неподвижно, вглядываясь в собственные дрожащие руки. Ему предстояло привыкнуть к новому знанию: он был не просто механиком с необычным кораблём. Он был чем-то большим, чем сам хотел бы быть.

«Почему я?» прошептал он. «Почему именно сейчас?»

Ответа, разумеется, не было. Но где-то в глубине, под слоем шока и горя, шевельнулось иное чувство, которое он не сразу сумел определить. Это была не радость и не гордость. Скорее, что-то вроде долга. Если он способен на такое, если в нём скрыта сила, которой нет ни у кого вокруг, значит, он не имеет права отсиживаться в стороне. Значит, его спасение, его бегство, его выживание в тот страшный день на Эквадоре имели какой-то смысл, который ему только предстояло понять.

Это была тяжёлая мысль, слишком тяжёлая для семнадцатилетнего юноши, потерявшего только что второго близкого друга. Он не хотел никакой миссии, не хотел ни судьбы, ни предназначения. Он хотел вернуть отца и H74, хотел вернуться в тот вечер у барной стойки и сказать другие слова. Но вернуть ничего было нельзя, и он стоял посреди горящего дока, держа в руках свою новую, страшную силу, как ребёнок держит слишком тяжёлое ружьё.

Где-то рядом закричала женщина. Йабу вздрогнул, обернулся и увидел, как двое басагов волокут за собой молодого торговца, вцепившегося в мешок с товарами. Торговец кричал, вырывался, но солдаты держали его крепко, не обращая внимания на протесты. Йабу почувствовал, как тело само собой напрягается, готовясь к новому броску. Время снова замедлилось, звуки притихли, и он шагнул вперёд.

На этот раз он действовал иначе. Уже не в слепой ярости, а осознанно, точно рассчитывая каждое движение. Он подскочил к первому солдату сзади, ударил в стык между шлемом и нагрудником, и тот рухнул, даже не успев понять, что произошло. Второй развернулся, подняв оружие, но Йабу уже был рядом, выбив оружие из его рук и толкнув его на землю. Он не стал добивать. Он просто вырвал торговца из рук врагов и подтолкнул его в сторону убежища, крикнув, чтобы тот бежал и не оглядывался.

Торговец убежал, спотыкаясь и оглядываясь через плечо на странного мальчика с огромными глазами, а Йабу остался стоять над двумя поверженными солдатами, тяжело дыша и чувствуя, как в груди медленно разгорается что-то похожее на решимость.

Он вернулся к кораблю, подобрал осколки H74 и уложил их в ящик, стараясь не смотреть на потухший оптический датчик. Потом снова вышел наружу. Мир вокруг горел, но он больше не чувствовал желания бежать. Он шёл по улицам Приюта, и каждый его шаг был твёрже предыдущего.

Люди, встречавшиеся ему на пути, смотрели на него с изумлением. Несколько беженцев, прятавшихся в подворотнях, увидели, как мальчик в порванной куртке с ободранными руками проходит мимо, не обращая внимания на грохот взрывов, и инстинктивно потянулись следом, как потягивается металл к магниту. Сначала их было двое, потом пятеро, потом десяток. Они не знали, куда он идёт, но чувствовали в нём что-то надёжное, спокойное среди хаоса, и шли за ним, как идут за огнём в тёмной пещере.

Он остановился у входа в одно из подземных убежищ, где скопилось несколько сотен перепуганных жителей, и на мгновение замер, разглядывая лица. Здесь были все: женщины с младенцами, старики с потухшими глазами, подростки, сжимавшие в руках самодельные дубинки. Ни у кого не было настоящего оружия, ни у кого не было плана. Они просто ждали, надеясь, что смерть пройдёт мимо.

Среди них он заметил Тейлу, забившуюся в угол вместе с другими детьми и прижимавшую к себе тряпичную куклу. Она подняла голову, увидела его и вскочила, готовая бежать навстречу, но Йабу мягко покачал головой, показывая, чтобы она оставалась на месте. Она замерла, всё ещё сжимая куклу, и в её глазах мелькнуло что-то, что он понял без слов: она спрашивала про H74.

Он не смог заставить себя ответить. Просто отвёл взгляд.

Тейла всё поняла. Она опустила голову и снова села на пол, обхватив колени руками, и Йабу, глядя на неё, почувствовал, как внутри разрастается новое чувство, ещё более сильное, чем ярость. Он не мог позволить этим людям, этим детям погибнуть так же, как погиб его отец. Не мог позволить, чтобы они прожили последние часы в страхе, зная, что никто их не защитит.

Он выпрямился, глубоко вдохнул и вышел из убежища, решив вернуться на поверхность.

По дороге он думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё утром он был обычным механиком, чинившим корабли за небольшую плату. Днём лишился друга. Вечером превратился в кого-то, кого сам не понимал. Он вспомнил, как в детстве читал старые легенды об героях, которые побеждали чудовищ и спасали города, и как завидовал им. Тогда он не знал, что настоящий герой чаще всего вовсе не хочет им быть. Что героизм не награда и не выбор, а бремя, которое падает на плечи в самый неподходящий момент, и отказаться от него значит предать всё, что ты любишь.

«Я не герой», сказал он вслух, поднимаясь по лестнице к выходу. «Я просто не могу иначе».

Эти слова прозвучали так тихо, что их не услышал никто. Но он произнёс их не для других, а для себя, для того мальчишки, который когда-то лежал на крыше отцовского дома и мечтал о звёздах, не подозревая, чем заплатит за эту мечту.

Наверху воздух был густым от дыма и гари. Небо потемнело, закрытое чёрными клубами, сквозь которые прорывались лишь отдельные красные вспышки. Он остановился на краю площади, оглядывая разрушенные здания, и почувствовал, как в груди поднимается странное, почти торжественное спокойствие. Он уже не боялся. Страх ушёл вместе со слезами, оставив после себя чистое, прозрачное решение.

Рядом с ним на землю опустилась тень. Йабу поднял голову и увидел над собой огромную змею, медленно извивавшуюся в воздухе, словно лениво выбирая, на какую крышу обрушить очередной удар. Он видел её чешую, блестевшую металлическим блеском, видел острые пластины вдоль хребта, видел раскрытую пасть с рядами зубов. Змея была прекрасна в своём ужасе, как бывают прекрасны хищники, созданные природой ради одной цели.

Он не стал бежать. Он просто стоял и смотрел, изучая её движения, запоминая ритм, с которым она поворачивала голову, привыкая к её повадкам. Годы работы механиком научили его одному: любую машину можно понять, если внимательно наблюдать за тем, как она работает. Даже такую. Даже эту.

Он простоял так несколько минут, и за это время змея успела разрушить два квартала. Йабу отметил про себя, что каждый раз, прежде чем открыть пасть для выстрела, она замирала на долю секунды, и в этот миг её движения становились предсказуемыми. Он отметил, как поворачивается её голова, как напрягаются пластины на шее, как меняется цвет свечения в глубине горла. Всё это складывалось в общую картину, и картина эта подсказывала ему, где искать слабость.

«Вот оно», прошептал он. «Вот тут ты открыта».

Глава 10 Решение остаться

Йабу сидел в разбитой кабине корабля и смотрел на приборную панель. Двигатели гудели ровно, послушно, готовые в любую секунду поднять его в небо и унести прочь от горящего города. Курс можно было проложить за несколько секунд. Куда угодно, в любую сторону, лишь бы подальше отсюда. Он делал так всю свою недолгую жизнь после того страшного утра на Эквадоре: бежал, когда становилось невыносимо, находил новое место, пытался начать заново, а потом снова терял всё и снова бежал. Это было привычно и почти удобно, потому что бегство не требовало от него ничего, кроме умения вовремя запустить двигатель.

Его рука уже лежала на рычаге тяги. Оставалось лишь нажать.

Корабль дрогнул, приподнявшись над площадкой на полметра, и Йабу увидел в боковом иллюминаторе то, что раньше старался не замечать. Площадь дока была полна людей. Не мёртвых, как ему казалось раньше, а живых, испуганных, растерянных существ, прятавшихся за перевёрнутыми прилавками и обломками стен. Он увидел торговку с шестью тонкими лапками, ту самую, которую однажды нашёл на другой станции, хотя это, конечно, была другая женщина, просто очень на неё похожая. Она прижимала к себе маленького ребёнка и смотрела на небо расширенными от ужаса глазами. Рядом с ней, за опрокинутой бочкой, сидел старик из человеческой расы, державший на руках раненого пса, а чуть поодаль двое роботов, потрёпанных, как когда-то был H74, пытались вытащить из-под рухнувшей балки засыпанного щебнем наёмника.

Никто из них не мог улететь. У них не было кораблей, а те, что были, давно превратились в горящие обломки. Они были обречены остаться здесь, под огнём, среди рушащихся зданий, потому что бежать им было некуда.

Йабу снова посмотрел на рычаг тяги.

Он мог улететь. Никто не смог бы его остановить, никто не стал бы его упрекать. Мальчишка, потерявший отца, планету и друга, имел полное право спасти хотя бы собственную жизнь. Любой понял бы его, любой простил бы.

Но он вспомнил, как стоял в кабине, глядя на уменьшающийся Эквадор, и как понимал, что это единственное место, куда он никогда не сможет вернуться. Вспомнил, как убегал, не сумев даже похоронить отца. Вспомнил, что тогда ещё не знал, что можно поступить иначе. А теперь знал.

Если он улетит сейчас, всё повторится. Он снова окажется на какой-нибудь чужой станции, снова начнёт искать место, которое можно назвать домом, снова найдёт его, снова привяжется к людям, и однажды в небе снова появятся тёмные тени, и снова придётся выбирать. Бесконечная цепочка потерь, тянущаяся через всю жизнь, потому что он так и не научился останавливаться и защищать то, что любит.

Йабу медленно убрал руку с рычага.

Он заглушил двигатели, и корабль плавно опустился на площадку, будто выдохнув. В наступившей тишине стали слышны крики, доносившиеся снаружи, далёкие взрывы, вой сирен. Он сидел, слушая эту какофонию, и впервые за много месяцев не пытался от неё убежать.

Потом он встал, подошёл к остаткам H74 и бережно собрал всё, что уцелело: уцелевшую руку, часть корпуса, потухший глаз. Он сложил обломки в ящик для инструментов и убрал под сиденье пилота, туда, где они были бы в безопасности. Может быть, это было глупо. Может быть, от старого робота не осталось ничего, что можно было бы починить. Но выбросить их он не мог.

Он вышел наружу, встав на верхней ступени трапа, и оглядел площадь. Люди, прятавшиеся среди обломков, заметили его, и некоторые повернули головы, глядя на маленького икуйца с огромными чёрными глазами, стоявшего посреди горящего дока рядом со странным кораблём. Кто-то узнал его, кто-то видел, как он расправился с басагом, кто-то просто удивлялся, почему этот мальчик не улетел, пока была возможность.

Йабу поднял руку, призывая к вниманию, хотя сам не понимал, что собирается сказать.

«Я не улечу», произнёс он, и голос его, вопреки ожиданиям, прозвучал ровно и твёрдо. «Я потерял один дом. Не позволю потерять второй».

Он произнёс это не для них, а для себя, но слова разнеслись по площади, и в наступившей на мгновение тишине его услышали десятки существ, сжавшихся за развалинами.

«Нет», повторил он тише, почти шёпотом. «Этот дом я им не отдам».

Он не знал, что слова эти станут в ближайшие часы почти лозунгом. Не знал, что о них будут говорить потом на всех рынках и во всех тавернах Приюта. Он просто сказал то, что чувствовал, впервые в жизни не убегая, а оставаясь.

Тот самый старик с раненым псом медленно поднялся из-за бочки, отряхивая с колен пыль. Он посмотрел на Йабу долгим, оценивающим взглядом, потом кивнул и сказал глухо:

«Ну что ж, мальчик. Если ты остаёшься, значит и мне уже незачем прятаться».

Это была первая искра. Небольшая, слабая, готовая погаснуть от малейшего ветра. Но она вспыхнула, и Йабу вдруг понял, что за ней, если постараться, может разгореться нечто гораздо большее.

Он спустился вниз, к людям, и начал говорить.

Ещё какое-то время Йабу сидел неподвижно, слушая собственное дыхание. Он думал о том, что решение, принятое им только что, было самым странным в его жизни. Всё в нём, всё его прошлое, вся привычка к бегству требовали нажать на рычаг. Он был мастером побега, специалистом по утрате, человеком, который умел терять и уходить, не оборачиваясь. Остаться значило нарушить собственную природу, изменить самого себя, и это оказалось куда труднее, чем разорвать броню басага.

Он вспомнил слова Уэльи, серебристой хозяйки станции: боль не уходит, она просто становится частью тебя, как шрам становится частью кожи. Тогда он не поверил. Теперь, кажется, начинал понимать. Его горе, его вина перед отцом, его потеря H74 никогда не исчезнут, но они могут стать не цепями, а топливом. Не тем, что тянет вниз, а тем, что толкает вперёд.

Он вспомнил и другое. Разговор с Артеном, старым военным, рассказавшим ему о причинах басагских вторжений. Вспомнил слова Скрипучего, сгинувшего где-то в дыму. Вспомнил наивную, детскую мечту стать исследователем и подумал, что настоящее исследование начинается не тогда, когда ты улетаешь от дома, а тогда, когда наконец находишь то, ради чего готов остаться.

За стеклом иллюминатора площадь дока постепенно оживала. Люди выбирались из укрытий, осторожно, по одному, оглядываясь на небо. Кто-то помогал раненым, кто-то тащил куда-то ящики, кто-то просто стоял, растерянно глядя на пожары. И в этом хаосе Йабу вдруг увидел нечто, что заставило его сердце дрогнуть. Двое мальчишек, судя по одежде, из разных рас и разных кварталов, вместе тащили на носилках раненого, мешая друг другу, спотыкаясь и ругаясь на двух разных языках, но не бросая ношу. Ещё утром они, возможно, дрались из-за места на рынке. Сейчас они несли одно тело и спорили только о том, в какую сторону лучше свернуть.

«Вот оно», подумал он. «Вот оно, то, ради чего стоит остаться».

Он вспомнил, как в детстве мечтал о необъятных просторах, о звёздах, о туманностях. Всё это по-прежнему существовало, всё это ждало его. Но теперь он знал, что даже бескрайний космос не заменит нескольких квадратных метров земли, на которой стоят люди, которых ты любишь. Он гнался за горизонтом, а счастье всё это время лежало под ногами, в обычных вещах: в хлебе, разломанном на двоих, в шутках за ужином, в ворчании друга над испорченным болтом.

Ему стало почти смешно. Столько лет он мечтал вырваться из маленького мира, а теперь готов был умереть за маленький мир, потому что понял, что миры не бывают маленькими, если в них живут те, кто тебе дорог.

Когда он спустился с трапа и произнёс свои слова перед людьми, он не готовил речь. Слова просто вырвались, как вырывается воздух из-под давления. Но после того, как они прозвучали, он почувствовал, что сказал именно то, что хотел, и что откладывать этот разговор дальше было нельзя.

Старик, командовавший когда-то флотом, оказался первым, кто подошёл к нему после речи. Он молча протянул руку, и Йабу пожал её, ощутив мозолистую, крепкую ладонь.

«Артен», представился старик, хотя они уже были знакомы. «Бывший командир флота колонии Ниррат, бывший всё на свете. Ну что ж, парень, давай проверим, сколько у нас людей и сколько оружия».

Йабу растерянно моргнул. Он привык быть исполнителем, а не лидером, и мысль о том, чтобы кем-то командовать, казалась ему нелепой.

«Я не умею руководить», признался он. «Я механик».

«А я сорок лет умею руководить и ни разу не сумел остановить басагов», сухо ответил Артен. «Может, тебе повезёт больше. Не бойся, парень. Тебе не нужно командовать. Тебе нужно быть тем, за кем пойдут. А остальное мы сделаем сами».

Они пошли по площади вместе, и вокруг них постепенно собирались люди. Артен знал, как говорить с военными, Йабу знал, как говорить с механиками, и вместе они быстро составили что-то вроде штаба. Пираты выдвинули своего представителя, сурового бородача с одним глазом. Наёмники прислали двух молчаливых женщин в потёртой броне. Торговцы отправили пожилого купца, который сразу заявил, что готов отдать всё своё имущество, лишь бы вернуть городу мир. Учёные привели сутулого старика, назвавшегося Хореном, и объявили, что он лучше всех знает устройство орудийных башен.

Никто не спорил о старшинстве. Никто не требовал привилегий. Впервые за всю историю Приюта разные миры собрались в одном месте, движимые одной целью, и это единство удивляло даже тех, кто в него не верил.

Ночью, накануне решающей битвы, если можно было назвать ночью эти тревожные часы затишья, Йабу сидел у костра, разведённого на краю площади. Вокруг собрались десятки защитников, и каждый рассказывал свою историю: как он оказался на Приюте, что потерял, за что готов сражаться. Кто-то потерял семью, кто-то родину, кто-то просто смысл жизни. Йабу слушал и понимал, что все они, при всём их различии, похожи друг на друга больше, чем сами думали.

Когда очередь дошла до него, он долго молчал, глядя на огонь. Потом медленно заговорил, сначала запинаясь, затем всё увереннее. Он рассказал об Эквадоре, о синих крышах Тамвы, об отцовском баре, о ссоре, которую не успел исправить. Рассказал о H74, о его растянутых словах, о том, как тот заслонил его от выстрела. Рассказал о своей мечте и о том, как она обернулась потерей.

Когда он закончил, никто не проронил ни слова. Люди сидели тихо, глядя на пламя, и в этой тишине было больше понимания, чем в любых утешениях. Наконец один из наёмников, молчаливая женщина со шрамом через всё лицо, поднялась, подошла к Йабу и положила руку ему на плечо.

«Мы не дадим им забрать ещё один дом», сказала она просто.

Другие закивали, и Йабу почувствовал, как внутри него что-то теплеет, будто в заледеневшую комнату наконец вернули огонь. Он впервые за долгие месяцы подумал, что не один. Что, может быть, потери не отняли у него всё, а лишь расчистили место для новых, неожиданных связей.

Он поднял глаза к небу, где среди дыма и копоти пробивались редкие звёзды, и тихо, почти неслышно сказал:

«Отец, если ты видишь, то знай: я остался. Я больше не убегаю».

Никто не ответил. Но ветер, подувший с равнины, коснулся его лица, и Йабу показалось, что в этом прикосновении было что-то знакомое, тёплое, почти отцовское.

Глава 11 Финальная битва

Есть вещи, которые невозможно сделать в одиночку, и Йабу понял это в те несколько минут, что стояли между его словами на площади и первым ответом толпы. Он был быстр, быстрее любого басага, и за час боя мог бы уничтожить, наверное, десяток врагов, прежде чем усталость и раны сломили бы его. Но над Приютом висели десятки змей, а на улицах хозяйничали тысячи закованных в броню солдат, и никакая скорость не могла победить численность.

Ему нужны были люди. Много людей. Все, кто ещё мог держать оружие, чинить корабли или просто таскать раненых.

Проблема заключалась в том, что жители Приюта никогда не действовали сообща. Пираты не доверяли торговцам, торговцы сторонились наёмников, учёные презирали всех остальных, а беженцы, слишком много раз потерявшие всё, боялись даже соседей по кварталу. Каждая раса жила в своём районе, по своим законам, и объединить их казалось задачей более безнадёжной, чем победа над басагами.

Йабу не был оратором. Он говорил сбивчиво, горячо, путаясь в словах, и иногда просто замолкал, не находя нужных выражений. Но, может быть, именно поэтому его слушали. Он не обещал победы и не призывал к великим подвигам. Он говорил лишь о том, что видел сам: как басаги пришли на его планету и убили его отца, как он бежал, как нашёл здесь друга, которого тоже потерял, и как больше не хочет убегать.

«Я не прошу вас быть героями», сказал он, стоя на перевёрнутом ящике посреди площади. «Я прошу вас не оставлять друг друга. Если мы будем воевать каждый за свой угол, они возьмут нас по одному. Но если мы встанем вместе, им придётся драться со всеми сразу».

Первым откликнулся старик из человеческой расы, бывший военный, как выяснилось, командовавший когда-то целым флотом на одной из давно погибших колоний. Он молча снял с плеча потёртую винтовку, проверил заряд и встал рядом с Йабу. За ним потянулись остальные: пираты, бросившие ремесло, но не забывшие искусство абордажа, наёмники, чьё оружие было единственным по-настоящему боевым на всей планете, учёные, знавшие, как перенастроить старые орудия защитных башен, торговцы, готовые пожертвовать своими грузовыми кораблями, превратив их в живые заграждения.

Уже через полчаса на площади собралась небольшая, разношёрстная армия, и Йабу, оглядывая её, никак не мог поверить, что это происходит на самом деле. Существа, которые вчера не разговаривали друг с другом, теперь стояли плечом к плечу, обсуждая план, спорили о том, где расставить орудия, и передавали друг другу патроны.

План был прост, почти отчаян. Основная сила басагов заключалась в змеях, гигантских воздушных машинах, сеявших хаос в небе и на земле. Пока они летали, никакая оборона не могла устоять. Но змеи были слишком велики и слишком уверены в собственной неуязвимости, а значит, не ждали удара изнутри.

Пока наёмники и пираты держали улицы, отбиваясь от пехоты, торговцы на своих неуклюжих грузовых кораблях поднялись в воздух, отвлекая змей на себя. Многие из них не вернулись, но каждый выигранный ими миг давал остальным драгоценное время. Учёные тем временем возились у старых орудийных башен, восстанавливая то, что казалось безнадёжно потерянным. Беженцы и мирные жители, не способные драться, организовали эвакуацию раненых в подземные убежища, а роботы, самые разные, от крошечных ремонтных дронов до огромных грузовых машин, тащили на себе всё, что могло понадобиться защитникам.

Утро битвы наступило серым и тревожным. Над Приютом висела плотная пелена дыма, сквозь которую едва пробивалось тусклое солнце. Защитники, почти не спавшие всю ночь, собрались на центральной площади, где Артен распределял последние приказы. Люди выглядели усталыми, но сосредоточенными. У многих в руках было оружие, которое ещё вчера они не решались бы взять, у других лишь инструменты, ножи, палки. Но каждый стоял на своём месте, и никто не пытался уйти.

Артен разложил на импровизированном столе карту города, нарисованную от руки на обороте старой накладной. Он объяснял быстро и чётко, тыча в бумагу узловатым пальцем: пехота басагов, скорее всего, пойдёт по трём основным улицам, ведущим к порту, значит, нужно поставить заслоны на перекрёстках. Змеи будут атаковать с воздуха, значит, нужны отвлекающие маневры. Учёные должны восстановить хотя бы три орудийные башни к полудню. Торговцы соберут все грузовые корабли, какие ещё могут летать, и поднимут их в воздух в качестве приманки.

«Помните», говорил старик, обводя взглядом слушателей, «мы не выиграем силой. Мы выиграем хитростью и упорством. Басаги привыкли, что им никто не сопротивляется. Они не ждут удара. Поэтому первое, что мы сделаем, это удивим их».

Йабу стоял рядом, слушая, и ловил себя на мысли, что впервые видит войну не как хаос, а как своего рода механизм, в котором у каждой детали есть своё место. Он всю жизнь любил механику, и теперь эта любовь неожиданно пригодилась в самом страшном из возможных применений.

Хорен, старый учёный, подошёл к нему после совещания, придерживая под мышкой свёрток чертежей.

«Молодой человек», сказал он, «я слышал, у вас необычный двигатель. Мне говорили, что он собирает энергию из космической пыли».

«Так и есть», подтвердил Йабу.

«Тогда у меня есть предложение. Эти старые орудийные башни питаются от аккумуляторов, которые давно выдохлись. Если бы вы могли подключить к ним свой конденсатор, хотя бы временно, они получили бы достаточно энергии для нескольких залпов».

Йабу задумался. Идея была сумасшедшей, но не безнадёжной. Конденсатор требовал точной настройки и не был рассчитан на такое использование, но при небольшой переделке мог бы поработать как внешний источник питания.

«Мне понадобится несколько часов», сказал он.

«У нас их нет», мрачно заметил Артен, подошедший сзади. «Первые басаги появятся через два часа».

Йабу и Хорен переглянулись. Потом Йабу кивнул.

«Тогда нужно начинать сейчас».

Они работали как одержимые. Йабу снял с корабля запасной конденсатор, который собирал как раз на случай поломки, и вместе с Хореном, двумя механиками из мастерских нижнего яруса и несколькими добровольцами принялся переделывать его для подключения к башням. Пальцы Йабу летали над схемами, заменяя разъёмы, перепаивая провода, подгоняя параметры. Он не думал ни о чём, кроме работы, и чувствовал, как отступает усталость, вытесняемая азартом.

Когда первый из трёх подключённых к конденсатору орудийных комплексов вспыхнул синим светом, вокруг раздались возгласы. Хорен, до сих пор державшийся сдержанно, издал восторженный крик и хлопнул Йабу по спине.

«Работает! Невероятно, молодой человек! Вы гений!»

«Пока не гений», усмехнулся Йабу. «Посмотрим, как оно выдержит настоящую нагрузку».

Он отошёл в сторону, вытирая замасленные руки о штаны, и вдруг почувствовал чей-то взгляд. Обернувшись, он увидел Тейлу, стоявшую у входа в убежище с тряпичной куклой в руках. Она смотрела на него издалека, не решаясь подойти, и Йабу, помедлив, махнул ей рукой.

Она подбежала, остановилась в шаге от него и, глядя куда-то в землю, спросила:

«Ты пойдёшь туда?»

«Да».

«А вернёшься?»

Он присел перед ней на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

«Постараюсь», сказал он честно. «Я больше не даю обещаний, которые могу не выполнить. Но я очень постараюсь».

Тейла кивнула, поджав губы, потом вдруг протянула ему свою куклу. Тряпичное существо было потрёпанным, с одной пуговицей вместо глаза и неровной ухмылкой, вышитой красной нитью.

«Возьми», сказала она. «Она приносит удачу. Я с ней не расставалась, и меня до сих пор не убили».

Йабу взял куклу, чувствуя, как сжимается горло. Он не знал, что сказать, поэтому просто кивнул и сунул её за пазуху, поближе к сердцу.

«Я верну», выдавил он наконец.

Тейла впервые за всё время улыбнулась, и эта короткая, несмелая улыбка показалась ему лучше любой награды.

Ровно в полдень, когда над горизонтом наконец показались первые тёмные силуэты басагских кораблей, у Приюта были уже три работающие башни, две сотни вооружённых защитников и один корабль, собранный из обломков, с пилотом, которому было семнадцать лет.

Этого было недостаточно. Все понимали, что этого недостаточно. Но никто не отступил.

Йабу летел в своём корабле, а рядом с ним, пристёгнутый к соседнему креслу, лежал ящик с обломками H74. Он не знал, зачем взял его с собой. Может быть, просто хотел, чтобы друг был рядом.

Пока Йабу вёл воздушный бой, на земле происходило то, о чём потом рассказывали дольше и подробнее, чем о его подвигах. Первый удар басагской пехоты пришёлся на восточные ворота, где Артен собрал самых опытных бойцов. Солдаты шли плотным строем, уверенные, что перед ними, как всегда, будет пустая улица. Они не сразу поняли, что произошло, когда из окон верхних этажей ударили залпы, а из подворотен выскочили пираты с абордажными крюками. Одноглазый бородач, возглавлявший пиратов, ревел так, что его слышали даже на соседних улицах, и рубил басагскую броню тяжёлым топором, выкованным, как он утверждал, из корабельной обшивки легендарного флагмана.

Женщины со шрамом, те самые молчаливые наёмницы, действовали иначе. Они не бросались вперёд, а работали парами, отрезая отдельных солдат от строя, заманивая их в узкие проходы между домами и там быстро, без лишнего шума, выводя из строя. Одна отвлекала, вторая била в уязвимые места. Всё происходило почти беззвучно, и басаги, привыкшие к громким победам, терялись, не понимая, откуда приходит смерть.

Артен командовал с крыши разрушенного склада, держа в руках старый полевой бинокль и рацию, собранную Хореном из трёх неисправных приёмников. Он видел поле боя целиком и вносил поправки на ходу, перебрасывая отряды туда, где давили сильнее. Голос его, спокойный и жёсткий, звучал в наушниках каждого командира как якорь среди бури.

«Левый фланг, отходите к площади», говорил он. «Не геройствуйте, вы мне нужны живыми. Правый, держитесь ещё минуту. Скоро подойдёт подкрепление».

Подкреплением оказались торговцы. Те самые купцы, что всю жизнь считали деньги и избегали риска, теперь вышли на улицы с чем попало в руках: с топорами, с железными прутьями, с ножами для разделки рыбы. Они не умели драться, но умели строить баррикады, и за считанные часы перегородили несколько ключевых улиц телегами, ящиками и перевёрнутыми прилавками. Их заграждения не остановили бы регулярную армию, но замедлили басагов достаточно, чтобы защитники успели перегруппироваться.

Особенно отличились дети. Не те, что прятались в подвалах, а подростки постарше, знавшие каждый переулок, каждый проход между домами. Они служили гонцами, таская сообщения от одного отряда к другому, и разведчиками, прокрадываясь мимо басагских патрулей и докладывая, где скопилась вражеская пехота. Многие из них не вернулись, и Артен потом долго не мог простить себе, что позволил им участвовать, хотя понимал, что без них битва была бы проиграна.

Роботы Приюта, разнородные, потрёпанные, давно списанные за ненадобностью, тоже вступили в бой. Огромные грузовые машины, созданные таскать контейнеры, теперь тащили на себе баррикады и раненых. Маленькие ремонтные дроны, привыкшие латать корпуса кораблей, мчались по улицам, заваривая пробоины в стенах и обрушивая обломки на головы наступающих. А старый, почти развалившийся робот-уборщик по прозвищу Метёлка неожиданно проявил бесстрашие: он выкатился на середину улицы, включил на полную мощность свои моющие форсунки и залил басагскую колонну липкой очистительной пеной, из-за которой солдаты скользили и падали друг на друга.

Этот эпизод потом пересказывали как самую смешную и самую героическую историю дня.

К вечеру, когда солнце опустилось за горизонт, окрасив дымное небо в багровые тона, битва достигла своего пика. Басаги, потерявшие большую часть змей и десятки пехотных отрядов, сбились у порта, где стояли их десантные капсулы. Они укрепились среди складов, установили тяжёлые орудия и приготовились к обороне. Артен, оценив обстановку, понял, что перед решающим штурмом нужна передышка.

«Не гоните», сказал он командирам. «Пусть они сидят и думают, что мы устали. А мы за это время залатаем раненых и подтянем последние силы».

Ночь прошла в тревожной тишине. Защитники хоронили павших, перевязывали раненых, чинили оружие. Йабу, вернувшийся на землю после последнего вылета, сидел на ящике у костра, тяжело дыша. Руки его были покрыты ожогами, лицо почернело от копоти, но глаза горели. Кто-то протянул ему кружку горячего отвара, и он выпил её залпом, не чувствуя вкуса.

Рядом присел Артен, положив на колени свою старую винтовку.

«Ты сегодня выиграл нам полдня», сказал он. «Без тебя мы бы не удержали и первый час».

«Я просто летал», отмахнулся Йабу.

«Ты просто показал им, что змеи не бессмертны. А это, парень, стоит целой армии».

Они замолчали, глядя на огонь. Где-то вдалеке слышался приглушённый гул: басаги готовились к последней атаке.

«Знаешь, чего я боюсь больше всего?» тихо сказал старик. «Не смерти. Смерть я давно принял. Боюсь, что мы победим, а потом не сумеем жить дальше. Что после такого напряжения наступит пустота».

Йабу вспомнил свою собственную пустоту, ту, что открывалась после каждой потери, и кивнул.

«Мы найдём, чем её заполнить», сказал он. «Например, строить заново».

Артен усмехнулся, впервые за весь день.

«Устами младенца», проворчал он. «Ладно, механик. Иди спи. Завтра тебе снова придётся быть героем».

Йабу хотел возразить, но глаза сами закрылись. Он заснул прямо на ящике, прислонившись к стене, с тряпичной куклой Тейлы за пазухой, и снились ему на этот раз не кошмары, а простые, тёплые сны: розовый туман над равниной, запах горячих лепёшек и отец, сидящий рядом на крыше и молча смотрящий на звёзды.

Первую змею он увидел над центральным кварталом, огромную, покрытую чёрной чешуёй, с длинным гибким телом, растянувшимся почти на километр. Она медленно извивалась над крышами, поливая улицы потоками огня из десятков боковых орудий. Йабу направил корабль прямо на неё, разгоняясь до предела, и первые выстрелы ударили по обшивке, оставляя выжженные полосы. Его пылевой конденсатор гудел от напряжения, добывая энергию из каждой частицы, которую только мог поймать в разреженной атмосфере.

Он попытался пробить броню змеи прямым попаданием, выпустив по ней весь заряд корабельных орудий. Заряд рассыпался о чешую, не оставив даже вмятины. Он попробовал зайти сбоку, снизу, сверху, повторяя атаки снова и снова, но результат был один: броня оставалась целой.

«Ну давай», прошептал он, закладывая очередной вираж. «Должно же быть у тебя слабое место».

Пока он кружил вокруг змеи, стараясь уйти от её огня, он заметил то, что упустил в самом начале. Каждый раз, когда змея открывала пасть, чтобы выпустить очередную порцию энергии, в глубине её горла на мгновение обнажалась узкая щель между пластинами брони, за которой мерцало ярко-синее свечение. Это был, судя по всему, энергетический узел, питавший всё её тело.

Идея, пришедшая ему в голову, была настолько безумной, что он рассмеялся вслух.

Он развернул корабль, поймал змею в прицел и направил машину прямо на раскрытую пасть. Экран заполнила тёмная глотка, окружённая рядами металлических зубов, каждый размером с корабельную мачту. Йабу вжал рычаг тяги до упора, и корабль рванулся вперёд, набирая скорость.

Змея заметила его слишком поздно. Она попыталась сомкнуть челюсти, но корабль уже вошёл в пасть, скользнув между зубами с точностью, доступной только тому, у кого нервная система работает вдвое быстрее обычной. Броня вокруг сомкнулась, наступила темнота, и Йабу оказался внутри механизма, среди гудящих труб, пульсирующих кабелей и огромных вращающихся шестерён.

Он выпрыгнул из кабины, схватив инструмент, и помчался по узким технологическим коридорам, разрывая, ломая, обрывая всё, что попадалось под руку. Провода лопались с яркими вспышками, трубы шипели, выпуская пар, механизмы визжали, заклинивая один за другим. Йабу двигался с той же нечеловеческой скоростью, что и в схватке с первым басагом, но теперь в нём не было слепой ярости. Была холодная, сосредоточенная решимость и абсолютное понимание того, что именно нужно сломать.

Он добрался до центрального энергетического узла, огромного синего кристалла, вращавшегося в клетке из толстых проводов, и вонзил в него свой инструмент.

Кристалл треснул. Свечение вспыхнуло ослепительно, обжигая глаза, и по всему телу змеи прошла судорога. Йабу бросился обратно к кораблю, вскочил в кабину и рванул тягу. Корабль вылетел из пасти в тот самый момент, когда змея начала разваливаться на части, теряя управление и медленно заваливаясь набок.

Гигантская машина рухнула на пустой квартал, разбросав вокруг обломки, и над Приютом прокатился громовой рёв падения. Люди, наблюдавшие снизу, замерли, а потом раздался крик, сначала одиночный, потом сотни голосов, слившихся в один торжествующий гул.

Первая змея была повержена.

Йабу не остановился. Он развернул корабль и направился ко второй, чувствуя, как усталость наваливается на плечи, но не позволяя ей замедлить движение. Вторая змея оказалась хитрее первой: она успела заметить его манёвр и попыталась уйти в сторону, но защитники Приюта, воодушевлённые падением первой, дружно ударили по ней из всех орудий, отвлекая внимание, и Йабу снова влетел в раскрытую пасть.

Потом наступила очередь третьей.

Бой продолжался несколько часов, но время теряло для Йабу всякий смысл. Он влетал в пасти змей, разрывал их изнутри, вылетал прочь и снова шёл в атаку, а внизу защитники Приюта сражались с басагской пехотой, отбивая квартал за кварталом. Люди падали и вставали, раненых уносили в убежища, а на смену им приходили новые, и в этом хаосе рождалось нечто, чего Приют не знал за всю свою историю: чувство общей судьбы, единого дома, который нужно защитить.

Когда рухнула последняя змея, разломившись пополам над старым портом, над городом повисла странная, оглушающая тишина. Басагские солдаты, оставшиеся без прикрытия, отступали к своим десантным капсулам, отстреливаясь на ходу. Головной корабль басагов, огромный, тёмный, всё ещё висел на орбите, но его орудия молчали, и через несколько минут он начал медленно разворачиваться, уходя прочь от планеты, оставляя после себя лишь обломки, дым и горстку раненых, но живых защитников.

Армия басагов была разбита.

Последний бой начался на рассвете, и на этот раз Йабу не был один в небе. Артен, изучив ночью схему вражеской обороны, предложил хитрый ход: отвлечь внимание басагов массированной атакой с земли, пока Йабу с небольшой группой торговых кораблей прорвётся к десантным капсулам с другой стороны. Идея казалась безумной, но других вариантов не было.

Корабль Йабу, потрёпанный и обугленный, всё ещё держался, хотя двигатели работали с перебоями, а обшивка местами прогорела насквозь. Он провёл ночь, латая самые страшные дыры, но понимал, что каждый новый вылет может стать последним. За его спиной, в хвосте эскадрильи, летело шесть грузовых судов, управляемых добровольцами из числа торговцев. Ни у кого из них не было боевого опыта. Все понимали, на что идут.

«Слушайте меня», сказал Йабу по радио, когда они приблизились к порту. «Ваша задача проста: держаться позади и отвлекать огонь. Я иду первым. Если что-то пойдёт не так, разворачивайтесь и уходите. Не геройствуйте».

«Мальчик, мы сегодня уже нагеройствовали за всю жизнь», ответил хриплый голос одного из торговцев. «Веди».

Басаги встретили их плотным огнём. Орудия, установленные на крышах складов, изрыгали потоки энергии, и небо вокруг вспыхнуло яркими разрывами. Йабу вёл корабль зигзагами, уворачиваясь от попаданий, чувствуя, как каждая клетка его тела напряжена до предела. Время замедлилось, как в тот момент, когда он впервые убил басага, и он видел траектории выстрелов, будто нарисованные на воздухе яркими линиями. Он проскальзывал между ними, разворачивался, нырял вниз, взмывал вверх, и за ним, чуть отставая, тянулась цепочка неуклюжих торговых судов.

Один из грузовых кораблей получил прямое попадание и вспыхнул, но пилот успел направить горящую машину на орудийную позицию басагов, и обе взорвались одновременно. Йабу увидел это краем глаза и стиснул зубы, поклявшись себе, что запомнит имя этого человека.

Они прорвались к капсулам и начали методично уничтожать их одну за другой. Капсулы были уязвимы: ради лёгкости они несли слабую броню, и точные выстрелы из корабельных орудий пробивали их насквозь. Йабу разворачивался над каждой, выпускал залп, уходил в сторону и заходил на следующую, как охотник, гоняющийся за стаей птиц. Басаги метались внизу, пытаясь укрыться, но укрытий не оставалось.

Когда последняя капсула превратилась в огненный шар, над портом повисла оглушающая тишина. Только треск догорающих обломков нарушал её. Йабу завис над разрушенными складами и оглядел поле боя. Басагских солдат больше не было видно. Те, кто уцелел, разбегались по переулкам, бросая оружие. Артен и его люди выходили из укрытий, не веря собственным глазам.

Победа оказалась не громкой и не торжественной. Не было ни фанфар, ни криков. Люди просто стояли, молча глядя на догорающий порт, и в их взглядах не было радости, только бесконечная усталость. Кто-то опустился на землю и заплакал. Кто-то, наоборот, засмеялся, нервно, истерично, не в силах остановиться. Кто-то обнимал соседа, которого час назад не знал по имени.

Йабу посадил корабль на площадь и, выбравшись из кабины, увидел бегущую к нему Тейлу. Она выскочила из убежища, не дождавшись разрешения, и неслась через площадь, спотыкаясь о камни, размахивая руками. Он успел подхватить её на лету, и она вцепилась в него так крепко, что перехватило дыхание.

«Ты вернулся», всхлипывала она. «Ты вернулся, ты вернулся».

«Я же обещал», сказал он, гладя её по спутанным волосам. «Вернее, пообещал постараться. Кукла твоя, кстати, помогла».

Он достал из-за пазухи тряпичную куклу и протянул ей. Тейла схватила её, прижала к груди и снова расплакалась, теперь уже от смеха и облегчения.

Артен подошёл к ним, опираясь на винтовку. Лицо его осунулось, седая щетина отросла, глаза покраснели от бессонницы, но он улыбался.

«Ну, парень», сказал он, «ты сделал невозможное. Знаешь, что мне сказали басаги, когда я спросил у одного пленного, зачем они пришли?»

«Что?» спросил Йабу, поднимая голову.

«Он сказал, что ищут икуйцев», ответил старик. «Не тебя лично, а весь твой народ. Что у них какой-то приказ сверху, захватить как можно больше вашей расы живыми. Больше ничего не знает, простой солдат. Но это подтверждает твою догадку».

Йабу почувствовал, как внутри холодеет. Его подозрения оказались верными. Басаги охотились за икуйцами, за теми тихими, миролюбивыми существами, что веками жили на своей планете и даже не подозревали, что кому-то нужны. Эквадор был лишь началом. За ним, возможно, последуют другие планеты, другие расы, другие мирные жители, не способные защитить себя.

«Значит, это ещё не конец», сказал он.

«Не конец», подтвердил Артен. «Сегодня мы выиграли битву. Войну выиграет тот, кто окажется упрямее».

Он положил тяжёлую ладонь на плечо Йабу и добавил тише:

«Отдохни сегодня. А завтра подумаем, что делать дальше».

Глава 12.Концовка

Йабу посадил корабль на ту самую площадку дока, откуда взлетел несколько часов назад. Двигатель смолк, и в наступившей тишине он долго сидел, не двигаясь, глядя перед собой невидящими глазами. Всё тело его ныло, руки были покрыты ожогами и порезами, голова гудела, как пустой колокол. Он не чувствовал ни радости победы, ни облегчения. Внутри была только огромная, выжженная усталость.

Он выбрался из кабины и спустился по трапу. Вокруг него кипела жизнь: люди обнимались, смеялись и плакали одновременно, кто-то пел, кто-то просто сидел на земле, глядя в небо, не веря, что оно наконец очистилось. Медики бегали между ранеными, роботы разбирали завалы, старые пираты пили что-то из потёртых фляжек, делясь со вчерашними врагами. Кто-то заметил Йабу и закричал его имя, и вокруг него начала собираться толпа, но он лишь махнул рукой и отошёл в сторону, не желая ни поздравлений, ни благодарностей.

Он дошёл до руин своей мастерской.

От неё почти ничего не осталось. Одна стена стояла, покосившаяся и обугленная, остальное превратилось в груду камней и искорёженного металла. Здесь, на этом самом месте, ещё утром они с H74 спорили о том, кто из них правильно затягивает болты. Здесь по вечерам сидели у порога, глядя на закат. Йабу опустился на землю среди обломков, прислонившись спиной к уцелевшей стене, и уставился на то место, где раньше стоял верстак.

Тишина обрушилась на него всей тяжестью.

Он думал об отце, о его вечно занятых руках, о вечернем молчании на крыше, о последней ссоре, которую уже нельзя было исправить. Думал о H74, о его растянутых словах, о том, как тот первым назвал его другом. Думал о том, что дважды в жизни терял семью, и оба раза не успевал сказать главного. Он всю жизнь мечтал вырваться из маленького мира, а теперь понимал, что весь этот огромный космос, о котором он так грезил, не стоил одной вечерней беседы с теми, кого больше не было рядом.

Он не рыдал красиво, как в старых историях. Он просто сидел, сжимая в руках потухший глаз робота, и слёзы текли по его лицу, оставляя дорожки в саже. Плечи его вздрагивали, дыхание рвалось, и он даже не пытался это скрыть. Рядом никого не было, и это было хорошо, потому что то, что происходило с ним сейчас, не предназначалось ни для чьих глаз.

Он плакал долго, до тех пор, пока внутри не осталось ничего, кроме тихой, тянущей пустоты.

И тогда, сквозь эту пустоту, сквозь шум далёкого праздника и стук собственного сердца, он услышал слабый, надтреснутый звук. Сначала подумал, что ему кажется. Потом звук повторился, и он понял, что слышит голос, тихий, потрескивающий, растянутый до неузнаваемости.

«Хей... Йа-Йагу...»

Йабу замер. Слёзы застыли на щеках, дыхание остановилось. Он не решался поднять голову, боясь, что стоит пошевелиться, и звук исчезнет, как исчезает сон при пробуждении.

«Мне прааа... правда жаль тебя...»

Он вскочил так резко, что закружилась голова, и бросился к груде обломков, из которой доносился голос. Он упал на колени и начал разгребать завал голыми руками, отшвыривая куски камня и металла, не замечая, как рвётся кожа на пальцах. Он копал, задыхаясь, сбивая ногти, и всё время шептал: «Держись, я иду, я сейчас, только держись».

Под слоем битого кирпича, среди скрученных проводов и осколков стекла, он увидел металлический блеск. Он расчистил последние обломки и замер.

Это была голова H74. Только голова, обгоревшая, помятая, с треснувшей боковой панелью и торчащими из шеи проводами. Тела не было, не было рук, не было ног, только эта круглая потрёпанная голова, лежавшая на боку среди пыли. Но на месте, где когда-то зияла пустая глазница, теперь тускло светился крошечный огонёк запасного датчика, о существовании которого Йабу никогда не знал. Огонёк мигал, слабо, неровно, но упрямо.

Йабу осторожно поднял голову робота, прижал к груди и засмеялся. Смех его был хриплым, ломким, перемешанным со всхлипываниями, и он никак не мог остановиться. Он смеялся и плакал одновременно, раскачиваясь из стороны в сторону, и слёзы капали на потрескавшийся металл.

«Ты жив», выдохнул он. «Ты, старая развалина, ты жив».

«Кажется... я немного сломался», произнёс H74, и голос его, растянутый, дребезжащий, показался Йабу самым прекрасным звуком во вселенной.

Они сидели среди руин, и вокруг них постепенно затихал город, засыпая после самого длинного дня в своей истории. Люди расходились по убежищам, тушили последние пожары, укрывали раненых. Над Приютом медленно опускались сумерки, окрашивая небо в тёплые, приглушённые тона.

В ту ночь Йабу не спал. Он сидел в кабине корабля, разложив перед собой уцелевшие детали робота, и работал при тусклом свете аварийной лампы. Он не знал, сможет ли собрать H74 заново, хватит ли деталей, удастся ли восстановить повреждённые схемы. Но руки его двигались уверенно, и впервые за много недель он чувствовал, что делает именно то, что должен.

К утру голова H74 была подключена к корабельной системе, а из обломков корпуса, найденных в разных углах руин, Йабу собрал временное тело, неуклюжее, кривоватое, но способное двигаться. Робот открыл единственный глаз и медленно осмотрелся.

«Йабууу», протянул он. «Ты приделал мне левую ногу к правому плечу».

«Это временно», ответил Йабу, улыбаясь так широко, что заболели щёки.

«Ты всегдааа так говоришь», проворчал H74, но в голосе его слышалась та самая нотка, которую Йабу так любил, спрятанная за привычным ворчанием.

Прошло несколько дней. Приют потихоньку приходил в себя. Жители расчищали улицы, хоронили погибших, чинили уцелевшие здания. Те, кто ещё недавно не разговаривал друг с другом, теперь делились едой, инструментами, крышей над головой. Никто не говорил вслух о том, что изменилось, но изменилось всё: район больше не отгораживался от района, раса от расы, торговец от наёмника. Общая беда сплавила их в нечто новое, ещё неоформленное, но уже живое.

Вечером последнего из этих дней Йабу и H74 сидели у своего корабля, на том самом месте, где когда-то стояла мастерская. Робот, починенный наспех, но уже вполне бодрый, устроился на перевёрнутом ящике, поскрипывая неправильно подогнанными суставами. Йабу сидел рядом, прислонившись спиной к борту корабля. Небо над ними темнело, и одна за другой зажигались звёзды.

«Ну и куда теперь?» спросил H74, глядя вверх единственным глазом.

Йабу не ответил сразу. Он смотрел на звёзды, как смотрел на них всю свою жизнь, но теперь взгляд его был другим. В детстве он глядел на небо, потому что хотел вырваться из маленького мира и увидеть всё, что только существует. Теперь он смотрел потому, что понимал: где-то там, среди этих холодных огней, находятся те, кто уничтожил его дом. Те, кто убил его отца. Те, кто отправил корабль за ним, зная, что ищет именно его.

Он думал о списке целей, о странной отметке на Эквадоре, о загадке, которую так и не удалось разгадать. Ответы прятались где-то там, далеко, и только один путь вёл к ним.

«Знаешь», сказал он наконец, не отрывая взгляда от неба, «они ведь вернутся. Не сюда, так в другое место. Они будут приходить снова и снова, пока кто-нибудь не найдёт их первым».

«Ты собираешься искать их?» спросил H74.

Йабу повернулся к другу. В темноте его огромные чёрные глаза блестели, отражая звёздный свет, и в них не было ни страха, ни ярости, только спокойная, тихая решимость.

«Теперь мы сами их найдём», сказал он.

H74 помолчал, поскрипывая суставами. Потом он медленно, с явным усилием, поднял здоровую руку и хлопнул Йабу по плечу.

«Тогда тебе стоит сначала починить мою правую ногу, друг. Я всё-таки не хочу гоняться за басагами на левой».

Йабу засмеялся, и смех этот разнёсся над руинами мастерской, над притихшим городом, над бескрайней равниной звёзд, что раскинулась над их головами. Он больше не был мальчиком, мечтавшим сбежать от маленькой планеты. Он больше не был изгнанником, бегущим от боли. Он был тем, кто нашёл в себе силу остаться, и теперь эта сила вела его вперёд, туда, где ждала неизвестность.

Корабль, потрёпанный, залатанный, собранный из обломков и надежд, тихо гудел за их спинами, готовый к новой дороге.

Конец первой истории.

Дни, последовавшие за битвой, слились для Йабу в один долгий, тягучий период восстановления, во время которого он почти не замечал, как меняется город вокруг него. Приют, привыкший веками к раздробленности, теперь учился жить заново, объединённым, и учение это давалось нелегко. Старые обиды между кварталами никуда не делись сами по себе, но появилось нечто более сильное: общая память о дне, когда все они стояли плечом к плечу.

Артен взял на себя организацию восстановления, и под его руководством бывшие враги и случайные знакомые превратились в слаженную команду строителей. Пираты, оказавшиеся неожиданно умелыми в вопросах логистики, организовали доставку строительных материалов с окраинных станций. Торговцы, лишившиеся половины своих кораблей, взялись за расчистку завалов, находя в этом занятии странное утешение. Учёные во главе с Хореном занялись восстановлением инфраструктуры, чинили водопровод, энергосети, средства связи. Наёмники, оставшиеся не у дел после окончания боевых действий, стали чем-то вроде городской стражи, патрулируя улицы и помогая при чрезвычайных происшествиях.

Йабу, как оказалось, стал для всего этого негласным символом, что поначалу вызывало у него сильное смущение. Люди узнавали его на улицах, кланялись, благодарили, а некоторые матери специально приводили к нему детей, чтобы те могли посмотреть на мальчика, победившего басагских чудовищ. Он не знал, как реагировать на подобное внимание, и первое время старался избегать людных мест, предпочитая проводить время за починкой H74 в укромном уголке разрушенной мастерской.

Ремонт робота продвигался медленно. Многие детали пришлось искать заново на местных рынках, кое-что удалось выпросить у благодарных жителей, кое-что смастерить самому из подручных материалов. H74, привыкший за десятилетия к неудобствам, стойко переносил все эти временные решения, хотя не упускал случая поворчать на кривизну очередной заплатки.

«Ты приделал мне манипулятор задом наперёд», заметил он однажды, разглядывая свою новую руку.

«Он работает», отозвался Йабу, не отрываясь от паяльника.

«Работать он работает, но я теперь не могу почесать затылок, не подняв локоть выше головы».

«У тебя нет затылка».

«Это не отменяет принципа», строго заявил робот, и Йабу, не удержавшись, рассмеялся так, что чуть не выронил паяльник.

Постепенно, деталь за деталью, H74 обретал более-менее приличный вид, хотя навсегда сохранил несколько особенностей нового тела, доставшихся ему в результате наспех проведённого ремонта: левая рука была чуть длиннее правой, одна нога скрипела при каждом шаге, а на месте старого оптического датчика теперь красовался найденный на рынке линзовидный кристалл, придававший роботу слегка сумасшедший, но по-своему обаятельный вид.

Тейла проводила с ними почти всё свободное время, помогая по мелочам и рассказывая последние новости, собранные на рынках. Она заметно изменилась после битвы: стала увереннее, перестала вздрагивать от громких звуков и начала всерьёз интересоваться механикой, засыпая Йабу вопросами о принципах работы двигателей. Он с удовольствием отвечал, находя в этих объяснениях странное успокоение, будто, обучая другого, сам заново открывал смысл собственного дела.

Однажды вечером, когда они втроём сидели у восстановленной мастерской, Тейла неожиданно спросила, собирается ли Йабу когда-нибудь снова улететь.

«Я не знаю», честно ответил он. «Здесь теперь мой дом. Но там, среди звёзд, всё ещё есть то, ради чего стоит лететь».

«Что именно?» спросила она.

Йабу задумался, подбирая слова. Он рассказал ей, впервые вслух, о своей догадке насчёт икуйцев, о списке целей, о словах пленного басага, переданных Артеном. Он говорил осторожно, стараясь не напугать девочку, но она слушала внимательно, не перебивая, и когда он закончил, лишь коротко кивнула.

«Значит, где-то там ещё есть люди, которых нужно спасти», сказала она. «Как нас».

«Да», подтвердил Йабу. «Наверное, так».

«Тогда лети», сказала она просто. «Но обещай, что вернёшься сюда. Приют теперь тоже твой дом. Мы будем ждать».

Йабу почувствовал, как в груди разливается тепло, смешанное с грустью. Он посмотрел на девочку, на её решительное, не по годам взрослое лицо, и подумал о том, как странно устроена судьба, сводящая людей именно тогда, когда они больше всего нуждаются друг в друге.

«Обещаю», сказал он. «На этот раз я не нарушу обещания».

H74, слушавший разговор молча, вдруг подал голос:

«Раз уж вы тут раздаёте обещания направо и налево, обещайте хотя бы не забывать чинить мне суставы раз в неделю. А то заскриплю так, что басаги услышат меня раньше, чем увидят».

Они все трое рассмеялись, и в этом смехе, простом и тёплом, звучало нечто гораздо более важное, чем сами слова: ощущение семьи, найденной заново из обломков двух потерянных.

Спустя две недели после битвы Артен собрал совет из представителей всех кварталов Приюта, чтобы обсудить будущее планеты. Обсуждение оказалось долгим и шумным: каждый предлагал своё видение того, как жить дальше, как распределить ресурсы, как выстроить оборону на случай нового нападения. Йабу, приглашённый на совет как один из главных героев битвы, сидел в стороне, слушая споры, и постепенно понимал, что его дальнейший путь не будет связан с управлением городом.

«Ты не создан сидеть за столом переговоров, парень», заметил Артен, когда они вышли на улицу после особенно утомительного заседания. «Ты создан лететь и что-то делать руками. Я это вижу с первого дня».

«Значит, ты не против, если я улечу?» спросил Йабу.

«Против?» Артен усмехнулся, покачав головой. «Я был бы против, если бы ты остался. Кто-то же должен выяснить, что затевают басаги, и найти твой народ, если он ещё жив где-то там. Возможно, ты последняя надежда для многих таких же, как ты, кто даже не знает, что нужен кому-то».

Слова старика засели в голове Йабу надолго. Он начал готовиться к отлёту всерьёз, приводя корабль в порядок, восстанавливая повреждённые в бою системы, докупая необходимые детали. Хорен, всё ещё под впечатлением от успешного подключения конденсатора к орудийным башням, предложил свою помощь в усовершенствовании пылевого двигателя, и вместе они провели несколько дней, дорабатывая систему так, чтобы она могла работать в самых разных, даже самых экстремальных условиях.

«Знаете, молодой человек», сказал как-то Хорен, копаясь в проводке под приборной панелью, «я много лет изучал старые технологии, найденные в руинах разных цивилизаций. Ваша конструкция напоминает мне кое-что из легенд о древних народах, умевших путешествовать между звёздами без привычных двигателей вовсе. Возможно, ваш дар не случаен. Возможно, ваш народ хранит знания, забытые всей остальной галактикой».

«Вы думаете, поэтому басаги охотятся именно за нами?» спросил Йабу.

«Я думаю, что во вселенной не бывает случайностей такого масштаба», ответил старик задумчиво. «Но правду вы узнаете только сами, отправившись искать её».

Эти слова придали решимости, и с каждым днём отлёт становился всё более реальным. Йабу составил список станций и систем, где, по слухам, ещё встречались уцелевшие икуйцы, бежавшие от басагских нашествий. Список получился коротким и ненадёжным, основанным на обрывках сведений, собранных Скрипучим ещё до его гибели, но это было хоть что-то, с чего можно было начать.

Вечером накануне отлёта весь Приют собрался на прощание. Площадь, ещё недавно разрушенная и обгоревшая, теперь была частично восстановлена, украшена самодельными флажками и гирляндами из подручных материалов. Люди приносили еду, устраивали импровизированные представления, дети бегали между взрослыми, играя в героев минувшей битвы. Йабу стоял в центре этого праздника, чувствуя себя странно, будто наблюдает за происходящим со стороны.

Артен произнёс короткую речь, в которой поблагодарил защитников города и пожелал Йабу удачи в его поисках. Одноглазый пиратский капитан подарил ему свой топор, «на всякий случай», как он выразился, хотя Йабу сомневался, что когда-нибудь решится им воспользоваться. Наёмницы со шрамом вручили ему набор боевых инструментов, объяснив каждый с суровой деловитостью, будто читали лекцию. Торговцы собрали для него запас провизии, которого хватило бы на месяцы пути.

Тейла подошла последней, держа в руках небольшой свёрток. Внутри оказалась новая тряпичная кукла, сшитая её собственными руками, почти точная копия старой, только с одним отличием: на груди у неё был вышит крошечный силуэт корабля.

«Это чтобы ты не забывал, откуда возвращаться», сказала она, стараясь не заплакать.

Йабу опустился перед ней на колени, обнял её крепко и прошептал:

«Я никогда не забуду. И я обязательно вернусь. Не как обещание, а как факт».

Она кивнула, вытирая слёзы рукавом, и отступила назад, давая ему место.

H74, стоявший рядом с новым, залатанным корпусом, издал звук, отдалённо напоминающий вздох.

«Ну что, друг», сказал он, «полетели искать неприятности?»

«Полетели искать ответы», поправил Йабу, забираясь по трапу.

«У тебя всегда такие смешные различия», проворчал робот, следуя за ним. «Ответы, неприятности, какая разница, обычно они приходят в одном пакете».

Корабль взревел двигателями, пробуждёнными обновлённым конденсатором, и медленно поднялся над площадью. Йабу видел в иллюминаторе, как машут ему снизу сотни рук, как Артен поднимает в прощальном жесте свою винтовку, как Тейла подпрыгивает, стараясь разглядеть его до последней секунды. Он помахал в ответ, хотя знал, что снизу этого уже не разглядеть, и почувствовал, как в груди одновременно борются грусть расставания и предвкушение новой дороги.

Приют становился всё меньше под ним, превращаясь сначала в пёстрый диск, потом в едва заметную точку среди тысяч звёзд. Но в отличие от того дня, когда он покидал горящий Эквадор, на этот раз он знал, что оставляет позади не пустоту, а настоящий дом, куда обязательно вернётся.

Проходя сквозь атмосферу Приюта, Йабу привычным движением проверил показания пылевого конденсатора и обнаружил, что модернизация Хорена сработала даже лучше, чем он рассчитывал: устройство собирало энергию почти вдвое эффективнее прежнего, позволяя развивать скорость, недостижимую для его старой конструкции. Он вывел корабль на расчётный курс, туда, где, по слухам Скрипучего, ещё до нападения на Эквадор видели небольшую колонию икуйских беженцев, покинувших родную планету задолго до вторжения. H74 устроился в кресле второго пилота, придирчиво разглядывая приборную панель здоровым глазом.

«Знаешь, что меня беспокоит?» протянул робот после долгого молчания.

«Что?» спросил Йабу, не отрываясь от расчётов курса.

«Ты стал слишком серьёзным для своего возраста. Раньше ты хотя бы огрызался на мои шутки. Теперь просто киваешь и продолжаешь работать. Это тревожный симптом».

Йабу невольно улыбнулся, впервые за долгое время почувствовав что-то похожее на прежнюю лёгкость.

«Прости, старина. Слишком много всего случилось за последний год».

«Именно поэтому я и беспокоюсь», сказал H74. «Человек, который перестаёт шутить, рано или поздно перестаёт замечать, ради чего стоит жить. А тебе, друг, ещё долго лететь, и одной решимостью тут не обойдёшься. Нужна ещё и радость. Хоть немного».

Йабу задумался над этими словами, глядя на бескрайнюю черноту космоса за иллюминатором. Он вспомнил слова серебристой Уэльи о боли, которая становится частью кожи, и слова Артена о пустоте после напряжения. Все они, каждый по-своему, предупреждали его об одном и том же: победа над внешним врагом ничего не значит, если внутри остаётся выжженная земля.

«Хорошо», сказал он наконец. «Тогда расскажи мне что-нибудь из своих доковых песенок. Только не самую занудную».

H74, явно обрадованный этой просьбой, тут же принялся напевать одну из своих растянутых мелодий, и Йабу, слушая знакомый, немного нелепый мотив, почувствовал, как внутри разливается спокойствие, которого он не испытывал уже очень давно.

Первые дни нового путешествия прошли спокойно, почти умиротворённо, в отличие от хаотичного бегства с Эквадора несколько месяцев назад. На этот раз у Йабу была цель, план, хотя и весьма приблизительный, и что самое главное, у него был кому доверять. Он проводил время, изучая записи Скрипучего, пытаясь восстановить хотя бы примерный маршрут перемещения икуйских беженцев, а H74 занимался тем, что лучше всего умел: поддерживал корабль в рабочем состоянии, ворча на каждую мелкую неисправность, будто это было личным оскорблением.

На пятый день пути они наткнулись на небольшую станцию, затерянную на окраине одной из малоизученных систем. Станция называлась Верданг и держалась, судя по всему, исключительно за счёт транзитной торговли между более крупными мирами. Йабу причалил, надеясь пополнить запасы и, возможно, найти хоть какие-то следы своих соплеменников.

К его удивлению, местный торговец, толстый добродушный человек с обвислыми усами, действительно что-то слышал об икуйцах.

«Были тут такие, было дело», сказал он, задумчиво почёсывая подбородок. «Проездом, месяцев восемь назад. Маленькие такие, с большими чёрными глазами, тихие, вежливые. Сказали, что летят дальше, искать место побезопаснее. Куда именно, не говорили. Но помню, один из них спрашивал про систему Кайрен, знаете такую?»

Йабу не знал, но тут же записал название в свой потрёпанный блокнот, чувствуя, как в груди разгорается надежда. Это была первая настоящая зацепка за много недель поисков, и хотя он понимал, что след может привести в никуда, само её существование казалось ему подарком судьбы.

«Спасибо», сказал он торговцу. «Вы очень помогли».

«Не за что, парень», ответил тот, окидывая взглядом потрёпанный корабль. «Слушай, а это не тебя ли называют героем Приюта? Слухи о битве уже долетели до наших краёв, знаешь ли».

Йабу смутился, не зная, что ответить, но H74, всегда готовый выручить друга неожиданной репликой, тут же вклинился в разговор:

«Это меня называют героем Приюта, вообще-то. Он просто был рядом и немного помогал».

Торговец рассмеялся, приняв это за шутку, и Йабу, пользуясь моментом, поспешил распрощаться и вернуться на корабль, пока разговор не зашёл ещё дальше.

Они взяли курс на систему Кайрен, и по мере приближения к ней Йабу всё чаще ловил себя на мыслях о доме, который остался позади. Он думал о Тейле, представляя, как она проводит дни на восстановленном Приюте, помогая по мелочам новым обитателям мастерской. Думал об Артене, наверняка продолжающем командовать восстановлением города с той же суровой заботливостью, с какой командовал битвой. Думал о новой кукле, лежавшей в его вещах, с вышитым на груди силуэтом корабля, и о обещании, которое дал самому себе: обязательно вернуться.

Космос вокруг казался теперь не пугающей пустотой, а огромным, полным возможностей пространством, где-то в глубине которого ждали ответы на вопросы, мучившие его с самого начала: кто он такой на самом деле, что скрывает его народ, и почему целая империя сочла нужным охотиться за тихими, миролюбивыми существами, никогда никому не желавшими зла.

Он не знал, сколько времени займут поиски. Не знал, найдёт ли он хоть кого-то из выживших икуйцев. Не знал, что обнаружит, если доберётся до истины о происхождении своего дара. Но впервые за долгое время он двигался вперёд не в панике и не в отчаянии, а с ясной, почти спокойной решимостью человека, нашедшего наконец своё место во вселенной, даже если это место постоянно меняется вместе с координатами его корабля.

Иногда по ночам, когда H74 отключался в режиме экономии энергии, а корабль дрейфовал в тишине межзвёздного пространства, Йабу доставал из ящика под сиденьем старый кожаный футляр с дедовыми инструментами и подолгу разглядывал его при тусклом свете приборной панели. Он вспоминал тот вечер, когда отец, неловко переминаясь с ноги на ногу, протянул ему этот подарок, не найдя слов, чтобы выразить свою гордость иначе. Тогда это казалось таким незначительным жестом. Теперь, спустя месяцы, полные потерь и открытий, Йабу понимал, что в этом простом действии заключалась вся глубина отцовской любви, невысказанной, но настоящей.

Он часто жалел, что не успел сказать отцу о своих чувствах прямо, без обиды и гнева, но постепенно учился прощать себя за эту невысказанность. H74, чувствуя его настроение даже сквозь сон, однажды сказал ему нечто, что запомнилось надолго:

«Знаешь, друг, вина за несказанные слова живёт дольше, чем сами слова могли бы жить, будь они сказаны. Но она не должна становиться твоим домом. Пусть будет гостем, который иногда заходит на чай, но не переезжает жить насовсем».

Йабу улыбнулся этому странному, но точному сравнению и постепенно начал применять его на практике. Он позволял себе грустить об отце, вспоминать его молчаливую заботу, его неловкие попытки показать любовь, но больше не позволял этой грусти управлять каждым своим днём. Вместо этого он старался жить так, чтобы отец, если бы мог увидеть его сейчас, мог бы гордиться, не из-за громких подвигов, а из-за того, каким человеком стал его сын: внимательным к чужой беде, готовым остаться там, где нужен, и не боящимся признавать собственные ошибки.

Путешествие к системе Кайрен заняло почти три недели, в течение которых они дважды останавливались на попутных станциях для ремонта и пополнения запасов. На одной из них Йабу неожиданно встретил старого знакомого: того самого шестирукого фермера, что когда-то давал ему совет не спешить искать замену потерянному. Фермер, узнав его, искренне обрадовался и, услышав о произошедшем за прошедшие месяцы, лишь покачал головой в удивлении.

«Вот видишь, парень, я же говорил, время делает своё дело», сказал он, хлопая Йабу по плечу всеми шестью руками поочерёдно. «Ты нашёл семью там, где не ждал, потерял её снова, и снова нашёл. Жизнь такая, знаешь ли, упрямая штука, не сдаётся, даже когда кажется, что сдаваться пора».

Эта случайная встреча, короткая, но тёплая, придала Йабу дополнительных сил для продолжения пути. Он всё чаще замечал, что вселенная, при всей своей огромности и жестокости, продолжала сводить его с людьми, готовыми поделиться мудростью или просто добрым словом именно тогда, когда это было нужнее всего.

Система Кайрен встретила их неприветливо: тремя суровыми, почти безжизненными планетами, вращающимися вокруг тусклой оранжевой звезды. На первый взгляд казалось, что здесь никто не мог бы выжить, не говоря уже о целой колонии беженцев. Но, приблизившись ко второй планете, Йабу заметил на её поверхности слабые огни, едва заметные среди суровых горных хребтов.

«Кто-то там есть», сказал он, наклоняясь к приборной панели.

«Или что-то», уточнил H74. «Давай для начала выясним, прежде чем радоваться раньше времени».

Они снизились осторожно, готовые в любой момент развернуться и уйти, если ситуация покажется опасной. Но по мере приближения к источнику огней Йабу начал различать очертания построек, вырубленных прямо в скалах, и что-то в их архитектуре показалось ему до боли знакомым: те же плавные линии, та же характерная кладка, какую использовали строители на его родном Эквадоре.

Сердце его забилось быстрее, когда корабль опустился на небольшую посадочную площадку у подножия одной из скал, и он увидел, как навстречу выходят фигуры, невысокие, с огромными чёрными глазами, знакомые до боли, до спазма в горле.

Он выбрался из кабины медленно, боясь спугнуть видение, боясь, что это окажется всего лишь миражом, порождённым долгим одиночеством и отчаянной надеждой. Но фигуры не исчезали. Они приближались, настороженно, но без враждебности, и один из них, пожилая женщина с седыми прядями в тёмных волосах, вышла вперёд, вглядываясь в лицо незнакомца.

«Ты один из нас», сказала она тихо, на языке, который Йабу не слышал уже очень давно, на родном языке Эквадора. «Ты икуец».

«Да», выдохнул Йабу, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. «Меня зовут Йабу. Я с Эквадора. А вы?»

Женщина долго молчала, разглядывая его, а затем произнесла слова, которые Йабу запомнил на всю оставшуюся жизнь:

«Мы то, что осталось. Мы ждали, что кто-то придёт. Не думали, что это будет мальчик с горящими глазами и странным кораблём. Но, кажется, судьба выбирает своих посланников по собственному усмотрению, а не по нашим ожиданиям».

Она протянула руку, приглашая его следовать за собой, и Йабу, оглянувшись на H74, кивнувшего ему ободряюще здоровым глазом, шагнул вперёд, навстречу неизвестности, которая впервые за долгое время не пугала его, а манила обещанием ответов.

Так началась вторая часть его истории, история поисков истины о собственном народе, о силе, дремлющей в крови каждого икуйца, и о битве, которая только начиналась, но которую он теперь встречал не один, а в компании тех, кого готов был назвать своей продолжающейся, растущей, несмотря ни на что, семьёй.

Колония, приютившая уцелевших икуйцев, оказалась куда больше, чем Йабу мог представить издалека. Вырубленные в скалах жилища тянулись на несколько километров вдоль узкого горного хребта, соединённые сетью тоннелей и мостков, а внутри самой горы располагались просторные залы, где выращивали растения под искусственным светом и хранили запасы воды, добываемой из подземных источников. Женщина, представившаяся как Марейя, вела его через это подземное поселение, рассказывая на ходу историю его возникновения.

«Мы покинули Эквадор задолго до нападения», говорила она, пока они шли по узкому коридору, освещённому редкими лампами. «Ещё тридцать лет назад несколько семей начали замечать странные вещи: чужие корабли, кружившие на орбите, странных путешественников, расспрашивавших о наших способностях. Мой отец, тогда ещё совсем молодой, первым понял, что происходит нечто неладное, и убедил горстку семей уйти, пока не поздно. Большинство сочли его паникёром. Мы улетели тайно, ночью, и с тех пор скитались от системы к системе, пока не нашли это место, достаточно суровое, чтобы никто не позарился на него всерьёз».

«Вы знали», тихо произнёс Йабу, чувствуя, как внутри поднимается горькая волна. «Вы знали, что придёт опасность, и никто не предупредил остальных?»

Марейя остановилась, обернувшись к нему с выражением глубокой печали на морщинистом лице.

«Мы пытались», сказала она. «Отец отправил письма старейшинам Тамвы и других городов, но нас сочли безумцами, оторвавшимися от реальности горсткой беглецов. Кто поверит в угрозу, о которой невозможно рассказать без того, чтобы не показаться сумасшедшим? Мы не смогли их убедить, и это до сих пор лежит камнем на моей совести, хотя вины моей в этом, наверное, нет».

Йабу молчал, обдумывая услышанное. Он подумал об отце, о его практичности, о его недоверии ко всему, что не поддавалось немедленному объяснению. Возможно, если бы подобное предупреждение дошло до Дорига, тот бы тоже не поверил, слишком занятый повседневными заботами бара, слишком далёкий от мысли о том, что мирная, тихая жизнь может рухнуть в одночасье.

«Расскажите мне всё, что знаете», попросил он. «Про нашу силу, про то, зачем мы нужны басагам. Я должен понять».

Марейя кивнула и повела его глубже, в самое сердце горы, туда, где в специально оборудованном зале хранились древние записи, передававшиеся из поколения в поколение среди немногих посвящённых икуйцев, знавших правду о происхождении своего народа. Она рассказала ему о легендах, которые Йабу прежде считал просто сказками для детей: о том, что икуйцы некогда были не земледельцами и торговцами, а путешественниками между звёздами, использовавшими саму нервную энергию тела для перемещения через пространство способом, недоступным никакой известной технологии.

«Со временем, после какой-то давней катастрофы, детали которой утеряны, наш народ решил отказаться от этого дара», продолжала она. «Мы осели на Эквадоре, спрятали знания глубоко в легендах и мифах, и постепенно забыли собственную природу, посвятив себя мирной, спокойной жизни. Но дар никуда не делся. Он дремлет в крови каждого из нас, ожидая пробуждения через сильное потрясение, через горе или ярость такой силы, что тело вынуждено раскрыть свои истинные возможности».

«Как у меня», прошептал Йабу, вспоминая тот миг на площади Приюта, когда время вдруг замедлилось вокруг него.

«Именно так», подтвердила Марейя. «Басаги, судя по всему, узнали об этом древнем даре из каких-то иных источников, возможно, из руин других цивилизаций, сталкивавшихся с нашим народом в далёком прошлом. Они охотятся за икуйцами не ради ресурсов и не ради территории. Они хотят изучить и, возможно, приручить эту способность, превратить мирных, никогда не воевавших существ в оружие для собственной империи».

Эта мысль показалась Йабу настолько чудовищной, что он на мгновение потерял дар речи. Мирные жители, всю историю избегавшие насилия, теперь оказались объектом охоты именно потому, что в их крови дремала сила, способная превратить их, при должном принуждении, в самых опасных воинов галактики.

«Мы должны остановить их», сказал он наконец. «Прежде чем они найдут способ пробудить эту силу насильно у других».

«Мы пытаемся уже много лет», ответила Марейя. «Но нас слишком мало, и мы слишком долго прятались, чтобы решиться на открытое противостояние. Возможно, твоё появление, твоя история, твоя победа над басагами на далёкой станции скитальцев, это именно тот знак, которого мы ждали. Может быть, пришло время перестать прятаться».

Йабу провёл на подземной колонии несколько недель, знакомясь с укладом жизни своих соплеменников, изучая древние записи и постепенно осваивая упражнения, которые старейшины разработали за годы изгнания для контроля над пробудившимся даром. Оказалось, что сила, которую он использовал в бою инстинктивно, поддавалась тренировке и совершенствованию, и вскоре он научился вызывать состояние ускорения не только в моменты крайней опасности, но и по собственной воле, хотя каждый раз это требовало значительных душевных усилий и оставляло после себя выматывающую усталость.

H74 тем временем нашёл себе занятие по душе, взявшись помогать местным механикам чинить оборудование колонии, давно нуждавшееся в модернизации. Он быстро освоился среди новых знакомых, и вскоре Йабу с удивлением обнаружил, что старый список угасающих доковых песенок пополнился новыми мелодиями, позаимствованными у местной молодёжи.

Вечерами, сидя у входа в одно из подземных жилищ и глядя на суровое, но по-своему прекрасное небо чужой планеты, Йабу часто думал о тех, кого оставил позади: об Артене, продолжающем восстанавливать Приют, о Тейле, растущей и взрослеющей вдали от него, о самом Приюте, ставшем для него настоящим домом. Он знал, что рано или поздно вернётся туда, как обещал, но понимал также, что путь, на который он теперь встал, потребует ещё немало времени и, вероятно, немало новых потерь.

Он больше не боялся этого пути. Горе научило его многому: что бегство не спасает от боли, что дом строится не стенами, а людьми, готовыми делить с тобой и радость, и горе, что сила, обретённая через утрату, обретает смысл только тогда, когда служит защите тех, кого любишь. Он потерял отца и едва не потерял H74. Потерял Ренкола и родную Тамву. Но взамен обрёл друга, воскресшего из обломков, девочку, ставшую ему почти сестрой, целый город, научившийся стоять вместе, и теперь целый народ, ожидавший своего часа среди скал далёкой, забытой системы.

Вселенная, казавшаяся ему в детстве бескрайним пространством для приключений, обернулась ареной куда более серьёзной борьбы, чем он мог вообразить, лёжа когда-то на крыше отцовского дома и мечтая о далёких звёздах. Но даже сейчас, зная всю тяжесть предстоящего пути, он не жалел о своей мечте. Он лишь понял наконец, что означает по-настоящему её осуществить: не сбежать от прошлого, а найти в себе силы построить будущее, достойное памяти всех, кого он потерял по дороге.

Ночью, перед тем как уснуть в отведённой ему пещере, он доставал тряпичную куклу, подаренную Тейлой, ставил её на маленькую полку рядом с потухшим прежде, а теперь снова работающим датчиком H74, снятым когда-то из обломков, и тихо произносил слова, ставшие для него своего рода вечерней молитвой:

«Я помню вас всех. Я иду дальше не потому, что забыл, а потому, что помню».

И с этими словами, полными боли и одновременно надежды, он засыпал, готовясь к новому дню, полному неизвестности, но, кажется, впервые за долгое время не полному одиночества.

Впереди была ещё долгая дорога, полная сражений, открытий и, возможно, новых потерь. Но Йабу, мальчик, когда-то мечтавший вырваться из тесного мира ради звёзд, а теперь ставший чем-то гораздо большим, чем простой мечтатель, знал одно совершенно точно: он больше никогда не будет убегать. Он будет идти вперёд, к правде о своём народе, к спасению тех, кто ещё нуждается в помощи, и, рано или поздно, обратно домой, туда, где его ждут.

История его только начиналась.

Прежде чем покинуть подземную колонию окончательно, Йабу попросил Марейю рассказать ему больше о судьбе Эквадора после того, как басаги закрепили над ним свою власть. Ему было тяжело задавать этот вопрос, но незнание казалось ещё тяжелее. Марейя, помолчав, поделилась тем немногим, что удалось узнать через редких беженцев, добиравшихся до колонии за прошедшие месяцы.

«Планета оккупирована», сказала она мягко, стараясь смягчить удар. «Басаги установили гарнизоны в крупных городах, включая Тамву. Многих жителей согнали в трудовые лагеря, якобы для добычи полезных ископаемых, хотя мы подозреваем, что истинная цель этих лагерей, это изучение самих икуйцев, поиск способов пробудить в них силу насильственным путём».

Йабу почувствовал, как внутри вновь поднимается прежняя ярость, но на этот раз она была холоднее, собраннее, лишённой той слепой паники, что двигала им в день первого боя.

«Есть ли те, кто сопротивляется?» спросил он.

«Слухи говорят о небольших группах повстанцев, прячущихся в горах на севере, недалеко от тех самых пещер, куда в детстве запрещали ходить детям», ответила Марейя. «Но у них нет оружия, нет кораблей, нет никакой связи с внешним миром. Они держатся из последних сил, надеясь на чудо».

Услышав про северные горы, Йабу вздрогнул, вспомнив собственное детство, рассказы о запретной пещере, легенды, которые он раньше считал просто суевериями местных стариков. Возможно, в этих легендах скрывалась какая-то крупица правды, связанная с древним прошлым его народа, о котором рассказывала Марейя.

«Я должен туда вернуться», сказал он твёрдо. «Не сейчас, но однажды. Я должен найти этих людей и помочь им».

«Мы знали, что ты это скажешь», кивнула Марейя с лёгкой, печальной улыбкой. «В тебе есть то упрямство, которым славился твой народ ещё до того, как разучился воевать. Мы поможем тебе, чем сможем, но помни: путь домой будет самым трудным из всех, что тебе предстоят. Возвращение туда, где всё началось, часто оказывается тяжелее любого сражения на чужой территории».

Перед самым отлётом старейшины колонии собрали небольшой совет, чтобы обсудить, как координировать дальнейшие действия. Было решено, что Йабу продолжит поиски других уцелевших групп икуйцев по всей известной галактике, собирая сведения и, по возможности, объединяя разрозненные очаги сопротивления. Марейя, в свою очередь, обещала наладить через доверенных посредников осторожную связь с северными повстанцами Эквадора, чтобы те знали, что помощь может прийти, хотя и не скоро.

«Ты не одинок в этой борьбе», сказала она напоследок, провожая его к кораблю. «Помни об этом, когда придётся особенно тяжело. Нас мало, но мы есть, и мы будем ждать вестей о тебе».

Йабу поблагодарил её, обнял на прощание, чувствуя странное, почти семейное тепло, возникшее за эти недели общения с людьми, о существовании которых он совсем недавно даже не подозревал. Затем он поднялся по трапу, где его уже ждал H74, заметно оживившийся после нескольких недель полезной работы среди местных механиков.

«Готов к новому витку безумия, друг?» спросил робот, устраиваясь в кресле второго пилота.

«Всегда готов», ответил Йабу, запуская двигатели.

Корабль медленно поднялся над суровым пейзажем горного хребта, и Йабу в последний раз оглянулся на скрытую в скалах колонию, ставшую для него ещё одним, пусть и временным, домом. Затем он развернул судно к звёздам и взял курс на следующую точку в своём списке, туда, где, по обрывочным слухам, могла скрываться ещё одна группа беженцев с Эквадора.

Пролетая мимо орбиты суровой планеты, он бросил последний взгляд на удаляющиеся горы и тихо произнёс, обращаясь то ли к самому себе, то ли к далёкому, невидимому отцу:

«Я найду способ вернуть тебе покой, отец. Даже если для этого понадобится вся моя жизнь».

H74, услышав эти слова, ничего не ответил, лишь молча положил механическую ладонь на плечо друга, и этот простой, безмолвный жест сказал больше, чем могли бы сказать любые слова утешения.

Корабль растворился в черноте космоса, унося своих пассажиров навстречу новым испытаниям, новым встречам и, возможно, новым потерям. Но что бы ни ждало их впереди, они теперь точно знали одно: они не одни, и путь, каким бы долгим он ни оказался, стоит того, чтобы его пройти, потому что в конце этого пути ждёт не просто победа над врагом, а нечто гораздо более важное, шанс сохранить и приумножить то немногое, что осталось от разрушенного, но не сломленного до конца мира.

Так заканчивалась первая глава долгой истории Йабу, мальчика, который однажды смотрел на звёзды с крыши отцовского дома, мечтая о приключениях, и который, пройдя через боль потерь и обретений, стал чем-то гораздо большим: хранителем памяти своего народа и надеждой на его будущее спасение.

А где-то далеко, на разорённой войной планете Эквадор, в тёмных пещерах северных гор, горстка уставших, но не сдавшихся повстанцев смотрела по ночам на звёздное небо и, сама не зная почему, чувствовала слабый, едва уловимый отблеск надежды, будто далеко в космосе кто-то думал о них, помнил их и уже спешил на помощь.

Прежде чем покинуть систему Кайрен, Йабу решил заглянуть в архивные записи колонии ещё раз, на этот раз в одиночестве, без Марейи, чтобы ощутить прикосновение к прошлому своего народа так, как чувствовал бы его любой другой икуец, впервые узнающий правду о собственных корнях. Он провёл несколько часов в тесном хранилище, перебирая полуистлевшие свитки и тонкие металлические пластины с выгравированными символами, часть которых умел читать благодаря урокам, полученным ещё на Эквадоре в детстве, а часть оставалась загадкой даже для местных хранителей знаний.

На одной из пластин он нашёл изображение древнего корабля, разительно непохожего на всё, что строили современные икуйцы или любая другая известная раса. Судно было вытянутым, почти прозрачным, с корпусом, будто сотканным из света, и рядом с изображением значился символ, обозначавший, по словам местного хранителя, нечто вроде «путь без преград». Йабу долго разглядывал этот рисунок, пытаясь понять, была ли эта технология утеряна безвозвратно, или же её принципы всё ещё можно было отыскать среди других полустёртых записей.

«Наши предки умели больше, чем мы можем себе представить», сказал ему старый хранитель, заметив его интерес. «Но знание без мудрости часто превращается в оружие. Возможно, именно поэтому они решили отказаться от него однажды, предпочтя мир и забвение вечной гонке за силой».

Йабу задумался над этими словами, понимая, что перед ним стоит не просто исторический вопрос, а моральная дилемма, с которой рано или поздно придётся столкнуться: стоит ли возрождать древние, возможно, опасные технологии ради защиты своего народа, или лучше искать иной путь, не рискуя повторить ошибки прошлого.

«Я подумаю об этом», сказал он хранителю. «Но сейчас мне нужно найти живых, а не разгадывать тайны мёртвых».

Он покинул архив с ощущением, что унёс с собой не готовый ответ, а лишь ещё один вопрос, добавившийся к длинному списку загадок, которые ему предстояло разгадать в будущем. Возвращаясь к кораблю по узким скальным коридорам, он встретил нескольких детей колонии, игравших в незамысловатую игру с камешками у входа в один из жилых залов. Заметив его, они прервали игру и уставились на него с любопытством, перешёптываясь между собой.

«Это тот самый, что победил басагов», прошептал один из них, не слишком тихо.

Йабу остановился, присел рядом с ними на корточки и улыбнулся.

«Я не один победил», сказал он. «Со мной был друг, и ещё много других людей, которые не побоялись сражаться вместе».

«А ты вернёшься к нам?» спросила девочка с косичками, самая смелая из компании.

«Обязательно», ответил он твёрдо. «Когда найду других таких же, как вы, и когда буду знать больше о том, как нам всем помочь друг другу».

Дети закивали, удовлетворённые ответом, и вернулись к своей игре, а Йабу, поднявшись, ощутил лёгкую, тёплую улыбку на собственных губах. Именно ради таких моментов, ради детского смеха, звучащего даже в самых суровых и опасных уголках галактики, стоило продолжать эту трудную, полную неизвестности борьбу.

Вернувшись на корабль, он застал H74 за оживлённой перепалкой с одним из местных механиков насчёт правильной схемы проводки, впрочем, разговор шёл настолько технично, что Йабу не рискнул вмешиваться, предпочтя молча заняться проверкой систем перед вылетом. Спустя полчаса, попрощавшись с новым знакомым, H74 наконец забрался в кабину, ворча себе под нос что-то о невежественных провинциальных инженерах, не понимающих элементарных принципов изоляции.

«Всё готово?» спросил Йабу, устраиваясь в пилотском кресле.

«Готово, насколько вообще может быть готово судно, собранное подростком из металлолома», отозвался робот, но в его голосе, как всегда, слышалась скрытая теплота под слоем привычного ворчания.

Они взлетели, оставляя позади суровые горы и приютившуюся в них маленькую, упрямую колонию беженцев, хранящую память о некогда великом и мирном народе. Йабу проложил курс к следующей точке своего списка, туда, где, по последним сведениям, могла находиться ещё одна разрозненная группа его соплеменников, и, пока корабль набирал скорость, погружаясь в привычную черноту межзвёздного пространства, он позволил себе на мгновение просто помолчать, наблюдая за проплывающими мимо созвездиями.

Это было странное, почти умиротворяющее чувство, ощущать себя частью чего-то гораздо большего, чем собственная маленькая, некогда разбитая горем жизнь. Он больше не был просто беглецом, гонимым потерей и страхом. Он стал связующим звеном между разрозненными осколками своего народа, хранителем памяти, которую едва не стёрла война, и, что самое главное, живым доказательством того, что даже после самых страшных потерь можно найти в себе силы не просто выжить, но начать строить нечто новое, значимое, достойное памяти всех, кого пришлось оставить позади.

Путь домой, каким бы длинным и трудным он ни оказался, теперь казался ему не бременем, а призванием, единственным, ради чего действительно стоило лететь через бескрайние, холодные просторы вселенной.

Спустя несколько дней пути Йабу решил ненадолго остановиться на одной из безлюдных станций дозаправки, чтобы дать кораблю отдых и заодно разобрать накопившиеся за последние недели записи и наблюдения. Пока H74 занимался профилактикой двигателя, что-то напевая себе под нос, Йабу сидел за пультом, перечитывая заметки, сделанные ещё в колонии, и пытался выстроить из разрозненных фактов хоть сколько-нибудь связную картину происходящего.

Он думал о том, что произошедшее с ним за последний год можно было бы разделить на две совершенно разные истории. Первая, история потери: смерть отца, гибель Ренкола, разрушение Приюта и первая смерть H74. Вторая, история обретения: дружба со старым роботом, названая сестра в лице Тейлы, целый город, научившийся объединяться перед лицом общей беды, и теперь целый народ, ожидающий его помощи среди звёзд. Эти две истории переплетались настолько тесно, что порой было трудно сказать, где заканчивается одна и начинается другая.

«О чём задумался?» спросил H74, просунув голову в кабину после завершения профилактики.

«О том, что горе и надежда, кажется, всегда идут парой», ответил Йабу задумчиво. «Стоит потерять что-то важное, и почти сразу находишь что-то новое, ради чего стоит жить дальше. Как будто вселенная не выносит пустоты и торопится заполнить её хоть чем-то».

«Философия для семнадцатилетнего механика», хмыкнул робот. «Впрочем, звучит не так уж глупо. Может, из тебя однажды выйдет толк».

Йабу улыбнулся этой привычной колкости и вернулся к записям, но мысль о равновесии между потерей и обретением осталась с ним надолго, став своего рода внутренним компасом на предстоящем долгом пути. Он понимал, что впереди его ждут новые трудности, возможно, новые потери, но также понимал, что каждая из них, какой бы болезненной ни оказалась, вероятно, откроет дорогу к чему-то, чего он пока не мог даже представить.

Перед тем как снова отправиться в путь, он написал короткое письмо, адресованное Тейле и Артену, с намерением отправить его при первой же возможности через торговые каналы, связывающие отдалённые станции с Приютом. В письме он рассказал о встрече с колонией икуйцев, о правде, которую узнал о своём народе, и заверил друзей, что помнит своё обещание вернуться, как только сможет.

«Берегите Приют», написал он в конце. «И, пожалуйста, берегите себя. Вы моя единственная дорога назад, и я намерен ею воспользоваться, когда придёт время».

Запечатав письмо, он вернулся в кабину, где H74 уже прогревал двигатели для нового вылета. Корабль оторвался от станции, оставляя позади короткую передышку, и вновь устремился в бескрайнюю черноту, туда, где, по слухам, могли скрываться другие уцелевшие семьи икуйцев, туда, где ждали ответы на оставшиеся вопросы, и туда, где однажды, он был уверен в этом как никогда прежде, начнётся долгожданное освобождение его родной, но всё ещё оккупированной планеты.

В последнюю ночь перед вылетом со станции дозаправки Йабу долго не мог уснуть, ворочаясь в тесной кабине и прислушиваясь к ровному гулу спящих систем корабля. Мысли его то и дело возвращались к разговору с Марейей о древней технологии икуйцев, о корабле, будто сотканном из света, и о моральной дилемме, которую хранитель архива оставил ему в качестве незваного подарка. Возрождать ли забытое знание, рискуя повторить ошибки предков, или искать иной путь, довольствуясь тем, что уже есть в его руках, потрёпанным судном, собранным из обломков, и даром, доставшимся ему ценой стольких потерь?

Он не находил ответа, и, возможно, размышлял он, ответа не существовало вовсе, по крайней мере не в виде простой, однозначной формулы. Возможно, правильный путь складывался не из готовых решений, а из множества маленьких, ежедневных выборов: кому помочь, куда лететь дальше, кого взять с собой, а кого оставить в безопасности. Он вспомнил слова отца о том, что дорога сама покажет, куда идти, и подумал, что, пожалуй, впервые по-настоящему понимает смысл этой фразы. Дорога действительно показывала, но лишь тому, кто был готов идти, несмотря на отсутствие карты.

Под утро он всё же задремал, и снилась ему на этот раз не Тамва и не горящий Приют, а нечто новое: бескрайнее поле сухой золотистой травы под двумя солнцами, и среди этого поля шли рядом три фигуры, отец, H74 в его прежнем, ещё не разбитом облике, и сам Йабу, только немного старше, увереннее, спокойнее. Никто из них не произносил ни слова, но шли они в одну сторону, плечом к плечу, и в этом молчаливом единстве было больше утешения, чем в любых словах.

Проснувшись, он ещё некоторое время лежал неподвижно, стараясь удержать это ощущение тепла и покоя, прежде чем оно окончательно рассеется под грузом предстоящих забот. H74, заметив его задумчивое молчание за завтраком, состоявшим из скудных станционных пайков, спросил, что ему приснилось.

«Отец шёл рядом со мной», ответил Йабу просто. «И ты тоже. Настоящий ты, ещё до всего этого».

«Значит, хороший был сон», кивнул робот с необычной для себя серьёзностью. «Держись за такие сны, друг. Они, знаешь ли, лучше любого компаса показывают, куда действительно стоит идти».

Они закончили завтрак в молчании, а затем поднялись на борт и вновь взяли курс в глубину космоса, навстречу новым станциям, новым встречам и новым обрывкам правды о судьбе разбросанного по галактике народа. Позади оставались горящие руины Тамвы и Приюта, потерянные друзья и невысказанные слова, но впереди, среди холодных звёзд, теперь горел свет надежды, слабый, но неугасимый, свет, который Йабу твёрдо намеревался пронести через всю оставшуюся жизнь, что бы ни готовила ему судьба дальше.

Корабль растворился в черноте, унося своего юного пилота и его верного механического друга навстречу продолжению истории, которой ещё только предстояло быть написанной.

Много позже, вспоминая эти дни скитаний между станциями и колониями, Йабу понял, что именно тогда, в те недели одиноких перелётов, в нём окончательно сформировалось то, что впоследствии станут называть его правилом: никогда не проходить мимо чужой беды, даже если помощь потребует лишнего дня пути или лишней порции топлива. Он завёл привычку останавливаться на каждой встречной станции не только за припасами, но и чтобы просто расспросить местных жителей, не нужна ли им помощь механика, и часто получал в ответ не деньги, а истории, рассказы о судьбах, разбросанных войной семей, о маленьких трагедиях и маленьких победах, из которых, как он всё яснее понимал, и складывалась настоящая ткань вселенной.

H74 поначалу ворчал на подобную расточительность времени, но со временем и сам начал получать удовольствие от этих коротких остановок, находя в разговорах с местными механиками и грузчиками отголоски собственного прошлого, тех сорока двух лет, что он провёл, забытый всеми, среди груд списанного металла. Быть может, именно поэтому он так остро понимал ценность того, чтобы быть замеченным, услышанным, нужным, и с особым рвением помогал Йабу искать тех, кто нуждался в подобном внимании больше всего.

Список станций и колоний, где могли скрываться уцелевшие икуйцы, постепенно рос, дополняемый новыми слухами и обрывками сведений, собранными в пути. Йабу понимал, что впереди его ждут месяцы, а быть может, и годы поисков, полных как разочарований, так и редких, но тем более драгоценных находок. Но теперь, в отличие от первых месяцев одинокого бегства с разорённого Эквадора, он не боялся этой долгой дороги. Он знал, ради чего идёт, знал, что где-то позади его ждут те, кому он обещал вернуться, и знал, что впереди, среди холодных звёзд, найдутся ещё такие же, как он, растерянные, испуганные, но не сломленные до конца существа, нуждающиеся лишь в том, чтобы кто-то наконец пришёл и сказал им: вы не одни.

Именно с этой мыслью, простой и одновременно всеобъемлющей, он вёл свой потрёпанный, но безотказный корабль сквозь бескрайнюю черноту космоса, навстречу новым главам истории, которую начал не по собственному выбору, но которую теперь был твёрдо намерен довести до конца, каким бы долгим и трудным ни оказался этот путь.

Иногда, глядя на медленно вращающиеся за иллюминатором созвездия, Йабу пытался представить себе, каким был Эквадор до его собственного рождения, каким он станет после того, как оккупация однажды закончится, и получится ли у него самого когда-нибудь снова пройтись по улицам Тамвы, не оглядываясь через плечо в поисках опасности. Ему хотелось верить, что синие крыши снова будут покрывать дома, что дети снова будут гонять потрёпанный кожаный мяч по узким переулкам, что кто-нибудь снова будет печь по утрам горячие лепёшки, наполняя воздух запахом свежего хлеба. Он не знал, доживёт ли до этого дня, но твёрдо решил, что сделает всё возможное, чтобы приблизить его, даже если сам не окажется в числе тех, кто первым ступит на освобождённую землю.

H74, словно прочитав его мысли, однажды сказал, что мечты о будущем, даже самые несбыточные на первый взгляд, служат таким же топливом для человека, каким пылевой конденсатор служит для их корабля: незаметным, тихим, но абсолютно необходимым для движения вперёд. Йабу тогда лишь молча кивнул, соглашаясь, и с тех пор старался беречь эту, пусть хрупкую, но упрямую надежду так же бережно, как берёг единственный уцелевший от отца кожаный футляр с инструментами, лежавший теперь на почётном месте рядом с пилотским креслом.