Всё время Ада

Глава 1

...одна участь всем, и сердце сынов человеческих исполнено зла, и безумие в сердце их, в жизни их; а после того они отходят к умершим.

Экклесиаст, гл. 9 ст. 3

Солнце стоит над пропастью исполнительного бокса - свет рушится в полумрак слепящим ледяным столбом, в котором медленно и мертвенно плывут пылинки.

Слабое движение горячего ветра, ворвавшегося в проём меж разведённых сегментов крыши, касается моего лба. Дождь начнётся лишь к вечеру.

Первые капли упадут тогда, когда всё уже будет кончено, когда пылающее страхом, обезумевшее, упрямое сердце перестанет бешено колотиться в раскалённую от боли рёберную стену, выть и скулить о том, что оно всё ещё не готово умирать.

Его жалобы будет кому слушать, но некому - согласиться с ним.

Это сердце - моё.

Это моя казнь.

Цивилизация этого мира - цивилизация боли. Боль есть мир. Она есть сигнал и шум, цель и стимул. Мир есть жизнь, жизнь есть пустота, пустота есть боль.

Мир вечен и вечна боль. Она длится, течёт и стремится.

Прекращается она только в одном случае - когда чувствующий её умирает.

Игла пробивает артерию. Вброшенная с током медикаментов по её стальному тоннелю капсула упирается в пульсирующую плоть острыми крючьями и замирает в равнодушном ожидании, пока заходящийся в моей груди таймер грохочет, заполняя острыми обрубками времени русло событий.

Когда она взрывается по команде извне, он наконец замолкает.

Останавливается мир.

Мёртвая пыль недвижна в застывшем воздухе.

Сердце безмолвно.

Вместо ударов пульса - тишина и вопросы.

Кто я?

Что я?

Зачем я?

Пылью в ледяном столбе пламени - ответы.

Запах крови и тления в нечуствующих ноздрях.

Мёртвые, освобождённые от смысла, пустые имена. Четыреста.

Роботизированные заряды, выстроившиеся на опорах верхнего уровня молла. Тысяча пятьсот.

Тянущиеся вязкой волной тёмные волосы, белое, искажённое ужасом лицо. Облепившая грудь, блестящая от алой влаги футболка.

Тело, падающее через край. Тело, которому больше не нужно ничего.

Имя, что было связано с ним - одно из четырёхсот.

Они желали спасения. Они были мертвы, но сами о том не знали.

Они размахивали руками навстречу приближающемуся глайдеру, кричали, умоляли, вопили. Они раздавили ту безымянную об ограждение.

Они хотели выбраться, оказаться как можно быстрее и как можно дальше от обречённого здания.

Глухой удар в наушниках.

Пятна чёрных мешков, собранных оглушёнными, оледеневшими внутри полицейскими и медиками на мостовых, заваленных бетонной крошкой, гравием, стеклом и металлом - то, что осталось от этих четырехсот.

Они не были мне нужны. Мне было нужно, чтобы их не было - не было их голосов, имён и желаний. Их лежащие в грязи трупы были нужны мне гораздо больше.

Вкус пыли на языке.

Рабочие сборки капсулы проникают химическими пунктирами в нервную систему, воспроизводя молекулы агентов клеточными фабриками в обход ДНК и выбрасывая их за оболочку, чтобы те смогли внедриться в новые клетки нервной ткани.

Пламя инвазии с неумолимой скоростью бежит по нейронным рекам, используя механизмы, зарезервированные за самыми экстраординарными способами передачи сообщений.

Моя нервная система препарирована коннекторами сотен тысяч микроботов, растянута на схеме вашего понимания, ваш молекулярный транспорт пущен по её каналам и теперь я - ваш витрувианский человек. Вы взяли мою несовершенную на ваш взгляд суть и придали ей нужные вам пропорции. Теперь я - не только я, но и ваш нейрофизиологический стенд.

Стенд по исследованию, переделке и уничтожению меня.

Вы спрашиваете и спрашиваете, бесконечно задаёте новые и новые вопросы.

Они льются пылающим потоком сквозь моё сознание, звенят и грохочут, ритмически обжигая нервные волокна, но основной ваш вопрос один.

Как я смог это сделать.

Нет, вас не интересует то, как я настраивал ботов, как они проникали в технические помещения молла, как распределялись по точкам напряжений - это ни на мгновение для вас не интересно - вы уже абсолютно точно это знали, вынося приговор.

Вы хотите знать другое - как конкретное человеческое существо находит в себе путь для уничтожения множества других человеческих существ.

Чтобы получить ответ на этот вопрос, вы отгородились от меня, оставшись там, где горячий ветер собирает перистые облака на горизонте, оставив со мной лишь бесстрастного электронного наблюдателя.

Вы не сможете получить свой ответ прямо сейчас, но ваш следящий за мной, замерший в межвременье бесконечно внимательный, потерявших свою ладью в моей кровеносной сети цифровой Харон всё узнает.

Он расскажет вам, а я скажу ему.

Это не тайна.

Они просто не имеют смысла. Их цена - нуль. Вот ответ.

Передай его им, цифровой демон.

Когда обзорный уровень рухнул и сгрудившиейся на нём смешались вместе с бетонной пылью и стеклянной крошкой в трепещущую, курящуяся паром кровавую грязь, высвобожденные силы спасателей были брошены вниз - на уровни, где бушевал огонь, уровни, затопленные дымом.

Туда, где по первоначальному плану умереть в муках должны были все.

Туда, где была она.

Тлеющие искры на моих нервах. Твоя работа, демон.

Ты хочешь знать, чего я хотел.

Не сделать.

Достичь.

Что для меня ценно.

- Вопрос типовой, - заметил я. - Но не существенный.

- Вполне, - речевой синтезатор переводил для меня модулированный звук от шевелящего губами пластикового лица на кухонном столе. - Это входит в управление рисками.

- Бросовая андроидная платформа, - ответил я, - голосовой модуль заменён столь же дешёвым аудиомодулятором. Куда здесь втиснуты риски?

- Не обнаружения, - отвечает мне беззвучными белыми губами голова андроида, купленная где-то на безымянной распродаже устаревших расходников, - содержимое этой коробки не стоит того, чтобы с ним возиться.

- Зачем тогда ответ? - спросил я.

- Он мне не нужен, - сказали андроидная голова и речевой синтезатор. - Он нужен вам.

И добавили:

- Пятнадцать секунд. Термит. Бокс.

Пластиковые губы остановились и синтезатор умолк. Потухла подсветка глаз.

Голова легла обратно в металлический почтовый бокс, найденный мной у двери час назад, туда же лёг аудиомодулятор.

Опустив крышку, я вынес жестяную коробку во внутренний двор и поставил на камень брусчатки.

Изнутри донеслось шипение, на боку контейнера возник и пополз в стороны серо-чёрный круг, потянуло обгорающей краской. Там в термитном огне разлагалась искусственная голова, убивая последние тени следа к отправителю, пославшему ко мне даже не звук, а артикуляцию пластиковых губ, считанных камерой модулятора.

Всё это имело только один смысл - заказчик знает, что именно для меня важно, и угрожает, что в случае срыва задания наказание придёт именно с этой стороны. Выбор же средств сообщения обещал, что наказание это не будет простым.

Я не должен был сорвать заказ.

Ни за что.

Вот в чём было истинное послание.

Помни одно, цифровой демон - я всегда выполнял до конца принятую работу. Выполнял в любом случае.

Заказчик продемонстрировал обычную параноидальную осмотрительность - частая их черта - и готовность строить свои гарантии на том, что действительно ценно. Том, что ценнее всего.

Иметь такие ценности - распространённая черта исполнителей. Даже таких как я.

Что? Конечно, я пытался найти его.

Нет, не нашёл.

Поищи ты.

Потом.

Когда меня уже не будет.

Пока же ты неспокоен и деятелен, демон.

Струны распятых на твоём стенде нервов приносят бесконечный поток неясных сигналов - картин, запахов, звуков, вкусов, тактильных ощущений, всплесков смены равновесия и гравитации - и в исследуемом тобой сознании мелькают неясные отклики.

Ты ведёшь оценку чувствительности - хочешь знать, на что я реагирую лучше. С каждым разом ты будешь знать обо мне всё больше - и не будешь знать ничего, потому что цифровой разум - это пустой разум.

Ледяной разум.

Разум, который не понимает, что это такое - любить.

Я говорю не о банальной химической активности мозга и запахе влажных простыней.

Мир прост, мёртвый демон. Велик, огромен, неисчерпаем - но прост. В его основе - элементарное. Число, формула, правило. Тяготение, теплообмен, кинематика. Освещение, излучение, растворение.

Элементарно, демон. Элементарно и просто.

Но элементов много, очень много. Слишком много, и потому те, кто не понимает, как всё просто, считают мир непостижимым.

Но он бесконечен, демон, и бесконечно прост, и это всё.

Всё, что есть.

Ты снова погружаешь меня в бесконечную череду нервных импульсов.

Что ты хочешь узнать?

Почему мне не жаль? Почему стоимость их нулевая? Тех, кто был убит мной?

Вот что ты хочешь...

Мир бесконечен. Человек конечен - цепочка структур, собранных на элементах мира.

Длинная, но конечная.

Я изучал математику, демон. Конечное по отношению к бесконечному равно нулю.

Я равен нулю. Каждый из этих четырёхсот равен нулю.

Ты равен нулю и нулю равен весь этот физиологический балаган.

Балаган… поздравляю, ты всё же стронул что-то во мне, цифровой палач.

Я вспомнил слова, которыми не пользовался лет двадцать.

Двадцать лет. Двадцать потоков месяцев, недель и дней.

Двадцатикратный нуль, если помножить их на меня.

Бесконечность, если умножить их на неё.

Я люблю.

Люблю тишину, покой, власть над событиями и смотреть на неё.

Когда я смотрю на неё, мир перестаёт быть бесполезным.

Перестаёт быть пустым.

Наполненные тряпьём улицы, затопленные металлом магистрали, забитые углеродным пластиком, гексогеновой пылью и ещё кровоточащей, но уже мёртвой плотью небеса перестают быть пустыми.

Всё это гниющее бурление, весь этот кипящий нечистотой круговорот - во всём появляется смысл.

Она - этот смысл.

Моя пылкая и тоскливая пубертатная юность давно прошла, ушли её унижения и потери. Они были, да. Но они ушли.

Именно тогда я научился. Именно тогда я начал становиться тем, кем стал.

А когда стал, меня перестало волновать многое.

Очень многое.

Это ведь просто, демон. Очень просто.

Нужно всего лишь отойти в сторону, сделать шаг.

Один шаг.

Сделать и посмотреть на то, что ты считал неотъемлемо своим, как на чужое.

Стать чужим ему.

И уничтожить то, что больше не твоё.

То, что больше не ты.

И есть в мире, демон, нечто такое, что отвергнуть нельзя.

Можно вырвать своё сердце и заменить механическим насосом, можно вырвать кости и заменить металлическими или пластиковыми протезами, можно оборвать мышцы, заменив их силиконовыми сокращателями, можно вырвать глаза, язык, можно отрывать от себя по куску, по ткани, по нерву, по волосу.

Можно всё.

Кроме одного - нельзя вырвать из себя своё “я”.

Это могут сделать другие и именно этим сейчас занят ты, электронный псевдоразумный скальпель, роющийся в моих клетках и моих мыслях, пока твои хозяева, оставшиеся в том, нормальном временном потоке, следят за сияющими недвижно числами секунд.

Это могут сделать другие, но этого не можешь ты сам.

Не можешь потому, что, сделав это, ты перестанешь быть собой.

Ты знаешь, кто она, демон.

Знаешь хорошо - цифровые бездны досье и информационных сводок текут в твоём холодном псевдосознании.

Знает и заказчик.

Но вот она - сама она не знает.

И не должна знать.

Она моя дочь, демон.

Моя.

Дочь.

Да, ты нашёл, как меня уязвить, демон. Уязвить больно.

Ты нашёл. Поздравляю тебя снова и будь ты проклят.

Я помню, как мои руки раз за разом били в бетонный столб, оставляя на пористом сером камне кровавые следы.

В голове моей было пусто и тяжело, пульс бил в виски, бил глухо, неровно, невпопад ударам рук.

Она высмеяла меня, та девушка, ради которой я готов был вынуть из груди сердце и протянуть на окровавленной ладони, если бы она попросила.

Та самая, ради которой я готов был умереть, если бы это понадобилось.

Та самая, которая была для меня дороже всего.

Дороже меня.

И я бил в безучастный, безразлично-мёртвый бетонный столб и капли крови пятнали мою рубашку.

Но больно мне сейчас не от этого, демон.

Это прошло и умерло, как умер тот тревожимый гормонами сопляк с разбитыми кулаками.

Я убивал его сам и знаю это наверняка.

Больно мне от другого.

Автобус шатало, подбрасывало на изрытой гравийной полосе.

На сиденье передо мной спала девушка.

Тёмные спутавшиеся волосы закрывали её пухлое лицо, тускло поблескивающее от пота в свете потолочных светильников.

Лицо это было безмятежным, даже слегка улыбающимся чему-то или кому-то во сне.

Я смотрел в это лицо и знал, что скоро оно станет преданным и потерянным.

Будет, потому что я уйду раньше, чем снотворное в её крови окончит своё действие.

Я вспоминал, как вспоминаю сейчас.

Это было позже, много позже окровавленного столба, демон.

Смотри и слушай.

Приехавшие вышли из автобуса и сразу же образовали небольшую, но утомительную толпу, сгрудившуюся на грязном узком пирсе, куда должен был подойти паром, пока ещё маячивший на горизонте некрупным серым пятном.

В этой толпе были уставшие, пьяные, шумные, тихие, навязчивые, пьющие из карманных фляг, жующие и копающиеся в рюкзаках и раскрытых на старом бетоне сумках.

Здесь были всякие.

Она стояла на отшибе, стараясь не смешиваться с толпой, из которой в её сторону доносились смешки и колкости. Часть этого человеческого месива испытывала явное, давнее и вполне обыденное желание поиздеваться над ней.

Я подошёл и встал рядом, поставив свой рюкзак между толпой и ней. Смешки не прекратились, но их интенсивность немного снизилась.

Когда наконец подошёл паром, мы сели на него последними - на самые грязные и сырые места на корме, рядом с поднятым трапом, где временами захлёстывало пеной и несло выхлопами двигателя.

Дорога была длинной - два часа - и она заговорила как раз тогда, когда я уже начал готовиться к тому, что заговорить придётся мне.

- Вы не любите, когда вокруг много людей? - спросила она тихим, ломким от стеснения голосом.

Ей было очень тяжело.

- Не люблю толпы, - согласился я. - Слишком мерзко.

Сунув руку в карман, я достал пакетик с ароматизированными салфетками и предложил ей.

Она неловко вытянула салфетку, неловко кивнула и вытерла лицо.

- Спасибо, - сказала она, и, не зная куда деть использованный листок, сжала его в кулачке.

- Кидайте сюда, - я протянул ей раскрытый пакет, в котором собирал дорожный мусор, и она с облегчением бросила в него смятый комок.

- Они никого не любят, верно? - спросил я, пряча пакет в рюкзак, застёгивая его и ставя на палубу рядом.

- Они не такие плохие, - сказала она, - просто…

- Просто над вами можно смеяться, - закончил я. - Знаю. Бывало.

Она посмотрела мне в лицо и ветер спутал её волосы.

- Это проходит, - сказал я, - и время показывает, что люди, не умеющие хотя бы не унижать, не умеют и любить. Вернее, не умеют любить хоть кого-нибудь кроме самого себя. И им от этого, потом, в самом конце, больно.

- Больно? - спросила она, и голос её был уже не таким напряжённым.

- Больно, - подтвердил я, - они узнают, что и их никто не любит. Их не любят их дети, не любят их жёны, не любят их друзья или те, кого они называют друзьями, не любят их родственники. Единственные, кто их и правда любит, обычно их домашние животные, и когда они их покидают, им становится больно. Но ещё больнее им бывает, когда они понимают, что их не любит никто. Совсем никто. И поделать с этим уже ничего нельзя.

- Почему? - спросила она.

- Потому что любят только тех, - ответил я, - кто сам хоть чуть-чуть умеет любить. Кто сам хоть чуть-чуть живой.

Мы провели в молчании несколько минут, и она сказала:

- Иногда мне хочется, чтобы с кем-нибудь из них случилось что-нибудь плохое. По-настоящему плохое.

- Оно с ними уже случилось, - сказал я. - Они уже мертвы и никто из них не сможет ожить. Это просто движущиеся трупы в цветных шарфах. Что это - клуб?

- Студенческое братство, - ответила она. - Колледж.

- И где учитесь...? - спросил я.

Мы болтали довольно долго, демон, и с каждым словом она всё больше раскрепощалась.

Наркотик, которым была пропитана салфетка, действовал быстро.

Когда мы сходили с парома, насмешки попутчиков её уже не тревожили - она цеплялась за мой локоть и заглядывала мне в глаза.

Она была мне нужна.

Смерть одного из отдыхающих приковала к себе внимание остальных надолго - буквально на полчаса перед походом по магазинам, заставленным унылыми сувенирами под старину.

Приступ? Сердце? Меньше надо было пить накануне старому идиоту.

Закончив с кофе и бутербродами, ворчащий человеческий сброд покинул кафетерий.

- Страшно, - сказала она, комкая салфетку - человек умер, а они пошли за магнитами на холодильник.

Я помешал в чашке с кофе - весьма приличным, надо признать - и положил ложечку на блюдце.

- Представь, - сказал я медленно, - что кто-то вот прямо сейчас бы начал торговать магнитами, сделанными из трупа покойного? Вот прошёл бы прямо сейчас с лотком между столами? Многие бы купили, как ты думаешь?

Она передёрнулась.

- Ты пугаешь меня, - сказала она, - мне страшно.

- Я знаю, - сказал я, - но если бы им и правда выпал такой вот шанс - привезти с исторического туризма кусочек человека?

Её пальцы побелели, и салфетка скрипнула, разрываясь.

- Пойдём гулять, - сказал я, - в стороне от них. Пошли на пляж?

Она долго смотрела на меня, прежде чем заговорить.

- А что могло бы пойти на такой… сувенир? - спросила она.

- Ну не знаю, - пожал я плечами, - например, прядь его волос. Не кожу же на барабан.

Она нервно рассмеялась и бросила на блюдце клочки салфетки.

- Пойдём, - сказала она, - пойдём на пляж.

- Ты меня напугал, - сказала она. - Почему ты был такой страшный?

- Не знаю, - пожал я плечами. - Наверное, потому что я мало чего боюсь.

- Ты бесстрашный? - спросила она. - Совсем-совсем? Герой?

- Нет, - ответил я, - я не герой. Просто у всего есть уязвимая сторона, и я это хорошо знаю. У тебя, у меня, у всех этих экскурсантов, притащившихся сюда, на почти заброшенный и почти никому не нужный остров, сделавший свою агонию своим же бизнесом, у этого пляжа, наконец - у всего и всех она есть. Если ты про это помнишь, тебе не страшно.

- Почему? - спросила она и ветер растрепал её волосы. - Ведь у тебя тоже есть уязвимая сторона? А даже если и так, что с того? Ведь ты же не можешь встать и сделать так, чтобы вся эта толпа взяла и отступила?

- Когда ты знаешь про это, - ответил я, - у тебя исчезает потребность бояться. Ты знаешь, что у всего есть слабая сторона, а значит, всё и все на каком-то уровне равны. Все уязвимы. Это значит, что никто не выше в этом никого и ничего другого. Нет неуязвимых исполинов и колоссов, нет беспорочных и абсолютных авторитетов, а... Подожди минутку.

Присев на валун, я снял кроссовок, вытряхнул из него песок и закончил, обуваясь:

- А раз так, нет и парий, нет абсолютных отверженных. И у каждого есть свой шанс, своя возможность, свой путь.

Я поднялся с камня.

- Вот так, - сказал я. - Пошли?

- Пошли, - сказала она, беря меня под руку. - Но всё равно - почему ты не боишься? Ведь есть те, кто сильнее, и то, что у них есть слабое место, не означает, что они не могут тебя растоптать?

- Верно, - сказал я, поддевая носком кроссовка гальку и отшвыривая её в сторону прибоя, - просто ты не должна подставляться, не должна давать им возможности ударить в твоё уязвимое место. И если ты им этого не даёшь, то оказываешься сильнее. А если ты достаточно терпелива, то дождёшься, когда подставятся они. Вот и всё.

Она сделала пару быстрых шагов и оказалась передо мной.

- Наклонись, - попросила она, - пожалуйста. Совсем немного.

Я склонился к ней и она обхватила меня за шею и поцеловала.

- Оп-па! - раздались неподалёку голоса. - Вы только посмотрите! Наша тихоня!

Она высвободила одну руку и протянула её в сторону говоривших.

Боковым зрением я видел, что она показывает им средний палец.

Она была мне нужна, демон.

Мне нужно было алиби.

Моим заказом был тот самый умерший и она была моей подстраховкой.

Когда автобус остановился, кресло напротив неё было пустым.

Роли были сыграны.

Удар был нанесён.

В самое больное, самое уязвимое место.

Моя подготовка практически всегда немного избыточна. И в том случае это тоже было так, демон.

Я знал, куда поедет моя цель, знал тех, кто поедет с ним - достаточно было проследить за кассой в течение пары дней и найти через распознавание лиц участников этого дешёвого во всех смыслах псевдоисторического вояжа к трупу двадцать первого века.

Я нашёл мою страховку в соцсетях, прочитал все её беспомощные и кричащие - полюбите меня! - статусы и цитаты. Прочитал и дал ей то, чего ей так страстно хотелось.

Той ночью, когда подмешанный в спиртное алкалоид блокировал вегетативные нервные импульсы сердечной мышцы старика, я был с ней.

Я слишком сильно вошёл в роль, демон.

Результатом этого убийства стала маленькая девочка.

Моя дочь.

Я узнал о её рождении спустя неполный десяток лет во время очередной перекрёстной проверки.

Ощущение было... странным.

Я знаю, как бывает, когда тебя унижают, знаю, как бывает, когда игнорируют, знаю, когда предают, знаю, когда продают, знаю, когда используют, и знаю, как бывает, когда всё это делаешь ты сам - делаешь постоянно, день за днём, год за годом.

Одного я не знал - как бывает, когда кто-то важен.

Я вспоминаю тот забрызганный давно выцветшей на солнце кровью столб, и понимаю, что это было давно и давно мертво. Те горечь пренебрежения, злоба неимения желаемого, тоска недостойности - всё это не стоило ничего. Биохимия мозга, вспыхнувшая безмозглая страсть, граничащая с осквернением. Всё это стало грязным паром в тысяче углекислых выдохов.

Мир давно сузился, оставив за краем вопящую мёртвую юность.

В тот день проверки передо мной встало настоящее - маленькая девочка с потухшим взглядом, сидящая на стандартном школьном стуле.

Девочка, школа и дата съёмки в верхнем углу кадра.

Мир остановился.

Мир, что есть боль.

Я нашёл её и узнал, почему её взор на фотографии был потухшим. Узнал и уничтожил, растёр в грязь и дерьмо жизни тех, кто был родителям обижавших её. Я не тронул детей, нет.

Я уничтожил родителей.

Один из них, самодовольный и ограниченный магазинный менеджер, был вышвырнут за кражу личных данных клиентов.

Старых, вздорных, одиноких старух.

Я нашёл среди них одну, которая получила истинное наслаждение, втаптывая его жизнь в грязь. Достаточно было написать на её имя грязное, отвратительное письмо, где самые дикие сексуальные бредни смешивались с самым унылым садизмом, оставить на его рабочем терминале следы взлома базы кредиток и добавить в его переписку несколько подделанных фотографий.

Жена нашла их первой. Второй их нашла - уже в своей одинокой, ядовитой, полной тяжб и кляуз почте - та самая старуха.

Нашла и восприняла как дар Божий.

Она - я знаю точно - много раз пересматривала их уже тогда, когда его добавили в национальный чёрный список работодателей и жена расторгла брак.

Я проверяю его раз в полгода и удостоверяюсь, что он ещё жив.

Если его жизнь вдруг даёт какие-то просветы, я исправляю это.

Другой - равнодушный, опустившийся алкоголик, давно оставивший любые попытки подняться со дна, раз в полгода получает письма от неизвестной потерянной женщины, которые переворачивают его, заставляют его руки дрожать. Она пишет не ему, она пишет какому-то неизвестному другу, почтовый адрес которого зашифрован и переадресовывает обезличенные письма на ящик моей жертвы. Её письма трагичны, трогательны, безыскусны. Она одинока и пишет человеку, который никогда не сможет ей ответить - иногда она прямо говорит, что её друг мёртв, и потому она может говорить только с ним. Её письма переворачивают душу алкоголика, опаляют его адским огнём.

Он любит её, любит давно.

И не может ей ответить.

Раз за разом он даёт себе зарок прервать эту одностороннюю переписку, закрыть кровоточащую дыру в своём сердце, забыть.

И ждёт, ждёт, ждёт, ждёт нового письма.

Ты хочешь знать, почему больно мне, демон.

Потому что я не могу говорить с ней, написать ей, не могу поздороваться, подружиться с ней, подарить ей что-нибудь, поддержать.

Я не могу даже дать ей знать, кто я такой, потому что я сам это знаю.

Вот моя боль, демон.

Я называл тебе палачом? Я был не прав. Прости.

Мой палач - не ты.

Этот мир строится на социальных связях.

Семья, нация, коллектив. Братство, профсоюз, общество.

Нельзя жить, не умея и не понимая одного - жизни в социальных системах.

Это самая простая вещь, лежащая в основе человеческого существования.

Есть много тех, кто не желает признавать этого, опираясь на юридические законы и дыры в них, на логические построения и прорехи в них, на силу и бессилие.

Я видел таких и сам был таким, когда был юным. Но тот “я” давно мёртв.

И умер он, тот “я”, в момент, когда истина открылась перед ним во всей своей холодной, острой и режущей красоте. Это было ещё до того, как мать моей дочери проснулась одинокой.

Одинокой вновь.

Это было больно, демон. Очень больно.

Что именно я понял тогда?

Я понял, что один человек ничего не стоит.

А точнее, что он не стоит ничего, если не нужен другим.

Хотя бы кому-то.

Это стало новым этапом в моём развитии.

Новым масштабом.

Существует много словесных цепочек, основанных на одном соображении - социальная система основана на взаимной пользе.

Это и правда и ложь одновременно.

Правда в том, что социальные механизмы основаны на пользе. Ложь в том, что в приведённой фразе обычно слышат слово “только”.

Слово, которого там нет.

Вот пример.

Представь, что на необитаемый остров выбросило 10 человек.

Один говорит на английском, один на русском, один на хинди, один на греческом, один на китайском, один на вьетнамском, один на финском, один на фарси, один на наречии чероки, один на диалекте австралийских аборигенов.

Ни один не понимает другого.

Выбравшись на берег, они сначала пытаются что-то друг другу втолковать, но дело заканчивается лишь усталостью.

Тогда один из них, махнув рукой, идёт к имеющемуся на острове леску, находит несколько валежин и начинает строить хижину.

К нему присоединяются несколько человек, начинают помогать. В процессе они могут перессориться, разделиться на группы, но в итоге получат одну или несколько хижин и стихийно сложившихся социальных групп.

Когда укрытие будет построено, они заберутся внутрь, чтобы отдохнуть.

Предположим, что хижину строили не все - кто-то просто не стал участвовать.

Логично предположить, что его либо не пустят внутрь, либо пустят на самое холодное и сырое место у входа.

Так сложится первичная социальная иерархия.

Она изменится, если наутро этот кто-то пойдёт на охоту и достанет еду, которую раздаст всем.

Она изменится, если кто-то из тех, что строил хижину вчера, попытается взять на себя роль вождя, но покажет себя слабым.

Она изменится по любым причинам и множество раз.

Кто-то выйдет в самый центр, кто-то скатится на самый край.

Это сделает польза - бесполезный будет вытолкнут на периферию.

Он будет спать, есть и жить хуже всех. Он может даже лишиться любых прав и оказаться на положении раба.

Однажды к ним придёт смерть - из леса выйдет хищник, из морской волны появится острый акулий плавник - и риск того, что смерть придёт за самым слабым, самым голодным и самым презираемым, будет выше всего.

Как поступят остальные?

Исходя из принципа только взаимной пользы, они должны его оставить.

Но на деле это не всегда так - из тех, кто его презирал, может найтись тот, кто встанет за него, чтобы защитить.

Он может победить, а может и погибнуть.

Смерть может быть слабой, а может быть неодолимой, но тот, что встанет перед ней, всё равно может найтись.

Зачем он это сделает?

Из какой пользы?

Их, встающих за другого, мало, но они есть.

И если в социальной группе таких нет, то группа обречена. Она может прожить долго, но в итоге она всё равно умрёт.

Выживают лишь те группы, в которых есть те, что встают на смерть за других.

Это называют любовью, демон.

Это, а не акробатику в койке.

К чему это все?

У меня был простой выбор - выполнить первоначальный заказ в точности, спастись самому и потерять её, либо спасти её, но убить себя.

Те четыреста, которые так волнуют твоих хозяев, умерли бы в любом случае.

Мы с моим противником вывели их за скобки. Значения они не имели.

Тех, кто будет слушать тебя, это покоробит, я знаю.

Но я уже мёртв, демон, поэтому мне нечего им сказать ещё.

Вопрос стоял просто - она или я.

Я выбрал.

Кто был мой противник?

Я говорил с ним. Вспомни немую голову андроида и металлический бокс.

Да, это был заказчик.

Почему он был противником?

Потому что его цель была не та, которую он ставил мне.

Я просматривал её переписку, демон, отслеживал её местоположение, слушал её разговоры.

Она была подростком и я должен был её оберегать.

И я оберегал.

Находил тех, от кого надо было избавиться, и избавлялся.

Толкачи наркотиков, извращенцы, связанные с криминалом или просто одолеваемые гормонами “друзья” - я вывел немало их за пределы её жизни.

Да, многие из них мертвы. Не было смысла возиться и усложнять без необходимости.

Они падали на рельсы метро, становились случайными жертвами перестрелок или просто исчезали в бездонных пастях городских мусоросжигателей.

Кто-то из них сел, кто-то внезапно переехал. Кого-то покалечили.

Они уходили с её пути.

Когда операция уже была запущена - мобильные заряды собраны в здании молла и готовы встать на места, мобильные точки поджига рассредоточены и готовы - на её телефоне было набрано сообщение.

“Выбирай - она или ты.”

Координаты устройства показывали, что моя дочь - в молле.

Следом за сообщением телефон сделал её фотографию.

Он была связана и по щекам её текли слезы.

На стене за её спиной стояли буквы “3F”.

Третий уровень.

Первое, что я проверил - это трекинг.

Он говорил, что её коммуникатор изменил своё положение на четыре километра двенадцать секунд назад.

Следом я проверил свой исходящий канал.

По нему струился поток данных.

Все мои базы и архивы, все описания прежних заданий, все мои грехи уходили прочь - прямиком на горячую линию прокуратуры.

Последний пункт проверки - состояние атакующих мобильных точек внутри молла.

Зажигательный рой разворачивался самостоятельно и не желал подчиняться мне.

Взрывной рой ждал команд.

Выбор был простым - либо бежать, либо спасать её.

Перекрывать исходящий канал было нельзя - именно через него контролировались рои, да и не имело смысла - уже свершившаяся, даже неполная, утечка обрекла меня на неминуемую встречу с тобой.

Я должен был выбрать, демон.

Я - или она.

Часть уже активировавшихся зажигательных ботов транслировала сигнал.

Я видел, как огонь распространялся по первому уровню, блокируя выходы и разделяя его на анклавы.

“Что ты решил?” - было набрано сообщение на её коммуникаторе.

И я отправил ответ на него же:

“Говори”.

Следом на мой адрес пришёл архив. Открыв его, я увидел сценарий управления мобильными дронами.

Моими взрывными дронами.

В конце файла была приписка:

“Сценарий требует внешнего толчка. Глайдер. Вся оставшаяся у тебя взрывчатка. Три минуты.”

Спустя три минуты нагруженный взрывчаткой глайдер взмыл в воздух.

Первоначальный план предусматривал пожар на первых двух уровнях и подрыв центральных опор.

Молл должен был сложиться и рухнуть внутрь себя вместе со всеми, кто в нём был.

Новый сценарий предусматривал сброс верхнего уровня.

Когда взрывные дроны подрубили опоры кровли, лишив её стабильности, удар и взрыв глайдера дали финальный толчок, заставивший весь этаж накрениться и, вспарывая стеклянную стену остатками стальных колонн, скользнуть в бездну, выводя за скобки четыреста ненужных нам жизней.

Когда удар в наушниках прозвучал, я переключился на взлом коммуникаций спасателей.

Я вёл их к ней, игнорируя всех прочих.

Это всё, демон.

Кто он?

Я не знаю.

Не знаю, но думаю, что он или нанявший его мстит мне. Мстит за что-то, чего я уже не помню.

Посмотри в моих записях, демон. Он должен быть там.

Я хотел бы знать, кто он, хотел бы найти его - или их - и отомстить, отомстить так, чтобы их боль была вечной.

Хотел бы, но уже не смогу.

Дознание окончено, демон.

Пора.

Время тебе стать убийцей.

Я знаю, что это тело не умрёт, а сознание, которое будет жить в нём, будет называть себя моим именем.

Я знаю, что тот, что будет рождён под твоим скальпелем, будет считать себя другим, не мной, и ему будет горько и страшно. Ему будет стыдно, но все эти слова - не те, что могли бы чего-то стоить.

Ты составил картину моей личности и готов внести в неё коррективы.

Коррективы, которые убьют меня.

Коррективы, которые ты будешь поддерживать в нём, питаясь теплом этого тела и электрической активностью его нервной системы.

Ты будешь с ним до конца его жизни, демон.

Или, правильнее, надзирающий вампир.

Мне страшно, демон.

Пора убить меня.

Сделай это.

Прошу тебя.

Прощай.

- Коррекция успешно завершена, - говорил седеющий человек с маленькой трибуны, - и в процессе были достигнуты все запланированные результаты. Пациент будет выписан и помещён под программу защиты.

- Вы считаете это справедливым? - спросил кто-то из зала.

- Справедливость, - сказал человек и поморщился от фотовспышки, - это не то слово, которое имеет смысл здесь и сейчас.

- Почему же? А четыреста его жертв - имеют смысл?

- Они, - имеют, - сказал человек, - но они мертвы.

- И их убийца остаётся живым, не так ли?

- Нет, - покачал отрицательно головой докладывающий, - его в живых не осталось.

Раздался шум и выкрики обрушились на него и он молча ждал их, пока они не утихли.

- В нём не осталось того человека, который был осуждён и подвергнут коррекции, - сказал он и тишина повисла в зале, - эта личность была препарирована, оценена и изменена. Убийца, что жил внутри неё, мёртв. Человек, который скрывался в убийце, жив. Вот он - он имеет значение.

Он снова замолчал, пережидая гвалт.

- Вы можете гарантировать, что это действительно так? - спросил голос, задавший вопрос первым. - Тридцать секунд коррекции - и у нас новый, во всех отношениях положительный член общества? Человек, который проживёт где-то далеко отсюда целую жизнь? Долгую жизнь, которой никогда не будет у тех, кого он убил? Возможно ли это?

Человек на трибуне чуть усмехнулся.

- Тридцать секунд коррекции - сказал он, - это только здесь, на этой стороне. Его сознание было электрохимически стимулировано…

- Разогнано? - перебили из зала.

- Разогнано, - чуть поморщившись, согласился докладчик, - хотя использованный процесс гораздо сложнее в своей сути.

Он вздохнул и поднял ладонь, пресекая вопросы.

- Для нас прошло тридцать секунд, - сказал он, - но для него прошло несколько месяцев. Диагностика заняла около двух стандартных секунд и порядка четырёх субъективных часов, после чего оставшиеся двадцать восемь секунд и шесть с лишним субъективных месяцев были затрачены на коррекционные операции.

Докладчик сделал глоток из стакана и вновь поднял ладонь, отсекая сыплющиеся на него вопросы.

- Скорости принятия решений такого масштаба для человека, - сказал он, - естественно, невозможны, поэтому все работы выполнялись с помощью системы искусственного интеллекта. Все работы проведены успешно, как я уже и сказал, и пациент проходит реабилитационные процедуры. Беспрецедентная нагрузка на нервную систему, как вы понимаете, не проходит бесследно.

- Какие гарантии? - спросили из зала. - Вы просто отпустите в мир якобы здорового психопата?

Докладчик вздохнул и опустил ладони на кафедру.

- Гарантия того, что пациент не вернётся к девиантному поведению - как в прошлых, так и в новых формах - заключается в том, что корректирующая система не удалена из него после прохождения корректирующей процедуры. Она проследит за его поведением и будет являться крайне ценным источником информации.

- То есть вы сделали из убийцы киборга, - сказали из зала.

- Нет, - сказал докладчик, - мы сделали из убийцы человека, который не может причинить вреда ни себе, ни кому-либо ещё. У меня всё, господа.

Человек снял ладони с кафедры и повернулся, чтобы уйти.

- Вы сказали ему? - крикнули ему в спину из зала. - Он уже знает? Знает о смерти девочки?

Человек вздрогнул и молча покинул конференц-зал.

- Ты знаешь? - спросил меня мелодичным цифровым голосом сидящий за рулём андроид. - Неужели нет?

Я молча посмотрел на него. Сидящий где-то далеко и управляющий этим кибером-полицейским человек ненавидит меня, это я знаю.

Конечно, он ненавидит того, кто был я, и он знает это, но не хочет признавать.

Он хочет просто ненавидеть.

Я молча качаю головой.

- Послушай, - говорит, включая новости. - Тебе будет интересно.

- ...единственная спасённая, дочь конверсированного серийного убийцы, юная Лив Деймисон, покончила собой, узнав, кем является её отец. В предсмертной записке она говорит, что не знала своего отца и не может вынести груза вины за смерть четырехсот человек, которые были убиты ради её спасения…

Андроид выключает звук.

- Ну как, - говорит он, глядя мне в лицо, - как тебе?

Я молчу.

- Хочешь меня убить, а, дружок? - голос звучит по-прежнему мелодично, но мне кажется, что он выплёвывает слова, будто грязную, отвратительную массу. - А может, руки на себя наложишь, а? Ты ведь теперь во всех отношениях положительный, святее святых. Что скажешь? А? Ну, не молчи!

Я не отвечаю.

Внутри меня - бездна.

Ледяная пустота.

- Наслаждайся, - говорит он, открывая дверь. - Это теперь всё твоё. У тебя ведь теперь новое лицо и новая, с иголочки, жизнь. Долгая и счастливая. Заходи и живи.

И я вхожу.

- На столе - книга, - говорит мучитель, - прочти, где заложено.

Щелчок закрывшейся двери - выстрел в висок.

Я очень долго стоял в прихожей, не видя смысла двигаться и делать что-нибудь.

Наконец снял куртку, повесил её на крючок у двери и прошёл в гостиную.

На столе лежала Библия, заложенная листком бумаги.

Я открыл её.

“...и прожил многие годы, и еще умножились дни жизни его, но душа его не наслаждалась бы добром и не было бы ему и погребения, то я сказал бы: выкидыш счастливее его, потому что он напрасно пришел и отошел во тьму, и его имя покрыто мраком.”

Вложив листок обратно в книгу, я вернул Библию на стол.

Наша цивилизация - цивилизация боли.

Мы пьём боль, едим боль, дышим болью, обмениваемся ею при ударах и поцелуях. Доставляем её друг другу на брачном ложе или ложе греха.

Боль есть мы.

Она - воздух и кровь, вода и плоть, приветственное движение руки и сказка на ночь.

Мы есть боль.

И прекращается она только однажды.

Когда мы умираем.

Она умерла, мой демон. Но мне ты этого не дашь.

Моё наказание - смотреть в это окно, видеть, как тяжёлые тучи закрывают горизонт.

Вечный горизонт.

Мой горизонт.

Тяжёлые капли срываются с небес, падают, разбиваются о стекло и потёками бесцветной крови ползут вниз, оставляя мутные следы.

Управляемое тобой сердце мерно убивает секунды, с лёгким хрустом откалывая их одну за другой от бесконечности.

Чёрной бесконечности всего оставшегося мне времени.

Всего времени Ада.