Wolf's Squad: Aus Metal
Aus Metal
«Ну, не унывай, волчара, – раздаётся негромкий голос за спиной. – Покажи зубы».
Вольф старательно пытается широко улыбнуться, но выходит лишь жуткая усмешка, скалящаяся в дымящую пустоту. Дышать тяжело, кажется, будто на горле затянулась шипастая удавка, и не знаешь, что хуже: нехватка воздуха или острые иглы, вдавливающиеся в глотку. Или то, что ничего из этого нет на самом деле. Как и голоса, отчётливо звучащего в ушах:
«Вон, смотри, какой ты большой и злой волк, чего тебе раскисать…»
Глаза щиплет, всё заволокло пеленой. Он знает, что не заплачет – давно разучился. С самого начала войны все чувства были насильно спрятаны за холодную металлическую стену, выдержавшую даже тот роковой день, когда град авиаударов стёр с лица земли его мир, его семью, его прошлое…
«Думаешь, ты так вот взял, сделал вид, что тебе всё равно, и оно сработало? – он перебирает в руках два покорёженных армейских жетона. – Вернётся. Не сейчас, так потом».
Когда же это прозвучало? Целая жизнь минула с того момента. Тогда Вольф чуть не потерял друга. Взрыв гранаты в траншее, несколько трупов. Не обнаружь их командир, что среди мёртвых тел на дне есть одно ещё живое, Фриц не прожил бы дольше тех жалких нескольких минут, что оставались на оказание срочной помощи…
«Бессердечный дурак!» – это другой голос, Фриц. Он всегда был такой смешной, даже когда ругался. Его просто невозможно было воспринимать серьёзно. Теперь стало поздно. «А когда я умирал, тебе тоже было наплевать?! Выживу – не выживу, совсем без разницы?»
Альберту тогда казалось, что он спокоен. Он не верил, что его друг умрёт, когда того уже общими усилиями втащили к фельдшеру. Этого не могло случиться, этого и не случилось… тогда. Но они просто выкроили Фрицу два года жизни. Как же скоротечно время. Как быстро оно подошло к концу, оставив после себя лишь фотографии да жетон-смертники.
«Вот и всё, волчья морда, – ветер ерошит опалённые волосы, принося с собой дотлевающие искры и запах гари. – Рано или поздно это должно было произойти».
Оскал становится шире, распахнутые глаза остекленело смотрят в никуда.
Пробовали пролежать с выключенным сердцем, отсчитывая секунды до момента, когда уже не получится включить обратно этот грёбаный кусок металла в груди? Момент, когда не захочется включать его снова, наступит куда раньше.
Он терял новообретённых друзей. Каждый оставлял неизгладимый след в памяти. Встреться они ему раньше, в мирное время, Вольф и за год-два их не запомнил бы. Всё меняется, когда оказываешься с людьми в одном окопе.
Он помнил болотистые топи и рыскающих по ним «терминаторов», расстрелявших разведгруппу. Спасибо фельдфебелю Мартину Шмидту, вбивавшему хоть какие-то навыки растерянным новобранцам – живым выкарабкался только Вольф. Сам Шмидт так и остался в той трясине. Альберт вернулся только через пару недель, чудом не напоровшись на вражеские отряды, на растяжки и мины. Перебивался чем мог, день-другой – помер бы с голоду. Едва дополз до лагеря. Хорошо ещё своего в нём опознали, а Хайнрих его всеми правдами и неправдами выгородил перед начальством, уберёг от проблем.
Сколь бы ни был ты честен, узнают, что ты вернулся один – доверия к тебе не будет, и хорошо если дело обойдётся одними допросами и внеочередным сканированием. Получишь в личное дело красную метку – отправят к кибернетикам.
Он помнил полыхающее зарево над горизонтом, огненный фейерверк из боеприпасов, всё продолжающих с грохотом озарять ночное небо, а в ушах стоял радостный крик в передатчик: «Народ, ща салют будет!». Последние слова Дрейка Майера, наёмного боевика, до сих пор разносились по сознанию эхом взрывов. Этот камикадзе утащил за собой в пылающую преисподнюю пару десятков вражеских бойцов.
Как треснувшая скорлупа – оплавленные фрагменты металла, в которых ещё дымилась плоть. Ганс Рихтер, их диверсант. Карты минных полей – штука ненадёжная.
Сданные позиции, оккупированный город. Выставленные на всеобщее обозрение зверски изуродованные трупы. Где-то среди них остался их унтер-лейтенант, полевой фельдшер Отто Лейтнер…
Один за другим. Снова, и снова, и снова. Череда смертей была столь же бесконечной, как и война, которая никак не хотела прекращаться, даже оставив в руинах и хаосе полмира.
Он потерял всех, кого знал, а с ними – и себя.
Западная Европа. 25 Июля 2053 год
18 месяцев до конца Третьей Мировой Войны
– …Альберт? – позвал Кирхнер.
Тишина. На оклик Августа Альберт не отреагировал, будто не услышал.
Связист вздохнул: состояние Вольфа начинало серьёзно беспокоить. Альберт сидел так уже несколько часов подряд – совершенно неподвижно, уставившись в одну точку. Утром их заместитель командира отказался от еды. Посоветовавшись за углом, паёк Вольфа прибрали, не вскрывая – сунут под нос, когда оклемается от потери. Главное сейчас – чтобы было кому последить за этим чёртом. Может и руки на себя наложить, кто его остановит?
Хуже чипированного. От церебралов хотя бы ожидаешь, что они ведут себя не вполне как люди и мыслят как-то иначе, а с этим никогда не знаешь, к чему готовиться!
В отсутствии конкретных указаний Вольф принимал первое решение, зачастую не поддающееся никакому объяснению. Сколько раз Шульц его взгревал за такое – никто даже не считал. Как-то раз и зуб выбил, и мордой в грязь при всех окунул, было за что. Вероятно, объяснение на самом деле у Альберта было. Вероятно, даже логически обоснованное. Но командир, конечно же, не намеревался разбираться в причинах, и по возвращении на базу Вольфа ждал неизменный нагоняй. Как, впрочем, и всех остальных.
Теперь Хайнриха не стало, следом за ним погиб и их неугомонный Фриц, и требовалось как-то оповестить впавшего в депрессию Вольфа, что спустя два часа надо идти на полевое собрание. Собрание, где, конечно же, смешают с дерьмом всех, невзирая на все заслуги и ранги. Где на повестке будет давно бессмысленное «что теперь делать» – и не менее бессмысленные поиски виновного в том, что они потеряли несколько десятков человек. Больше всего достанется младшему офицерскому составу, в который с некоторых пор входил и Альберт. Вскоре их недавно произведённого унтер-лейтенанта поставят перед фактом: либо он берёт на себя полное руководство отрядом, либо вместо него назначат кого-то левого. Вольф, похоже, за своим горем не понимал, что именно от его решения сейчас зависит их судьба.
А может, всё он прекрасно понимал, но в данный момент ему было попросту наплевать.
Связист даже не знал, с какой стороны подступиться к проблеме. Они с Альбертом редко разговаривали вообще, а уж по душам так и вовсе никогда. Сказывалась обоюдная предвзятость: убеждённый до мозга костей атеист и глубоко верующий католик, вынужденно оказавшиеся в одной лодке. Ужиться-то смогут, а вот друзьями стать – навряд ли.
Подхватив стул, Август устроился прямо напротив Альберта. Вольф медленно опустил взгляд, не сразу сфокусировавшийся на сослуживце.
Впервые за всё время связист обратил внимание на то, что Альберт носит очки, как и он сам. И почему Август был уверен, что тот в линзах или с протезами, когда у Вольфа был такой же примитивный доисторический костыль? Да ещё и такие толстые стёкла. По его меткости и не скажешь, что он настолько плохо видит. Внимательность…
– Эй, командир, – позвал Кирхнер повторно.
– Я не командир, – безэмоционально отозвался Альберт. – И никогда им не был.
– Теперь будешь, – сообщил Август новость, которая наверняка и новостью-то не была. – Кроме тебя некому. Ты старший по званию в отряде, у тебя есть опыт… ты сейчас единственная замена Хайнриху.
Никакого ответа.
Сквозь пыльное окно сочился реденький свет, за стенами импровизированной казармы был пасмурный и туманный, но день. Мирозданию не было дела до копошившихся на земле людей, солнце всё так же восходило и заходило. «Апокалипсис» не изменил естественного хода вещей, не стёр человечество с лица Земли. Ядерное оружие отгремело лишь в первых залпах, столь быстро же заглохнув до того, как это привело бы к катастрофическим последствиям. Объединённые войска нескольких стран ещё вели партизанскую войну, пытаясь дать отпор интервентам, не перегрызть глотки друг другу и дотянуть до того дня, когда что-то изменится к лучшему…
Кирхнер сомневался, что доживёт до этого момента.
Как бы это ни звучало, но жизнь продолжалась, надо было вставать и идти дальше. Все понесли тяжёлые потери и продолжали их нести. Мёртвых не вернёшь, остаётся надеяться, что их души обретут заслуженное после смерти…
На осторожные попытки Августа донести эту мысль Альберт отреагировал ожидаемо:
– Нет там после смерти ничего, – Вольф произнёс это ровно, смотря сквозь Кирхнера. – И никогда не было. Никакой души не существует. Мозг просто умирает, и всё. Никакого воздаяния, никакого заслуженного. Детские сказки. Вся эта «справедливость», эта «мораль», прочее дерьмо…
Связист спорить не стал. Альберту без толку что-то доказывать: он свои аргументы может повторять словно мантру, будто убеждая в этом самого себя, неизвестно зачем.
Понятия, придуманные людьми. Повод для обделённых найти надежду на лучшую жизнь – и не разевать пасть на тех, кто ими бессовестно играет. Повод утешить себя, спастись от жестокой реальности, которой нет никакого дела до очередного шмата органики, пытающегося оправдать себя и своё бессмысленное существование. И дальше по списку, который мог продолжаться вечно, если случайно съехать на эту тему.
Спорить с Альбертом по этому вопросу было всё равно, что спорить со стеной, но стена хотя бы не делает вид, что тебя слышит. Позиция Хайнриха с «и где же он, этот ваш Бог?» – и та звучала куда человечнее, чем этот машинный пересчёт аргументов. Порой начинало казаться, что душа действительно находится где-то в сердце, иначе Август не мог объяснить, почему Альберт с одной-единственной заменой в груди ведёт себя порой хуже церебрала.
Даже сейчас Вольф выглядел больше сломанным роботом, чем человеком.
Вздохнув, Август протянул руки, твёрдо взяв Альберта за кисти. Тот не шелохнулся. Кожа холодная-холодная, глаза пустые, потухшие. Вместо сердцебиения – ровный «пульс» от искусственного сердца, будто там переменный ток в проводах, а не кровь в жилах.
И как он с этим живёт?
– Существует или нет – ты не знаешь наверняка, – Август старался звучать как можно более ободряюще. – Ты не можешь утверждать. Только не начинай опять про научные доказательства, хотя бы сейчас! Я переубеждать тебя не собираюсь. Просто послушай меня…
Они потеряли двоих. Что сейчас творится у расквартированных рядом «соседей» – лучше и не думать. В этой бойне общие потери только их «крыла» перевалили за сотню. Это была ещё скромная статистика. Всего лишь статистика, за каждой цифрой которой чья-то трагедия, которая быстро уйдёт в прошлое, забудется. И помнить их будут только те, кто знал лично, да и то – если доживут.
Всегда тяжело осознавать, что окровавленное месиво совсем недавно было твоим другом. Может, вы разговаривали вчера, делились мыслями и проблемами, смеялись вместе над шуткой. Может, ты знал его всего неделю-две, а может – всю свою жизнь. Только теперь это всё уже неважно, потому что его больше нет, а ты – всё ещё жив.
Как Альберт сейчас. Накануне его нашли без сознания, в метре от уже остывающего тела. Вовремя свои заметили, пока их не выкурили оттуда вновь засвистевшими снарядами.
– Хорошие люди были, оба, – собравшись, продолжил Август. – Но ничего с этим уже не сделаешь, надо жить здесь и сейчас, пока мы ещё живы…
– А смысл? – Альберт косо усмехнулся, странным образом не изменив безжизненного выражения лица. Обычно блестящие глаза казались теперь выцветшими, потускневшими: – Разве это жизнь? Это конвульсии трупа! Нас сжирают заживо! Всё давно потеряно, посмотри вокруг. Поддержку обещают. Сколько её уже обещают? Чего мы тут ждём?! Пока международники соберутся? Пока они стравят нас с соседями, а потом вырежут оставшихся?!
Он махнул куда-то в сторону:
– Им просто нужно, чтобы мы тут все подохли! Меньше сопротивления будет…
– Тормози, – Кирхнер осторожно сжал пальцы. – Не сейчас, Альберт.
Вольф за языком редко следит. Наговорит в запале лишнего – мало ли кто их может слушать. Хотя кого интересуют выкрики солдат, уставших от войны? Уже давно не ловили дезертиров. Валите на все четыре стороны. Скорее всего вы просто сдохнете по дороге. Изведёт голод, нарвётесь на мины, на блуждающих дронов. Убьют, не свои – так чужие. Расстреляют на чужой границе – даже не посмотрят, кто вы и откуда. Мира, который вы знали, больше нет и никогда не будет.
Ну как, всё ещё есть желание бежать? Вам есть, куда бежать?
– Замена… хотите замену? – на порядок тише, почти шёпотом выговорил Альберт. – Хорошо. Я прямо сейчас пойду до наших кибернетиков, подпишу документы на добровольную чипизацию… так всем лучше будет. Я… буду хорошей заменой.
Кирхнер непонимающе уставился на Вольфа, секундой позже с ужасом сообразив, что тот это сказал совершенно серьёзно. Он действительно это может и сделает, без всяких приказов, без принуждения, уверенный, что поступает правильно. Что это – лучший выход из ситуации, а не уход от ответственности кардинальными методами.
– Никуда ты не пойдёшь, – осадил его Август твёрдо. – Даже думать не смей. Мы тебя к этим живодёрам не пустим, не надейся. Ты нужен таким, какой ты есть.
– Зачем вам псих, неспособный держать себя в руках? Мне же самому легче станет, если я ничего чувствовать не буду. В остальном для меня ничего не изменится. Я с самого начала выполнял приказы. Да, своевольничал иногда, получал… меньше глупостей делать буду…
– Что ты несёшь?! – в сердцах высказался Август. – Слышал бы это Шульц! Думаешь, раз его больше нет, так теперь всё можно?
Связист осёкся, заметив, как побледнел Вольф.
Об этом не стоило напоминать. Эта гневная тирада прозвучала как пощёчина, далеко не отрезвляющая, наоборот сделавшая ещё больнее. Альберт зажмурился, руки задрожали, лицо исказила страшная гримаса – он отчаянно сдерживался, но маска видимого безразличия уже не могла скрыть человека за ней. Лучше бы дал волю эмоциям, выплеснул бы всё, как бы это ни выглядело. Никто не осуждал проявления слабости в такие моменты: все они люди, пусть и не все – полностью. К чёрту предвзятость, к чёрту разногласия! Иногда нужна минутная поддержка, чтобы человек смог снова подняться на ноги. Но Вольф никогда ни у кого помощи не попросит – будет терпеть, пока не сломается.
Железными такие кажутся только снаружи.
– Слушай, Альберт, – негромко повторил Август. – Если совсем плохо, если нужна помощь – скажи, не молчи. Не совсем чужие же люди, всё понимаем…
– Всё нормально, я сам справлюсь, – еле слышно пробормотал Вольф.
Почувствовав прикосновение металла, Август опустил взгляд, отстраняясь, только сейчас заметив, что Альберт всё это время перебирал в руках цепочку с двумя бирками на ней.
У них не было возможности толком проститься с погибшими, даже захоронить тела, так и оставшиеся гнить на полыхающем могильнике, в который обратилось недавнее поле сражения. Туда лезть – самоубийство, не говоря уже о том, чтобы найти что-то среди покорёженного металла и трупов, по которым рыщут падальщики. В том числе – вооружённые огнестрелом любители лёгкой наживы, чужих протезов и вывернутой из разбитых машин электроники. Но огненную зачистку местности уже начали, вскоре там останется только выжженная земля и обгорелые остовы.
Кто-то успел подобрать с тел бирки и передал их Альберту, уже вторые сутки не находящему себе места среди ещё живых.
О смерти Фрица сожалели все: добрый парень был, хоть и дурашливый. Фриц с Альбертом были буквально как братья – знакомы с первых лет жизни, не разлей вода. Для Альберта эта потеря была особенно тяжёлой: можно смириться со смертями тех, кого знал год-два-три, но не того, кто был неотъемлемой частью твоего существования.
Да и по командиру тосковали, несмотря на то, что Шульца и человеком далеко не все считали, хоть об этом говорить было не принято даже в его отсутствие. Хотя бы из человеческого же уважения: здесь каждый третий ему был обязан жизнью.
Август поначалу жутко боялся Хайнриха. Не по себе становилось уже от одного только его вида, а в экзоскелете Шульц и вовсе походил на оживший механизм. Подобные люди внушали безотчётный страх. Военные кибернетики никогда не беспокоились эстетикой, лишь бы оно работало. А иначе как «оно» таких людей и не назвать: от «терминаторов» их отличало только наличие остатков живой плоти в теле и мозгов в черепе, независимо от того, были последние протезированы или нет.
Про «красный пазл» в присутствии Шульца лишний раз старались не говорить, что нередко дезориентировало новичков, не сразу понимавших, что здесь происходит. Но рано или поздно кто-нибудь оговаривался. Приходили офицеры из вышестоящих. Достаточно было просто присмотреться, и всё становилось на свои места, оставляя только тихие перешёптывания за спиной.
Хайнрих никак на это не реагировал. Последние дни он вообще всё реже и реже проявлял хоть какой-то интерес к окружению. Зачастую, когда всё стихало, просто сидел неподвижно, бездумно смотря в пустоту. Порой так и засыпал – не сразу поймёшь, что спит: механические глаза смотрят перед собой, застыл в одной позе, будто отключённый робот. Зрелище довольно жуткое, как и всё его поведение в целом, становящееся всё более и более машинным. Он уже давно сломался и теперь медленно умирал в своей оболочке из металла и пластика.
Сам Август, несмотря на всё это, видел в Хайнрихе простого человека. Он был выжжен изнутри, практически обезличен, но всё ещё пытался сохранить жизни доверенных ему солдат. Им бы ещё жить и жить, это ему уже было без разницы, что с ним случится и как он сдохнет. У него не было другого повода к существованию. Ему не к кому возвращаться, его никто не ждёт, уже очень много лет как.
Своё отмучился, оставалось надеяться, что он ушёл в действительно лучший мир.
Как-то некстати вспоминался старый ещё разговор. Кто-то спросил: «если бы у вас была возможность начать жизнь с начала, что бы вы себе пожелали?» – и пошло-поехало. Шутки-шутками, а выговорились тогда все, даже Хайнрих, обычно не встревавший в такие пьяные беседы. И только Вольф, привычно отмалчивавшийся в углу, на повторенный вопрос с привычным цинизмом прокомментировал поставленную задачу:
«Это буду уже не я, следовательно, мне всё равно».
С такой позицией – только в забвение. Впрочем, каждому воздастся по вере его.
– Попрошу Гретель, – подвёл итог Август, – она тебе успокоительное принесёт, у нас ещё немного осталось. Закинешься – и пойдём в штаб. Продержишься?
Вольф кивнул.
Гретель весь разговор поджидала Августа за дверью. Милая рыжая девчушка, волей случая оказавшаяся среди взрослых мужчин. Гретель хорошо разбиралась в технике, копалась в трофейных дронах, смело участвовала в боевых действиях вместе со старшими товарищами, её даже занесли в официальные списки. Автомат не вручишь, конечно, но снайперку потянет – глаз меткий, руки твёрдые, не дрожат.
Жить ей оставалось всего три месяца. Её останки найдут лишь спустя несколько дней в пакете, подброшенном им прямо к порогу базы. Но Август этого уже не застанет: ему самому судьба отвела немногим больше месяца. Наверное, оно и к лучшему, что Вольф так и не узнает, что произошло. Одним кошмаром меньше будет преследовать его всю оставшуюся жизнь.
К несчастью, очень долгую в сравнении с его товарищами.
Канада. 25 Июля 2082 год
27 лет после Третьей Мировой Войны
Несмотря на летний полдень, было пасмурно.
В распахнутые форточки просачивалась прохлада. Капало с навеса над входом, хлюпали лужи под ногами проходящих мимо людей и проезжающего транспорта. Рассеянный свет стекал по краям стола, поблёскивал на металлических уголках, полосами ложился на дощатый пол. В приглушенное естественное освещение, скорее подчёркивающее, чем разгоняющее тени, вплетались бледные искусственные блики от включённого экрана под потолком.
Негромко бубнили сброшенные до минимума динамики: транслировали новости – очередную мешанину из бытового бреда, рекламы и политической повестки.
– …военные действия на территории Восточной Европы продолжаются… местные по-прежнему отказываются вести переговоры с Коалицией, называя миротворцев оккупантами… по прогнозам аналитиков силовое подавление восстания приведёт к десяткам тысяч жертв, однако мирная деэскалация конфликта в данном секторе не представляется возможной…
От приоткрытой двери тянуло запахом недавнего дождя, перемешанного с тяжёлым дыханием промышленной окраины, перетекающей в километры так и не отстроенных развалин.
Город постепенно возвращался на уничтоженные территории. Сегодняшний блестящий центр города три десятилетия назад лежал в дымящихся руинах; сегодняшние заводы – вчерашние новостройки, возведённые поверх разрушенных комбинатов; развалины за сегодняшней окраиной завтра будут захоронены под новой застройкой. На восстановление ключевых городов и промышленности были брошены все силы – и мир в них возрождался прямо на глазах. Однако за их пределами по-прежнему оставалось опасно, особенно – вблизи бывшей границы. Пройдёт ещё немало лет, прежде чем окончательно сотрутся следы войны. А пока разрушенные и разграбленные массивы по-прежнему радовали морем разнообразных сюрпризов.
Чаще всего – неприятных.
– …свыше десяти неучтённых бункеров и более пяти крупных захоронений неконвенционного оружия обнаружено на территории провинции Мантиоба, – в бормотание новостей никто не вслушивался; они шли себе задним фоном, на который обращаешь внимание только когда он внезапно исчезает, – доступ к ним сильно затруднён в связи с экстремально опасными условиями внешней среды. Проводится предварительная разведка дронами…
Посетителей в придорожной забегаловке, совмещённой с заправкой и авторемонтной мастерской, сегодня было немного. Здесь мелькали разные лица. Старые друзья случайно встречались и снова расходились; чужие люди знакомились – чтобы назавтра забыть, что вообще разговаривали, или же наоборот, чтобы найти друг друга в паутине, вновь опутывающей мир. Кто-то прощался и расставался здесь – возможно, навсегда.
Такие неприметные заведения зачастую становятся свидетелями различных драм, иногда кровавых: районы этого сектора практически ежедневно становились местом для бандитских разборок, на которые полиция смотрела сквозь пальцы. Рейды «для галочки» – простая формальность. Ни для кого не секрет, что местные правоохранительные органы сами нередко покрывают процветающую преступность.
Никто с этим, естественно, ничего не делает. Времена, когда это кого-либо заботило, давно канули в Стикс. Люди непринуждённо скатываются в средневековье, пусть даже оно будет на этот раз выковано из металла и начинено электроникой – всё равно останется новым тёмным веком. Достаточно одного поколения, выросшего в атмосфере полного беззакония и анархии, когда жизнь и права человека стоят не дороже пули. Остальное – последствия, к сожалению, закономерные.
Дети животных редко становятся людьми.
– …корпорация AEON объявила об официальном закрытии ряда разработок, – невозмутимо продолжал речь диктор.
В отдалении ото всех пристроился невысокий мужчина средних лет, с заметной сединой на тёмных волосах, топорщащихся, словно собачья шерсть.
Сидел он тихо, лишнего внимания к себе не привлекал, только смотрел куда-то в пустоту за окном. О его существовании можно было легко забыть сразу же после того, как он заказал себе воды и задал пару дежурных вопросов о состоянии маршрута. Однако если бы кому-то в голову пришло присмотреться внимательнее, то заметили бы и странно бликующие глаза-импланты, и прочие неприметные, но не спрятанные искусственные детали.
Едва уловимый эффект «зловещей долины», на той самой грани, когда ещё не понимаешь, что именно неправильно, но уже чувствуешь нечто неладное. И списываешь это на мнительность – ведь обычные люди-машины нервируют куда больше, а причины этого куда более явные. Ведь военных церебралов больше нет? Уничтожены, все до одного, независимо от стран, где они были созданы…
– …по-прежнему вызывает ожесточённые дебаты вокруг этичности данного вопроса, в частности – в связи с третьим разделом Конвенции…
Он был нарушением этой самой Конвенции. Его официально не существовало. Не должно было существовать. У него даже имени как такового не было, один позывной.
Внутри металлического каркаса груди был спрятан старый армейский жетон, доставшийся ему от человека, которого он звал своим «отцом».
впервые выложено 8 октября 2017 года на месте интермедии.
«Ну, не унывай, волчара, – раздаётся негромкий голос за спиной. – Покажи зубы».
Вольф старательно пытается широко улыбнуться, но выходит лишь жуткая усмешка, скалящаяся в дымящую пустоту. Дышать тяжело, кажется, будто на горле затянулась шипастая удавка, и не знаешь, что хуже: нехватка воздуха или острые иглы, вдавливающиеся в глотку. Или то, что ничего из этого нет на самом деле. Как и голоса, отчётливо звучащего в ушах:
«Вон, смотри, какой ты большой и злой волк, чего тебе раскисать…»
Глаза щиплет, всё заволокло пеленой. Он знает, что не заплачет – давно разучился. С самого начала войны все чувства были насильно спрятаны за холодную металлическую стену, выдержавшую даже тот роковой день, когда град авиаударов стёр с лица земли его мир, его семью, его прошлое…
«Думаешь, ты так вот взял, сделал вид, что тебе всё равно, и оно сработало? – он перебирает в руках два покорёженных армейских жетона. – Вернётся. Не сейчас, так потом».
Когда же это прозвучало? Целая жизнь минула с того момента. Тогда Вольф чуть не потерял друга. Взрыв гранаты в траншее, несколько трупов. Не обнаружь их командир, что среди мёртвых тел на дне есть одно ещё живое, Фриц не прожил бы дольше тех жалких нескольких минут, что оставались на оказание срочной помощи…
«Бессердечный дурак!» – это другой голос, Фриц. Он всегда был такой смешной, даже когда ругался. Его просто невозможно было воспринимать серьёзно. Теперь стало поздно. «А когда я умирал, тебе тоже было наплевать?! Выживу – не выживу, совсем без разницы?»
Альберту тогда казалось, что он спокоен. Он не верил, что его друг умрёт, когда того уже общими усилиями втащили к фельдшеру. Этого не могло случиться, этого и не случилось… тогда. Но они просто выкроили Фрицу два года жизни. Как же скоротечно время. Как быстро оно подошло к концу, оставив после себя лишь фотографии да жетон-смертники.
«Вот и всё, волчья морда, – ветер ерошит опалённые волосы, принося с собой дотлевающие искры и запах гари. – Рано или поздно это должно было произойти».
Оскал становится шире, распахнутые глаза остекленело смотрят в никуда.
Пробовали пролежать с выключенным сердцем, отсчитывая секунды до момента, когда уже не получится включить обратно этот грёбаный кусок металла в груди? Момент, когда не захочется включать его снова, наступит куда раньше.
Он терял новообретённых друзей. Каждый оставлял неизгладимый след в памяти. Встреться они ему раньше, в мирное время, Вольф и за год-два их не запомнил бы. Всё меняется, когда оказываешься с людьми в одном окопе.
Он помнил болотистые топи и рыскающих по ним «терминаторов», расстрелявших разведгруппу. Спасибо фельдфебелю Мартину Шмидту, вбивавшему хоть какие-то навыки растерянным новобранцам – живым выкарабкался только Вольф. Сам Шмидт так и остался в той трясине. Альберт вернулся только через пару недель, чудом не напоровшись на вражеские отряды, на растяжки и мины. Перебивался чем мог, день-другой – помер бы с голоду. Едва дополз до лагеря. Хорошо ещё своего в нём опознали, а Хайнрих его всеми правдами и неправдами выгородил перед начальством, уберёг от проблем.
Сколь бы ни был ты честен, узнают, что ты вернулся один – доверия к тебе не будет, и хорошо если дело обойдётся одними допросами и внеочередным сканированием. Получишь в личное дело красную метку – отправят к кибернетикам.
Он помнил полыхающее зарево над горизонтом, огненный фейерверк из боеприпасов, всё продолжающих с грохотом озарять ночное небо, а в ушах стоял радостный крик в передатчик: «Народ, ща салют будет!». Последние слова Дрейка Майера, наёмного боевика, до сих пор разносились по сознанию эхом взрывов. Этот камикадзе утащил за собой в пылающую преисподнюю пару десятков вражеских бойцов.
Как треснувшая скорлупа – оплавленные фрагменты металла, в которых ещё дымилась плоть. Ганс Рихтер, их диверсант. Карты минных полей – штука ненадёжная.
Сданные позиции, оккупированный город. Выставленные на всеобщее обозрение зверски изуродованные трупы. Где-то среди них остался их унтер-лейтенант, полевой фельдшер Отто Лейтнер…
Один за другим. Снова, и снова, и снова. Череда смертей была столь же бесконечной, как и война, которая никак не хотела прекращаться, даже оставив в руинах и хаосе полмира.
Он потерял всех, кого знал, а с ними – и себя.
Западная Европа. 25 Июля 2053 год
18 месяцев до конца Третьей Мировой Войны
– …Альберт? – позвал Кирхнер.
Тишина. На оклик Августа Альберт не отреагировал, будто не услышал.
Связист вздохнул: состояние Вольфа начинало серьёзно беспокоить. Альберт сидел так уже несколько часов подряд – совершенно неподвижно, уставившись в одну точку. Утром их заместитель командира отказался от еды. Посоветовавшись за углом, паёк Вольфа прибрали, не вскрывая – сунут под нос, когда оклемается от потери. Главное сейчас – чтобы было кому последить за этим чёртом. Может и руки на себя наложить, кто его остановит?
Хуже чипированного. От церебралов хотя бы ожидаешь, что они ведут себя не вполне как люди и мыслят как-то иначе, а с этим никогда не знаешь, к чему готовиться!
В отсутствии конкретных указаний Вольф принимал первое решение, зачастую не поддающееся никакому объяснению. Сколько раз Шульц его взгревал за такое – никто даже не считал. Как-то раз и зуб выбил, и мордой в грязь при всех окунул, было за что. Вероятно, объяснение на самом деле у Альберта было. Вероятно, даже логически обоснованное. Но командир, конечно же, не намеревался разбираться в причинах, и по возвращении на базу Вольфа ждал неизменный нагоняй. Как, впрочем, и всех остальных.
Теперь Хайнриха не стало, следом за ним погиб и их неугомонный Фриц, и требовалось как-то оповестить впавшего в депрессию Вольфа, что спустя два часа надо идти на полевое собрание. Собрание, где, конечно же, смешают с дерьмом всех, невзирая на все заслуги и ранги. Где на повестке будет давно бессмысленное «что теперь делать» – и не менее бессмысленные поиски виновного в том, что они потеряли несколько десятков человек. Больше всего достанется младшему офицерскому составу, в который с некоторых пор входил и Альберт. Вскоре их недавно произведённого унтер-лейтенанта поставят перед фактом: либо он берёт на себя полное руководство отрядом, либо вместо него назначат кого-то левого. Вольф, похоже, за своим горем не понимал, что именно от его решения сейчас зависит их судьба.
А может, всё он прекрасно понимал, но в данный момент ему было попросту наплевать.
Связист даже не знал, с какой стороны подступиться к проблеме. Они с Альбертом редко разговаривали вообще, а уж по душам так и вовсе никогда. Сказывалась обоюдная предвзятость: убеждённый до мозга костей атеист и глубоко верующий католик, вынужденно оказавшиеся в одной лодке. Ужиться-то смогут, а вот друзьями стать – навряд ли.
Подхватив стул, Август устроился прямо напротив Альберта. Вольф медленно опустил взгляд, не сразу сфокусировавшийся на сослуживце.
Впервые за всё время связист обратил внимание на то, что Альберт носит очки, как и он сам. И почему Август был уверен, что тот в линзах или с протезами, когда у Вольфа был такой же примитивный доисторический костыль? Да ещё и такие толстые стёкла. По его меткости и не скажешь, что он настолько плохо видит. Внимательность…
– Эй, командир, – позвал Кирхнер повторно.
– Я не командир, – безэмоционально отозвался Альберт. – И никогда им не был.
– Теперь будешь, – сообщил Август новость, которая наверняка и новостью-то не была. – Кроме тебя некому. Ты старший по званию в отряде, у тебя есть опыт… ты сейчас единственная замена Хайнриху.
Никакого ответа.
Сквозь пыльное окно сочился реденький свет, за стенами импровизированной казармы был пасмурный и туманный, но день. Мирозданию не было дела до копошившихся на земле людей, солнце всё так же восходило и заходило. «Апокалипсис» не изменил естественного хода вещей, не стёр человечество с лица Земли. Ядерное оружие отгремело лишь в первых залпах, столь быстро же заглохнув до того, как это привело бы к катастрофическим последствиям. Объединённые войска нескольких стран ещё вели партизанскую войну, пытаясь дать отпор интервентам, не перегрызть глотки друг другу и дотянуть до того дня, когда что-то изменится к лучшему…
Кирхнер сомневался, что доживёт до этого момента.
Как бы это ни звучало, но жизнь продолжалась, надо было вставать и идти дальше. Все понесли тяжёлые потери и продолжали их нести. Мёртвых не вернёшь, остаётся надеяться, что их души обретут заслуженное после смерти…
На осторожные попытки Августа донести эту мысль Альберт отреагировал ожидаемо:
– Нет там после смерти ничего, – Вольф произнёс это ровно, смотря сквозь Кирхнера. – И никогда не было. Никакой души не существует. Мозг просто умирает, и всё. Никакого воздаяния, никакого заслуженного. Детские сказки. Вся эта «справедливость», эта «мораль», прочее дерьмо…
Связист спорить не стал. Альберту без толку что-то доказывать: он свои аргументы может повторять словно мантру, будто убеждая в этом самого себя, неизвестно зачем.
Понятия, придуманные людьми. Повод для обделённых найти надежду на лучшую жизнь – и не разевать пасть на тех, кто ими бессовестно играет. Повод утешить себя, спастись от жестокой реальности, которой нет никакого дела до очередного шмата органики, пытающегося оправдать себя и своё бессмысленное существование. И дальше по списку, который мог продолжаться вечно, если случайно съехать на эту тему.
Спорить с Альбертом по этому вопросу было всё равно, что спорить со стеной, но стена хотя бы не делает вид, что тебя слышит. Позиция Хайнриха с «и где же он, этот ваш Бог?» – и та звучала куда человечнее, чем этот машинный пересчёт аргументов. Порой начинало казаться, что душа действительно находится где-то в сердце, иначе Август не мог объяснить, почему Альберт с одной-единственной заменой в груди ведёт себя порой хуже церебрала.
Даже сейчас Вольф выглядел больше сломанным роботом, чем человеком.
Вздохнув, Август протянул руки, твёрдо взяв Альберта за кисти. Тот не шелохнулся. Кожа холодная-холодная, глаза пустые, потухшие. Вместо сердцебиения – ровный «пульс» от искусственного сердца, будто там переменный ток в проводах, а не кровь в жилах.
И как он с этим живёт?
– Существует или нет – ты не знаешь наверняка, – Август старался звучать как можно более ободряюще. – Ты не можешь утверждать. Только не начинай опять про научные доказательства, хотя бы сейчас! Я переубеждать тебя не собираюсь. Просто послушай меня…
Они потеряли двоих. Что сейчас творится у расквартированных рядом «соседей» – лучше и не думать. В этой бойне общие потери только их «крыла» перевалили за сотню. Это была ещё скромная статистика. Всего лишь статистика, за каждой цифрой которой чья-то трагедия, которая быстро уйдёт в прошлое, забудется. И помнить их будут только те, кто знал лично, да и то – если доживут.
Всегда тяжело осознавать, что окровавленное месиво совсем недавно было твоим другом. Может, вы разговаривали вчера, делились мыслями и проблемами, смеялись вместе над шуткой. Может, ты знал его всего неделю-две, а может – всю свою жизнь. Только теперь это всё уже неважно, потому что его больше нет, а ты – всё ещё жив.
Как Альберт сейчас. Накануне его нашли без сознания, в метре от уже остывающего тела. Вовремя свои заметили, пока их не выкурили оттуда вновь засвистевшими снарядами.
– Хорошие люди были, оба, – собравшись, продолжил Август. – Но ничего с этим уже не сделаешь, надо жить здесь и сейчас, пока мы ещё живы…
– А смысл? – Альберт косо усмехнулся, странным образом не изменив безжизненного выражения лица. Обычно блестящие глаза казались теперь выцветшими, потускневшими: – Разве это жизнь? Это конвульсии трупа! Нас сжирают заживо! Всё давно потеряно, посмотри вокруг. Поддержку обещают. Сколько её уже обещают? Чего мы тут ждём?! Пока международники соберутся? Пока они стравят нас с соседями, а потом вырежут оставшихся?!
Он махнул куда-то в сторону:
– Им просто нужно, чтобы мы тут все подохли! Меньше сопротивления будет…
– Тормози, – Кирхнер осторожно сжал пальцы. – Не сейчас, Альберт.
Вольф за языком редко следит. Наговорит в запале лишнего – мало ли кто их может слушать. Хотя кого интересуют выкрики солдат, уставших от войны? Уже давно не ловили дезертиров. Валите на все четыре стороны. Скорее всего вы просто сдохнете по дороге. Изведёт голод, нарвётесь на мины, на блуждающих дронов. Убьют, не свои – так чужие. Расстреляют на чужой границе – даже не посмотрят, кто вы и откуда. Мира, который вы знали, больше нет и никогда не будет.
Ну как, всё ещё есть желание бежать? Вам есть, куда бежать?
– Замена… хотите замену? – на порядок тише, почти шёпотом выговорил Альберт. – Хорошо. Я прямо сейчас пойду до наших кибернетиков, подпишу документы на добровольную чипизацию… так всем лучше будет. Я… буду хорошей заменой.
Кирхнер непонимающе уставился на Вольфа, секундой позже с ужасом сообразив, что тот это сказал совершенно серьёзно. Он действительно это может и сделает, без всяких приказов, без принуждения, уверенный, что поступает правильно. Что это – лучший выход из ситуации, а не уход от ответственности кардинальными методами.
– Никуда ты не пойдёшь, – осадил его Август твёрдо. – Даже думать не смей. Мы тебя к этим живодёрам не пустим, не надейся. Ты нужен таким, какой ты есть.
– Зачем вам псих, неспособный держать себя в руках? Мне же самому легче станет, если я ничего чувствовать не буду. В остальном для меня ничего не изменится. Я с самого начала выполнял приказы. Да, своевольничал иногда, получал… меньше глупостей делать буду…
– Что ты несёшь?! – в сердцах высказался Август. – Слышал бы это Шульц! Думаешь, раз его больше нет, так теперь всё можно?
Связист осёкся, заметив, как побледнел Вольф.
Об этом не стоило напоминать. Эта гневная тирада прозвучала как пощёчина, далеко не отрезвляющая, наоборот сделавшая ещё больнее. Альберт зажмурился, руки задрожали, лицо исказила страшная гримаса – он отчаянно сдерживался, но маска видимого безразличия уже не могла скрыть человека за ней. Лучше бы дал волю эмоциям, выплеснул бы всё, как бы это ни выглядело. Никто не осуждал проявления слабости в такие моменты: все они люди, пусть и не все – полностью. К чёрту предвзятость, к чёрту разногласия! Иногда нужна минутная поддержка, чтобы человек смог снова подняться на ноги. Но Вольф никогда ни у кого помощи не попросит – будет терпеть, пока не сломается.
Железными такие кажутся только снаружи.
– Слушай, Альберт, – негромко повторил Август. – Если совсем плохо, если нужна помощь – скажи, не молчи. Не совсем чужие же люди, всё понимаем…
– Всё нормально, я сам справлюсь, – еле слышно пробормотал Вольф.
Почувствовав прикосновение металла, Август опустил взгляд, отстраняясь, только сейчас заметив, что Альберт всё это время перебирал в руках цепочку с двумя бирками на ней.
У них не было возможности толком проститься с погибшими, даже захоронить тела, так и оставшиеся гнить на полыхающем могильнике, в который обратилось недавнее поле сражения. Туда лезть – самоубийство, не говоря уже о том, чтобы найти что-то среди покорёженного металла и трупов, по которым рыщут падальщики. В том числе – вооружённые огнестрелом любители лёгкой наживы, чужих протезов и вывернутой из разбитых машин электроники. Но огненную зачистку местности уже начали, вскоре там останется только выжженная земля и обгорелые остовы.
Кто-то успел подобрать с тел бирки и передал их Альберту, уже вторые сутки не находящему себе места среди ещё живых.
О смерти Фрица сожалели все: добрый парень был, хоть и дурашливый. Фриц с Альбертом были буквально как братья – знакомы с первых лет жизни, не разлей вода. Для Альберта эта потеря была особенно тяжёлой: можно смириться со смертями тех, кого знал год-два-три, но не того, кто был неотъемлемой частью твоего существования.
Да и по командиру тосковали, несмотря на то, что Шульца и человеком далеко не все считали, хоть об этом говорить было не принято даже в его отсутствие. Хотя бы из человеческого же уважения: здесь каждый третий ему был обязан жизнью.
Август поначалу жутко боялся Хайнриха. Не по себе становилось уже от одного только его вида, а в экзоскелете Шульц и вовсе походил на оживший механизм. Подобные люди внушали безотчётный страх. Военные кибернетики никогда не беспокоились эстетикой, лишь бы оно работало. А иначе как «оно» таких людей и не назвать: от «терминаторов» их отличало только наличие остатков живой плоти в теле и мозгов в черепе, независимо от того, были последние протезированы или нет.
Про «красный пазл» в присутствии Шульца лишний раз старались не говорить, что нередко дезориентировало новичков, не сразу понимавших, что здесь происходит. Но рано или поздно кто-нибудь оговаривался. Приходили офицеры из вышестоящих. Достаточно было просто присмотреться, и всё становилось на свои места, оставляя только тихие перешёптывания за спиной.
Хайнрих никак на это не реагировал. Последние дни он вообще всё реже и реже проявлял хоть какой-то интерес к окружению. Зачастую, когда всё стихало, просто сидел неподвижно, бездумно смотря в пустоту. Порой так и засыпал – не сразу поймёшь, что спит: механические глаза смотрят перед собой, застыл в одной позе, будто отключённый робот. Зрелище довольно жуткое, как и всё его поведение в целом, становящееся всё более и более машинным. Он уже давно сломался и теперь медленно умирал в своей оболочке из металла и пластика.
Сам Август, несмотря на всё это, видел в Хайнрихе простого человека. Он был выжжен изнутри, практически обезличен, но всё ещё пытался сохранить жизни доверенных ему солдат. Им бы ещё жить и жить, это ему уже было без разницы, что с ним случится и как он сдохнет. У него не было другого повода к существованию. Ему не к кому возвращаться, его никто не ждёт, уже очень много лет как.
Своё отмучился, оставалось надеяться, что он ушёл в действительно лучший мир.
Как-то некстати вспоминался старый ещё разговор. Кто-то спросил: «если бы у вас была возможность начать жизнь с начала, что бы вы себе пожелали?» – и пошло-поехало. Шутки-шутками, а выговорились тогда все, даже Хайнрих, обычно не встревавший в такие пьяные беседы. И только Вольф, привычно отмалчивавшийся в углу, на повторенный вопрос с привычным цинизмом прокомментировал поставленную задачу:
«Это буду уже не я, следовательно, мне всё равно».
С такой позицией – только в забвение. Впрочем, каждому воздастся по вере его.
– Попрошу Гретель, – подвёл итог Август, – она тебе успокоительное принесёт, у нас ещё немного осталось. Закинешься – и пойдём в штаб. Продержишься?
Вольф кивнул.
Гретель весь разговор поджидала Августа за дверью. Милая рыжая девчушка, волей случая оказавшаяся среди взрослых мужчин. Гретель хорошо разбиралась в технике, копалась в трофейных дронах, смело участвовала в боевых действиях вместе со старшими товарищами, её даже занесли в официальные списки. Автомат не вручишь, конечно, но снайперку потянет – глаз меткий, руки твёрдые, не дрожат.
Жить ей оставалось всего три месяца. Её останки найдут лишь спустя несколько дней в пакете, подброшенном им прямо к порогу базы. Но Август этого уже не застанет: ему самому судьба отвела немногим больше месяца. Наверное, оно и к лучшему, что Вольф так и не узнает, что произошло. Одним кошмаром меньше будет преследовать его всю оставшуюся жизнь.
К несчастью, очень долгую в сравнении с его товарищами.
Канада. 25 Июля 2082 год
27 лет после Третьей Мировой Войны
Несмотря на летний полдень, было пасмурно.
В распахнутые форточки просачивалась прохлада. Капало с навеса над входом, хлюпали лужи под ногами проходящих мимо людей и проезжающего транспорта. Рассеянный свет стекал по краям стола, поблёскивал на металлических уголках, полосами ложился на дощатый пол. В приглушенное естественное освещение, скорее подчёркивающее, чем разгоняющее тени, вплетались бледные искусственные блики от включённого экрана под потолком.
Негромко бубнили сброшенные до минимума динамики: транслировали новости – очередную мешанину из бытового бреда, рекламы и политической повестки.
– …военные действия на территории Восточной Европы продолжаются… местные по-прежнему отказываются вести переговоры с Коалицией, называя миротворцев оккупантами… по прогнозам аналитиков силовое подавление восстания приведёт к десяткам тысяч жертв, однако мирная деэскалация конфликта в данном секторе не представляется возможной…
От приоткрытой двери тянуло запахом недавнего дождя, перемешанного с тяжёлым дыханием промышленной окраины, перетекающей в километры так и не отстроенных развалин.
Город постепенно возвращался на уничтоженные территории. Сегодняшний блестящий центр города три десятилетия назад лежал в дымящихся руинах; сегодняшние заводы – вчерашние новостройки, возведённые поверх разрушенных комбинатов; развалины за сегодняшней окраиной завтра будут захоронены под новой застройкой. На восстановление ключевых городов и промышленности были брошены все силы – и мир в них возрождался прямо на глазах. Однако за их пределами по-прежнему оставалось опасно, особенно – вблизи бывшей границы. Пройдёт ещё немало лет, прежде чем окончательно сотрутся следы войны. А пока разрушенные и разграбленные массивы по-прежнему радовали морем разнообразных сюрпризов.
Чаще всего – неприятных.
– …свыше десяти неучтённых бункеров и более пяти крупных захоронений неконвенционного оружия обнаружено на территории провинции Мантиоба, – в бормотание новостей никто не вслушивался; они шли себе задним фоном, на который обращаешь внимание только когда он внезапно исчезает, – доступ к ним сильно затруднён в связи с экстремально опасными условиями внешней среды. Проводится предварительная разведка дронами…
Посетителей в придорожной забегаловке, совмещённой с заправкой и авторемонтной мастерской, сегодня было немного. Здесь мелькали разные лица. Старые друзья случайно встречались и снова расходились; чужие люди знакомились – чтобы назавтра забыть, что вообще разговаривали, или же наоборот, чтобы найти друг друга в паутине, вновь опутывающей мир. Кто-то прощался и расставался здесь – возможно, навсегда.
Такие неприметные заведения зачастую становятся свидетелями различных драм, иногда кровавых: районы этого сектора практически ежедневно становились местом для бандитских разборок, на которые полиция смотрела сквозь пальцы. Рейды «для галочки» – простая формальность. Ни для кого не секрет, что местные правоохранительные органы сами нередко покрывают процветающую преступность.
Никто с этим, естественно, ничего не делает. Времена, когда это кого-либо заботило, давно канули в Стикс. Люди непринуждённо скатываются в средневековье, пусть даже оно будет на этот раз выковано из металла и начинено электроникой – всё равно останется новым тёмным веком. Достаточно одного поколения, выросшего в атмосфере полного беззакония и анархии, когда жизнь и права человека стоят не дороже пули. Остальное – последствия, к сожалению, закономерные.
Дети животных редко становятся людьми.
– …корпорация AEON объявила об официальном закрытии ряда разработок, – невозмутимо продолжал речь диктор.
В отдалении ото всех пристроился невысокий мужчина средних лет, с заметной сединой на тёмных волосах, топорщащихся, словно собачья шерсть.
Сидел он тихо, лишнего внимания к себе не привлекал, только смотрел куда-то в пустоту за окном. О его существовании можно было легко забыть сразу же после того, как он заказал себе воды и задал пару дежурных вопросов о состоянии маршрута. Однако если бы кому-то в голову пришло присмотреться внимательнее, то заметили бы и странно бликующие глаза-импланты, и прочие неприметные, но не спрятанные искусственные детали.
Едва уловимый эффект «зловещей долины», на той самой грани, когда ещё не понимаешь, что именно неправильно, но уже чувствуешь нечто неладное. И списываешь это на мнительность – ведь обычные люди-машины нервируют куда больше, а причины этого куда более явные. Ведь военных церебралов больше нет? Уничтожены, все до одного, независимо от стран, где они были созданы…
– …по-прежнему вызывает ожесточённые дебаты вокруг этичности данного вопроса, в частности – в связи с третьим разделом Конвенции…
Он был нарушением этой самой Конвенции. Его официально не существовало. Не должно было существовать. У него даже имени как такового не было, один позывной.
Внутри металлического каркаса груди был спрятан старый армейский жетон, доставшийся ему от человека, которого он звал своим «отцом».
Sturmfahrt
Ortszeit: 20:32 [UTC+1] 05 / 11 / 2050
Укачивает. Сказывается очередной суетливый день и предшествовавшая ему бессонная ночь.
На горизонте продолжает греметь артиллерия, а соседи вновь приносят своих – мёртвыми. Но по ощущениям вокруг как штиль стоит, затишье перед штормом. Не было даже привычного напряжения, когда в очередной раз посылали маячить на «шахматное поле» – будь оно трижды неладно! Проклятое место. Лежит на открытой местности, обстреливай – не хочу; от дороги шаг влево, шаг вправо – радуйся, если не разбросало по округе. Ещё вчера это была их территория, сегодня – ничья, уже завтра она станет чужой.
На что надеются там наверху? На подмогу со стороны союзников? Они просто заплатят бессмысленно огромную цену за каждую милю, которую вскоре потеряют вновь.
Непривычное безмолвие напрягало чуть ли не больше, чем постоянная тревога, в которой прошло всё лето, во всех смыслах невыносимо жаркое. Однако вечер назад ощущение надвигающейся опасности вернулось вновь – вместе с только что прибывшими салагами, от которых так и несло хамоватой самоуверенностью.
Боятся, а всё равно такие наглые, словно уверены, что смерть до них не доберётся. До последнего надеются, что неотвратимое произойдёт с кем-то другим, не с ними. Даже не понимают, куда попали; а если понимают – им же хуже: такие вернее слетают с катушек. Иди удержи, чтобы не пустил себе пулю в висок или, того хуже, других не пострелял. Никакая дисциплина, никакие правила, даже вбитое с детства слепое следование законам не поможет, когда их мир начнёт обрушиваться у них на глазах – выламывая ребра, разрывая мышцы, выворачивая наружу всё, что было внутри.
Всё ещё думают, что у них внутри целый космос, но там всего лишь потроха.
Тренировки, отработанные рефлексы, потом и кровью нажитый опыт – всё это не стоит ничего перед случайностью, бросающей игральные кости под ноги. Ненамного повышает шансы на выживание, не более того. Эти ребята живы сейчас лишь потому, что им повезло больше, чем другим.
Вчера умер кто-то вместо них, завтра умрут они. Чьё-то время придёт сегодня.
День клонится к закату, за зарешеченным окном броневика мелькает темнеющее небо. О чём-то негромко переговариваются люди в машине. Они как будто бы не замечают, но нет-нет, да опасливо косятся, иногда замолкают на полуслове, чтобы тут же быстро сменить тему. Никто не рад такой компании. Недолюбливают. Боятся. Уважают ли? Чёрт их поймёт. Отводят глаза, как от прокажённого. Да и дьявол с ними. Всё равно все там будут, рано или поздно.
Этим ребятам ещё бы жить да жить, это самому уже давно наплевать, где и когда произойдёт неизбежное. Устал уже, как устал и лаяться с руководством, выбивая какое-никакое снабжение и безопасность для своих придурков. Устал ото всего этого дерьма на невыносимо долгой дороге в никуда.
Пальцы бездумно перебирают винтовку, полуприкрытые глаза смотрят перед собой.
Кто уйдёт на этот раз? Может, кто-то из уже пообтёршихся. Будет жаль их потерять, уже привык к ним. Может, кто-то из новеньких. Щуплый вихрастый пацанёнок из новеньких, уже буквально обнюхавший весь взвод? Этот слишком любопытен и бестолков, такие часто умирают, стоит отвернуться. Или тот дерзкий ботаник? Неслыханная наглость, и откуда такие берутся? Хотел сломать ему руку, да вовремя опомнился: зуб-то ещё ничего, а если ещё один с переломом поступит, командование опять заинтересуется «варварскими методами воспитания».
Им всё равно, на самом деле, просто следуют букве устава. Проблема в том, что устав этот – устарел. Сейчас не время цацкаться с новобранцами: не шугнёшь этого сопляка сегодня – завтра он умрёт из-за своей самонадеянности. Сколько таких видел.
Так чья очередь сегодня? Может, собственная?..
Нет, конечно же, нет… и смерть снова пройдёт мимо, снова заберёт кого-то другого. А тебя бросит вперёд клятое чутьё, вынуждающее себя слушаться. Не захочешь, а побежишь. И в грязь мордой упадёшь, и в темноту наугад выстрелишь, прежде чем поймёшь зачем. Как по наитию будешь рыскать среди развороченных остовов и фрагментов тел, ища выживших и пытаясь опознать тех, кого не успел или не смог спасти. Псом копаться среди груд оплавленного металла, забираться под обломки, чтобы вытащить ещё дышащее тело – ничего, этот жить будет!
Где-то в высоте шумят – пришла подмога с воздуха. Почему так долго?!
Впереди объятый пламенем каркас – маяк в спускающихся сумерках. Половина машины. Под ноги что-то попадается. Сердце на миг замирает в ожидании взрыва, однако – нет, это всего лишь фрагмент чьей-то руки. Пробираешься дальше, щурясь в сгущающихся сумерках… но – нет.
Этому уже ничем не поможешь. А ведь буквально неделю назад гонял этого щенка, ещё живого… знал бы…
Больше нечего здесь делать, и пора выбираться, когда взгляд падает на пару метров правее, на силуэт, ничком свернувшийся на чёрной от крови земле; из его спины торчит кусок вошедшей под углом арматуры. Надрывный скулёж едва прорывается через шум и грохот вздрагивающего и искажающегося окружения. Ещё живой, этот – всё ещё живой!
Тело само несёт вперёд, заставляя перебираться по следам, оставленным пролетевшим по склону человеком.
Судорожное дыхание, текущая изо рта кровь, посечённое, но очень узнаваемое лицо. Случайность – та ещё сука, она как насмехается: ну что? Нельзя же его просто так здесь взять и бросить! Он же тоже «свой», будь он неладен. Остаётся только волочь вверх по склону эту обмякшую тушу, надеясь, что новый шаг не окажется последним.
Он умрёт не сейчас. Он не имеет права умирать сейчас. Может, завтра; может, через месяц, но не сейчас: он ещё хоть кому-то нужен здесь, в этом аду.
Das Nachbild
Канада. 6 ноября, 2081 год
26 лет после Третьей Мировой Войны
– …я обязан ему жизнью… многие из нас были. На самом деле, он был хороший человек. Один из лучших, кого я знал.
Альберт тяжело выдохнул, закрыл глаза. Хотел было продолжить, но прервался на полуслове. Покачал головой, замолкнув окончательно.
Сегодня – ровно тридцать один год с того дня, как он лишился своего собственного сердца. Оно остановилось уже ночью, в госпитале, до которого Вольф дожил чудом. Но если бы не Шульц, Альберт умер бы накануне вечером, в свой первый день на фронте. Пятого ноября две тысячи пятидесятого года.
В груди монотонно гудел протез. Гудел до сих пор, ни разу не потребовав ни техосмотра, ни замены генератора, даже будучи изначально дефектным.
Альберт ощущал себя разбитым и смертельно усталым. Уже жалел, что вообще завёл этот разговор, но уже не мог остановиться. Старался не смотреть на собеседника прямо – и всё равно не мог отделаться от чувства, что извиняется и просит прощения за всё, что когда-либо сказал и сделал.
Фантом слушал внимательно, не перебивая. За весь монолог даже не шелохнулся. Его лицо оставалось практически неизменным, только еле уловимые движения глаз выдавали интерес к рассказу. Синтетик смотрел на создателя практически неотрывно, лишь изредка опуская взгляд на руки Вольфа: тот перебирал в пальцах потёртую цепочку с двумя старыми армейскими жетонами на ней.
Надписи «Fritz König» и «Heinrich Shultz» были практически стёрты, едва разбирались, первый был пробит насквозь, второй – изогнут и помят.
Третий, собственный жетон Альберт носил на шее. До сих пор.
Молчит выключенный компьютер, в ватной тишине маленькой комнаты почти нет звуков. Тёплые отсветы лампы скользят по металлу, падают на пол. Вольф сидит точно так же неподвижно, лишь чуть слышно дышит, опустив голову. Он сейчас больше похож на сломанную машину – даже сердце не бьётся, много лет как.
Ни мёртвый, ни живой, но всё ещё человек.
Он вздрогнул, ощутив прикосновение – Фантом, ничего не говоря, взял его за руки, всё так же вглядываясь в лицо. Подняв глаза, Альберт кисло улыбнулся. Фантом пытался как-то проявить участие, старательно силился улыбнуться в ответ:
– Я всё понимаю.
Вольф надрывно выдохнул, как наяву вспомнив их ныне покойного связиста Кирхнера. Тот точно так же держал Альберта за руки, сжимающие те же самые два жетона. Война шла тогда уже четвёртый год, каждый день забирая кого-то. Один за другим, снова, и снова, и снова – череда смертей казалась бесконечной.
Нередко у них не было возможности толком проститься с погибшими, даже захоронить тела, так и оставшиеся гнить на полыхающем могильнике, в который обратилось поле сражения. Лезть туда было самоубийством, не говоря уже о том, чтобы пытаться отыскать что-то среди покорёженного металла и трупов, по которым рыскают падальщики, голодные до чужих протезов и вывернутой из разбитых машин электроники.
«Слушай, Альберт. Если совсем плохо, если нужна помощь – скажи, не молчи. Не совсем же чужие люди, всё понимаем…» – «Всё нормально, я сам справлюсь».
А ведь Кирхнер действительно пытался ему помочь, только Вольф не понимал этого и не хотел понимать. Не хотел ничего видеть и слышать, тем более – когда связист в сотый раз затянул речь за бессмертную душу, которая обретёт заслуженный покой после смерти.
Бред и самообман. Нет там после смерти ничего, никогда не было.
Вольф не сразу заметил, как Фантом его обнял – очень осторожно, стараясь не навредить человеку, которого в разы превосходил в силе.
– Всё хорошо, Альберт, – впервые за год жизни в ровном голосе прорезались эмоции. – Тебе надо выговориться. Почему ты мне раньше ничего этого не рассказывал?
– Не хотел тебя беспокоить, – выдавил Вольф через силу.
– Я же тебе не чужой, – укоризненно заметил Фантом, отстраняясь. – Ты можешь это мне рассказать.
Тишина в ответ.
– Альберт.
– Зачем тебе это? – Вольф сглотнул ком, стоящий поперёк горла. – Ты же и так понимаешь, чем всё закончилось.
– Я хочу знать, как всё было.
На перечёрканное шрамами лицо выползло искривлённое подобие улыбки:
– Тебе это так важно?
– Да.
Как бы Альберт ни пытался скрыть своё состояние, он не мог делать это непрерывно. И как бы ни были приглушены эмоции самого Фантома, тот не мог оставаться безразличным, слыша по ночам, как его создатель мечется в попытке самостоятельно справиться с очередным приступом. В такие моменты синтетик чувствовал себя пластмассовым манекеном с человеческим лицом, не способным даже естественно улыбнуться. Он приходил, пытался говорить, пытался успокоить, но на все вопросы Альберт лишь неловко отшучивался, делая вид, что всё в порядке; да только глаза-то предательски блестят, дрожат пальцы, выдаёт надломленный голос.
Если бы только Фантом знал, чем помочь. Но всё, что он мог – оставаться рядом со своим создателем, пока Альберту не станет легче и тот не забудется в тревожном сне – до нового утра.
Заметив, как дрожат руки создателя, Фантом взял того за кисти, несильно сжал пальцы: всё в порядке? Он плохо представлял, как успокоить Альберта. Лишь глубоко в ядре порывами вспыхивали размытые образы действий, обрывочные и фрагментарные. Разрозненные слова и жесты, неясные и размытые, как надписи на армейских жетонах.
– Расскажешь? – повторил Фантом негромко.
– Ладно, – наконец проговорил Альберт, собираясь с мыслями. – Расскажу…
Воспоминаний было слишком много. Он не знал, с чего начать, часто терялся и замолкал. Рассказ давался невероятно тяжело, спирало дыхание, глаза застилала пелена. Редкие светлые и порой нелепо-забавные моменты, какие он помнил, были насквозь пропитаны той болью, что следовала за ними. И какой бы ни была очередная история, завершались они все одним и тем же – очередной смертью.
И всё же, слово за словом, но Альберту становилось чуть легче. Впервые за многие годы он мог говорить без страха и недоверия. Его переспрашивали, но не как на допросе после войны. Ему хотели помочь. Его слушали.
Его хотели слышать.
Эта исповедь затянется не на один вечер, но он расскажет обо всём их отряде. Чем они жили, о чём мечтали, как сражались и как умирали. Только самого главного – не скажет. Фантому незачем об этом знать. Ему же спокойнее будет жить без этого кошмара за спиной. Начать эту жизнь с практически чистого листа, под которым только угадывались старые очертания, настолько же неясные, как полустёртые буквы на обшарпанном и обглоданном ржавчиной металле.
…ведь даже самая детальная фотография остаётся лишь статичным снимком, как бы ни хотелось верить в обратное.
Seelenblind
«Тебе надо выговориться».
Первое же, что Альберт зарубил себе на носу после войны – никому доверия нет. Все обещания приватности разговора – пустой звук. Всё, что ты скажешь в якобы личной беседе, сыграет против тебя. Ни о какой поддержке и помощи не может идти и речи: психологи делают понимающий вид, а тем временем ваш диалог записывается и передаётся куда надо.
Следи за языком, следи за интонациями, за мимикой, за всем.
В лучшем случае, эти люди всего-навсего выполняют свою работу, впихивая тебе плацебо так, будто ты не способен заметить в их глазах полное равнодушие к очередному посетителю. Сколько ещё у них таких, как ты? Лопатой греби. Не одного тебя война лишила всего. Далеко не одного – да ты и сам это прекрасно понимаешь. А на что, собственно, ты надеялся?
Секундное облегчение быстро развеивается пониманием, что в тебе заинтересованы исключительно как в источнике информации. Одно неверное слово – жди людей в форме спецслужб Коалиции.
На допрос Альберт угодил в первый же год после войны, глупо оступившись и наговорив лишнего. Думал по старой памяти, что ему действительно помогут. Считал, что раз он не сделал ничего против установившегося режима, покорно сложив оружие, то и наказывать не за что. Наивный дурак.
В послевоенные годы, когда всё оказалось под контролем международников, шли чистки, в особенности – среди военных. Всё случилось именно так, как и должно было случиться – их героев, как мёртвых, так и ещё живых, превратили в злодеев и преступников. Если правду когда-нибудь и узнают, в неё уже никто не поверит – да никому она будет уже и не нужна. Кому какое будет дело до событий полувековой давности? Потомкам оккупантов, искренне считающим, что их отцы героически искореняли зло, а не сами сравняли тут всё с землёй?
Они никогда не захотят признавать такую правду.
Все доказательства и разоблачения, просачивающиеся в прессу, высмеивались, назывались пропагандой, фальшивками и клеветой, дабы не тревожить мирное население «победителей». Спустя годы после войны СМИ в головных странах Коалиции продолжали издевательски-радостно лгать. Чем чудовищнее и бессовестнее ложь, тем охотнее в неё поверят. И в неё верили. Ничего удивительного, так происходило всегда – из века в век. Люди не учатся на ошибках предков, а те немногие, кто осознает ситуацию, становятся либо во власть – либо на колени перед плахой.
Вольф так и не понял, где именно оговорился, но уже на следующий день за ним пришли.
Весь допрос прошёл как во сне. Уже к середине Альберт смирился с мыслью, что его поставят под пулю – и успокоился. Равнодушно смотрел сквозь допрашивающего его офицера, бездумно отвечал на вопросы. Перебирал в памяти погибших товарищей: стоило ли прощаться с ними окончательно – или же наоборот, ждать встречи? Внезапно остро хотелось верить, что за гранью что-то есть, и было невероятно тоскливо от понимания, что ничего там нет – ты перестаёшь существовать в момент смерти мозга. Просто умираешь и разлагаешься, вот и всё.
Можешь считать, тебе ещё повезёт закончить жизнь человеком, а не машиной.
Альберт даже не сразу заметил, когда следователь замолчал. Офицер Коалиции кривился, взирая на Вольфа с каким-то странным выражением, во взгляде сквозила не то жалость, не то снисходительное презрение. В конце концов, следователь вынес вердикт:
«С этим всё ясно – пришибленный, что с него взять!»
Вольфа, всё ещё не верящего в происходящее, отпустили с пометкой «неблагонадёжен» в паспорте и во всех базах, посоветовав впредь держать язык за зубами и лишнего не болтать.
«Мой телефон…» – попросил Альберт, поражаясь сам себе: как вообще наглости хватило после всего этого раскрыть рот. «Верните мне мой телефон, пожалуйста».
Следователь сдержанно удивился. Старый кусок пластмассы, бесполезный без Сети и работающий на последнем издыхании, был бывшему солдату словно важнее жизни. Карту памяти проверили уже не на раз, но ничего особенного не нашли. Там были прижизненные фотографии ныне мёртвых сослуживцев, аудиозаписи досужего трёпа, какие-то бессмысленные заметки. То последнее, что у Альберта вообще осталось, кроме собственной памяти.
Телефон вернули. Швырнули в руки: забирай и проваливай, пока не передумали.
Возвращаться «домой» Альберт не стал, оставшись там, где для него закончилась война – в Ризе, настолько же разрушенной и мёртвой. Там едва поддерживалась иллюзия жизни – для тех, кому так же было некуда идти. Выехать куда-то с этим штампом Вольф всё равно не мог, да и не стремился. Тянул на скромное пособие, еле нашёл работу.
С «птицей» в паспорте выбор был не сильно широк, но на что-то жить было нужно. В чём-то забыться, полностью растворяясь в расчётах, в строчках кода, не думая дальше поставленных задач. Избегая открытых пространств. Вздрагивая от громких звуков. Пытаясь не слышать разговоры вокруг. В конце дня – забиваясь в свою маленькую съёмную комнату, пустую и едва отапливаемую. Стараясь уснуть как можно быстрее, пока раз за разом возвращающиеся мысли не сведут с ума – и молиться, чтобы этой ночью ничего не снилось.
«Голова у тебя светлая, хоть ты и с “птицей”. Но гении все немного не от мира сего. Контузия, да?» – на это Вольф предпочитал не отвечать, как и на всё остальное.
Не мог разговаривать даже с такими же бывшими военными, как и он сам. Среди них было предостаточно как промытых пропагандой, так и просто отморозков, и окончательно поехавших крышей. Многие и вовсе, едва почувствовав, откуда ветер дует, оперативно метнулись под крыло Коалиции, пока им не поставили «галочку» или вообще не расстреляли по обвинению в нелояльности к новому режиму.
Все, кому он мог доверять, были давно мертвы.
Дважды он был в шаге от суицида. В первый раз опомнился, вновь запустив сердце, только пролежал потом весь оставшийся день, бездумно смотря в обшарпанный потолок. Во второй раз – не смог выстрелить. Бессильно опустил руку, выронив пистолет. Впервые за долгие годы он сорвался, но истерику видели лишь голые стены. В тот момент до почти физической боли хотелось, чтобы кто-то оказался рядом и если бы не помог, то хотя бы добил.
Он засыпал в изнеможении от слёз, беспокойно вздрагивая от каждого шороха. В тяжком бреду мерещилась старая квартира и улыбающаяся сестра, заглянувший в гости друг, несмолкающий ни на секунду. Фриц тянул Альберта куда-то за собой, повторяя, что всегда будет рядом, что бы ни случилось…
Наутро была лишь кровоточащая дыра в душе. Если бы только её можно было протезировать, как тело – да никто в здравом уме не захочет себе пазл в голову.
Пустота внутри, никакого будущего впереди, попытки существовать – неизвестно зачем. В таком состоянии его и нашли AEON. Они подбирали кандидатов по всему свету, по каким-то одним лишь им известным критериям. Стандартная схема вербовки «мозгов» – предложение, на которое ты просто не захочешь отвечать отказом.
Мы знаем о тебе всё. Неблагонадёжен? Никого это здесь не волнует, забудь о «птице», это ещё не приговор. Мы можем дать тебе всё, что ты хочешь: нормальную жизнь, работу, будущее – главное, мы можем дать тебе задачу, которая тебя отвлечёт. Мы не можем вернуть тебе потерянное, но можем дать новый смысл жизни.
Ведь именно его тебе так не хватает?..
Мелисса умела убеждать, в этом ей не откажешь, он даже не почувствовал подвоха. Доверительный разговор, легко усыпивший бдительность. Да, она держала дистанцию, и это было естественно – в конце концов, перед ней был незнакомый человек, который интересовал корпорацию исключительно как новый сотрудник с незаурядным интеллектом.
Альберт тогда даже не заметил, как беседа перешла из деловой в дружескую, когда они вышли на свежий воздух из здания, где проводилась конференция. Готовый метнуться к первому, кто проявит понимание, он так легко купился. Это было спасительным глотком воздуха – иллюзорное чувство, что он не совсем один. Он сам готов был обманываться, понимал это, но ничего поделать с собой не мог.
Хотел верить.
Человек – животное социальное, без «стаи» погибает быстро. AEON протянули ему руку помощи, и он схватился за неё, даже не подозревая, чья это рука. Их покойный связист Кирхнер окрестил бы это сделкой с дьяволом. Сам Вольф назвал бы это невнимательно прочитанным лицензионным соглашением. Мелкий шрифт он читать умел, но обнаружить притаившееся за этими буковками чудовище – не смог. Он всего лишь хотел залатать эту гложущую дыру в сердце, вернуть старые долги – пусть и в такой странной, практически безумной форме. Возможно, он действительно был безумен, просто не хотел это признавать. Он задумывался об этом не раз, а сомнения грызли его не хуже преследующих по ночам и наяву кошмаров. Но для него эта призрачная надежда, вдруг открывшаяся в бездне из миллиардов снимков сознания, была единственным смыслом, поводом к существованию…
Раз за разом он вспоминал старый досужий разговор, до сих пор бережно хранимый на телефоне, записанный с середины. Кто-то из сослуживцев спросил: «если бы у вас была возможность начать жизнь с начала, что бы вы себе пожелали?» – и пошло-поехало. Шутки шутками, а выговорились тогда все, даже не особо разговорчивый Шульц. После слов командира тогда наступила неловкая тишина: если остальные друг друга плюс-минус знали и понимали, то что за душой у их командира – не знал никто. Никто не ожидал, что тот вообще что-то скажет о себе, тем более, в такой манере.
Запись обрывалась на моменте, когда очередь дошла до самого Альберта, весь разговор отмалчивавшегося в углу. Но он и так помнил, каким был его ответ:
«Это буду уже не я, следовательно, мне всё равно».
Ты же не можешь вернуть к жизни мёртвого. Фотография – это всего-навсего фотография, пусть даже настолько детальная. Нет смысла обманываться: ты же не ожидаешь, что она оживёт? Нет, конечно нет. Это всего лишь статичная картинка – как кадры, запечатлённые у тебя на телефоне, но настолько же дорогая сердцу, пусть и искусственному. Как последняя память о человеке. Если бы только возможно было что-то изменить…
Может, ещё можно что-то изменить?..
Ты веришь, что ты в состоянии что-то изменить?
Когда Альберт поднял глаза и увидел общую картину, было уже слишком поздно.
Проект огромный, разработчиков много. Один лишь штат тех, кто занимался аппаратной и биохимической начинкой ядер и их оболочек, насчитывал под сотню человек. Данные скачут между отделами – поди отследи все взаимосвязи. Разработка на стыке большого количества дисциплин, требующих кооперации, требующих взаимного погружения в смежные области, чёткого понимания, что в них творится, отслеживания конфликтов, объединения подсистем. Патч за патчем, система безопасности AEON также латалась и совершенствовалась годами. Кто знает, когда очередная новая «заплатка» дала конфликт со старой, и почему этого никто долгое время не замечал. Порой подобные уязвимости существуют в подобных структурах годами. О некоторых намеренно «приоткрытых дверях» знают, но закрывают глаза до тех пор, пока ими не воспользуется кто-нибудь, кому это не положено.
Кто-то не закрыл очень старую брешь в защите. Один из фоллбеков, ведущих на ещё функционирующую старую систему – ничего не вызывало подозрений, нормальная практика. Кому в голову придёт целенаправленно искать лазейку, которая приведёт тебя на формально удалённый архив? Как минимум, для этого надо знать, что именно и с какой целью ты там ищешь.
Вот только искал Вольф совершенно не то, что нашёл.
The Puzzle Technology. Живая и здравствующая, только сменившая эмблему. Вместо пазла с тремя выемками и одним выступом мирно переливалась лигатура «æ», обведённая значком бесконечности.
Пазлотех.
Всего один сантиметр под воду, из которой выглядывает верхушка айсберга. Что там внизу? Скорее всего, AEON – это всего-навсего небольшой нейрон сети, такие же исполнители, которым спустили заказы сверху. В ворохе лжи и домыслов, засекреченных и безнадёжно потерянных документов сейчас уже невозможно отыскать правду, если она вообще когда-либо существовала.
Любая технология может быть… к дьяволу всё это! Прогресс никто не остановит и не повернёт вспять, даже когда он в очередной раз выйдет из-под контроля. Только он не выйдет – это иллюзия, обман. Прогресс по-прежнему в этом самом контроле, всегда в нём был. Вопрос лишь в том, чей это контроль. Что ты один можешь сделать против гребаной системы, которая решила использовать тебя в своих целях?
Ничего, совершенно ничего. Стоит тебе рыпнуться – тебя просто раздавят и забудут.
Вышел Вольф из здания, в котором тогда работал, не чувствуя ни опоры под собой, ни мира вокруг. На ватных, негнущихся ногах добрался до выхода. Спустился по лестнице, щурясь на солнце, ослепительно сияющее сквозь дымку облаков. Как в полусне, добрёл до первой подвернувшейся скамейки во внутреннем дворе, опустился на неё.
Стоял весенний полдень. Шумел порывистый ветер, хлопая ветками деревьев, отовсюду доносились голоса людей, шаги, шумела трасса за забором. Звуки сливались в один монотонный гул, нарастающий с каждым мгновением.
Альберт не замечал ничего и никого вокруг. Сидел, смотря на пляшущие на мостовой тени людей, деревьев, зданий и облаков. Силуэты сливались в причудливые образы, на первый взгляд беспорядочные, но с каждой секундой становящиеся всё более осмысленными. Равномерный глухой стук в преломлённом сознании превращался рёв окружающей техники. Узор из теней и света врезался в сетчатку, вновь и вновь выкидывая мысли назад, в липкую паутину дорожек, проложенных много лет назад.
Брусчатка казалась экраном, от которого невозможно оторвать взгляд. Весь мир – гигантский кинотеатр, где ты – единственный зритель, запертый в пустом зале с заваренными дверьми, без права покинуть вновь и вновь повторяющийся сеанс.
В груди мирно гудел обломок пазла, установленного много лет назад.
Referenzpunkt
Тусклое зимнее солнце озаряло город, едва просачиваясь сквозь стальную завесу облаков. Шёл снег, и пушистые хлопья грязно-серого цвета оседали на брусчатку давно не ремонтированных дорог.
Бесконечно тянущиеся разбитые улицы петляли среди развалин, дома с щербатыми крышами смотрели в никуда зияющими провалами окон. Временами среди разрушенных кварталов мелькали частично восстановленные здания, в некоторых даже кто-то жил, но большинство квартир пустовало. За очередной проржавевшей оградой блеснул сквер, давно превратившийся в поросший кустарником пустырь, на который свезли мёртвую технику, ныне годную только в металлолом. Сейчас эти горы хлама, как и всё вокруг, укрывали снежные шапки, иначе вид был бы куда более плачевным.
Посреди заметённой площади стоял долговязый мужчина. Запрокинув голову и подслеповато щурясь сквозь очки, он рассматривал нависающие силуэты зданий, проступающие из снежного тумана.
Альберт не мог вспомнить, когда был здесь в последний раз. Казалось, это было с кем-то другим, в прошлой жизни. Открывающаяся перед ним картина лишний раз подтверждала это – не таким он запомнил Берлин, покидая его много лет назад.
Некогда величественный, казавшийся незыблемым, родной город теперь превратился в медленно угасающее эхо прошлого. Безжизненные руины простирались на мили окрест, и лишь ближе к центру столицы ютилось некое подобие старого мира, заботливо восстановленного энтузиастами. Зеленел практически с нуля воссозданный Большой Тиргартен, с горем пополам была реставрирована часть культурных и архитектурных памятников. В этих местах ещё сохранялась зыбкая иллюзия прошлого, но достаточно было сделать несколько шагов в сторону, чтобы мираж бесследно растаял, открывая холодные останки зданий, уничтоженных массированными бомбардировками. На восстановление столицы не поскупились, но это была капля в море: Берлин по-прежнему напоминал одну гигантскую могилу – массивы мёртвых районов, над которыми возвышались редкие шпили небоскрёбов, выглядящих чуждо на фоне общей разрухи.
Как искусственные цветы в венке на надгробии.
Альберт ни разу не возвращался сюда после войны. Незачем, не к кому. Мира, который он знал, не существовало уже четверть века, а при слове «Берлин» в памяти всплывал тот роковой день, когда от города не осталось камня на камне – шёл 2052-й год…
Строчки новостей и голос репортёра, сообщающего о приблизительном количестве жертв. С каждым часом и без того устрашающие числа становились всё больше, вместе с разрастающейся пустотой внутри. Где-то в этих сводках, округлённых в минус для ровного счёта, были его близкие и родные. Никого из них не осталось в живых, никто не успел покинуть город, когда объявили экстренную эвакуацию – слишком поздно.
Альберт помнил своего друга детства, Фрица Кёнига, вместе с ним пошедшего на войну. Этого белобрысого паренька давно нет, и память настойчиво подкидывает образ его окровавленного тела – лето, 53-й год. Не было в живых и их первого командира, и всех, кто так или иначе оказывался рядом. Не было и самого Альберта Вольфа – такого, каким он покидал дом последний раз, уходя на войну. На этом месте теперь стоял некто другой – с его памятью, с его именем и фамилией, выбитыми на до сих пор носимом жетоне. Вместо живого бьющегося сердца в груди монотонно гудел безотказный имплант, исправно перекачивающий кровь.
До сих пор не вышел из строя. «Этот протез ещё тебя переживёт», – сообщил тогда хирург в военном госпитале. Жизнеутверждающее обещание так и не предоставило возможности проверить себя на практике. Точнее, возможность-то предоставлялась, и не единожды.
Просто Альберту очень везло.
Завтра – двадцать пять лет со дня, когда закончилась Третья Мировая
Берлин. Январь, 2080 год
Решение руководства корпорации провести конференцию в Германии выглядело какой-то злой шуткой. Вольф принял это сообщение поначалу за плохой розыгрыш, пока не пришло непосредственное подтверждение от генерального директора AEON, Теда Эриксона. По всей видимости, глава корпорации подозревал, что их ведущий программист будет под любым предлогом отказываться от такой поездки, раз Тед снизошёл до личного оповещения, решив на корню пресечь возражения немца. В итоге всё закончилось ультиматумом, высказанном в великодушно-заботливой форме:
«Ты, наверное, скучаешь по дому. Это твой шанс, когда ещё такой выдастся?»
Да лучше бы никогда. Уж точно не в преддверии «праздника», который и праздником-то назвать язык не поворачивается. Что ему праздновать? Победу врага, уничтожившего его родину, его прошлое и всех, кто был ему близок?
Смысл в борьбе потерялся ещё задолго до окончания войны. Когда та подошла к концу, оставалось лишь сдаться, сложить оружие перед занявшими страну войсками Коалиции – и идти на все четыре стороны. Попытаться заново найти своё место под солнцем в разрушенном мире, где ты остался один и тебя никто не ждёт. Попытаться не умереть в нищете и не сойти с ума. Конечно, можно было продолжать делать то, что теперь умеешь лучше всего – убивать. Податься в наёмники – там место всегда найдётся, локальные конфликты продолжаются и поныне.
Осточертело. Не было больше сил и смысла сражаться неизвестно за что, неизвестно зачем. Найти свою смерть можно куда проще – пустив себе пулю в рот.
«Ты, конечно, высококлассный программист, но не вынуждай напоминать, кому ты обязан работой и достойной жизнью», – можно сколь угодно скрипеть зубами, но в каком-то смысле Эриксон был прав. Кто знает, где бы Вольф был сейчас, если бы его, отчаявшегося и потерявшего всякую надежду и волю к жизни, не «подобрали» AEON.
От аэропорта и гостиницы до восстановленного Берлинского Технического Университета – километры пути через «мёртвые зоны», проще и разумнее было взять транспорт, чем добираться пешком в метель. Однако до открытия конференции было ещё предостаточно времени, а в одном Эриксон был прав: когда ещё представится возможность окончательно проститься с прошлым?
Снег безмятежно оседал на мостовую, скрипел под ногами. Редкие прохожие изредка оглядывались на Альберта, в их взглядах мелькало недоумение. Нечасто сейчас увидишь кого-то, кто задерживается на одном месте надолго. Вольф не только выглядел чужим для некогда родного города – он и являлся чужим, как бы ни было тяжело это признать. С этим местом кроме воспоминаний его ничего больше не связывало, а они сейчас терзали вдвойне.
Идти быстро. Не вглядываться в лица людей, не пытаться искать среди них знакомые. Их нет. Их всех очень давно уже нет в живых, а совпадения – не более чем грустная случайность. Даже когда человек безвозвратно уходит, по-прежнему сложно, если не сказать – невозможно его отпустить. Свыкнуться с фактом смерти – да. Смириться – возможно.
Забыть – нет.
Всего тридцать лет назад никто не верил, что небольшой военный конфликт перерастёт в полномасштабную войну. Но нарастающая паника в обществе и внезапная всеобщая мобилизация были только предвестником настоящего кошмара, в котором спустя несколько месяцев оказался весь мир. Стремительность, с которой развивались события тогда, пугала до сих пор: никто толком не успел понять, когда всё вышло из-под контроля.
Как же там было, на одной из карикатур прошлого века? «Волк съел детей и выплюнул их кости. Но это были чужие дети, поэтому волноваться не о чём». В далёком прошлом эта фраза казалась пугающе бесчеловечной, однако в пятидесятые годы, да и после – стала частью обыденности, когда начали закрывать границы и избавляться от «лишнего груза».
Идти быстрее, плотнее кутаясь в негреющую одежду. Не обращать внимания на невзрачных, но вездесущих военных дронов, заставляющих зябко передёрнуть плечами. Вроде бы стоило давно привыкнуть к виду этих механических патрульных. В благоустроенных городах Коалиции их как собак нерезаных. Вот только полицейские дроны там гражданской сборки, не военной, и они не показываются лишний раз на глаза, не напоминают о своём присутствии ежесекундно, словно жандармы.
«Терминаторы» были последним, что Альберту хотелось видеть здесь. Вольф слишком хорошо знал, зачем на самом деле, под предлогом обеспечения правопорядка и сохранения мира, поставляют эти машины на территории разрушенных стран, находящихся под бдительным надзором нового международного «правительства». Найдите хоть одного здравомыслящего человека, который и правда верит в благие намерения Коалиции, якобы обеспокоенной реставрацией «старого мира» и жизнями тех немногих, у кого хватило духу вернуться на его развалины.
«Хотелось бы мне знать, что бы сказал Генрих?»
На лице Альберта мелькнула отстранённая усмешка. Их ныне покойный командир Генрих Шульц был бы очень недоволен, узнай он, чем окончится война.
Скамейки в парке припорошены снегом, людей совсем немного. Почти полное отсутствие звуков, ватная тишина, давящая, холодная. Ничего не слышно кроме редких шагов. Штиль, и снег падает практически вертикально. Завеса столь плотная, что скрывает силуэты соседних деревьев, отчего кажется, будто здесь и сейчас существует лишь этот маленький заснеженный островок под стальным небом, посреди молочно-белого тумана.
Ещё существующий фрагмент пазла посреди гложущей пустоты.
Вольф и не заметил, как простоял на одном месте больше получаса, смотря куда-то вдаль, поверх верхушек деревьев. Обратно в реальность его вернул настойчиво зудящий в гарнитуру телефон: время. Выключив мобильный, Альберт отправил его обратно в карман и направился быстрым шагом в сторону университета.
Как тридцать лет назад, незадолго до дня, когда началась война.
Если закрыть глаза, можно было поверить, будто никогда не было всего этого – привиделось в страшном сне. Поверить, что до сих пор находишься в том мгновении. Что так вокруг тихо лишь потому, что на секунду заглохла музыка в наушниках, а слух не успел привыкнуть к окружающим звукам. Что ещё пара-другая метров по дороге – и со спины налетит друг, весело смеясь и безостановочно болтая. Обернуться, обнять и выпалить, что никогда больше не будет просить его наконец замолчать и не нести чепуху…
Несколько шагов. Никого. Якорем в реальность тянет замёрзшее тело, пробирающий до костей холод, пустующие аллеи. Тяжёлым металлом, завязшим в груди – редко обращающее на себя внимание искусственное сердце.
Не осталось даже могил, на которые можно было бы вернуться.
[Note # 2049]
…Так называемые «терминаторы» и подобные им автономные дроны существовали на протяжении десятилетий. Вычислительные мощности и системы искусственного интеллекта превзошли человеческие способности ещё в начале века, задолго до войны, и с каждым годом совершенствовались. К началу Третьей Мировой автоматизация достигла невероятного размаха. Развивались не только компьютерные технологии, но именно они дали дорогу стремительному развитию в других областях: в медицине, в химии, в биологии…
Плотину прорвало. Это был ускоряющийся процесс, уследить за которым невозможно. Наука покоряла всё новые и новые вершины, а вместе с тем в обществе нарастали религиозные и националистические настроения, стремительно набирающие обороты на фоне усугубляющегося социального расслоения.
Трудно сказать, было ли это прямой или косвенной виной технического прогресса; следствием нежизнеспособности старых моделей, оказавшихся неприспособленными под новую технологическую эру; изъяном в человеческой натуре, остающейся натурой животных даже в высокоразвитом мире. Во всяком случае, никакого «восстания машин», конечно же, не произошло. Люди всё так же убивали других людей, как это происходило испокон веков. Да, с помощью новых технологий, но велика ли на самом деле разница между камнем, снайперской винтовкой, оружием массового поражения и дронами? С одной стороны, да. Разные принцип действия, эффективность, количество жертв. С другой – нет. Всё это – инструменты в руках всё тех же людей, не более того.
Речи об искусственном интеллекте, равноценном человеческому, так и оставались речами. Машина – на то и машина, чтобы превосходить вычислительные ресурсы человеческого разума, оставаясь бездумным калькулятором.
Программа может обыграть чемпиона мира в шахматы, но будет ли она осознавать, что играет в шахматы?
Искусственная нейросеть может найти ассоциации, порой совершенно неочевидные для человека, но будет ли она понимать их? Нет, просто весовые коэффициенты её связей благополучно адаптировались под заданные условия. Она может классифицировать объекты на изображении: вот это «собака», вот это «человек», это – «машина», а это – «дом». Но понимает ли она, что такое «человек»? Что такое «машина»? «Дом»?
Способен ли чат-бот по-настоящему понять, что он говорит? Нет, он просто подбирает «уместный» ответ, даже если его речь, на первый взгляд, настолько осмысленна, что невозможно понять, что с тобой говорит программа.
Осознаёт ли нейросеть суть опознанного объекта? Нет, просто эта топология пикселей с некоторой вероятностью соответствует объекту конкретно заданного класса. Бортовые системы передают и обрабатывают огромное количество данных, но понимают ли они, что обсчитывают траекторию боеголовки, направляя её на город, полный людей? Понимает ли «терминатор», в кого и почему он стреляет?
Нет, конечно, нет.
Просто мы привыкли всё мерить по себе, наделять неживые объекты качествами живых, нечеловеческое – человеческими чертами. Нет подходящей замены слову «понимать», и оно, столь часто использующееся, подменяет саму суть того, как «понимает» всё компьютер…
Никак. Он просто считает.
[23:55:45 day before]
Тускло блеснула матовая линза камеры над дверью.
Часы напротив входа показывали 12:35 местного времени. В вестибюле всё ещё было немало народу. Люди беседовали, неспешно прогуливаясь по холлу или устроившись на скамейках. Кто-то топтался у информационной стойки с распечаткой документов – бумаги никогда не умирают, даже если вся информация хранится в электронном виде, а регистраторы уже много раз отметили участников ещё на входе. Кто-то уже поднялся в конференц-зал или просто бродил по коридорам университета, подтягивались вновь прибывшие; кто-то говорил по телефону, кто-то лениво фотографировал окружение…
Мобильные телефоны, беспроводные гарнитуры, планшеты и инфо-очки использовали и по сей день: это было много дешевле и удобнее других средств связи. Если у тебя нет церебральных имплантов, конечно. Впрочем, таких людей проблемы связи волнуют в последнюю очередь – положению церебралов не позавидует никто, даже киборги с открыто видимыми протезами. А ведь когда-то о подобных технологиях говорили чуть ли не как о спасении человечества. Возвращающие полную функциональность утерянных конечностей и отказавших органов, нередко расширяющие возможности по сравнению с родным телом, импланты тогда казались венцом медицины и техники.
Правом на полноценную жизнь, а не пожизненной стигмой.
Альберт невольно улыбнулся, заслышав родную речь: у гардероба галдела стайка студентов – местным учащимся позволили участвовать в конференции на правах слушателей.
Война успешно откатила уровень образования подавляющей части человечества, и без того не блиставший. В совокупности с тем подъёмом, на который, при всём этом, вышли технологии, для большинства людей программно-аппаратная начинка находилась, в лучшем случае, за гранью понимания, в худшем – казалась настоящей магией. Естественно и раньше находились уникумы, даже среди взрослых студентов, неспособные справиться с «hello world», но это было скорее исключением, чем правилом. Долгое знакомство с одним таким человеком подсказывало, что тот был не столько глупым, сколько ему просто было лень разбираться. И в одной группе с Альбертом он оказался исключительно по принципу «я пойду туда же, куда и ты».
Они вместе прошли половину войны.
За девять часовых поясов отсюда, в Канаде, в служебной квартире до сих пор лежит допотопный мобильник с разбитым экраном, переживший войну. Там же находились распечатки фотографий, продублированные и «в цифру». Кто бы мог подумать лет тридцать назад, что эта нелепая привычка снимать всё подряд спустя годы подарит хотя бы призрачную связь с прошлым?
Сидящий рядом на скамье молодой человек выраженно смотрел перед собой почти немигающим взглядом, и только изменяющаяся мимика, беззвучно шевелящиеся губы да характерный сине-зелёный отблеск контактных инфо-линз выдавали, что он сёрфит сеть.
Мир пережил практически десятилетие в полном офлайне с конца 2052-го года, когда окончательно легла глобальная паутина. Ещё раньше начали массово выключаться сервера, не работали операторы, терялась связь со спутниками, и целые регионы оказывались вне зоны покрытия.
Вольф родился в те дни, когда сеть уже много лет была неотъемлемой частью окружающего мира; никто не представлял себе жизни без подручных устройств и возможности в любой момент получить доступ к интересующей информации или пообщаться с человеком с другого конца света.
Оффлайн. Мёртвая тишина.
[Note # 2050]
…Мысль об окончательной смерти всегда была страшна для человечества.
Люди на подсознательном уровне отрицают саму идею того, что после смерти их просто не станет. Это заложено в природе человека, настолько глубоко, что даже очевидные факты и их формальное принятие зачастую не могут перекрыть ужаса перед прекращением существования.
Веками человечество выдумывает сказки об Аде и Рае, ищет утешение в религии, в самых бессмысленных и абсурдных обещаниях о загробной жизни – лишь бы не смотреть правде в глаза. Ведь именно это отрицание, этот первобытный страх перед смертью и даёт живому существу невероятный толчок к тому, чтобы выживать любой ценой, пока его «срок эксплуатации» не подойдёт к концу, а на смену ему не придут «новые версии».
Тысячи лет люди ищут несуществующую таблетку против смерти, в попытках продлить жизнь. Словно компьютер, в лобовую перебирая все возможные варианты, порой заведомо ведущие в никуда…
[23:56:12 day before]
Опершись на балюстраду балкона на втором этаже, Вольф глядел сквозь гудящую в холле толпу. Альберту были не по душе такие мероприятия, и он смотрел на них как на неизбежное зло, как и на любой случай, когда была необходимость находиться в людном месте. Приобретённое за годы войны чувство опасности сразу же начинало сбоить, не зная, откуда ожидать удара – мало того, что такое скопление народу было удобной мишенью, так ещё и неизвестно, кто в этой толпе мог затеряться.
Вот и сейчас, почти с момента входа, всё крепло ощущение, что за ним пристально следят. Этот «прицел между лопатками», со всех сторон сразу – едва держишься, чтобы не начать озираться, высматривая угрозу.
Народ потихоньку стекался в конференц-зал. Вольфа не прельщала ни перспектива толкаться в узких проходах, ни тем более встретить словоохотливых коллег. Потому он решил подождать немного здесь, наверху, пытаясь успокоить исподволь гложущее чувство тревоги.
[Note # 2051]
…Можно заменить имплантами отдельные повреждённые участки мозговой коры. Это не решит проблемы, да и полная замена с сохранением полноценной функциональности, памяти, личности, невозможна. Можно досконально изучить все взаимосвязи в организме, не ограничивающиеся одним лишь его управляющим центром, мозгом. Можно раскрыть все секреты человеческого сознания и психики. Во всех многочисленных проявлениях и вариациях, во всём многообразии и неучтённых девиациях, во всей динамике…
Благими намерениями дорога в Ад выстлана. Начиная с грёз о лекарстве, мы заканчиваем созданием нового бесчеловечно жестокого оружия.
Церебральные импланты – лишнее тому подтверждение. Нет нужды объяснять изнанку подобных технологий. Заступая на территорию разума, даже под благим предлогом исследования и помощи, мы собственными руками копаем себе могилу. Оглянуться не успеешь – как завтра обнаружишь себя в роли марионетки, выполняющей любые чужие прихоти против своей воли, принимая их за свою волю, а то и вовсе не способной больше осознать себя.
И всё это – лишь верхушка айсберга.
Можно отыскать способ безопасно и бесконтактно просканировать вплоть до субклеточного уровня всю структуру мозга, сделать невероятно детальную и подробную реконструкцию. Но это останется не более чем статической фотографией, снимком, который невозможно заставить «заработать» снова. «Заработать» точно так же, как и оригинал.
Продолжить жизнь оригинала с этой импровизированной «точки сохранения»…
[23:57:38 day before]
Последние минуты он провёл в оцепенении, сдерживая рефлекс «прижаться к земле и искать укрытие». Несмотря на все попытки успокоиться, Альберт уже сжал пальцами пульсирующие виски. Ещё больших усилий стоило не крутануться на сто восемьдесят градусов, уходя с линии предполагаемой атаки, когда он услышал шаги за спиной – слишком близко…
– День добрый, мистер Вольф. Репетируем? – раздался звонкий женский голос рядом.
«Репетируем? Я что, вслух говорил?»
Он медленно обернулся, встретившись взглядом с невысокой женщиной, такой же немолодой, как и он сам – это была руководитель их отдела, нейрофизиолог Мелисса Лоран. Вольф утомлённо, но искренне улыбнулся коллеге. Напряжение, наконец, отступило – не улеглось полностью, но хотя бы отошло на второй план.
– Да, день добрый, – ответил Вольф, взирая на коллегу с высоты своего роста.
Рядом с долговязым программистом Мелисса выглядела миниатюрной. Каштановые волосы подкрашены: Лоран, будучи старше всего на пару лет, начала седеть недавно, в то время как у Вольфа естественный цвет волос уже лет двадцать как полностью пропал под сединой. Несколько заметных резаных полос на лице Альберта почти не искажали его черты, только заставляли многих неловко отводить глаза.
Несколько долгих секунд Мелисса разглядывала Альберта. Подавленный, разбитый вид, опустошённый взгляд. Заметные пятна под глазами, синий оттенок радужки казался выцветшим до серого.
– Выглядите плохо, – сообщила Мелисса наконец. – Что-то случилось?
– Ничего, всё в порядке.
Лоран по-прежнему выжидающе смотрела на него.
– Не хотел сюда возвращаться, – уклончиво пояснил Альберт.
– Понимаю, – сочувственно откликнулась Мелисса. – Не лучшее зрелище.
Так и не дождавшись ответа, она коротко кивнула в направлении к конференц-залу. Вольф, помедлив пару секунд, пошёл следом за ней. Продолжать разговор не хотелось, но другого выхода не было.
– Вы так до сих пор и не сходили в мед-центр, – укоризненно заметила Лоран.
– Не вижу в этом необходимости, – в голосе Альберта слышались нотки придушенной злости. – Я в порядке.
В отделе знали отношение Вольфа к медикам: он их боялся, как огня. Каких усилий стоило загнать его хотя бы на обязательное обследование, которого он избегал всеми доступными путями! Когда разумные аргументы закончились, а дело в итоге дошло до жалобы начальству, потребовалась прямо озвученная угроза увольнения, чтобы вынудить Альберта прийти. Но даже на приёме он заметно нервничал и смотрел на врачей, как на вивисекторов.
Его сердечный имплант до сих пор работал идеально – это для старой серии TPT-Heart-50v2b с дефектной прошивкой. От обновления прошивки или полной замены импланта на новый Вольф наотрез отказался: «проверяю, действительно ли он меня переживёт». Знали они таких проверяющих! – но формально не имели права принуждать к операции после письменного заявления пациента об отказе, с прилагающимся заключением эксперта: «в лечении не нуждается».
– Это всего лишь ежегодный осмотр, – осадила Альберта Мелисса. – Вас там не собираются оперировать. Вы пропускаете обследование уже который год подряд под бредовыми надуманными предлогами, а потом лежите пластом с температурой под сорок.
– И хуже бывало. Пробовали полежать пару минут с отключённым сердцем? – с деланным равнодушием поинтересовался программист. И добавил, уже холодно: – В окружении трупов.
Мелисса утомлённо покачала головой. Она умела дистанцироваться от чужой боли, а сам Альберт не горел желанием распространяться дальше издевательских выпадов. Несмотря на то, что, по итогам психодиагностики Вольф был признан вменяемым, сами результаты не радовали: пост-травматический синдром, тяжёлая социальная адаптация, целый букет других проблем. За почти 18 лет в AEON ситуация не сильно изменилась. Улучшение в первые годы оказалось временным, если не вообще кажущимся, однако со стороны Вольфа последовал категоричный бойкот на любые виды терапии: «я в порядке, сам справлюсь».
– Мне порой кажется, – заметила Мелисса вскользь, – вы сами себе хуже делаете. Вы ведь не такой чёрствый, каким пытаетесь выглядеть. И не такой страшный, пока не повышаете голос. Наши младшие сотрудники боятся вас больше, чем Теда.
– Половину из них я и в глаза не видел, – процедил Альберт сквозь зубы.
– Слухи быстро распространяются. Вы бы хоть послушали, что говорят. О вас складывается не лучшее впечатление, поверьте.
– Мне, безусловно, интересно, что обо мне думают люди, которых я не запоминаю.
Мелисса, хотевшая что-то добавить, прикусила губу. Она знала, что означает эта ремарка от Вольфа, особенно в контексте вышеупомянутых новых сотрудников. Звучало так, как если бы он прямо назвал их «пушечным мясом, половина из которого не переживёт первого же рейда, а половина оставшихся – следующего».
Любая попытка переступить некую негласную черту в разговоре в лучшем случае упиралась в стену, в худшем – во враждебный оскал. Иди пойми, что ты не так сказал.
– И что там на этот раз? Очередные шутки про бессердечного робота? – едко поинтересовался Вольф, когда молчание затянулось. – Так это я слышал, как только не перемыли. Что-то новое?
– Про восстание машин, на этот раз, – пожала плечами Мелисса. – Там уже пошли слухи, что вы знаете какой-то ключ, – она неопределённо повела рукой, – мол, как бы они ни были запрограммированы, ну и всё в этом духе. Дошло до сказок о захвате мира, представляете? – Лоран едва сдерживала смех.
Альберт поморщился: вот же! Подхватили высказывания журналистов, не думающих, что говорят! Остальным, недолюбливающим «этого немца», только дай повод нарисовать из него дьявола – охотно подхватят на волне оставшихся с войны стереотипов, в том числе и национальных. Пропаганда сделала своё дело ещё в 50-е, и тот маятник, который она раскачала, ещё не скоро затихнет.
– Полный бред, вам это не хуже меня известно.
– Тем не менее, – с ободряющим смешком заметила Лоран, похлопав Вольфа по плечу. – Можете гордиться, даже наши сотрудники провозгласили вас папашей целого нового поколения роботов. Это отличная работа, что бы о вас ни говорили.
«Отличная “гуманная” замена церебралам – вы это хотели сказать?»
Назовите хоть одного, кому это не было понятно с самого начала! Проект «цифрового бессмертия» давно умер в конвульсиях. Очередной побочный продукт с почти стопроцентной вероятностью повторит судьбу предыдущего, рано или поздно зайдя во всё тот же смертельный тупик.
Любая технология может быть… а, к чёрту!
– В их разработке участвовал далеко не один я, – вслух произнёс Вольф.
– Но именно вы возродили проект, – возразила Мелисса.
– То же самое можно сказать и о вас, и обо всём отделе, – кинул Альберт. – Всё, что сделал я – нашёл пару алгоритмов и решение, столь очевидное, что и без меня до него бы рано или поздно кто-нибудь додумался.
– Но додумались первым – вы. Это только вам кажется, что оно очевидное. Ваш вклад бесценен, сколько бы вы не скромничали, – улыбнувшись, Мелисса с театрально-мечтательным тоном добавила: – безумный гений…
Вольф никак это не прокомментировал, хотя ему было что сказать. Очень много чего. Вот только любое сказанное слово, даже самое безобидное, в AEON обратят против говорящего.
Незаменимых не бывает. Если бы «прорывное открытие» сделал не он – сделал бы кто-то ещё. Нашли бы другого дурака-идеалиста, которым можно безнаказанно пользоваться и играть, словно марионеткой с церебральным имплантом. Оперируя призрачными надеждами и совсем не призрачными угрозами. Давя на больные точки, вынуждая плясать под свою дудку. А если – когда! – у них что-то пойдёт не так, и им снова потребуется найти козла отпущения, они свалят всю вину на «безумного учёного».
Не он первый – не он последний.
[Note # 2052]
…по факту, наш мозг представляет собой всё тот же биологический «компьютер». Невероятно сложный механизм, отточенный веками эволюции. Где-то глубоко в этом сплетении нейронов и синапсов пролегает та черта, что даёт душу природному вычислителю. То, что мы беспечно называем душой. Миллиарды факторов, делающих эту систему достаточно непредсказуемой, чтобы можно было говорить о «свободной воле» и о «самосознании», природу которых мы до сих пор не до конца понимаем.
Возможно ли это – подарить человеческую «душу» компьютеру? Идеально воспроизвести работу всего организма на новой, искусственной основе?
Многие годы ответ казался очевидным – нет. Как бы глубоко ни забирались в мозг исследователи, слишком многое оставалось по-прежнему неизученным и непонятным. Даже когда было накоплено достаточно информации, было всё ещё непонятно, что с ней делать.
Как собрать этот пазл в единое целое, привести систему в движение.
В конце концов, мы тоже – всего лишь биологический компьютер, мы тоже всего лишь «считаем». Обратными связями системы – биохимическая регуляция организма, электрическая стимуляция в синапсах. Жёстким кодом – структуры ДНК. Зашитым алгоритмом – безусловные рефлексы, инстинкты. Можно продолжать перечисление и дальше, но есть ли в этом смысл? Какая разница, когда мы осознаем себя и мир вокруг, чувствуем, испытываем эмоции?..
Всё то, что отличает нас, как нам кажется, от животных.
Всё то, что отличает нас от холодных машин…
[23:59:30 day before]
Под редкие аплодисменты Альберт подошёл к центру сцены, под сияющий белым экран. Он толком не готовил речь, лишь накануне в самолёте набросал несколько тезисов на планшет – и оставил тот в номере в гостинице.
За окнами конференц-зала светло и идёт густой снег. Яркая завеса скрывает силуэты окружающего города, будто в помехах белого шума. Пока не видно очертаний, кажется, словно где-то там, за стеклянной гранью прячется всё тот же мир, что и десятки лет назад – теперь утраченный, кажущийся счастливой и безоблачной утопией, в которую больше нет возврата.
Не закрывать глаза. Не бросать взгляд всё время вверх, в светлое снежное небо, на слепящие лучи солнца, просачивающиеся сквозь обледеневший застеклённый потолок.
– Думаю, представляться лишний раз не имеет смысла… – начал Вольф, привычно вытянувшись в полный рост и сцепив руки за спиной, оглядывая зал, полный людей и техники.
Голографический дисплей на всю стену над трибунами окрашивает сцену в сине-зелёную гамму искусственного света. Посреди переливающегося полотна зависла статичная эмблема AEON – взятая в круг лигатура «æ», стилизованная под знак бесконечности. Из-под рам отовсюду смотрят прицелы камер. Слепят фотовспышки, репортёры снимают сцену. Прохладный воздух зала словно хрустит, как снег, напряжение почти осязаемо. Реальность кажется зыбкой и ненадёжной, на грани действительности и кошмарного сна, в котором ты уже знаешь, что произойдёт в следующий миг, но никак не можешь этого предотвратить, вынужденный раз за разом пересматривать закольцованную запись.
Отставим в сторону мечты о цифровом бессмертии. Ведь как бы ни была детальна фотография, вы же не ожидаете, что она оживёт?..
[23:59:59 day before]
Спасибо за чтение
Вернуться к книге