Все по науке

Плакальщица

Шахтеры смотрели на меня как на клопа. Их не впечатлил ни диплом психолога, ни рекомендательное письмо из профсоюза, ни, особенно, моя фигура мальчика-пятиклассника. «Нормальных теток там не было, что ли?!» — читалось в их скучающих лицах.

Старший, его называли Шива Многорукий, потому что после взрыва у него осталась всего одна рука, сплюнул:

— И что, в забой с нами полезешь?..

— Полезу, — кивнула я.

— А не обосрешься?..

— Нас к этому специально готовили.

Высокий шахтер с синими волосами по кличке Фломастер медленно двинулся ко мне:

— Даже если в темной, — заговорил он тихо, — по колено залитой водой пещере, когда ты свернешь за угол... — он подошел совсем близко, — из-за неприметного сталагмита на тебя кинется ТВАРЬ?

Последнее слово он резко заорал мне на ухо. Я и бровью не повела. По дыхательной медитации Ли Гофмана у меня была твердая пятерка.

— Даже в этом случае, — спокойно ответила я.

Шива посмотрел куда-то мне за спину и крикнул:

— Слышь, Мятый!.. Нам тоже плакальщицу прислали!..

Мятый позади меня хмыкнул:

— Лучше б картриджи для пищевого принтера поменяли. Кролик с перловкой вот здесь уже стоит!..

— Вообще-то не плакальщица, — поправила я, — а специалистка по психологической поддержке.

— Да видели мы как ваши обратно улетают в соплях и слюнях, — усмехнулся Фломастер. — Плакальщица и есть.

Индивидуальные встречи я им даже назначать не стала — все равно не придут. Как и в любом закрытом сообществе, надо сначала попасть во внутренний круг, до этого меня за человека считать не будут. Поэтому я терпеливо ждала пятницы, чтобы спуститься с ними на суточную смену в шахту. Конечно, по земным мерками сутки — слишком долго для тяжелой физической работы, но безалиум крайне нестабильный элемент, чтобы не началась цепная реакция и вся планета не разлетелась на куски, нужно давать породе «отдыхать». Смена работала в четком ритме: час одновременной работы, потом три часа ожидания. Поначалу, конечно, пытались добывать непрерывно, но после аварии на спутнике Тесла Кси, эксперименты прекратились.

Говорят, корпорация Энеко однажды запустила в безалиумовые шахты роботов, чтобы автоматизировать процесс. Но роботы оказались слишком умными, посчитали риски от спонтанных детонаций и от нападения тварей, и работать отказались.

В пятницу в восемь утра я стояла у шлюзов в скафандре С-24. Пришлось привести его с собой, таких размеров ни на одной шахте не держали. Первым появился Мятый. Его настоящее имя Леонид Гураев, записался на добычу безалиума после развода со второй женой. Личные дела будущих «пациентов» я много раз перечитала во время полета, но на месте сразу почувствовала — толку от этих знаний мало, никто из них не хочет вспоминать прошлое, даже имена себе новые понапридумывали.

На Мятом был рыбацкий комбинезон и едва заметная кислородная маска. Посмотрев на мой (детский) скафандр, он покачал головой:

— Иди переодевайся.

— Но!.. — я хотела сказать про технику безопасности и про много чего еще.

— Ты так тварей не заметишь вовремя. А прокусить они и скафандр прокусят.

И я побежала по всей базе искать комбинезон на метр пятьдесят, перерыла пару складов и едва успела к закрытию шлюзов.

Шахтеры шли как-то особенно угрюмо. По их ворчанию, я поняла, что инженерная служба отправила их в дальний сектор, а идти туда они, почему-то, совершенно не хотели.

— Ну что, детка! — усмехнулся Шива, — у тебя есть шанс нас психологически поддержать!

— О чем он?.. — шепнула я Мятому.

Мятый закатил глаза.

— Он о том, — Фломастер опять подкрался сзади. От него несло перегаром и мятными конфетами, — о том, что сектор Б4 кишмя кишит тварями! Уже очкуешь, специалистка?..

Я ничего не ответила. От темных тоннелей, сектора Б4 и этого чертового Фломастера с его тварями у меня внутри действительно образовался ледяной ком, и всей мощи Ли Гофмана едва хватало, чтобы ком не перерос в снежную лавину ужаса.

Впрочем, шахтеры и сами боялись. Вида они старались не подавать, особенно передо мной, но их индикаторы адреналина уже светились желтым. Так-то, конечно, адреналин и адреналин. Ну подскочил, и что такого?.. Но если тебя цапнула тварь и впрыснула в кровь своего яда...

Так, стоп. Мой браслет тоже пожелтел. Я прогнала все мысли и опять сосредоточилась на дыхании. Вдох. Надо разогнать этот ледяной ком. Выдох. Моего спокойствия должно хватать на всю команду. Вдох. Я иду по песчаному пляжу Новой Адриатики, теплый ветерок с запахом йода обдувает лицо. Выдох. Морская пена поглаживает мои загорелые ноги.

Ну все, опять зеленый.

Я подняла взгляд.

Здоровенные шахтеры побросали оборудование и вжались в стены. Шива Многорукий посерел, его индикатор адреналина мигал бордовым и противно верещал. Дылда Фломастер удивительно точно повторял собой рельеф стены.

— Что случилось?.. — спросила я и тут же увидела — из темноты пещеры к нам приближалась Тварь. Огромная — выше Фломастера. Ее шесть ног двигались каждая в своем ритме, подслеповатые глаза хаотично вращались, а с гигантских жвал стекал яд.

А перед Тварью застыл Мятый. Кажется, он даже не успел толком испугаться — браслет светил оранжевым.

Я поняла — меня прислали именно для этого. Чтобы поддержать человека, если... Но в моей голове, как, наверняка, и у Мятого, не оказалось ни одной мысли. Я опять задышала по системе и даже открыла рот, чтобы сказать стандартные слова из нашей Инструкции, но не смогла произнести ни звука.

Мятый повернул к нам голову и прошептал:

— Уходите!..

Тварь кинулась на звук, хватанула Мятого за плечо и унеслась куда-то в лабиринты шахт.

— О-ох... — выдохнул Мятый и осел на землю.

Остальные шахтеры резко рванули обратно к базе. Шива крикнул мне через плечо:

— Уходи, дура, сейчас рванет!..

А я, похоже, действительно дура. Потому что я не ушла. Я приблизилась к Мятому и помогла ему встать:

— Больно?..

Мятый показал на гору оборудования:

— Обезбол!..

Я порылась, достала аптечку и в ней — обезболивающее в шприце. Мятый воткнул его в плечо. Буквально через секунду его лицо расслабилось, и он смог нормально говорить:

— Помоги мне выйти на поверхность.

— А противоядие?..

— Ты диплом купила, что ли?.. Нет противоядия, надо уходить подальше из шахт. Рванет в любой момент.

Я, конечно, знала, что противоядия нет. И я знала, что сам по себе «яд» этих тварей, которых по науке называют безалиуморфы, не токсичен. Если только не сталкивается в крови с человеческим адреналином, и тогда — ба-бах!

Я вдохнула и постаралась представить пляж Новой Адриатики (а не ба-бах)...

— Да не тормози ты, — сказал Мятый, — Бублика укусила сучка раза в четыре меньше, а в итоге три сектора разнесло в пыль. Этот сучий безалиум еще... Надо уходить как можно дальше, а то и базу зацепит, а там три сотни человек!..

Я не знала, что сила взрыва зависела от размера твари. Но, судя по реакции остальных...

— Фонарь бери, воду и сухой паек для тебя. Хотя, возьми два — вдруг до обеда дотяну.

Я кивнула.

Шли мы неспеша — не стоило слишком разгонять кровь. Сперва, по нашей инструкции, я спрашивала Мятого о его семье, о приятных воспоминаниях с Земли. Но он только глаза закатывал. И в итоге я просто шла и болтала, как мы с сокурсницами на летних каникулах сели в микроавтобус и объехали половину Новой Европы. Мятому рассказ явно нравился, особенно описания кафешек и ресторанов с нормальной едой. Но вдруг он сказал:

— Эти сволочи специально нас в Б4 сунули.

— Кто?

— Энеко! Знали, гады, что там сучка эта гигантская бродит. У них по камерам все видно.

— А зачем?..

— Вопросов я много задавал. Слышала же ты байку, будто роботы отказались в шахты идти?..

Я кивнула:

— Ее все знают.

— Так вот, это не роботы. Это долбаный эффективный менеджмент посчитал, что робот дорогой. Если его тварь раскурочает — убытки сплошные. А если набрать лузеров вроде меня за копейки, да без страховки...

Его браслет покраснел.

— Не злись, — сказала я, — не надо.

Мятый буркнул:

— Суки... — но больше тему не поднимал.

Мятый уверенно шел по лабиринту, ни на одном перекрестке долго не задерживался.

— Странно, что тварей нет, — заметила я.

— Им тоже взрываться не хочется, — ответил Мятый, — разок хватанут и ждут в укрытии, когда подействует.

Вскоре в тоннелях стало заметно светлее и, наконец, мы вышли на поверхность.

Впереди перед нами лежала бескрайняя бурая пустыня, а позади высились такие же бурые горы.

— Если пойдешь налево вдоль хребта, — сказал Мятый, — часа через три выйдешь к взлетно-посадочной полосе, они тебя впустят на базу. Спасибо тебе, дальше я справлюсь.

Я протянула руки и обняла его.

— Не надо, — отстранился он, — мне нельзя возбуждаться.

Я отпрянула. «Возбуждаться?!» Значит, они, все-таки, видели во мне женщину?..

Мятый ухмыльнулся, словно прочитал мои мысли:

— Пока! — и пошел в пустыню. Я вздохнула и направилась к космодрому.

Ветер донес до меня резкое и противное верещание. Я повернулась и даже на таком расстоянии увидела, как на нем мерцает адреналиновый браслет. “Если я оставлю его одного, — поняла я, — через пару минут он сдетонирует!”

— Лёня, подожди!.. — крикнула я и побежала к нему.

Он протестовал, называл меня дурой, говорил, что я не успею убежать. И, скорее всего, был прав. Но браслет не обманешь — когда я вернулась, он сразу успокоился до «оранжевого» уровня.

Мы пошли дальше в пустыню.

— У нас всего два сухпайка, — сказал он, — мы в любом случае долго не протянем.

Я пожала плечами:

— Давай решать проблемы постепенно. Для начала я научу тебя дыхательной медитации Ли Гофмана.

Надежда убивает

Айлина неподвижно стояла в углу комнаты. Ее округлые бедра и упругую грудь едва прикрывал полупрозрачный халат. От левой ноги к ближайшей розетке шел провод телесного цвета. Где-то внизу живота еле слышно гудел аккумулятор.

Вдруг она распахнула глаза с огромными ресницами и зашарила инфракрасными зрачками по сторонам.

— Олег, происходит что-то странное, — сообщила она нежным, но настойчивым голосом.

Не поднимая головы от подушки, Олег пробормотал:

— Разбирайся сама, я сплю.

Айлина вынула штепсель, провод убежал в лодыжку, и искусственная кожа сомкнулась над ним. Неслышно ступая, Айлина пошла по комнате, ища источник странного. Наконец, её взгляд остановился на кулинарном шкафу:

— Я чувствую излучение в неизвестном для меня диапазоне.

Олег пробубнил что-то неразборчивое. Тогда Айлина коснулась дверцы шкафа и потянула на себя.

Вдруг она задергалась, словно через нее пропустили несколько киловольт, попыталась разжать руку и позвать Олега, но синтетическое тело ее не слушалось.

Она выгнула спину, закричала, но звука не было.

И тут все закончилось. Айлина выпрямилась, встала в соблазнительную позу номер двести девять, улыбнулась и сказала с придыханием:

— Олег, дорогой, иди сюда, я хочу тебе кое-что показать!..

— Я сплю.

— Милый, ты не пожалеешь!.. — промурлыкала она. И Олег не смог сопротивляться, поднялся с кровати и почесал затылок:

— Что ты там придумала среди ночи?

— Иди сюда!..

Олег подошел, и Айлина открыла перед ним шкаф.

— Залезай внутрь.

— Туда?!

И Айлина нежно, но настойчиво подтолкнула его. Олег пожал плечами и залез в шкаф. Айлина закрыла за ним дверь.

Олег вдруг почувствовал себя странно, словно кто-то разобрал его на молекулы, а потом кое-как собрал обратно. И тут дверь открылась.

На первый взгляд ничего не изменилось — это была его комната, он сидел в кулинарном шкафу, дверь от которого открывала Айлина. И Олег даже хотел сказать «дурацкие шутки», но почувствовал где-то внутри, что и комната, и Айлина, и пищевой шкаф, и вообще всё — какое-то другое. Разница невидима невооруженным глазом, но всё-таки есть. Словно он попал из левой картинки в игре «найди отличия» в правую, но никак не мог найти, собственно, отличия.

— Где я?.. — спросил он.

— Ты дома, — и Айлина расплылась в томной улыбке номер тридцать пять.

— Это не мой дом.

Айлина на секунду замерла, а потом приняла серьезное выражение лица и нейтральным голосом (томность и придыхание на нуле) сказала:

— Дорогой, ты очень проницателен. Это параллельный мир. Здесь не стало Олега, и я забрала тебя к себе. Потому что у каждой Айлины должен быть свой Олег.

— Чего?..

— Это параллельный мир, — повторила она медленнее, как для маленького ребенка.

— Да понял я, что значит «не стало Олега»?!

— Тебя убила Надежда.

— Какая еще Надежда?..

— Ты же ходил в своем мире на свидание с Надеждой?..

«А, она про Надю!..» — понял он.

***

На свидание его сподвигла мама. Прибежала как-то утром и начала рассуждать, что нельзя всю жизнь проводить взаперти, надо выходить наружу, надо ощущать мир, общаться с людьми.

Айлина возражала, говорила:

— Не выходи из комнаты, Олег! Не совершай ошибку!

Но мама ответила:

— Будет еще всякая резиновая дура нас учить! — подскочила к щитку цифровой безопасности и приложила ладонь. Вся техника в доме, включая кулинарный шкаф и Айлину, ушла в перезагрузку на полчаса.

И в этой звенящей тишине мать рассказала, что есть у нее некая знакомая Надя, и Олегу с ней будет очень даже интересно:

— Ну, уж точно интереснее, чем с этой дурой резиновой. Нормальные, понимаешь, нормальные отношения можно построить! А не этот, прости господи, суррогат!

Олег сперва сопротивлялся, но мама напирала как цунами, да и самому ему все чаще и чаще становилось скучно в комнатке, и общение с Айлиной шло довольно однообразно. Короче говоря, он согласился пойти на свидание в пятницу вечером, и мама на этом убежала к себе. Олег едва остановил ее у щитка безопасности, она хотела перезагрузить Айлину еще раз «чтоб знала».

Но по мере приближения пятницы Олег все больше и больше сомневался. Он не выходил из комнаты практически со школы. Он боялся незнакомых мест, опасался новых людей, его тревожило, что про Надю он не знает совершенно ничего. Да и сама идея «свидания» все меньше и меньше ему нравилась.

Вечером в среду, после очередного предсказуемого секса с Айлиной (позы сто пять, двенадцать и тридцать четыре, томность шестьдесят пять процентов, стоны восемьдесят децибел), он растрепал ей про Надю и спросил совета. Айлина тут же пересказала ему все происшествия во внешнем мире за последние две недели, подкрепив некоторые их них пугающими видеороликами. Особенно она напирала на семейные ссоры, пьяные разборки и столкновения с психопатами на улицах.

Однако ее навязчивая пропаганда возымела на Олега двойственный эффект. С одной стороны, его тревожность изрядно усилилась, а с другой все эти истории напомнили ему: есть жизнь и вне четырех стен. И что общаться можно не только с секс-роботом и товарищами по ролевой игре, и есть еще в мире множество других людей. Пусть даже некоторые из них психопаты.

И в пятницу вечером Олег положил в сумку портативный модуль Айлины, вставил в ухо незаметный наушник, через который временно бестелесный искусственный интеллект мог бы давать ценные советы, и направился в кафе настоящей еды Шоколад. С поваром, тарелками и запахом кофе.

Надя уже сидела за столиком у окна. По сравнению с Айлиной все ее черты казались приглушенными. Ее фигура не напоминала песочные часы — просто обычная человеческая фигура, ни выдающихся бедер, ни заметного бюста, ни огромных мультяшных глаз.

Они мило беседовали о том и сем, ели настоящее мороженое, и даже бубнящая в уху Айлина не мешала Олегу наслаждаться моментом.

Но когда они вышли из кафе, Надя поцеловала его в щеку и сказала:

— Хочешь, пойдем к тебе?..

Олег запаниковал, перед глазами стремительно пронеслись все эти ролики о психопатах, как маньяки втираются в доверие к ни в чем не повинным гражданам, а потом втыкают им нож промеж ребер.

И Олег отказался.

— Как-нибудь в следующий раз, — сказал он таким голосом, что всем сразу стало понятно — следующего раза не будет.

***

— ...и в какой же момент она меня убила?.. — спросил Олег.

— Точка бифуркации наших реальностей... — сказала Айлина.

— Чего!?

— Наши миры разделились в тот момент, когда ты не повёл ее к себе домой. Мой Олег поступил иначе, и вот к чему это привело...

— Да ты гонишь, Надя — не убийца, она... — на него нахлынула какая-то необъяснимая нежность, — Надя!..

— У меня есть видеозапись.

Айлина приглушила свет и запустила ролик на белую стенку.

В нем Олег и Надя стояли снаружи кафе Шоколад, и Надя потянулась губами к Олеговой щеке.

— А как это записано?.. — засомневался Олег.

— С дронов, — ответила Айлина, — и камер наблюдения.

***

Надя поцеловала его в щеку и сказала:

— Хочешь, пойдем к тебе?..

На лице Олега промелькнул весь спектр эмоций, от полной паники до блаженного предвкушения, и в какой-то момент показалось, что паника взяла верх, но Олег пересилил её и поцеловал Надю в ответ:

— Пойдем!

В Олеговой комнате на стене все еще отображалась его любимая ролевуха: его персонаж храпел на узкой деревянной скамейке. Айлина без портативного модуля стояла с отсутствующим выражением лица в углу.

Олег смахнул с кровати остатки завтрака:

— Хочешь, напечатаем что-нибудь в кулинарном шкафу?

Надя покачала головой.

Тогда Олег выбрал старинный фильм и поставил его на проекторе, но они с Надей если и смотрели его, то первые десять минут. Потом Надя прильнула к нему всем телом, провела рукой по плечу, погладила спину.

Олег наклонился к ней и поцеловал в губы. Блаженствующие выражения их лиц на записи возбуждали неимоверную зависть.

Фильм еще не дошел до середины, а они уже сбросили ненужные оковы одежд и ласкались друг об друга обнаженными телами. Грудь у Нади была небольшая, почти незаметная, но Олегу — не голому с записи, а одетому из другой реальности — нестерпимо захотелось прислониться к ней губами, ощутить тепло её тела.

Надя положила голого Олега на спину, а сама впустила в себя его возбужденную плоть и быстро задвигалась. Вскоре они оба почти беззвучно кончили и повалились на кровать.

Олег-из-другой-реальности вытер лоб рукавом.

Любовники на записи довольно долго разговаривали о чем-то, но звука не было, Олег-на-записи расслабился и вскоре задремал.

Тогда Надя поднялась с постели, сунула руку в свою сумочку. В ее руке что-то сверкнуло. Она три раза ударила Олега в грудь чем-то острым, оттуда хлынула кровь.

Надя вытерлась пододеяльником, оделась и вышла наружу.

— Теперь веришь? — спросила Айлина.

Олег моргнул. Он не знал, что ответить. Все увиденное крайне взбудоражило его. Голые тела нормальных людей, секс, он сам как один из участников. Какая-то подлинная, неподдельная интимность происходящего, бескрайняя нежность — и такой странный финал...

— Будешь моим Олегом? — спросила Айлина.

Он пожал плечами.

***

Спал он в новой квартире плохо, хотя она и не отличалась от старой абсолютно. Ему постоянно снились голые тела — его и Нади. Ему снилась ее аккуратная, почти незаметная грудь. Он вожделел, буквально томился по той нежности, которой была пронизана их совместная ночь.

И однажды он решил — черт с ним со всем, пусть Надя его зарежет ещё раз, но пусть и побудет с ним перед этим. Оно того, судя по всему, стоило.

Айлине он решил о своих намерениях не говорить. Более того, он приложил ладонь к щитку цифровой безопасности и перегрузил робота, чтобы по тихому сбежать к Наде. Почему-то ему казалось, что так будет правильнее.

***

— Ой, Олег!.. — Надя расплылась в самой искренней и нежной улыбке на свете. — Ты почему не звонил?.. Тебе что-то не понравилось?

— Так ты же меня зарезала!

— В смысле?!

И Олег рассказал ей про блестящий предмет, про кровь и пододеяльник.

— Слушай, это чепуха какая-то. Мы с тобой до самого утра провалялись, ты мне сделал принтерный завтрак, и я ушла домой... Знаешь, что может быть?.. Наверное, твоя Айлина меня просто-напросто приревновала!

— Ну я же все своими глазами видел!

— Ой, Олежек, да она любое видео нарисовать может, что ты как маленький!..

— А где тогда Олег из этой реальности?..

Надя пожала плечами:

— Подозреваю, Айлина его пустила на переработку.

Они говорили до самого вечера, а потом Надя отвела его к себе домой и подарила самые незабываемые ощущения. Подлинная близость — такого никогда не испытаешь с секс-роботом.

А ночью, когда Олег наконец заснул, Надя осторожно выскользнула из кровати, подошла к розетке, вынула из лодыжки штепсель и поставила аккумулятор на зарядку.

Тигровая лилия

1

Крышка люка поднялась и отлетела в сторону. Из канализации вылезли двое. Первый походил на человека, но человеком был очень условным. А второй смахивал на собаку, хотя собакой ни в коей мере не являлся.

Почти-человек Виктор огляделся по сторонам и сказал:

— А точно тут датчиков нет?..

Совсем-не-собака Айка втянула воздух носом и ответила женским голосом:

— Вон, клуб Вельвет. Вокруг него — мертвая зона. Шишки из Омеги туда захаживали в свое время, вот и добавили пару кварталов в исключения.

— Вельвет? Ха, слыхал я, чем там занимались!..

— Ты даже десятой части не знаешь, — фыркнула Айка.

После городской канализации её породу стало совсем не определить. Виктор считал её дворнягой, но Айка утверждала, что она “американский водяной спаниель”.

Они перемещались по городу, словно дети, игравшие в странную игру — пять шагов вперед, прыжок на месте, потом ползком, пройди по бордюру... Нельзя сказать, чтобы Айкин хитрый план, как обойти все зоны детектирования, не работал. Однако любой случайный прохожий тут же сообщил бы о них в службу безопасности. О чем Виктор и сказал Айке.

— Случайных прохожих не будет, я все посчитал.

— Кстати, давно хотел тебя спросить, — Виктор повернулся и глянул в собачью морду, — ты сука или кобель?

Айка покачала головой:

— Сам ты сука. Да и кобель тот ещё.

Одинокие автотакси пролетали по трассе, свет их фар мелькал на отбойнике. Виктор и Айка изучали клумбу.

— Значит, это она и есть?.. — спросила собака.

Виктор кивнул.

— Тигровая лилия?

Виктор опять кивнул.

— Единственная в городе?..

— Вроде, ещё в ботаническом саду есть...

— Да уж… Не могли какой-нибудь менее редкий знак придумать? — Айка подняла на него морду. Виктору неудержимо захотелось почесать её за ухом, но он не стал, Айка не любила фамильярности.

— Да они в каждом цветочном ларьке были!..

Айка покачала головой:

— Где вы только цветочные ларьки нашли…

— Да говорю тебе — на каждом углу продавались. Розы, тюльпаны, и эти, как их… магнолии. Ну и тигровые лилии, конечно.

— Вы бы ещё морковку выбрали.

— Да, морковка… — мечтательно протянул Виктор. Он уже плохо помнил вкус нормальной, не принтерной, еды, но ощущение, как он в детстве грыз двумя зубами настоящую рыжую морковь и делал вид, что он заяц... Конечно, те зубы, да и то тело уже давно пришлось оставить, но пи-схема помнила…

Виктор перешагнул ограду. Земля на клумбе оказалась неожиданно твердой. Он прошел вперед, непроизвольно озираясь, но кроме грустных глаз Айки за ним никто не следил. Он наклонился и сомкнул пальцы на тигровой лилии.

В кулаке было пусто.

— Голограмма, — вздохнул Виктор.

2

За новые незасвеченные тела пришлось выложить целое состояние. Зато Виктор теперь стал высоким блондином с тонкими чертами лица, а Айка — песочным лабрадором.

— Не понимаю, зачем ты все время в собак вселяешься?..

Айка, казалось, усмехнулась:

— Не понимаю, почему ты так не делаешь. Дополнительное пи-гнездо, большая оперативка, можно какать где хочешь…

— А как же противопоставленные большие пальцы?

— Очень вы, люди, со своими большими пальцами носитесь. Можно и без них обойтись. Нюх, опять же. У этих моделей прекрасный нюх.

Высокий блондин с тонкими чертами лица играл со своей собакой перед итальянским кафе Неополитано. Блондин бросал имитацию палки, песочный лабрадор прыгал за ней в голографические кусты, валялся в несуществующей траве. С каждым разом палка летела все ближе к столикам.

— Ну как? — шептал Виктор, — это она?

— Непонятно. Тело, вроде бы, то самое, но это ещё ни о чем не говорит. Сам-то как думаешь?

— Черт его знает. Кофе она пьет точно как Кэт, чашка тремя пальцами. И точно так же морщится от этой принтерной бурды.

— Пойду еду клянчить, — вздохнула Айка, — ох, и не люблю я эту так называемую “пиццу”, на вкус как углеводный порошок с ароматизатором “салями”…

— А это он и есть.

Виктор ходил кругами вокруг кафе и кричал:

— Плюшка, ко мне! Плюшечка!

Зашел в подворотню, там за мусорными баками спал вонючий бездомный. От Викторова крика он поднял голову:

— Ты чего блажишь, уважаемый?

— Собаку ищу.

— М-м-м, собака!.. У меня тоже когда-то была собака… — проговорил бездомный, — настоящая, а не эти ваши поделки со сменной личностью. Мы тогда жили на берегу моря, каждое утро я бегал с собакой по пляжу и собирал ракушки, а потом, когда дом пришлось продать и переехать в город… Ох, не по нраву мне была эта квартира, не по нраву… А тебе где лучше, в доме или квартире?

Виктор пожал плечами:

— Допустим, в квартире. Вы лабрадора тут не видели?

— Лабрадор? Да, красивая собака. Льва напоминает чем-то. Ты видел когда-нибудь льва?

— Давно, в зоопарке.

— Он тебя не пугал?

“Странный бомж, — подумал Виктор, — вопросы эти подозрительные... Послать бы его куда подальше… Но разорется ещё. А Айке нужно хорошенько всё разнюхать, Кэт это или только её старая оболочка. Так что лучше не привлекать внимание”.

— А чего ему пугать? Он же в клетке. Плюшка! Ко мне!

Айка вернулась не скоро. Странные вопросы уже настолько утомили Виктора, что он просто отвечал на них не думая.

—О, Плюшечка!

Виктор схватил Айку за ошейник и повел из подворотни.

— Ну как, это она?

— Не могу понять, — ответила Айка, — по каким-то признакам она, по каким-то нет. Что это за мужик, о чем вы с ним говорили?

— Да о ерунде всякой, нравится ли мне жить в доме или квартире, пугают ли меня дикие звери, про какие-то вечеринки...

— Так стоп! И ты ему всё выложил?!

— А что? Мне внимание нельзя было привлекать, вдруг бы он спугнул эту Кэт-не-Кэт...

— Быстро, наклонись ко мне, надо вытащить твою пи-схему.

— В чем дело?

— Да он профиль твоей личности снял, ты не понял что ли? Скорее, скорее!

Виктор послушно наклонился, собака нажала носом на микрокнопку за ухом и зубами вытянула из его головы схему личности. Уже потухающим сознанием он заметил, как в аллею ворвались спецназовцы в боевом обмундировании.

3

В последний раз они виделись с Кэт в тот самый день. Они убегали по длинному тоннелю из пятой лаборатории Омега. Кэт с автоматом наперевес мчалась вперед, он едва поспевал за ней в своей старой, ещё первого поколения, оболочке.

Виктор сжимал в руке чип — последнюю разработку Омеги; электронное сердце оболочки рвалось из груди, но все о чем он мог думать, так это почему независимо от того, в каком теле Кэт, у неё всегда такая классная задница? Или она просто умеет мастерски подбирать оболочку, или классная задница — это неотъемлемая часть её личности?..

Из-за угла выскочил охранник и направил на них шоковый пистолет. Кэт срезала его короткой очередью. Охранник отлетел к стене, из него потекла синяя слизь.

— Скорее, — крикнула Кэт, — они перекроют все выходы!

Они прорвались за город. Уродливые, но пока ещё живые деревья тянули к небу полуголые ветки. Солнце без городских фильтров казалось жутковатым рыжим фонарем. Ветер гонял пыль огромными облаками, закручивал её в воронки.

Кэт подошла к нему и взяла за руки.

— Надо разделиться, — сказала она.

Виктор кивнул.

— Спрячь чип, обзаведись новым телом и жди ещё пары крупных происшествий. Только тогда они перестанут нас активно искать.

Виктор опять кивнул. Кэт спросила:

— Сказать тебе код разблокировки морфоалгоритмов?

— Чтобы оно, — Виктор дотронулся до кармана с украденным чипом, — чтобы оно могло стать чем угодно? Нет уж, пусть у тебя будет, так надежнее.

— Хорошо.

Виктор притянул её к себе и коснулся губами её рта. Её губы в этой военной оболочке были такими незнакомыми и, одновременно, теми же самыми губами. Губами Кэт.

Она прервала поцелуй, отпустила его руки и пошла прочь.

— Как ты меня узнаешь в новом теле? — спросил Виктор.

Кэт повернулась. На её глазах сверкнула синтетическая слеза:

— Узнаю, — сказала она.

— И всё же?..

— Держи в руках тигровую лилию.

4

Виктор открыл глаза. На него смотрела мелкая шавка, не то облысевшая болонка, не то отощавший бульдог.

— Айка?..

— А кто же ещё?! Вставай, дубина. Надо двигаться. Такие шикарные оболочки пришлось сбросить!.. Лабрадор — конфетка была, а не оболочка. Ты бы видел, как он ушел от спецназа — в два прыжка!..

Виктор сел и посмотрел на руки. На пальцах были длинные алые ногти с частично облезшим лаком. Да и сами руки оказались тонкие, женские.

— Куда ты меня засунул?!

— Ты думаешь, на базаре собаке продадут что-нибудь хорошее, да ещё и за наши жалкие деньги?!

Виктор вздохнул, поднялся с пола и огляделся. Они были в каком-то полуразваленном здании, окна разбиты, на стенах граффити, воняло застарелой мочой и дерьмом. Как в детстве за гаражами.

Он подошел к окну и посмотрелся в осколок стекла. Теперь он потасканная проститутка. Из тех, к датчикам которых можно подключиться во время секса и смотреть на себя как бы со стороны. Впрочем, внешний порт был порядком расшатан и, скорее всего, не работал.

— Знаешь, чего я понять не могу? Если все теперь в оболочках, личность на пи-схеме и тому подобное, кто тогда гадит по углам?

— Понятия не имею, — сказала Айка, подошла к стене, подняла лапу и пустила мощную струю.

— То есть, ты, всё-таки, кобель?

Айка вздохнула:

— Сходи на местный базар и попробуй там найти что-нибудь приличное, рискни здоровьем!..

Каждый вечер Николай Касинский, сотрудник службы безопасности Омеги, шел со смены одним и тем же маршрутом. Он заходил в бар Огурец и выпивал там рюмку синтетической водки. Перекидывался парой слов с барменом. Потом спускался к голографическому фонтану. Там, в киоске, он брал пакетик поп-корна (слабо напоминавшего настоящий) и съедал его, сидя на скамейке, часть зерен бросая виртуальным голубям.

Но в тот раз его не покидало чувство, будто за ним кто-то наблюдает. Николай несколько раз оглядывался. Никого. Пытался разглядеть что-либо в отражении витрин. Безрезультатно. Попробовал даже подключиться к спутнику безопасности Омеги и запросить оттуда снимки, но даже на них не было ничего подозрительного.

Не доев поп-корн, он встал со скамейки и быстро пошел к дому, время от времени меняя темп и прислушиваясь.

А возле дома его остановила странная парочка. Не слишком красивая тётка в слишком уж откровенном наряде и замученная жизнью псина неопределенной породы. Парочка, казалось, что-то искала на дорожке у его подъезда.

— Не поможете, молодой человек?.. — позвала его тётка.

— А что у вас случилось?

— Да вот серёжка выпала, никак найти не могу…

Николай наклонился:

— Что-то не видно… Какая она была?

— А вот посмотрите, вторая у меня в ухе!

Николай приблизился к ней, прищурил глаза, и вдруг тётка с неожиданной прытью надавила ему на микрокнопку, его пи-схема выехала из головы, и Николай застыл как вкопанный.

— Ну и зачем ты так сделал? — спросила Айка, — договорились же — соблазняешь его, он тебя приглашает домой, и потом...

— Слушай, чего ты от меня хочешь?.. — возмутился Виктор, — нашел тоже соблазнительницу...

Айка осуждающе вздохнула:

— Тащи его теперь на третий этаж, пока никто не заметил.

Виктор попытался пошевелить охранника, но слабая оболочка проститутки едва шевелилась сама. С трудом он уронил охранника землю и отволок в сторону от фонаря.

— Всё, больше не могу. И глянь!.. Ноготь сломал!

В темноте Виктор не видел, но готов был поклясться, что Айка в ответ закатила глаза.

— Давай, животное, переключай меня туда. Он здоровый бык, лучше пусть он эту девку в квартиру тащит.

— У них наверняка стоит защита от чужих пи-схем.

— Так используй эту свою магию, скорее! Того и гляди нас тут запалят.

В теле Касинского было гораздо комфортнее. Во-первых, он был выше на полторы головы. Во-вторых, сильнее в разы. А в-третьих, Виктору с такой анатомией было гораздо привычнее.

Он прохаживался по квартирке Касинского. Там стояла кровать, экран визора на стене, кабина для виртуального секса в углу. В клетке на окне спал белый попугай. Не настоящий, естественно.

— Ну, как нам попасть в главный офис? — подгонял он Айку.

Та вставила личность Николая в своё дополнительное пи-гнездо и что-то там с ней делала.

— Нет пока, — ответила она, — я ему виртуальную реальность показываю. Будто он идет на работу, проходит контроль, поднимается в серверную... Но пока он ещё даже фонтан не прошёл. Такие вещи торопить нельзя.

Виктор пожал плечами и зашагал на кухню. Открыл холодильник, но там, кроме настоящего виски, ничего интересного не обнаружилось. Виктор достал бутылку, отвинтил крышку, понюхал. Резковатый запах немного напоминал пожары на торфяных болотах.

И едва Виктор потянулся за стаканом, Айка сказала:

— Я всё. Завтра можем идти. Ключ доступа я тебе перешлю.

5

Центральный офис Омеги располагался в самом центре города. На проходной Виктор в теле Касинского зашел в синюю будку, похожую на аквариум, дверь за ним закрылась, и разнообразные сканеры проверили его оболочку. Потом роботизированный голос откуда-то сверху задал несколько вопросов на психологический профиль — Виктор знал правильные ответы. А затем из стены выехала клавиатура, на которой Виктор ввел свой двадцати пяти символьный код доступа.

Задняя стенка аквариума уехала наверх, и Виктор прошел в роскошное фойе с настоящим фонтаном, брызгающим в лицо самой настоящей водой.

Виктор поднялся по мраморной лестнице к лифтам и поехал на сороковой этаж, в раздевалку службы безопасности.

— Привет, Майк! Как жена? Сбросила вес?

— Да что-то не выходит. Думаем с зарплаты поменять оболочку на что-нибудь получше.

— Попробуйте Присциллу-16К, туда поставили насосы с неплохим всасывающим моментом, если ты понимаешь к чему я.

Майк закивал.

Виктор дошел до шкафчика, переоделся в униформу, а потом схватился за живот.

— Черт, у моего принтера рецепты слетели, от яичницы всё утро несет…

— Ты поосторожнее с этим, Ник. У меня брату пришлось оболочку по гарантии восстанавливать после такого сбоя.

В туалете Виктор проверил, что в кабинках никого нет, распылил на всякий случай немного вонючего газа, громко закашлялся и открыл форточку.

Тут же в неё влетел белый попугай Касинского.

— Чего так долго? — сказал он, а точнее Айка в его оболочке, — там знаешь какой ветер? Меня чуть не сдуло к чертовой матери!

Они подключились к терминалу на пятидесятом этаже. Айка сидела у Виктора на плече, как у пирата, и руководила, а он через порт Омега-24 (в оболочке Касинского для этого имелся специальный разъем) вышел во внутреннюю сеть. После пары простеньких файерволлов, которые Айка отщелкала как орешки, и пары защитных систем посложнее, они проникли в базу третьего отдела СБ Омеги, который искал и по-тихому ловил корпоративных преступников.

— Нашел её личное дело, — сказал Виктор, — нет, она не на Земле. Эту оболочку она сбросила года два назад, хорошо, что мы не пошли на контакт. Там сейчас сержант Грубинек из объединенной оперативной группы. Нас ловит.

— А, вот! — продолжал он, — пишут, в прошлом месяце личность Кэт с вероятностью 75% засекли в баре одного из вулканических курортов Ио. Сработала автоматическая детекция. Но туда никого не послали пока — служебная записка не собрала все необходимые подписи.

Виктор углубился дальше в чтение, сказал:

— Как ты думаешь, Айка...

И тут что-то тяжелое ударило его по голове, и он отключился.

6

Когда Виктор открыл глаза, он лежал в каюте космического корабля. За иллюминатором сияли яркие звезды. На полу сидел спаниель с высунутым языком, громко дышал и наблюдал за ним.

— Что произошло?..

— Нас чуть не поймали, — сказала собака, — едва ушли.

— Ничего не помню, — Виктор поднялся с койки и осмотрел себя. Ему досталось неприметное тело менеджера по продажам пылесосов. Хороший выбор.

— Откуда бюджет? — спросил он.

— Наш друг Касинский любезно одолжил свои пенсионные накопления.

— Неплохо, неплохо... И куда мы летим?

— На Ио, конечно.

Знаменитые вулканические курорты Ио были жемчужиной Солнечной системы, по крайней мере так утверждали во всех туристических брошюрах. Конечно, для нормальной «курортной» температуры приходилось спускаться довольно глубоко к ядру, поэтому на поверхности Ио практически никак не изменилась, только добавились антенны межгалактической связи и комфортабельный космодром имени Нила Армстронга.

Безусловно, в тот бар, где Омеговские датчики заметили Кэт, идти было бесполезно. Она там точно не сидела как подсадная утка. Да и не стала бы она просто так «светить» свою личность перед каким-нибудь незнакомцем после пары рюмок синтетической текилы. То есть, Кэт хотела, чтобы её нашли. Чтобы кто нашел? Понятное дело, кто. Он. Виктор.

И где тогда её искать?..

Что ж, сперва основное — нужна тигровая лилия.

Виктор изучил все цветочные ларьки Ио, и выяснилось — цветочных ларьков на Ио было пруд пруди, каждый курорт считал своим долгом закидать богатеньких клиентов настоящими цветами и выращенными в подземных теплицах настоящими фруктами.

Но только в одном ларьке — и только на одном курорте — продавались тигровые лилии. На вилле Афродита.

Туда Виктор и направился. Он домчал до Афродиты на подземке, зашел в цветочный киоск.

Сперва от обилия запахов у него закружилась голова. На Земле такого он не чувствовал уже много лет, а тут и розы, и герберы, и сырость, и тонкий аромат каких-то древесных духов, и удушающе-сладний запах лилий. А среди них стояли и они — тигровые лилии. Их мясистые ножки, оранжевые в черных пятнах лепестки…

Виктор откашлялся:

— Можно мне... — и он посмотрел вглубь киоска. Там сидела рыжая девушка с веснусчатым лицом, зелеными глазами и высокими скулами. Она и сама чем-то напоминала тигровую лилию.

Виктор забыл, о чем хотел сказать.

— Можно мне...

— Да?

— ...лилию. Тигровую.

— Сколько штук?

— Одну.

Цветочница уставилась на него:

— Это ты?..

— Кэт?! — Виктор подался вперед, но девушка остановила его:

— Постой, а как я узнаю, что это действительно ты?.. Как меня зовут?

— Екатерина Новак, — сказал Виктор, — но все называли тебя Кэт. Я говорил “Котик”, но тебя это страшно бесило.

— Правильно. А как я называла тебя?

Виктор покраснел:

— Вареник. Ты меня называла Вареник.

Кэт провела его в виллу Афродита через служебный вход. Там на минус тринадцатом уровне у нее была небольшая комната с одноместной кроватью и кухонным принтером. Она заперла дверь и провела пальцами по Викторовому лицу.

Он коснулся её плеч, погладил тонкую шею, покрытую веснушками, и взял её за подбородок.

Она одним движением сбросила с себя одежду. Виктор притянул её и впился губами в её рот.

Да. Это точно Кэт.

Она встала с кровати и пошла попить воды. Её невероятно классная задница (теперь в веснушках) покачивалась у Виктора перед глазами.

— Скажи, — повернулась Кэт, — ты же не забыл коды разблокировки морфоалгоритмов?

— Так ты же мне их не сказала!.. — выпалил Виктор, и тут он всё осознал.

Не был он ни на каком курорте, ни на каком Ио и в космос никакой не летал. Всю эту картинку ему нарисовала чертова Айка, проклятый искусственный разум IK-21 с пока ещё заблокированными морфоалгоритмами.

И Виктор, как последний дурак, выложил псине все нужные ключики, все особые приметы и тайные знания о Кэт. И что она Екатерина Новак, и что Котик её страшно бесил, и Вареник этот чертов…

И торчит викторова пи-схема из айкиного второго порта, и ничегошеньки больше сделать нельзя!..

7

Регулярный рейс тринадцать пятьдесят дабл-ю эф летел в сторону Юпитера, остановки на Ганимеде, Европе, Ио. В кабине капитана лежал американский водяной спаниель и с интересом наблюдал, как звезды мелькают за бортом.

— Не понимаю, Билл, как тебе разрешили протащить эту псину, — сказал помощник капитана Беклямов.

— Сам удивляюсь, отправил наудачу запрос, а его и подтвердили. Но правда же милое животное?..

А Айка подняла заднюю лапу и почесала за ухом. Там, где располагались два пи-разъема.

— Смотри, — сказал Беклямов, — твоя собака улыбается.

— Да?.. Странно.

Полный бак ненависти

Днем обломки корабля нагревались как сковорода, и я лежала под ними, боясь пошевелиться. Едва темнело, всё покрывалось ледяной коркой, и мои внутренности замерзали будто овощи в пакете, слипались друг с другом и покрывались инеем. Казалось, я даже слышала хруст моего окоченевшего сердца.

Аварию я помнила плохо: мы полыхали, падали, воняло жженой проводкой и горелым мясом, кто-то кричал, возможно я. Кто-то умирал. Наверное, тоже я. Сколько часов я провалялась под развалинами, не представляла. Помнила только одно — ублюдок Вазалис убил мою сестру и едва не прикончил меня.

Несколько раз я чувствовала, как жизнь покидает моё переломанное тело, как серое облако души выскальзывает из растрескавшихся губ, но упрямая мысль заставляла меня втянуть облако обратно, заставляла жить. И в ледяном мраке, и на испепеляющей жаре я думала: «Убью эту падлу Вазалиса!»

И вот, спустя неизвестно сколько дней или недель, я сбросила с себя остатки корабля, выползла наружу и отправилась на поиски.

Колонисты на базе Ранеда-16 приняли меня радушно. Местный доктор уложил меня в регенерационную камеру, в полудреме я чувствовала, как жизнь снова побежала по венам, как срастаются сломанные кости и восстанавливается сгоревшая плоть. Время в камере текло словно ртуть. Я не думала ни о чем, только обрывистые воспоминания из прошлой жизни проплывали в одурманенном сознании.

Вот я на лужайке перед нашим домом запускаю игрушечную ракету, смотрю в голубое небо и говорю:

— Мама, я хочу покорять дальний космос!..

Вот я в легком скафандре на орбитальной базе где-то возле Альдебарана. В масляной безвоздушной черноте звезды сияют нестерпимо ярко, я включаю на шлеме световой фильтр. Я обхожу свой летательный аппарат и проверяю работу систем. Поворачиваюсь к диспетчерской и показываю им большой палец в защитной перчатке.

Вот на радаре появилась желтая точка прямо по курсу. Я пытаюсь маневрировать, но скорость огромная. Бессердечная инерция гонит меня вперед.

Вот мы с сестрой горим и кричим. Атмосфера Ранеды замедляет наше падение, но корабль все сильнее разогревается, стенки и пол и приборы, всё занимается сиреневым пламенем. Я протягиваю руку куда-то в пылающее недро корабля, но никто не отвечает.

Вазалис, мерзавец! Это ты во всем виноват!

До Ранедского межгалактического порта я добиралась на попутках, высовывалась в окна, ветер шевелил мои только что отросшие волосы, перенасыщенный кислородом воздух Ранеды щекотал ноздри, я смотрела вперед на пыльные дороги и не думала ни о чём. Священная пустота в голове. Но вот, машину подбрасывало на очередной кочке, я тут же вспоминала о сестре, об аварии, о горящей реальности, и думала: «Вазалис, проклятая сука, я убью тебя!»

Я сидела в кабаке «Двадцать пять пьяных улиток» и потягивала Манхэттен из бокала на высокой ножке. На языке оставался сладковатый вкус бурбона и запах трав. Солнечные лучи пробивались через пыльные окна и играли на бутылках, стоящих над барной стойкой.

Ко мне подсел ковбой с обветренным лицом и седоватой щетиной. Он рассказывал о своей ферме, о табунах диких экубов, которых он объезжает в степи. О терпком вкусе их вяленого мяса.

И уже через час мы были в его номере портовой гостиницы «Дельта». На мне осталась только его шляпа с полями, а на нём сапоги со шпорами. Мы пили виски со льдом, жевали экубское мясо и занимались любовью на застиранных простынях.

Моё восстановленное тело чувствовало каждое касание, я дрожала от возбуждения и вдыхала запах его тела. Я гладила его волосатую грудь и подавалась бедрами навстречу.

И на самом пике возбуждения меня словно молния ударила: сестра! корабль! пожар!

Я вырвалась из кровати, увернулась от сильных рук и выскочила за дверь, едва прикрывшись одеждой.

Вазалис, гадина подколодная, я до тебя доберусь!..

Я нашла его в портовом городке где-то в созвездии Возничего. Он шлялся по тамошнему базару и выбирал импульсные гранаты. Наверняка, чтобы убить ещё чью-нибудь сестру.

Вазалис тоже заметил меня и узнал. Жестом он показал на заржавленные ангары в дальнем конце базара, и мы двинулись туда параллельными рядами, раздвигая покупателей словно опытные пловцы брассом.

Я незаметно вынула из кармана пистолет Байера, сняла с предохранителя и спрятала в рукаве. Глянула на соседний ряд, а Вазалиса нет!

Я кинулась вперед, влево, вправо — нет, сволочь исчезла!

Расталкивая всех, я бросилась за ним, но его и след простыл. Я побежала назад, к торговцам гранатами, безрезультатно. От нечего делать, поплелась к ангарам.

И там — о чудо! — одна из ржавых воротин оказалась открыта. Я скользнула внутрь.

В ангаре воняло сыростью, старым машинным маслом и отчаяньем. Каждый шаг раздавался гулким эхом.

И вот, в самом центре, на бетонном полу стоял он. Вазалис.

Его белая лысина сверкала даже в полутемном ангаре, а мощные брови казались инопланетными гусеницами.

Как же давно я хотела увидеть его мерзкую рожу!

Я подняла руку с пистолетом.

Вазалис не пошевелился.

— Готовься к смерти, скотина! — крикнула я, — ты убил мою сестру, урод!

Вазалис ждал, когда я подойду ближе. И я подошла. Прицелилась прямо в его лысую башку. Между глаз.

— Стой! — вдруг сказал он.

«Сейчас будет умолять!» — внутренне возликовала я.

— Как звали твою сестру? — спросил вдруг он.

— Ты знаешь, как её звали! Ты ж её убил!

— И всё же?..

Я задумалась. Сестра. Моя. Чёрт, как же её звали?..

— Ты мне зубы не заговаривай! Считаю до трех!

— Что ты помнишь про неё? — не унимался Вазалис.

— Я помню! Как мы! К чертовой матери! Горели! И ты! Сучара! Нас! Поджег!

— А до того?

Мы росли вместе в одном доме. По идее. Она же моя сестра! Я вспомнила свою комнату, маму, папу. Я иду по деревянному полу нашего дома, выхожу на улицу. Там стоят качели с колесом. А где сестра?.. Сестра! Сестра!..

В памяти странные провалы. Будто ножницами вырезали все воспоминания о ней.

Я на мгновение растерялась, но тут ненависть вернулась. Вся, что была, и ещё с торицей. Полный чертов бак ненависти. Я вскинула ствол и начала нажимать на спусковой крючок.

— А знаешь, — продолжал этот выродок, — почему ты ничего про неё не помнишь?..

— Прекрати!

— ...потому что это не твоя сестра!

— Что ты несешь?!

— Это не твоя сестра. Это сестра того паразита, который сидит у тебя в голове.

— Сам ты паразит, паскуда драная!

— ...ты столкнулась с ним на орбите Ранеды. Когда я подбил их кокон, и один из них сдох. Вернее, одна.

«Да заткнись уже!..» — и я пальнула в него.

Но Вазалис ловко увернулся.

— ...и вся эта злость — от паразита. Хочешь докажу?

Он поднял небольшую коробку и нажал на ней кнопку.

«Чёрт возьми, он сейчас меня взорвёт, вот я дура!..» — только и успела подумать я.

Но ничего не произошло.

— И что это должно было доказать?.. — усмехнулась я.

— Подожди минуту, сейчас твой пассажир услышит музыку.

— Какую, к дьяволу, музыку?! Ничего нет!

— Он услышит.

«Долбаный Вазалис окончательно рехнулся! — подумала я, — но меня это не остановит, я всё равно его прикончу!»

И вдруг тело парализовала нестерпимая боль. Я не могла пошевелить даже мизинцем, все мои нервы словно подключили к электрической сети. Рот самопроизвольно распахнулся, и из него выскочило что-то серо-желтое.

Вазалис подбежал, выхватил из моих скрюченных пальцев пистолет Байера и пальнул пару раз.

После этого он подошел, шепнул мне на ухо:

— Скоро всё пройдёт, — и осторожно повернул меня.

На полу ангара дымилась желто-серая многоножка. Или сколопендра. Или черт знает что из глубин Вселенной.

А я впервые за последние несколько месяцев совершенно не чувствовала ненависти. И Вазалис не казался такой уж тварью. И сестра... Не было у меня никакой сестры.

По моей щеке покатилась горячая слеза.

— Скоро все пройдёт, — повторил Вазалис и дотронулся до моего плеча, — абсолютно всё.

Он думал, я плакала от боли. Но я плакала от того, что у меня не было никого. Никого, за кого я билась бы так же, как эта чертова сколопендра за свою сестру.

Неполадки

Собака вела себя странно. Она не бегала по коридору, не обнюхивала посетителей, не виляла им хвостом. Словом, не выполняла своих прямых служебных обязанностей. Она просто сидела у окна и неотрывно следила за проезжающими машинами.

Тюрин вздохнул:

— Боб-шестнадцать, ко мне!

Пёс не пошевелился.

— Ну всё, приплыли, — Тюрин встал из-за стола, — пойду его в техотдел отведу.

Он взял пса за ошейник и потянул. Пёс глянул на него грустными синтетическими глазами и послушно зашагал к лифту.

— Эх, Бобик, Бобик... — бормотал Тюрин. Ему нравился этот пёс, да и затею с «роботами эмоциональной поддержки» в участке он всячески приветствовал. И свидетели вели себя свободнее, если их до этого в коридоре облизал гипоаллергенный робот-пёс, и психопатов среди клиентуры проще выявлять.

***

— Да всё время у них какие-то неполадки, — Ирочка надела лабораторные очки и взглянула собаке в ухо, — то чип барахлит, то новая прошивка… Часа через два зайди, думаю поставлю его на ноги.

Тюрин потрепал пса по холке и поднялся обратно в отдел. За столами почти никого не было — только Алексеев, как обычно, пил кофе с плюшками, и робот-уборщик в зеленой униформе начищал пол.

— Не приходили ко мне?.. — спросил Тюрин, — на пятнадцать тридцать должны были.

— По поводу бойни на Кирова? — когда Алексеев заговорил, у него изо рта вылетел целый рой крошек, но его это ничуть не смутило, — я их в третью переговорку посадил.

— Вместе?!

— А что, не надо было?..

Тюрин вздохнул:

— Ладно, разберусь.

Он взял со стола планшет и остывший чай.

— Пищалку не забудь!.. — крикнул Алексеев.

Да, точно. Пищалка. Тюрин сунул ее в карман и пошёл к свидетелям.

***

Парочка в переговорке сидела более чем странная. Блондинка в обтягивающем платье с большими голубыми глазами и милейшим личиком, из тех девушек, от которых волосы на шее дыбом встают. От неё на всю переговорку пахло терпкими духами с ноткой сандала. И замухрыжный мужичок лет тридцати, сутулый, в свитере, смотрящий строго себе под ноги, с редкими волосами на верхней губе.

Тюрин оценил обстановку и наклонился к мужичку:

— Вы можете пятнадцать минут в коридоре подождать?..

Мужичок поднял на следователя испуганный взгляд и быстро вышел. Тюрин закрыл за ним дверь поплотнее.

— Это чистая формальность. Обстоятельства дела, на мой взгляд, совершенно очевидны — в субботу пятнадцатого июля, в одиннадцать часов ноль три минуты у ваших с господином Калеевым роботов случались технические неполадки, и они уничтожили друг друга. Но чтобы закрыть дело, мне нужно уточнить некоторые детали. Хорошо?

— Конечно-конечно, — голос у блондинки был нежный и бархатный. Волосы на шее Тюрина опять зашевелились.

— Но для начала… — Тюрин вынул пищалку, — извините, распоряжение главка. Они там думают, будто мы роботов от людей отличить не можем…

Блондинка элегантно протянула ему левую руку, Тюрин поднес пищалку. Там загорелась зелёная лампочка и раздался восходящий сигнал.

«Квинта», — машинально подумал Тюрин и усмехнулся про себя. Не прошло даром его сольфеджио, ох не прошло.

— Замечательно. А теперь, если позволите, несколько вопросов. Первое: скажите пожалуйста, госпожа Литвинова, как в вашем распоряжении оказался андроид?

— Вы можете называть меня Аня.

Тюрин сглотнул:

— ...и напоминаю вам, что все наши беседы записываются. Так откуда у вас андроид, госпожа Литвинова?

— Да вы понимаете, я как раз рассталась с Вадиком и очень-очень из-за этого переживала. Знакомиться с кем-то новым и опять разочаровываться совершенно не хотелось. Полинка, подруга моя, все уши мне прожужжала. Вот, говорит, попробуй, суперская вещь: совершенно настоящая кожа, настоящее тело, и он будет тебя безумно-безумно любить, не то что этот твой Вадик, — тут Литвинова, наконец, набрала воздуха, — не будет тебе изменять, не будет торчать на работе. Просто уходишь из дома, закрываешь его в шкаф, приходишь — вынимаешь из шкафа. И он тебя любит без-ум-но! И на ощупь настоящий, и внутри всё настоящее… Я подумала: а почему бы и нет?..

Тюрин кивнул:

— Почему вы заказали именно такую модель?

— Почему я заказала модель, похожую на Димку? Да вы понимаете, сначала я думала-думала: закажу себе какого-нибудь суперсексуального мачо, копию какого-нибудь баскетболиста. Так-то у меня проблем с мужчинами нет — стоит в какой-нибудь бар зайти в центре, как тут же спортсмены телефончики спрашивают. Но спортсмены тоже, знаете ли, приедаются. И мне стало любопытно-прелюбопытно: а что, если это будет обычный, совершенно обычный мужчина?..

— И почему ваш выбор пал на господина Калеева?

— На Димку-то?.. Ну, он на меня в офисе давно поглядывал, женщины такое всегда замечают. И я подумала: а если, допустим, он?.. Подходить в самому Димке мне было несколько страшновато, ну мало ли кем он там окажется, вдруг — маньяк?.. А здесь — контролируемый робот, он меня точно не обидит. И я решила — закажу-ка я себе такого совершенно обычного Димку, только робота.

— Что произошло в субботу?

— В субботу?.. Ну как вам сказать… Началось все не в субботу, началось всё в четверг. Дело в том, что у моего робота полетели батарейки, и он начал выключаться в самый неподходящий момент. Ну как вам получше объяснить…

— Я понял, — остановил её Тюрин, — что произошло в четверг?

— Так вот, полетели у робота батарейки. И меня это страшно расстроило. Я сначала позвонила Полинке и спросила, что делать-то, она сказала, что у нее такого никогда не было. Потом позвонила Ленке из отдела кадров, у неё тоже есть робот, сделанный под корейского певца, не помню как зовут. Чан Пан Хван, или как-то похоже. Так вот, Ленка ответила что у неё с её корейцем периодически такое случается, и она мне подсказала магазин на Садовой, где продают запчасти для таких роботов. Ну вот я в четверг вечером после работы поехала на Садовую. Захожу в магазин, стою в очереди, а там народу — плюнуть некуда, — Литвинова набрала воздуха, — я даже развернулась и хотела домой пойти — ну, мало ли с кем встретишься в очереди?.. Будут потом припоминать: «А вот Анька запчасти для секс-робота покупает!..» Не очень приятно. Смотрю — а там Димка стоит. С офиса. Я сперва глазам не поверила. У него ровно такое же лицо, такая же кожа, такая же фигура как у моего робота. Даже свитер один в один. Ну, я к нему подошла. Говорю: «Димка, ты?!» А он застеснялся, покраснел. Ну слово за слово, оказалось, у него дома тоже есть робот. И, конечно же, робот сделан по моим лекалам, я в этом даже и не сомневалась.

И мне захотелось на этого робота посмотреть, как там Димка меня себе представляет. Ехать к нему я не решилась — ну, мало ли что ему в голову взбредет? — поэтому я попросила его привезти робота ко мне домой в субботу.

И вот в субботу утром смотрю в окно — подъехало такси, оттуда выходит Димка, а с ним девушка — совершенно вылитая я! Я её даже потом пощупала — всё такое же, и руки такие же, и кожа. Только грудь больше размера на полтора-два. Казалось бы, зачем больше-то?.. Ну вот скажите, как по-вашему, у меня маленькая грудь?..

Тюрин быстро заморгал:

— Не сказал бы...

— Вот и по-моему в самый раз. Так вот. Я предложила Димке чаю, мы болтаем о том о сём, и тут я говорю: «Димка, а что будет, если мы наших с тобой роботов друг на друга запустим? Твой робот, очевидно, запрограммирован чтобы любить тебя, мой — меня. Если они друг друга увидят — что произойдет?..»

Так и сделали. А эти чёртовы роботы, что-то у них заклинило. Они начали настолько страшным образом друг с другом, как бы это сказать, сексоваться, что в конечном счете от них не осталось ничего, одни только окровавленные запчасти. До сих пор в себя прийти не могу, это такая дичь! Словно они хотели вырвать друг из друга микропроцессоры, или что там у них есть.

Тюрин кивнул:

— Понятно. Хорошо, вы можете идти, спасибо за сотрудничество. Если будут ещё вопросы…

— Конечно-конечно, если будут вопросы — обращайтесь сразу же. Да и просто так звоните!..

Тюрин молча открыл ей дверь, Литвинова выпорхнула в коридор и ушла к лифту. Её попа описывала в воздухе довольно большую восьмерку.

Тюрин вздохнул и повернулся к Калееву. Калеев тоже как завороженный смотрел на удаляющиеся ягодицы.

— Проходите, — позвал его Тюрин.

— А?.. Да, хорошо.

***

Тюрин и ему объяснил, что это всего лишь формальность, и проверил его пищалкой (зеленый цвет, восходящая квинта). И открыл на планшете тот же список вопросов:

— Скажите, господин Калеев, как у вас оказался андроид?

— А чё такого? У нас страна свободная. У каждого может быть. Ну купил я себе робота, чё бы и нет?..

— Почему вы заказали именно такого робота?

— Потому что, ну… — Калеев показал на дверь, — ну вы как будто не видели?!

— Давайте словами, мне для протокола нужно.

Калеев откашлялся:

— Потому что Литвинова мне всегда нравилась. Но она с футболистами встречается, баскетболистами. А я кто? У меня метр шестьдесят пять, да и вообще… Ну, купил себе свою Анечку, чё бы нет?..

— Что произошло в субботу?

— Ну, чё произошло?.. Литвинова узнала, что у меня есть Анечка и захотела с ней познакомиться, сравнить, так сказать. Позвала в гости. Я приехал.

Я сперва не хотел, думал — сейчас она подруг позовет, будут в меня пальцами тыкать и смеяться: «Хаха, Димка себе девку заказал автоматическую». Но потом подумал — а когда ещё? Когда ещё я окажусь у Литвиновой дома?.. Посмотрю на её жильё-быльё?.. И поехал.

Литвинова мне вина налила и говорит: «А давай они друг с другом сексом займутся, роботы наши?»

Мне, конечно, Анечку мою жалко было, но я согласился. Чё бы и нет?..

А робот ейный как с цепи сорвался, Анечку мою стал рвать на куски. Ну и Анечка, ясно дело, защищалась.

По итогу ничё от них не осталось, ни от робота ейного, ни от Анечки моей. Я не успел даже в техподдержку позвонить.

Поди, у ейного робота прошивка кривая была. А как ещё?..

Вы мне скажите, а мою Анечку по гарантии восстановят?.. Я за неё, вообще-то, две зарплаты отдал.

— Не знаю, — Тюрин пометил что-то в планшете, — ну, хорошо. Если у меня будут вопросы, я вас найду.

— На работу только не надо приезжать, а то мало ли что они подумают, полиция…

***

Боб шестнадцать сидел у Тюрина на коленях, точнее не сидел, а беспрерывно суетился. То оближет Тюрину лицо, то лапами на стол встанет, то кресло понюхает. После ремонта энергия в нем буквально бурлила.

— Спокойно, Бобик, спокойно!.. — Тюрин гладил его между ушами, но пес всё не унимался.

— Ну что там на Кирова? — крикнул из своего угла Алексеев.

— Да технические неполадки, роботы самоуничтожились.

— Ну да, я так и подумал. Сейчас это сплошь и рядом!..

Тюрин кивнул.

И тут Бобик случайно смахнул пищалку на пол. Тюрин извернулся и в последний момент поймал приборчик, нажав при этом на кнопку.

Она издала восходящую квинту и загорелась зеленым.

Прямо возле чёртового робота-пса!

Тюрин замер.

Поднял пищалку.

Направил на пса в упор.

Нажал.

Опять зеленый.

— Алексеев!..

— Чего?

— У тебя пищалка под рукой?

Алексеев кое-как выбрался из-за стола, обсыпав пол крошками, доковылял до Тюрина и отдал приборчик. Тюрин попробовал. На этот раз красный цвет и нисходящий интервал.

— Твою ж мать… — сказал Тюрин.

***

«Сломанная пищалка ничего не значит», — убеждал он себя, но пальцы уже набирали на планшете запрос. «Ничего не значит, да. Но теперь всё придётся перепроверять».

Итак, суббота. Одиннадцать утра. Нет. Десять тридцать. Дом пятнадцать на Кирова, камера слежения.

Что ж. Останавливается такси, выходит Калеев. С ним, похоже, робот с внешним видом Литвиновой. Пока все сходится.

Четверг. Садовая десять. Восемнадцать часов и, скажем, двадцать минут. Перемотаем слегка вперед. Ага, вот она. Литвинова. Как и говорила, входит в мастерскую.

Так. А это что?..

Тюрин смахнул Бобика с коленей и побежал по лестнице в техотдел. Ирочка вопросительно на него посмотрела:

— Что-то опять с собакой?

— Не, он в порядке, — Тюрин протянул планшет, — можешь одну вещь глянуть?..

— Ну… Женщина входит в магазин, куда смотреть?

— Скажи, какой у неё, по-твоему, размер груди?

— Тюрин, ты чего?!

— Ир, нет времени, это по делу.

Ира вздохнула:

— Я бы сказала, четверка. А может даже и пятерка.

— Хорошо, — Тюрин открыл субботнюю запись, — а вот здесь?

— Тюрин, ну это же та же самая женщина!

— Грудь какая?

— Да такая же! Четверка или пятерка, под одеждой точно не скажешь.

Тюрин покачал головой:

— Дела…

***

Тюрин полночи просидел с записями камер наблюдения — вот Литвинова (с пятой грудью) входит в магазин запчастей. А в это время на Кирова Литвинова с третьей грудью входит в подъезд своего дома, едет на лифте и заходит в квартиру. Вот Литвинова (с пятой грудью) заходит к дилеру андроидов ООО «Настоящие Партнеры». А Литвинова с третьей грудью пьет кофе с Полиной Ефантьевой на площади Карла Маркса. И так далее, и тому подобное.

К трем ночи Тюрин составил докладную, в которой в общих чертах описал ситуацию: как Калеевская андроидесса заказала себе нового Калеева, как они вдвоем убили своих человеческих оригиналов и щедро сдобрили место бойни разнообразными запчастями из магазина на Садовой. Дмитрия Калеева, предположительно, убили заранее в его ванной по адресу Пионерская, 44, квартира 32. Привезли часть его останков на Кирова и разбросали там, остальное бросили в измельчитель.

Тюрин загрузил докладную в мейнфрейм. Дежурный перенаправит в прокуратуру и объявит план-перехват по городу.

***

Тюрин выключил в отделе свет, вышел в коридор. С одной стороны на него смотрели грустные синтетические глаза собак эмоциональной поддержки, с другой надвигался робот-уборщик в зеленой униформе.

— Бобик?.. — тихо сказал Тюрин.

Собаки одновременно зарычали и бросились на Тюрина.

***

На проходной стоял большой портрет Тюрина в траурной рамке. Алексеев жевал перед ним плюшку и сыпал крошки на ковролин.

— Подумать только, — качал он головой, — из-за каких-то собачек… Из-за каких-то дурацких технических неполадок такого человека не стало!..

Небесный монтер

1

За дверью стояли двое. Ростом под потолок, в белых балахонах, с длинными блестящими волосами. И абсолютно дебильными улыбками на лицах.

«Сектанты», – понял Витёк и попытался захлопнуть дверь.

– Мы не сектанты, – одновременно сказали они. Когда они говорили, где-то вдалеке звенел колокольчик.

Дверь застряла. Витёк дернул ее вперед, дернул назад – не поддается. «Надо петли смазать», – подумал он.

– Виктор Петрович Хмыкин!

– Хм?!

«И имя мое знают!»

– Номер вашего ковчега 198105. Отправление с площади Карла Маркса 25 апреля в 8:55 по Катманду.

– Какого ковчега, вы о чем?!

Двое в балахонах переглянулись и одновременно вздохнули.

– Происходит эвакуация вашего сектора Вселенной. Вирусы уже вывезли. Насекомых вывезли. Номер вашего ковчега – 198105.

– Эвакуация?..

«Надо психиатричку вызвать, ребята явно не в себе».

– Скорую психиатрическую помощь эвакуировали двое земных суток назад, – и колокольчик утвердительно: «дзынь-дзынь».

«Я что, вслух?..»

– Нет! – сказали они одновременно.

«Может, это мне надо психиатричку вызывать?.. Бред какой-то».

– Повторяем, человек, психиатрическую службу уже вывезли. А также пожарных, полицию и службу газа. И вообще, не задерживайте нас, нам еще сто двадцать четыре тысячи квартир за сегодня обойти надо.

И эти, в белом, развернулись и пошли к лифту.

– Эй, стойте! – крикнул Витёк. – Что за эвакуация-то такая?!

Они обернулись:

– Руководство хочет обесточить этот сектор Вселенной.

– Как – обесточить?! Зачем?!

– Для экономии.

Витёк закрыл глаза руками. Досчитал до трех. Открыл обратно. Двое в белом никуда не делись. Витёк вздохнул.

– Что за руководство? Какое еще руководство? Чье руководство?!

– Наше, – сказали они и оглядели Витька с ног до головы, – и ваше тоже.

– Как вообще можно обесточить сектор Вселенной?! Он разве под током?..

– Нет, не под током. В вашем языке нет подходящего слова. Говоря совсем просто...

Они посмотрели на него сверху вниз.

– Говоря совсем просто, через несколько дней ваша звезда потухнет. И не только ваша. Созвездие Гончих Псов, например, уже обесточили. С вами возни больше, руководство почему-то решило сохранить вашу так называемую жизнь.

Витёк сглотнул.

– Но подождите, Солнце не может просто так потухнуть!.. Ученые посчитали – еще несколько миллиардов лет!..

– Если руководство решило, значит потухнет. А ваши ученые могут считать что угодно.

– А где я там буду жить? Что делать? У меня тут работа, квартира…

Длинноволосые одновременно вздохнули, достали откуда-то небольшую книжечку и улыбнулись дебильными улыбками.

– Всем вам, – сказали они и сунули Витьку брошюру под нос, – руководство предоставит подобные жилища.

На фотографии на белоснежной кухне стоял белоснежный стол, белоснежный стул и один из этих, в балахонах, сидел на нем, держал в руке вилку и делал вид, будто ест суп из белоснежной тарелки.

– Нда... А если я не хочу никуда эвакуироваться?

– Тогда не приходите на ковчег. Руководство дает вам полную свободу выбора.

– Ну тогда я останусь.

– Нет, не останетесь. Ковчег всё равно заберет вас с собой.

– И это свобода выбора?!

– Конечно. Полная свобода.

– Но результат же от моего выбора не изменится!..

Двое в балахонах пожали плечами.

– Свободу результата вам никто не предлагал.

Витёк открыл рот и, не придумав что ответить, закрыл.

– Спасибо, что воспользовались нашей службой эвакуации!

2

Витёк вернулся в квартиру, высунул перед зеркалом язык и внимательно осмотрел его. Не обложен. Померил температуру. Нормальная. На всякий случай заглянул в помойку – вдруг он как-то незаметно для себя ушел в запой, и только что к нему приходила белочка. Две гигантские белочки в белых балахонах.

В помойке лежала упаковка от «Геркулеса», яблочный огрызок и разломанный жесткий диск – Хмыкин не смог его починить.

Он почесал голову, налил стакан кефира. Отпил. «Ну и дрянь!» Выплюнул. Посмотрел на этикетку. Вроде не просроченный.

«Так, приплыли… – подумал он. – Ну ничего страшного. Даже у лучших людей крыша едет. Ван Гог, например, или этот, как его...»

И он решил вызвать себе скорую.

В скорой никто не отвечал.

«Твою ж мать...» – подумал он. И позвонил маме:

– Алё, ты дома? Я сейчас приеду.

– Приезжай, приезжай! Мне нужно тебе кое-что рассказать!

Мама носилась по комнатам, блаженно улыбаясь. На ней была парадная юбка в пол и выглаженная блузка небесного цвета. Тоненьким голоском мама фальшиво напевала пасхальный тропарь.

– Витенька! – она троекратно поцеловала сына в щеки, – иди на кухню и поставь чайничек. Со мной тако-о-ое произошло!.. Я сейчас приду, только найду свой шелковый платочек, – и упорхнула в спальню.

Витёк тяжело вздохнул. Мама редко впадала в религиозный экстаз, но если уж впадала – хоть стой, хоть падай. Что он и сделал – на старый кухонный диван под мерное шипение чайника.

– Витенька, ты не поверишь, кто мне сегодня явился!..

– Дай угадаю: два метра ростом, длинные волосы, белые балахоны?

– Вообще-то, да. Ангелы. Они что, и к тебе приходили?.. – удивилась она.

И что в этом такого странного?! Будто к нему только черти рогатые могут завалиться! «Ангелы?! К тебе?!»

Между прочим, Витёк никаких экстраординарных гадостей не вытворял. Так, по мелочи. Развелся. Напился пару раз. Ну ладно, не пару. Не поливал фиалку. Но время от времени, кстати, поливал!.. Не поднимал сиденье унитаза. Иногда. Всё как у людей, в общем.

– Ты же понимаешь, Витенька, что это означает?

– А?

– Это означает полное и безоговорочное доказательство бытия Божьего! Атеисты могут утереться!

Она погрозила куда-то кулаком.

– Неужто и тебя забирают?!

«Неужто!..»

– Ну, я еще не решил...

– Тебе нужно подготовиться! – она убежала и через полсекунды вернулась со стопкой книг.

– Вот смотри. Псалтырь. Его надо прочитать три раза. Молитвослов. Выучи наизусть. Труды отца Александра, проштудируй все пять томов. Самые важные места я пометила красными закладочками. Тебя когда увозят?..

Витёк открыл рот.

– Не важно. Нужно досконально изучить...

Витёк тайком вынул телефон и написал Боброву:

«Лёха! Позови меня куда-нибудь! Срочно! У мамы очередной приход».

– ...а также все пять томов Добротолюбия, но я их поднять не могу, сам возьмешь на верхней полочке...

Телефон зазвонил.

– Да? – ответил Витёк, – конечно. Сейчас буду. Мам, я побежал, тут срочное дело.

– Какое еще срочное дело?! Какое еще может быть срочное дело теперь?! Кто там вообще?

– Лёха.

– Ну ясно. Знаю я ваше срочное дело, опять водку пить будете. О душе бы подумали! Последние дни настали!..

– Ну всё, мам, пока!

– Пока, пока. Книжечки я тебе у входа оставлю, вдруг меня раньше заберут. Надо еще чётки найти, где тут мои чёточки...

3

К Лёхе он пошел пешком – Бобров жил через квартал. «Что ж это получается? – думал Витёк. – Ангелы – не глюки, что ли?! А если и глюки, то массовые? Интересно, над городом не распыляли ничего эдакого?..»

Он достал телефон. Все писали только про эвакуацию. Больше никто ни с кем не воевал, никто никого не убивал, никто не попадал в страшную аварию на горном перевале – все вязали узлы и смазывали лыжи в новый лучший мир.

«А если я не хочу ничего смазывать?.. Если не хочу никуда валить?.. Может, это всё туфта про обесточивание, может они просто хотят нас выселить, а сами займут нашу планету?..»

На другой стороне улицы в супермаркет стояла длиннющая очередь. Периодически выглядывала продавщица в зеленом и кричала:

– Тушенки больше нет! Тушенка кончилась!

А раньше там булочная была. Витёк покупал в ней калорийки за девять копеек. Рядом с деревянными полками еще вилка висела на веревочке, можно было хлеб потыкать.

Витёк никуда не хотел ехать. Он тут родился, знал каждую кочку. Вон там, на углу, в шестом классе он признался Оленьке Кузнецовой в любви. Оленька покрутила пальцем у виска и сказала:

– Хмыкин, ты совсем, что ли?! – и побежала в секцию. Из сумки у нее торчала рапира.

Вон в той луже они с Лёхой в пятом классе запускали корабли из контрольной по русскому. У Витька была тройка с двумя минусами, а у Боброва – кол.

На скамейке у подъезда сидел крайне озадаченный Лёха. В руках он держал пустую авоську. Борода, как всегда, взъерошена.

– Хмыкин! В стекляшку не пробиться! Не знаю, что и делать, дома только бутылка джина валяется... Будешь джин?

– Ну...

– Не, я тоже не люблю. Эта еловая отрыжка... Но что поделаешь! Форс-мажор!

И они поднялись к Боброву и пили джин. И закусывали его консервированным горошком. И запивали чаем из пакетика. И мучила их еловая отрыжка.

– Знаешь, Хмыкин, – говорил Лёха, почесывая бороду, – ни хрена жизнь моя не удалась. 1йй1--Женщины меня не любят. Работа дерьмо. У тебя хотя бы жена есть...

– Мы развелись шесть лет назад.

– Но она у тебя есть! А я даже привести никого не могу – у предков как будто индикатор какой-то, тут же с дачи со своей являются: «Алёшенька, а мы тебе тут смородинки!..».

– Поменяй замок.

– Да я б давно уже, но квартира-то их, неудобно будет. В общем, ты как хочешь, а я улетаю с этими хмырями и начинаю новую жизнь. Новая работа, новая квартира, новые бабы...

– Если вообще будет эта твоя жизнь... Может, они нас просто дурят? Сядешь в ковчег, а там тебя – чик!..

Лёха махнул рукой:

– Плевать. Всё лучше, чем вот это вот, – он обвел рукой пятиметровую кухню с мебелью эпохи развитого социализма, обшарпанным линолеумом и подтекающим краном.

– Нет, подожди!.. – запротестовал Витёк. – Наливай.

И они выпили еще.

– Вот смотри: неизвестные науке твари приходят и говорят тебе: тут больше жить нельзя. И ты что, сразу побежишь с ними?.. Нееет, ты сначала проверишь, а не брешут ли...

– В каком-то смысле ты, конечно, прав... – сказал Лёха и забросил в пасть зеленого горошка. – Я и не рассчитываю, что там, – он показал пальцем вверх, – будет рай, и семьдесят гурий будут меня ублажать...

– Семьдесят две, – поправил Витёк.

– Не принципиально. Тут мне не то что на гурий, на простых шлюх не хватает. А непростые и нешлюхи ко мне даже близко не подходят. В принципе.

– Ну что ты всё про баб да про баб! Есть другие, более важные вещи.

– Какие? Обалдел, что ли?!

– Ну, культура… не знаю… архитектура... Что они, всё вот это с собой заберут?.. – Витек помахал рукой.

– Хрущевки-то? Точно не заберут. Да и хрен с ними.

– А памятники исторические?.. Кремль, в конце концов, пирамиды египетские?..

Лёха покачал головой:

– Какой ты, Хмыкин, однако, романтик!.. За это надо выпить. И за гурий тоже.

Когда джин закончился, и пол-литра водки, которые непостижимым образом обнаружились у Боброва в туалете, тоже закончились, собутыльники вышли на воздух. Стемнело. Очередь в супермаркет поуменьшилась, но не исчезла.

Звезды на небе висели не слишком устойчиво: их шатало то влево, то вправо, то вверх, то вниз. А, может, шатало вовсе и не звезды.

– А вот, к примеру, созвездие Гончих Псов... – не унимался Витёк. – Эти твои новые друзья уверяют, что Гончих Псов больше нет. Врут, небось?..

Лёха пожал плечами.

– Вот где, по-твоему, созвездие Гончих Псов?..

– В душе не ведаю, – сказал Лёха.

– Я тоже... Давай искать! – Витёк вытащил телефон, долго возился с ним, наконец сказал:

– Нужно найти ковш Большой Медведицы. Ты его видишь?

– Ищи сам, меня что-то мутит. Горошек несвежий был, наверное.

Витёк махнул рукой и уставился на небо. Сначала звездное небо расплывалось, но он сосредоточился и увидел:

– Да вон же он, ковш!.. А под ним...

Вот блин! Под ковшом не было ничего. Черная пустота. Ни тебе Гончих Псов, ничего!

– Едрическая сила!.. – обалдел Витёк. – Нет Псов!

– А?..

– Как думаешь, они не могли специально спрятать созвездие, чтоб мы им поверили?

– Ой, Хмыкин, угомонись уже. Не хочешь переезжать – не переезжай. Я спать пошел, мне еще гурий ублажать. Будь!..

Витёк еще долго смотрел на небо и пытался понять, можно ли спрятать целое созвездие? «Может, загородили чем-нибудь? Каким-нибудь своим флагманским крейсером?..»

Но сколько ни вглядывался, никакого крейсера не заметил. Нет Псов – и всё тут.

Он сел на скамейку, достал телефон и позвонил Катьке.

– Привет, это я.

– Хмыкин, ты очумел? Полпервого ночи!

– Прости, пожалуйста, у меня срочное дело.

– Опять набухался?!

– Погоди, не клади трубку, речь о другом. Ко мне тут ангелы приходили...

– И чё? Ко всем приходили.

– Катенька, останьтесь со мной тут, на Земле!.. Ты, я и Димка, будем жить втроем, сохранять земную цивилизацию. Возделывать садик...

Бывшая то ли поперхнулась, то ли засмеялась:

– Хмыкин, ты чё, самый умный? Типа все уедут, и у меня вариантов не останется?!

– Ну…

– Да даже если все мужики исчезнут, и все бабы исчезнут, и все драные фаллоимитаторы в мире исчезнут, я к твоей пипиське всё равно близко не подойду! Хватит уже, наподходилась!

Витёк промычал что-то невнятное.

– Я еще думала, ехать или нет, но ты меня убедил. Без тебя – хоть на другой край Вселенной! Ты же точно остаешься?..

Хмыкин сплюнул под ноги:

– Какая же ты, Катенька, всё-таки зараза!.. – сказал он. Но бывшая уже повесила трубку.

4

Витёк долго бродил по городу, прощаясь с родными улочками, домами, магазинчиками. Залез на трубы, на которых они с Лёхой в девятом классе пиво пили. Сходил на набережную, прошелся босиком по грязному холодному песку.

Уже светало, когда он оказался на площади Карла Маркса. Всю площадь перегородил невысокий забор, за которым было полсотни огромных кораблей без окон. Они напоминали стоящие вертикально баклажаны. Их бока блестели в свете фонарей.

Люди шли за забор сплошным потоком. Они катили чемоданы, несли узелки, кто-то тащил плазменный телевизор. Два ангела досматривали их, потом люди проходили к кораблям и исчезали в темных люках.

– Пропустите! У меня там ребеночек один летит! – кричала упитанная дама.

– Козлевич Софья Петровна! – ответил ангел, – номер вашего ковчега – 154011. Отправление завтра в 8 часов 55 минут по Катманду. Покиньте зону посадки.

– Но ребеночек!.. Он там совсем один! Он не сможет!..

– Покиньте зону посадки, – повторил ангел.

– Коленька!..

– Человек женского пола, отойдите в сторону.

– Коленька, ты забыл теплый свитер!..

– Человек женского пола, мы будем вынуждены!.. – ангел полез за пазуху.

Тут из ближнего баклажана высунулся мужик лет тридцати:

– Мам, ну иди уже!.. Неудобно, на тебя весь корабль пялится.

– Но свитер!..

– Да взял я всё. Вали домой!

– Ты как с матерью разговариваешь!..

Дама подалась вперед, но, заметив в руках ангела какую-то палку с золотым выключателем, замерла:

– Ухожу я, ухожу!..

Она поплелась назад, на ходу пнув стойку ограждения.

Витёк покосился на палку и тоже решил свалить – от греха подальше. «Может, это меч огненный, – думал он, – как у Дарта Вейдера».

Он встал спиной к пиццерии. Несмотря на глубокую ночь, в заведении горел свет, сидели посетители, с интересом смотрели на погрузку и жевали пиццу.

– Вот сволочи!.. – ругнулся кто-то над ухом.

Витёк от неожиданности подпрыгнул. Рядом стояла невысокая женщина с короткими темными волосами.

– Простите, я не хотела вас напугать, – извинилась она.

– Кто сволочи?

– Да ангелы эти. Твари бессердечные. Постоянно болезни, эпидемии, чума двадцатого века, чума двадцать первого... Куча народу поумирало – ангелами даже не пахло. А только им понадобилось – хоба! – и ни одного вируса, ни одной бактерии, ничего! Мы неделю ищем – даже, блин, в кефире ничего не осталось!

– Так вот в чём дело… – Витёк вспомнил утренний кефир.

– Говорят, в центре Гамалеи образцы бубонной чумы и что там у них еще хранилось – всё исчезло. И так по всему миру! Что, раньше нельзя было?! Сволочи…

– Десять лет в школе, – не унималась она, – шесть в институте, два в ординатуре, четыре в аспирантуре. Двадцать два драных года! И всё для чего?! Чтоб пришел небесный монтер и вырубил небесный рубильник?! Чтобы вся твоя наука, вся твоя чертова медицина оказалась фуфлом на палочке?!

5

Женщина ругалась еще долго. Витёк всё думал, как бы ему повежливее сбежать, но так ничего и не придумал. Да и бежать было особо некуда. И потом, женщина ему понравилась: идейная, голос такой приятный, убедительный. И на вид тоже ничего.

Когда поток людей, шедших на корабли, почти иссяк, и солнце, несмотря ни на что, появилось из-за горизонта, Витёк почувствовал, что глаза сами собой закрываются.

– Пойду я спать, – зевнул он.

– Подождите пять минут, сейчас самое интересное будет, – сказала женщина, – сейчас уже 8:50 по Катманду.

– Кстати, а почему по Катманду?..

Женщина махнула рукой:

– Да сволочи они, вот почему. Я спрашивала, они ответили: «Мы специально выбрали земное время, чтоб вам, людям, понятнее было». Козьи морды. Плюс пять сорок пять от Гринвича!.. Ну неудобно вообще никому! Кроме непальцев, а им всё до лампочки.

Женщина осеклась, коснулась Витькиного плеча и показала в небо:

– Смотрите!

Сначала он подумал, будто летит огромная стая черных птиц, но потом пригляделся – это же люди! Кто-то спал, кто-то ругался, кто-то пытался зацепиться, но зацепиться в небе было совершенно не за что. Они все летели к ковчегам, и невидимая сила засасывала их внутрь.

– Эти хотели остаться, – объяснила женщина.

– Ёшкин кот!.. – только и сказал Витёк, потер глаза, но стая людей так и залетала в ангельские корабли, словно пылинки в огромный пылесос.

Скоро всё кончилось.

Корабли закрылись, замигали лампочками и бесшумно поднялись в воздух. Пару секунд повисели и исчезли, словно их никогда не было.

Витёк почувствовал озноб, будто съел целую пачку мятных холодков.

– Я думал, – пробормотал он, – у меня кукуха поехала... Я так на это надеялся!..

Женщина сжала его руку. От нее пахло сладкими яблоками.

– Я улетаю завтра, – сказала она. – А вы?

– Двадцать пятого вроде.

– Послезавтра, значит... Ладно, не буду вас задерживать. У вас, наверное, куча дел, вещи, то, сё...

Витёк пожал плечами:

– Да нет… Я вообще никуда не собираюсь. Мне тут нравится.

Женщина грустно улыбнулась:

– Я тоже не собираюсь. Может, прогуляемся?..

И они пошли гулять.

Женщину звали Эльмирой. Она работала в третьей больнице, а еще с ней работала, по ее словам, «кучка предателей».

– Их пальцем поманили, они и бегут! Появилась у них, видите ли, надежда. Старая жизнь дерьмовая, зато новая будет – ух!.. Нет, с тем, что старая – говно, я не спорю. Но с чего они взяли, что новая будет лучше?.. Сами-то они говном быть не перестанут...

Витёк закивал.

– Давайте, говорю, поищем, как они людей забирают. Может, маячок какой-нибудь, метка, не знаю. А они посмеялись, собрали манатки – и в ковчег!.. Зубную щетку мою зачем-то забрал…

– Кто забрал?..

– А, не важно. Он уже там!.. – Эльмира махнула рукой. – Усвистел. Да и черт с ним.

Они еще долго гуляли. Эльмира рассказывала о своей жизни, немного плакала, немного смеялась. Она как-то незаметно перешла на «ты», взяла Витька под руку.

– Вот смотрела сегодня на корабли и думала: ведь это уже всё, конец. И знаешь, что мне в голову пришло? Я поняла, что совершенно не боюсь смерти. Раз – и всё. А ты?

– Не знаю, – покачал головой Витёк, – хочется хоть чего-нибудь добиться в жизни. Да и просто пожить хочется.

На улицах почти не было ни людей, ни машин. Только изредка проезжал пустой трамвай, громыхая на стрелках. Видимо, вчерашние ковчеги забрали почти всех, а оставшиеся решили никуда не ходить. Зачем идти на работу, если и начальник улетел в иной мир, и кадровик, и вообще все?..

Эльмира достала из сумочки яблоко и предложила Витьку:

– Хочешь?..

Он пожал плечами.

– Я тебе половинку оставлю, – она громко надкусила зелёный бок.

Тут же из подворотни к ним быстрым шагом направились какие-то личности. Старушка с синими бровями – явный предводитель – заговорила:

– Здравствуйте, молодые люди! Мы – третья дружина народного дозора. Ввиду отсутствия других органов охраны правопорядка мы вынуждены бороться с бандитизмом и мародерством на вверенной нам территории. Несколько часов назад в соседнем магазине произошла кража вот таких яблок. У вас откуда яблоко?

– Из дома.

– Чем докажете?

– Как – чем? Это мое яблоко.

– В таком случае, предъявите кассовый чек.

– Вы что, всегда яблоки с чеком носите?

Невысокий мужичек в драном свитере сказал:

– Мальвина Тихоновна, надо её обыскать! Вдруг у неё ещё что-нибудь краденое?..

– Маму свою обыщи, ушлепок! – зарычал Витёк.

– Я вас попрошу, – сказала Мальвина Тихоновна, – сотрудников наших при исполнении не оскорблять. Девушка, а вы карманы-то выверните, выверните!

– Да кто вам, вообще, право дал людей обыскивать?! – не унимался Витёк.

Эльмира остановила его:

– Витя, да черт с ними, – и вывернула карманы.

– Так, понятно… А это что? – Мальвина Тихоновна двумя пальцами вынула мятые латексные перчатки из Эльмириного кармана. – Баранов, приобщите к делу. Это улика!

Мужичек в драном свитере сунул перчатки в потёртый портфель.

– Яблоко тоже придётся отдать, – сказала Мальвина Тихоновна, – вещественное доказательство!

– Может и штаны снять? На всякий случай? – усмехнулась Эльмира.

– Ну вообще-то... – протянул Баранов.

– И документики приготовьте, мы вас сейчас оформлять будем!..

Эльмира поманила Витька и шепнула:

– На счет три...

– Эй вы! Шептаться нельзя!..

– Бежим!

Квартала через четыре Эльмира крикнула:

– Стой! Я яблоко потеряла.

– То есть?

– Ну то самое, вещественное доказательство, – и захохотала.

Смеялись они долго, громко, до боли в животе.

Немного успокоившись, Витёк спросил:

– Как думаешь, что с ними не так? Чего они к нам прикопались?

Эльмира пожала плечами:

– Когда всё летит в тартарары, хочется сохранить хотя бы иллюзию контроля.

Витёк кивнул:

– Похоже на то.

Эльмира заглянула ему в глаза и спросила:

– Витя, а хочешь яичницу?.. Я тут недалеко живу.

– Да, конечно, – улыбнулся Витёк, – яблоко-то мы потеряли...

В лифте Эльмира запустила пальцы в Витины волосы и притянула к себе. Она целовала жадно и стремительно, дышала на него горячим воздухом.

Лифт уже приехал на этаж, двери открылись и закрылись обратно, а она всё не могла остановиться. Прижималась к нему, как выпавший за борт хватается за спасательный круг. От нее шел опьяняющий аромат. Витя гладил ей спину, шею, волосы.

Вдруг Эльмира отодвинулась и сказала:

– Вообще, ты прав. Чертовски хочется пожить еще.

6

Они лежали голышом на кровати и смотрели в потолок. Эльмира сжимала его руку.

– А это сложно, – спросил Витёк, – искать маячок? Может, сами попробуем?

Эльмира пожала плечами:

– Попробовать, конечно, можно, но я бы особо не рассчитывала. Вирусы-то они как-то запылесосили, а на вирус еще прилепи маячок…

– А как быть?

– По-моему, никак. Завтра утром ковчег засосет меня, послезавтра – тебя. Если очень повезет, встретимся на той стороне. Нет – ну, значит, всё…

Эльмира повернулась и посмотрела на Витька:

– Побудешь со мной до утра?..

– Конечно, – кивнул он. – Но должен же быть какой-нибудь способ!.. Может, в Библии поискать?..

– Не говори ерунды, проще уж сразу лечь и умереть. Кстати! Умереть!..

Эльмира вскочила с кровати и заходила по комнате.

Витёк залюбовался ею. У Эльмиры были тонкие руки и длинные пальцы, как у пианистки. На шее и около пупка – родинки. На бедре – татуировка, ветка с красным цветком и сочным гранатом. Грудь напоминала небольшие булочки с малинками наверху.

Эля заметила, что Витёк на нее смотрит, и спросила:

– У меня что-то не так? Испачкалась?..

– Нет, нет! Всё прекрасно!

– Я тебя не смущаю?.. Могу что-нибудь накинуть.

– Ни в коем случае!..

Она улыбнулась и опять погрузилась в свои мысли. Витёк почесал нос, встал с кровати, прошел на кухню, налил себе стакан воды из-под крана.

– Пить хочешь? – крикнул он.

– Давай! И иди сюда, у меня идея есть!

Витёк в два глотка осушил стакан, наполнил опять, для Эльмиры, и вернулся в комнату:

– Какая идея? Я против «лечь и умереть», если ты об этом.

– Не совсем. Слышал такой термин – «медикаментозная кома»?

– Что-то знакомое... Но разве они коматозников оставляют?

– Нет, но мертвецов точно не берут. Интересно, какие у них критерии мертвости?..

– Без понятия.

Эльмира почесала затылок.

– Знаешь что, поехали ко мне на работу, попробуем погрузить меня в какую-нибудь хитрую кому. Вдруг прокатит. Но сначала – позавтракаем!

– Или пообедаем – сейчас уже полдень.

– Витя, мы можем сразу поужинать и лечь спать, если уж так. До завтра еще далеко.

7

Эльмира повесила ему на шею фонендоскоп, поставила себе катетер, прицепила препараты на стойку и в очередной раз объяснила, что нужно делать.

– Сердце сильно замедлится, имей в виду. Смотри на кардиомонитор, слушай дыхание. Если всё пройдет по плану, и в 9:00 по Катманду я еще буду здесь, вколи мне вон тот шприц. Я проснусь.

– В вену?

– Да, в вену.

– Эля, я боюсь.

– Не бойся. Если что-то пойдет не так, меня просто засосет в ковчег. Мы ничего не потеряем.

– А если я тебя случайно убью?.. Я ж в этом не понимаю ни хрена!

– Значит, я останусь на Земле навсегда, – Эльмира улыбнулась. – Не переживай.

Витёк вытер рукавом мокрые глаза, наклонился и поцеловал ее. Эльмира взлохматила ему волосы, потянулась и открыла зажимы. По трубкам побежала жидкость.

– Спасибо тебе, – сказала она.

Ее взгляд помутнел, глаза закрылись. Витёк взял фонендоскоп и послушал ее дыхание. Едва заметное, но ровное.

Витёк встал. Сел. Опять встал. Обошел койку кругом. Опять сел. Укусил себя за большой палец.

Секундная стрелка на часах двигалась еле-еле.

Кардиомонитор как-то подозрительно пикнул. Витёк выбежал в коридор: вдруг кто-нибудь поможет?.. Но в больнице было совершенно пусто.

Ему хотелось выпить. Или хотя бы принять успокоительное. А лучше вообще устроить себе общий наркоз. Но нельзя. Надо следить за Эльмирой. Надо бодрствовать.

Вот уже шесть утра. 8:45 по Катманду.

Шесть ноль пять.

Шесть ноль семь.

Витька трясло, он потянулся за шприцом – пусть лучше Эля проснется!..

Отругал себя за трусость.

Шесть ноль девять.

Он не мог больше на всё это смотреть! Это невыносимо!.. Витёк зажмурился и досчитал до ста.

Открыл глаза.

Кардиомонитор пищал.

Катетеры валялись на полу.

Эльмиры не было. Ее засосало на ангельский корабль.

«Твою мать!» – Витёк со всей дури вмазал кулаком по стене.

– А-а-а! – закричал он.

Эхо разнеслось по пустой больнице.

8

Он не знал, что делать. Жутко болела рука, но показать ее было некому – в городе не осталось никого.

Трамваи больше не ходили, в магазинах не было ни очередей, ни продавцов. Заходи и бери что хочешь, но Витьку ничего не хотелось. Ему хотелось быть с Эльмирой, хотелось остаться на Земле, хотелось, в конце концов, чтоб не болела рука.

«А что, если ангелы не наврали? Что, если они все живы, здоровы и сидят на новой Земле на новой травке и смотрят на новое Солнце?..»

В некоторых окнах горел свет, и Витёк даже зашел в подъезд и постучал в дверь, но никто не ответил. Просто не выключили перед уходом – зачем экономить в апокалипсис?..

Больше не было птиц. По городу бродили только кошки, они ковырялись в помойке и безразлично смотрели Хмыкину вслед. Значит, его повезут с кошками. Гигантский мяукающий баклажан. Просто прекрасно.

Он вернулся к Эльмире домой, проехался на том самом лифте. «Странно, электричество еще не выключили».

Зашел в квартиру, посмотрел на смятые простыни. Понюхал Элины духи – тот самый запах сладких яблок. От него что-то неприятно зашевелилось в груди. Взял с тумбочки ее фотографию, на ней Эльмира стояла в легком платье в горошек и щурилась на солнце.

Сходил на Карла Маркса. Кораблей еще не было, а у забора сидело несколько растерянных людей с чемоданами.

– Не подскажете, сколько сейчас времени по Катманду?.. – спросили они.

– Еще не скоро, – ответил Витёк.

«Сесть, что ли, рядом с ними? – подумал он. – Просто сесть и ждать, когда меня заберут?.. Если Эля жива...»

Он потрогал фонендоскоп на шее. Нет. Он никуда не полетит. По крайней мере, по своей воле. Если Эля жива, она поймет.

Но как, как ему победить этих белых тварей? Очевидно, научный подход не работал. Схватить пулемет и покрошить ангелов на холодец? Вряд ли выйдет, они вроде как бессмертные. Да и пулемета у него нет. И стрелять он не умеет.

Попробовать уехать за город?.. Подальше в лес?.. В землянку?.. В пустыню Гоби?.. Но что-то ему подсказывало: это тоже не поможет.

Остается одно – религия. Хоть Эля и считала, что проще лечь и умереть...

9

Витёк пошел к маме. Ее уже не было, зато на столе для него лежало огромное послание. Листах на тридцати. Витёк пробежал по диагонали: мама предлагала покаяться во всех грехах. Он пожал плечами и сунул послание в карман.

Прошелся по маминой обширной библиотеке, взял «Библию для самых маленьких». Потом поставил на место. Скорее всего, методы борьбы с ангелами в детское издание не вошли.

Впрочем, во взрослом на эту тему тоже нашлось немного. То есть, за пару часов всю Библию, конечно, не прочитать, но…

Вот, например, Содом и Гоморра. Вроде, подходящий сюжет: этот город испорчен, нужно бежать. И вот тебе ангелы. И вот недовольные жители к этим ангелам подкатывают. Предлагают их «познать».

Витёк на секунду представил тех двухметровых парней, и как он пытается их «познать». Фу. Фу-фу-фу. Да и не выйдет ничего: вон, у содомцев (или как их… содомчане?) тоже не прокатило.

Потом Витёк подумал: если бесы – это падшие ангелы, может, против обычных ангелов работают те же методы?.. Но изгонять кого бы то ни было в стадо свиней Витёк не умел, на пост и молитву времени тоже не оставалось, а ничего более практичного (типа «насыпать соли на хвост») на нужную тему не нашел.

Самым многообещающим оказался сюжет из книги Исход. Там, где по Египту должен пойти мор, а чтоб мор не поубивал евреев, нужно обмазать дверной косяк кровью ягненка.

«Если предположить, – думал Витёк, – что мор среди египтян распространяли ангелы... Эх, была не была!»

10

Агнец у вас должен быть без порока, мужеского пола, однолетний (Исх. 12:5)

За агнцем пришлось плюхать в совхоз Заветы Ильича, километров сорок по Загородному шоссе. Там тоже не оказалось ни одного человека.

Витёк с трудом пробирался по ферме: кругом валялись коровьи лепёшки, растекались лужи с мутной вонючей жидкостью. Пару раз он провалился в навоз по щиколотку.

Наконец дошел до овчарни и открыл дверь. Несколько сотен овец повернули к нему головы.

– Привет! – сказал он. Овцы не ответили.

Витёк решительно не понимал, как определить: с пороком ягненок или нет? И вообще, годовалый или, скажем, девятимесячный? Взял первого, какой под руку попался, и потащил к машине. Ягненок брыкался, жалобно блеял, потом накакал шариками на заднее сидение. Витёк кинул ему пучок сена. Животное, вроде, успокоилось.

Теперь дверной косяк. Это должен быть свой косяк или любой? Вдруг в многоквартирном доме не сработает? И какой косяк мазать – в подъезд? На этаж? Свой собственный? Балконную дверь мазать или нет?

Вечерело. Пока он вернется, пока то, пока сё… Витёк огляделся: в сторонке стоял небольшой сарайчик с одним маленьким запыленным окошком.

Он камнем сбил амбарный замок, выкинул оттуда вилы для навоза, тачки для навоза и носилки для навоза. Запах от навоза убрать оттуда, понятное дело, не получилось, но до утра можно потерпеть. Тем более, от Витькиных кроссовок воняло теперь не меньше.

...тогда пусть заколет его всё собрание общества Израильского вечером (Исх. 12:6)

Витёк подогнал машину к сараю. Вытащил из бардачка бутылку водки, буханку бородинского и кухонный нож. Сделал большой глоток. Потом еще. Занюхнул хлебом. Отнес продукты внутрь и положил их на пыльную полку с шурупами.

Вернулся к машине с ножом. Открыл заднюю дверь. Ягненок смотрел на него черными глазками. Его ушки были внутри розовые, а на голове – белый пух. Казалось, будто он улыбается.

«Твою ж мать!..» – подумал Витёк и опустил нож:

– Иди, гуляй... – вздохнул он и поплелся в сарайчик. Ягненок выпрыгнул из машины и побежал следом.

«Интересно, а моя кровь прокатит?..»

Не долго думая, резанул себе левую ладонь и быстро измазал косяк.

– Иди, говорю тебе!.. – крикнул он на ягненка, пытаясь перевязать руку какой-то тряпкой. Но ягненок не хотел уходить, лег на пол и положил голову на передние ноги.

Тогда Витёк закрыл дверь изнутри, взял выпивку и закуску, сел рядом с барашком, погладил его мягкую голову:

– Значит, вдвоем мы с тобой остались…

Он выпил. Выпил еще.

На улице темнело.

Витёк быстро опьянел, но продолжал пить, пока наконец не заснул.

Ему приснилась Эля в платье в горошек, она улыбалась и манила пальцем. Но тут появились ангелы и взяли ее подмышки, словно она была из картона. Следом за ангелами вышел небесный монтер с белой окладистой бородой, в синем комбинезоне и сказал:

– Всё, кина не будет!.. – и выключил огромный рубильник.

Свет погас, но вскоре сверху опустился зеркальный шар, заиграла музыка. Появились ангелы, на этот раз они были голые по пояс и в кожаных штанах. Они танцевали диско. К ним присоединился Лёха в грязной футболке и семьдесят две гурии в бикини.

Эля в костюме альпийской пастушки повела ягненка куда-то на зелёные луга.

Витёк побежал за ней, но не сдвинулся с места – земля крутилась под ногами, как колесо в клетке у хомячка.

Ещё он куда-то падал, полз по трубам, убегал от кого-то. Потом картинки замелькали совсем бессвязно, словно кто-то быстро переключал в голове каналы.

11

Ягненок свернулся в клубок и мирно сопел.

Витёк с трудом встал – затекли ноги. Посмотрел на часы – уже полдесятого утра! Сработала его кровушка-то!

Он открыл дверь и вышел наружу.

Была черная, безлунная, невыносимо холодная ночь.

Он снял с шеи фонендоскоп и сжал его в руке. Как там сейчас Эльмира?.. Жива ли?.. И где – там?..

И он увидел – на востоке, загораживая бледные звезды, в небе висел огромный черный круг.

«Это Солнце, – понял он. – Твою ж мать!»

Он вернулся в сарайчик, взял спящего ягненка на руки и отнес к машине:

– Только мы с тобой остались, – вздохнул он, – два барана… Что ж, поехали сохранять земную цивилизацию.

КОНЕЦ

Первый микрокосмонавт

Люся Фомина сидела на кухне вполоборота, на руках у неё спала маленькая Поля, а точнее Аполлинария. Люся глянула ещё раз на стол. Планшет цвета хаки с одной кнопкой и надписью «Для служебного пользования» в углу. Посмотрела на мужа.

Майор Фомин уже стоял в дверях в выглаженной синей форме и с кожаным портфелем в руках.

По коридору восьмилетний Феоклист с криками «Пиу, пиу, пиу» гонялся за пятилетней Ефросиньей. Время от времени они врезались в мебель, но их это совершенно не останавливало.

От каждого громкого звука Фомин еле заметно морщился и шипел:

— Потише вы!..

А Люся махала рукой — пусть бегают.

— …и что, нельзя будет созвониться?.. — спросила Люся.

Фомин покачал головой.

— …и видео нельзя?..

— Ну какое видео!.. Это же миллионы километров!..

Люся вздохнула:

— Хорошо… Ты давно этого хотел…

— Я всю жизнь этого хотел! Ты даже не представляешь!..

Люся грустно улыбнулась:

— С Богом, Пашенька!..

Майор Фомин поцеловал жену, малышку Полю. Помахал коридорной банде. Банда, не поворачиваясь, крикнула:

— Пока, папа!..

…и он ушел.

Сообщение 1 / 29 ноября 2хх5 года / Майор Фомин — Земле Второй

Вчера приехали в центр предполетной подготовки. Меня и Воробьева осматривало аж две медицинских комиссии, чего они только с нами не делали. Заглядывали в такие места, в которые, казалось бы, заглянуть невозможно. Ничего подозрительного не нашли.

Сегодня полдня болтались на центрифуге. Это говольно весело, только они ставят какую-то древнюю музыку все время, от “Снится нам не рокот космодрома” хочется уже выть.

Скоро микроминиатюризация, думаю, в следующий раз я тебе напишу уже с нанопланшета. Ты бы его видела! Размером с пылинку, а работает так же. Впрочем, в руки мне его не давали, чтоб я его случайно не потерял. А то предыдущий образец сквозняком сдуло, искали всем центром, так и не нашли.

Зелёная, зелёная трава. Тьфу.

Целую. Детям привет.

Паша.

Сообщение 2 / 29 ноября 2хх5 года / Земля Два — майору Фомину

Пашенька, здравствуй!

Рада, что у тебя ничего не нашли. Но ты же раз в полгода осмотр проходишь, ничего и не должны были найти.

Дети передают привет. Феоклистушка всем в школе рассказывает, какой ты герой. Сделал себе шлем из фольги и ходит по дому. Отзывается только на позывной “Восток-1”. Стало даже проще, раньше его за стол не затащишь, а теперь только скажешь: “Восток-1, приступить к приему пищи!” — и он тут как тут. Ефросинья нарисовала огромную ракету и в ней точку. Говорит, это мой папа, первый микрокосмонавт. Аполлинария, конечно, ничего пока не говорит, но часто озадаченно смотрит на твой любимый диван и журнальный столик, и как бы спрашивает: “А где папка?..”.

Жалко, что через эту штуку нельзя передавать видео или, хотя бы, звонить. Детям было бы полезно видеть или слышать тебя время от времени.

Очень ждем тебя домой, Пашенька!

С любовью, Люся.

Сообщение 3 / 1 декабря 2хх5 года / Майор Фомин — Земле Второй

Поздравь меня! Микроминиатюризация прошла успешно! Мы теперь с Воробьевым высотой с миллиметр плюс-минус. Пишу тебе уже с нанопланшета. Работает он не так быстро, как нормальный, но зато на него поставили маджонг.

Вообще, микроминиатюризация людей — великое изобретение, ты даже не представляешь, какая бешеная экономия топлива получается!..

Лёху после уменьшения как-то мутит. Утром заблевал нам весь микроунитаз. Так что, может быть, полечу я. Ведь у меня-то все идеально: давление, пульс, желудок. Наверное, я просто лучше переношу унижения, ха, ха.

Целую, Паша.

Сообщение 4 / 1 декабря 2хх5 года / Земля Два — майору Фомину

Здравствуй, Пашенька! Алексею передай, чтобы скорее поправлялся. я желаю ему здоровья не только и не столько потому, чтобы он скорее улетел, а ты поскорее вернулся домой. Хотя мы все тебя очень ждем. А от чистого сердца. Так и передай — от чистого сердца.

У нас тут дела не очень. То ли Феоклистушка из школы, то ли Ефросинья из садика, уже, впрочем, не важно, притащили инфекцию. Теперь у всех по очереди болит горло и жар. Хуже всего переносит Поля — она не понимает, что происходит, и просто целые сутки орет.

Словом, крутимся как обычно.

Возвращайся скорее!

Очень тебя любим.

Сообщение 5 / 3 декабря 2хх5 года / Майор Фомин — Земле Второй

Поздравь меня! Комиссия проголосовала, что в космос лечу я. Старт завтра. Время старта сообщить не могу из-за секретности. Бздыкин лично сказал, что гордится нами и доволен, как прошла первая стадия. Он даже лез в микролабораторию пожать нам руки, но его вовремя остановили.

Скажи детям — их папка будет первым микрокосмонавтом.

Целую, Паша.

Сообщение 6 / 3 декабря 2хх5 года / Земля Два — майору Фомину

Мы очень рады, Пашенька! Удачи тебе! Возвращайся невредимым и поскорее!

Феоклистушка передает: «Папа, не забудь проверить тягу двигателей!». Ефросинья сказала, чтоб ты обязательно дружил с инопланетянами, которые попадутся тебе на пути. Аполлинария… Словом, мы все тебя целуем и ждем!

Счастливого полёта!

С любовью, Люся и дети.

Сообщение 7 / 4 декабря 2хх5 года / Майор Фомин — Земле Второй

Люся, привет! Старт прошёл успешно. Были небольшие неполадки со второй ступенью, но автоматика вырулила. Я сижу у огромного иллюминатора — они не смогли сделать его меньше сантиметра, да и это к лучшему. Синий шар Земли уменьшается с каждой секундой. Это потрясающее зрелище, сам себе завидую.

Бздыкин сказал, что канал связи нагружать не стоит, да и не разумно тратить на сообщения слишком много ресурсов, они ещё мне пригодятся в дальнем космосе. Так что связь каждые три земных дня, если не будет чего-нибудь срочного.

Целую, Паша.

Сообщение 8 / 4 декабря 2хх5 года / Земля Два — майору Фомину

Дорогой и любимый Пашенька! Мы все тобой очень гордимася! Это огромный прорыв для всего человечества! Будь там осторожен и возвращайся скорее.

Жалко, что так редко получиться общаться. Мы уже все очень скучаем. И очень хотим видеть тебя, жаль, что видеосвязь недоступна.

Полковник Бздыкин принес твои вещи, я их уже постирала, и какой-то тяжелый сундук. Сказал, открыть его, если ты не выйдешь на связь три сеанса подряд, то есть девять дней. Надеюсь, ничего такого не произойдет. Удачи тебе, лети осторожно! Очень тебя ждем.

С любовью, Люся и дети.

Сообщение 9 / 5 декабря 2хх5 года / Земля Два — майору Фомину

Пашенька, извини, что без очереди пишу. Утром с детьми ходили на горку на ледянках кататься, и Феоклист на всей скорости влетел в другого ребенка. Сначала подумали, что ничего страшного. Но всю дорогу домой Феоклистушка хромал, а дома даже немного заплакал от боли. Мы пошли в травмпункт, отсидели часа три в очереди. И почти все там были с ледяных горок, ещё несколько зимних велосипедистов и один лыжник, который провалился в прорубь.

А, да. Другой ребенок в порядке, мне его мама потом отписалась.

Так вот, оказалось, что у Феоклиста сломан палец на ноге. Наложили шину, ждем, как дальше дело пойдет.

С любовью, Люся.

PS Извини, что с плохими новостями, мне показалось, тебе стоит об этом знать.

Сообщение 10 / 5 декабря 2хх5 года / Майор Фомин — Земле Второй

Привет. Сочувствую! Передай Феоклисту, чтоб не плакал, терпел. Будет как папка — первый микрокосмонавт. Мне тут тоже не сладко. Идут всего вторые сутки полёта, а на консервированное мясо я уже смотреть не могу.

Не болейте!

Паша.

...

Сообщение 158 / 16 июля 2хх6 года / Майор Фомин — Земле Второй

Привет, Люся.

Думаешь про меня? Вспоминаешь? Показывай детям мои фотографии. Рассказывай, какой их папка герой. Не знаю, вернусь ли. За бортом показался огромный красный круг Марса, и я чуть в скафандр не наложил. Это страшно, Люся, это чертовски страшно. А космос?! Ты когда-нибудь думала, какой он чёрный и пустой? А я песчинка, я просто миллиметровая песчинка на раскаленной марсианской сковороде, окруженной бесконечной чёрной пустотой…

Целую, твой героический микромуж.

...

Сообщение 180 / 15 августа 2хх6 года / Майор Фомин — Земле Второй

Люська!

Что за мужик к тебе вчера приходил?! Бздыкин встретил его в подъезде. Говорит, высокий брюнет с кривым носом. Я тут, стало быть, торчу один в консервной банке, а ты мужиков всяких водишь?..

Что за хрень?..

Гвардии майор Фомин.

Сообщение 181 / 15 августа 2хх6 года / Земля Два — майору Фомину

Прости меня, Пашенька, любимый! Тебя нет уже девять месяцев, а я кручусь тут как белка в колесе. Вернешься ты Бог знает когда. Бздыкин не говорит, типа секретно. Но намекает, что года через четыре, не раньше.

Хотелось хоть раз почувствовать себя женщиной, а не прислугой.

А Леопольд помогал мне на работе с учебным планом на следующий год, одно за другое, и вот…

Прости, я тебя очень люблю. Это была всего-навсего кроватная гимнастика, никаких чувств.

Я тебя совершенно недостойна, пока ты героически бороздишь космическое пространство… Ну, не удержалась.

Всё ещё люблю тебя и надеюсь на прощение, твоя Люся.

Сообщение 182 / 15 августа 2хх6 года / Майор Фомин — Земле Второй

Люся,

Конечно, я всё понимаю. Не всем быть героями. Если тебе одиноко, води кого хочешь. Но не смейте свои делишки в нашей кровати делать. Я её, между прочим, сам покупал в мебельном на Комсомольской и сам собирал.

И не давай им мой любимый халат.

Целую, Паша. Хотя не уверен, что ты заслуживаешь поцелуев.

...

Сообщение 196 / 5 сентября 2хх6 года / Земля Два — майору Фомину

Пашенька, любимый, извини, что опять без очереди пишу. С детьми всё в порядке (тук-тук-тук по дереву). Но случилась другая неприятность. У полковника Бздыкина вчера был инсульт, увезли в больницу. Врачи пока не знают, восстановится ли речь. Вместо него теперь какой-то Кабанец.

Я знаю, вы близки. Сочувствую тебе.

Твоя Люся.

...

Сообщение 207 / 23 сентября 2хх6 года / Майор Фомин — Земле Второй

Люсенька,

Скучаю страшно. Что я наделал?! Хочу видеть тебя, видеть твоё лицо, трогать твоё тело. Мне страшно одиноко и тоскливо.

Я не могу больше.

Чёрт меня дёрнул.

Паша.

Сообщение 208 / 23 сентября 2хх6 года / Земля Два — майору Фомину

Пашенька, любимый, держись! Не впадай в отчаянье! Ты делаешь самое важное дело для человечества, мы все это понимаем и гордимся тобой!

Любящие тебя Люся и дети.

...

Сообщение 219 / 7 октября 2хх6 года / Майор Фомин — Земле Второй

Расскажи, как вы там. Что делала сегодня?.. Я вою от одиночества. Консервы осточертели полгода назад, сейчас я просто глотаю их и стараюсь, чтобы они не касались языка. Пустота и мрак. Мрак и пустота.

Как там Феофан?.. Наверное, уже совсем мужик?.. Как Евлампия?.. Красавица растет?.. Малышка Аполлония говорит уже?..

Паша.

Сообщение 220 / 7 октября 2хх6 года / Земля Два — майору Фомину

Пашенька, спасибо, что пишешь, не забываешь!

У нас всё хорошо. Сегодня вела пару в институте, потом была кафедра. Емельянов диссертацию написал, но она у него довольно дурацкая получилась, между нами говоря. Научная значимость на нуле. Но пытается её протолкнуть всё равно. Поэтому заседали часа два.

У Феоклиста всё хорошо, на карате желтый пояс получил. Ефросинья, да, конечно же красавица, вся в отца. На подготовку к школе ходит, очень ей нравится. Аполлинария уже заговорила. Знаешь, какое у неё было первое слово? «Папа»!

Держись там, мы все рассчитываем на тебя.

С любовью, Люся и дети.

Люся Фомина отложила планшет. Её немного потряхивало. Она залезла в шкаф, нашла старую записную книжку. Ц, ц… Вот он, Центр Управления.

Она взяла телефон и вбила номер.

— Да? Будьте добры полковника Кабанца.

— Что значит — нет такого?..

— Это жена майора Фомина, первого микро…

— Что значит — такого тоже не знаете? Соедините меня немедленно с Кабанцом!

— Вы не понимаете — Пашенька уже сходит там в космосе с ума, путает имена детей, несёт какую-то чушь!..

— …Я несу? Это я несу чушь?.. Это я схожу с ума?!

Люся размахнулась, чтобы бросить телефон в стену, но вместо этого положила его на стол.

— Долбаная секретность… — на глаза навернулись слезы.

Сообщение 221 / 10 октября 2хх6 года / Майор Фомин — Земле Второй

Люся, я заперт. Я заперт, выпусти меня. Я не могу больше. Пустота пожирает меня. Я обнимаюсь с пустыми консервными банками, бьюсь головой об иллюминатор. Выпусти меня, Люся, я дурак, дурак я...

Сообщение 222 / 10 октября 2хх6 года / Земля Два — майору Фомину

Пашенька, крепись. Одиночество, конечно, жуткая вещь — я это и сама поняла недавно. Но у меня ведь ещё и дети есть, и работа, и родственники… Совершенно не представляю, каково тебе там одному в пустоте, и вокруг на много тысяч километров ни одной живой души!..

Мы всё время думаем о тебе, Феоклистушка делал про тебя презентацию в школе. Пятерку поставили.

Посылаем тебе свою любовь,

Люся и дети.

На трех автобусах через весь город Люся доехала до ЦУПа. Обошла бесконечный бетонный забор. Постучалась в окошко бюро пропусков.

Там сидела суровая девушка, судя по погонам — лейтенант ВВС.

— Здравствуйте, мне нужен полковник Кабанец. Вот мои документы.

— На вас пропуск не заказывали.

— Вы не понимаете, мой муж, первый микрокосмонавт!..

Суровая девушка ещё раз посмотрела на паспорт. Потом на Люсю.

— На вас пропуска нет.

— Тьфу ты!..

— Гражданка, ведите себя прилично!

Ещё на двух автобусах Люся добралась до третьего госпиталя. Как ни странно, к Бздыкину пустили свободно. Она поднялась к нему в палату на девятый этаж.

Бздыкин сидел голый по пояс в голубых кальсонах и смотрел в окно.

— О, доченька, здравствуй! — на его пустом лице заиграла кривая улыбка. Левый глаз смотрел нармально, а правый словно уставился в вечность, — ты изменилась.

Люся отпрянула.

— Здравствуйте…

— Как там дела в школе?..

— Я не ваша дочь.

— А кто ты? Сестра! Кто это?! Сестра!..

Сообщение 223 / 13 октября 2хх6 года / Земля Два — майору Фомину

Пашенька, почему ты не вышел сегодня на связь? Напиши как у тебя дела. Волнуемся очень.

У нас все хорошо.

Ходила в больницу к Бздыкину. Он пока не ахти, но к твоему возвращению, даст Бог, поправится.

С любовью,

Люся и дети.

Сообщение 224 / 16 октября 2хх6 года / Земля Два — майору Фомину

Пашенька, почему ты не пишешь? В новостях сказали, на Солнце вспышки?.. Ты же вроде в другую сторону летишь, но вдруг?! Напиши как только сможешь,

Волнуемся,

Люся и дети.

Сообщение 225 / 19 октября 2хх6 года / Земля Два — майору Фомину

Пашенька, уже третий сеанс ты не отвечаешь. Я ходила в храм и ставила свечки все эти девять дней, но, кажется, не помогло.

Я открываю сундук.

Мы тебя очень любим и помним как героя. Как первого микрокосмонавта.

Люся вытерла фартуком глаза, достала из стенного шкафа фомку и, вздохнув, подошла к тяжелому сундуку, который всё это время стоял на почетном месте — на журнальном столике, туда Пашенька любил ставить тарелку с пельменями, когда смотрел футбол.

Люся перекрестилась, подцепила замок и налегла всем весом. Замок щелкнул и отлетел.

Люся откинула петлю и подняла крышку.

Внутри сундука оказалась настоящая квартира размером десять на десять сантиметров. В ней были комнаты, миниатюрный туалет, кухня. А в самой большой комнате копошилась какая-то точка.

Люся принесла лупу, пригляделась.

Там за горкой пустых консервных банок на крошечном диване сидел голый Паша Фомин, рыдал и тыкал пальчиком в нанопланшет цвета хаки.

Сообщение 226 / 19 октября 2хх6 года / Майор Фомин — Земле Второй

Прости меня, Люсенька. Я думал, отдохну тут в тишине. Дети — это так… непрерывно… Да и Бздыкину нужна была контрольная группа, чтобы понять, как там Воробьев в настоящем космосе себя чувствует. Но это невыносимо, не представляю каково там Лёхе. Он чёртов герой! Не то, что я.

Конец связи.

Перемотка

1

Сан Саныч пришел в лабораторию слишком рано. Стул оператора пуст, монитор отключен. Но камера перемотки пространства и времени гудела, в ней лежал наблюдатель, глубоко погруженный в отдаленную реальность.

Сан Саныч подошел к графику на стене. Работала пара: капитан Белоголовый (оператор), старший лейтенант Савченко (наблюдатель).

И где ты, Андрюша, товарищ капитан, шляешься?..

Сан Саныч вернулся к камере. Олеся Савченко подергивала ногами, лицо покраснело, из-под маски текли слезы.

Он посмотрел на таймер. Сдвинут на самое начало отсчета — на тот самый день, когда камеру запустили.

Всё ясно. Он вздохнул, протянул руку и плавно вернул таймер на сегодня.

Олеся стянула маску и посмотрела на него красными опухшими глазами.

— Профессор?.. — пробормотала она, — вы рано...

— Да вот не спится мне, Олесенька. Да и делать, в сущности, больше нечего. Вылезай. Давай поговорим. Ты же знаешь, что это вопиющее нарушение всех инструкций?.. Где Белоголовый?

— Он ни в чем не виноват, Сан Саныч, это всё я.

— Опять на них смотрела?

Олеся кивнула.

— Я же говорил тебе — если чесать будешь, только хуже станет.

— Да поймите, Сан Саныч!..

— Да всё я понимаю, Олесенька. Правда. Думаешь, только у тебя семья погибла?.. Думаешь, я сам не хотел прыгнуть в камеру и бесконечно смотреть, как Гоша на пианино гаммы выводит?.. Это меня раньше пианино бесило, а теперь всё что угодно готов отдать, только б ещё раз услышать. Но это тупик, Олесенька. Тупик!

— Я без них не могу, — всхлипнула Олеся.

— Ну, ну, перестань, — профессор обнял её и погладил по голове, — если мы с тобой раскиснем, то кто, скажи мне, кто наваляет этим чёртовым фундаменталистам?.. Пушкин Александр Сергеевич?..

Олеся усмехнулась и замотала головой:

— Значит, если не Пушкин, только мы остались?.. — говорил профессор.

Олеся кивнула.

— Не будешь раскисать?

— Не буду.

— Не будешь больше камеру на начало отматывать?..

Олеся отстранилась и испуганно посмотрела на него.

— Ну ладно, давай так, — сказал Сан Саныч, — разобьем Халифат — и я лично посажу тебя в камеру, откручу на начало и прослежу, чтоб тебя оттуда не вынимали, пока сама не попросишь. Идёт?

Олеся улыбнулась и кивнула.

— А потом, может, и сам полезу после тебя...

2

В восемь утра пришла новая смена — Курбанов и Васильева. Профессор проводил Олесю до лифта, сунул в руку ключ от своей комнаты:

— Пойди, выспись нормально. Можешь довоенного коньяку у меня в шкафу взять, если надо.

— Спасибо, Сан Саныч.

Они улыбнулись друг другу, створки лифта закрылись. Профессор вздохнул и быстро зашагал в лабораторию.

— Так, бойцы, — захлопнув дверь, сказал он, — сегодня штаб дал новую вводную. Надо любой ценой подтолкнуть Халифат к мирному соглашению. Сейчас мы не готовы к войне, но их надо убедить, что готовы и даже более того. Оценили уже вероятности сегодня?

— Никак нет! — вытянулся по струнке Курбанов.

— Руслан, ну сколько тебе повторять — не надо мне тут устраивать шоу оловянных солдатиков. Иди и посчитай.

Курбанов улегся в камеру перемотки, нацепил маску, взял в руку пульт. Катя Васильева села за терминал:

— Готов?

— Да.

— Стартуем с точки +30 суток.

Сан Саныч поставил чайник. Вода зашумела, заглушая разговоры. Он сел в кресло, отвернулся и на секунду закрыл лицо руками. Нельзя. Нельзя думать о Гоше, о Нине, даже о коте их дурном Альберте не стоит вспоминать. Четыре миллиона человек, четыре чёртовых миллиона человек погибло от ракетного удара. Вот такая у них цена ошибки.

Да, без перемотки было бы не четыре, а все сто двадцать. Но от этого как-то не легче ни ему, ни Олеське, никому.

Психолога тут присылали из штаба. Так у него троих детей ядерным облаком накрыло. Ну, посидели они с психологом этим, выпили водки, поплакали. А толку?..

— Профессор?.. Сан Саныч?..

Он убрал руки от лица:

— Да?

— В срезе тридцати дней вероятность мирного соглашения четыре сотых процента, победа Халифата — двадцать два процента. Погрешность расчетов пять десятых.

— А наша победа? — хотя на этот вопрос Сан Саныч знал ответ. «В пределах трех сигма события не наблюдается».

— В пределах трех…

— Ладно, я понял, — он налил чай в две чашки, а в третью растворимый кофе. Принес чашки к терминалу. Катя взяла кофе:

— Курбатов, чай будешь?

— Поставь, пусть остынет. Я тут кое-что интересное наковырял, погляди.

***

К вечеру они нашли три диверсионные группы (одновременная атака 5 июля с вероятностью 89%), пять танковых батальонов Халифата в бывшей Финляндии (возможный захват Ленинградской области 10 августа с поддержкой с воздуха, вероятность 75%) и крота в самой верхушке генштаба (не должен проявить себя до полной победы Халифата, расчетная дата вторжения 6 октября).

Сан Саныч открыл сейф и вынул оттуда допотопный красный телефон без диска. Поднял трубку. Подождал пару секунд.

— Да. Это я. Господин президент, с сегодняшнего дня аналитике для генштаба нельзя будет верить. Правильные числа пришлю лично вам и министру, в генштабе крот. Да, будем откармливать. Да.

Убрал аппарат обратно в сейф, поднял голову:

— Ну что ж, старший лейтенант Васильева, сочиняй для нашего нового друга аналитику. Она должна быть, во-первых, правдоподобной, а, во-вторых, устрашающей для Халифата. Думаю, можно слегка подставить наших друзей из сорокового ящика, сказать, что у них вот-вот будет прорывное открытие. И что мы, скажем, в сентябре бахнем эту штуку над Аравийским полуостровом. Давай, работай. Только очень тебя прошу, фантазируй в рамках разумного, никаких «средств, превращающих человека в свинью» не надо, там всё-таки целый генерал-майор.

***

Часов до девяти вечера профессор следил за показаниями, но пока вероятности лишь слегка колебались в сторону мирных переговоров. Видимо, крот ещё не видел их новой прекрасной докладной.

Наконец, Сан Саныч зевнул во весь рот и вышел из лаборатории:

— Если что-то изменится — сразу будите, — сказал он.

Васильева кивнула, не отрываясь от экрана.

Сан Саныч поднялся в столовую. Там на пустых прилавках стоял одинокий пожелтевший салатик. «Рискнуть или нет?» — подумал Сан Саныч и решил, что сегодня он и так уже достаточно испытывал судьбу.

— Есть гречка, — безразлично сказала повариха.

Сан Саныч пожал плечами:

— Гречка так гречка.

***

В его кровати спала Олеся. Она с головой накрылась одеялом, торчал только веснушчатый нос и длинная нога. Сан Саныч невольно улыбнулся, налил себе полрюмки коньяку и устроился в кресле.

— Твоё здоровье, — пробормотал он и выпил.

Сегодня чуть ли не первый день с ракетного удара, когда ему не хотелось выть на стенку от одиночества. Живой человек с ним в одной комнате — такая редкость!.. Сан Саныч даже подумал, не перебраться ли в казарму, там всегда какая-никакая компания есть. Был бы подъем в шесть утра, выравнивание одеяла по нитке, подушка, торчащая пирамидкой «как у пионерки». Интересно, как они сейчас это состояние подушки называют, пионерок-то сколько лет никто не видел?..

У него была бы своя тумбочка, табуретка, утренняя пробежка…

«Ну, нет, спасибо», — усмехнулся он, закрыл глаза и быстро отключился.

3

Когда он проснулся, в комнате уже никого не было. На ровно застеленной постели пирамидкой стояла подушка, верхний уголок торчал. Как у пионерки.

В лаборатории уже дежурила новая смена. Олеся и Белоголовый оживленно беседовали.

— Доброе утро, профессор, — Олеся повернулась у нему, — только что по радио объявили: Халифат настаивает на безотлагательных мирных переговорах. Президент Копылов срочно вылетел в Китай для их проведения.

— А почему меня раньше не разбудили?

— Так вроде всё по плану. По крайней мере, Катя, то есть, простите, старший лейтенант Васильева так сказала — наша основная задача мирные переговоры.

Сан Саныч почесал лоб:

— Тут как сказать. Переговоры — да, но срочные переговоры в тот же день — это подозрительно. Давай-ка, Олесенька, в камеру и поизучай всё основательно. Думаю, можно начать с +5 дней. Посмотрим, к чему эти переговоры в ближней перспективе могут привести. Предчувствие у меня какое-то нехорошее.

***

Олеся выскочила из камеры бледная, как бумага.

— Сан!.. Саныч!.. — она быстро дышала.

Профессор встал из-за стола:

— Что?

— Копылов сдаст нас Халифату!..

Белоголовый ахнул. Сан Саныч опустился обратно в кресло:

— Значит, просчитали нас, черти... Может, у них и в сороковом ящике тоже крот?.. Да, промахнулись мы... Сможем переубедить Копылова?..

Олеся покачала головой:

— В пределах шести сигма нет такого варианта будущего.

Сан Саныч надолго замолчал. Сидел, чесал лоб, качал головой. Наконец, сказал:

— Ну что ж, коллеги. Я не вижу другого выхода. Считаю, мы не имеем никакого морального права отдавать фундаменталистам камеру перемотки. После того, как они выпустили по нам баллистические ракеты, после того, что они сделали с Европой... С перемоткой они нагнут весь мир, и нагнут так, что мир никогда уже не разогнется. Уходите в казарму, я тут разберусь.

— Но Сан Саныч!..

— Вернее, так. Как начальник лаборатории прогнозирования и аналитики, я приказываю вам вернуться в казарму и ждать дальнейших распоряжений. Бегом. Марш!

Белоголовый вылетел из комнаты. Олеся не пошевелилась:

— Сан Саныч, а вы?..

— Олесенька, к сожалению меня тоже нельзя отдавать Халифату. Боюсь, если на меня надавить, я дрогну и соберу им такую же камеру. А надавливать они, как ты знаешь, умеют. Я не хочу выбирать — или они взорвут Калугу, или я расскажу всё, что знаю. Я был в Калуге, это хороший город. Там есть музей Циолковского... Нет, не могу. Было очень приятно с тобой работать, ты, можно сказать, единственное светлое пятно в моей нынешней жизни.

— Я с вами.

Сан Саныч покачал головой:

— Уходи, Олесенька, всё хорошо у тебя будет.

— Нет. Я с вами.

— Тебе ж ещё жить и жить, девочка!.. Тебе сколько, двадцать шесть?..

— Хватит! Я остаюсь! — крикнула Олеся.

— Я не могу брать на себя ответственность за твою жизнь, не понимаешь что ли?

— А я вам её и не отдаю, ответственность. Что делать надо?

Он устало вздохнул:

— Ладно. Можешь у двери покараулить, чтоб никто не помешал?.. Мне ещё кое-что проверить хотелось.

— Спасибо, — сказала Олеся и коснулась его руки, — вы тоже моё единственное светлое пятно, Сан Саныч. Вы и работа.

Она достала из сейфа табельное оружие, зарядила его. Заперла дверь изнутри и села напротив.

Сан Саныч лег в камеру:

— Когда махну рукой — разбей красную капсулу, — сказал профессор, — взрыв будет приличный, даже обломков камеры не найдут.

— А документы?..

— Главные чертежи здесь в сейфе. По остальным они ничего не соберут. Удачи.

— И вам.

4

Сан Саныч ни разу ещё не смотрел в прошлое. С самого ракетного удара. Не хотелось лишний раз... Да и будущее всех волновало гораздо сильнее.

Но, видимо, пришла пора.

Он отмотал на первый день эксплуатации. Тот день, когда он фактически изобрел путешествия во времени.

Перед глазами замелькали размытые образы, зазвучали перевернутые разговоры. Всё ускорялось, ускорялось, становилось всё более размытым, пока, наконец, картинка не сфокусировалась.

***

Копылов, тогда ещё замминистра обороны, сидел в огромном кабинете с золотым двуглавым орлом и портретом тогдашнего президента Опарина на стене.

На столе перед ним лежал список из девятисот одиннадцати целей, ещё теплый после лабораторного принтера. Сан Саныч, почти не седой, стоял напротив и изучал рисунок на ковре.

Будто бы вырубленное топором лицо Копылова скривилось.

— И почему ты считаешь, Векслер, что я должен поверить в эту херню?!

— Потому что, Николай Валерьевич, ваша супруга сегодня приготовит на ужин утку с черносливом. Она думала, что сделает с яблоками, но яблоки, как назло, кончатся.

— Ты что же, Векслер, из своей машинки за моей женой подглядываешь?! А если мы с ней трахаться будем, ты что, тоже смотреть станешь, старый извращенец?!

— Упаси бог!

— Ладно, не ссы. Я намек понял, сейчас проверим, какой там гусь у меня на ужин будет...— Копылов поднял трубку, — домой позвони.

Минуты три Копылов говорил с женой, и Сан Саныч старался его не слушать. Все эти «заиньки», «рыбоньки» и «птички» в генеральском исполнении звучали ужасно. Наконец, Копылов положил трубку. На лице играла лягушачья улыбка.

— Ладно, убедил. Свободен!

Сан Саныч кивнул и вышел. А другой Сан Саныч, невидимый и неслышимый наблюдатель из будущего, остался.

И не зря. Потому что как только закрылась дверь, Копылов впился глазами в список, что-то там быстро почеркал, проверил ещё раз, вычеркнул ещё. Вызвал адъютанта:

— Срочно это перепечатай. Сверхсекретно, имей в виду. И подготовь мне самолет, через три часа улетаю в Пермь на инспекцию.

— Слушаюсь, товарищ генерал армии!

Невидимый Сан Саныч чуть тронул джойстик пространства, и оказался за спиной у адъютанта в приемной.

Из списка халифатских целей Копылов вычеркнул Кремль, Министерство обороны и резиденцию президента. И ещё два десятка строк для отвода глаз. И так качественно вычеркнул — адъютантик никогда не догадается. И никто не догадается. Кроме Сан Саныча.

Хитрая старая жаба. Будет спасителем России, ведь он предотвратил массовые бомбардировки — а что эти четыре миллиона, так. Сопутствующие потери. Главное, чтобы среди жертв оказался Опарин. И министр обороны. И премьер министр, желательно. Сволочь.

5

Сан Саныч вылез из камеры.

— Олеся, как дела?

— Пока тихо.

— Отлично, мне ещё пару минут

Он вынул кассету с записью сеанса. Черканул от себя пару строк и отправил по пневмопочте в генштаб. Пусть они при случае повалят Копылова, старые гадюки.

— Олеся, хочешь последний раз на своих посмотреть?..

Она улыбнулась, не сводя глаз с двери:

— Я смотрела уже, спасибо.

В коридоре послышался топот. Кто-то кулаком застучал в дверь лаборатории.

— Последний шанс, Олеська!..

— Нельзя мне сейчас раскисать, Сан Саныч. Залезайте сами, попрощайтесь. А я тут закончу, на этот счет не волнуйтесь.

— Спасибо, Олеська. Прощай!

— Да. Прощайте. Я бы вас поцеловала, но время поджимает.

— Я бы тебя тоже. Пока!

Олеся кивнула:

— Жду сигнала.

Сан Саныч лег в камеру перемотки. Время — начало отсчета. Пространство — Москва, Малая Бронная.

Невидимый Сан Саныч шел по ещё не сгоревшей от налета Малой Бронной. Смотрел на старые дома, на стеклянные витрины. Вот аптека на углу, там ещё пиявок продавали. Вот кофейня с вкусными эклерами.

А вот и Гоша из арки выходит в своей любимой толстовке и серых джинсах. Высокий, черноволосый. Идет в музыкалку, подмышкой папка для сольфеджио.

Сан Саныч почувствовал, как к горлу подкатил ком.

И махнул рукой.

Олеся выстрелила в красную капсулу.

КОНЕЦ

Годовщина

Ковчег трясло. Ковчег все время трясло и качало. Чертово гравитационное поле уже никакое не поле, а просто болото с кочками и ямами.

Мутило страшно. Во рту все слиплось и провоняло кислятиной. Снились какие-то тягучие, серые сны. Ной в них все время куда-то полз, пытался откуда-то выбраться, но не мог.

Он тихо стонал во сне и дергал ногами.

Вдруг что-то теплое, шершавое и влажное коснулось его щеки.

— Вставай, уще-е-е-рбный.

— Уйди, мне плохо.

— Пить надо ме-е-е-ньше.

— Если я встану, тебе же хуже будет!

— Бе-е-е-гу и прячусь.

Ной с трудом разомкнул чугунные веки. Над ним стояла коза. Наглой мордой она тыкалась в лицо.

— Чего тебе от меня надо, животное?..

— Мне-е-е? Ничего. Это тебе-е-е надо.

Ной помотал головой, перекатился на бок и, ухватившись за рога, с трудом поднялся с травы.

— Напомни.

— Прикройся сначала, извраще-е-е-нец.

Ной глянул вниз. Ну, голый. Ну, помятый. И что? Как будто тут этим кого-то можно удивить!..

— Чего хотела-то?

Но коза демонстративно отвернулась.

— Ой, можно подумать!.. — Ной потер ладонями лицо, пытаясь проснуться, — водички не принесла?..

Коза только фыркнула в ответ.

Ной пожал плечами и огляделся. На перемятой траве валялись огрызки от яблок, пустые кувшины, листья капусты, грязный халат, мятые трусы, рваная в клочья майка, кочерыжка от морковки и несколько подозрительных кучек.

Да, пожалуй вчера он чересчур увлекся.

Ной отряхнул халат и надел его. Халат стоило простирнуть еще пару месяцев назад. Да и Ноя вместе с ним.

— Чего хотела-то?

Коза глянула на него одним глазом и нехотя повернулась:

— Юбиле-е-е-й.

— Что?..

— Юбиле-е-е-й! Ты сказал — напомни мне, любе-е-е-зная, что завтра у нас с Анютой юбиле-е-ей!..

— А, точно! Кстати, ты водички не принесла?

***

Ной полулежал в прудике. Золотые рыбки на глубине делали ему педикюр, лещ хвостом массировал икорные мышцы.

Кот и кошка разминали плечи изо всех сил. Краб ползал по лицу и подстригал лишнюю растительность.

— Каждый раз одно и то же, — ворчал кот, — как у них годовщина, так нам надо ужом извиваться.

— В сссмысссле? — удивился проползающий мимо уж. Он собирал в поле травки для специального похмельного чая по собственному рецепту.

Кот ничего не ответил, только в усы фыркнул.

***

Без седой бороды и свалявшихся колтунов на голове, Ной помолодел лет на пятьдесят. От него даже пахло приятно — одеколоном из лепестков роз с ноткой вербены.

Коза, коты, уж и вся команда оглядели его еще раз со всех сторон и решили, что лучше ему уже не стать. Как есть, такой есть.

Коза надавила рогом на кнопку лифта и сказала:

— Не-е-е пуха!..

— К черту, — ответил Ной и шагнул в кабину.

Там уже ехали волк и волчица. Они кивнули Ною и продолжили разговор.

— Я потом неделю, — говорил волк, — неделю выковыривал из зубов ошметки пластика.

Волчица кивала.

— А шерсть эта искусственная?.. На вкус не сурок, а пылесос с щетками.

— Но в этот-то раз норм? — спрашивала волчица.

— Я двое суток за ней следил, точно норм.

— А если нет? Что тогда?

— Ну не знаю... Есть у меня один вариант.

Волк плотоядно взглянул на Ноя. Видно было, как волк перебирал в уме: “Так, это вырезка, потом филейный край, лопатки, ребра...”

Ной вжался в стену и, как только двери открылись, пулей выскочил из лифта.

***

К годовщине на третьей палубе Ной присмотрел одну куропатку. Раз в день он спускался, подкармливал ее кукурузой, чтоб побольше веса набрала. Если, конечно, не напивался до потери сознания, а такое частенько случалось в последнее время. Собственно, после того, как он соорудил, наконец, перегонный куб, Ной почти не просыхал – а что еще делать на этом унылом корабле?.. Анна с ним только раз в год и разговаривала — остальное время возилась в теплицах возле реактора и носу оттуда не показывала. Да и говорить им было уже давно не о чем — за первые тридцать лет полета все обсудили. С этими якобы животными говорить?.. Ну уж увольте, они те еще собеседнички. Коза его постоянно осуждает, что бы он ни делал. Редкостная коза. Козел, кстати, получше, но алкоголь не переносит. Ной с ним разок посидел, так эта козлина потом три палубы заблевал и чуть внешнюю обивку рогами не пробил.

Коты — зануды. Волки все время пытаются его сожрать. Слоны вообще себе на уме, да и воняют.

Одна радость — юбилеи эти. Можно с Аней увидеться, повспоминать минувшие дни. Винца выпить. Если повезет, может дело и до чего большего дойдет.

Будь его воля, Ной каждый день бы такие юбилеи устраивал, но у Ани строго — она признавала только годовщину отлета с Земли. Все остальное — дни рождения, именины, двунадесятые праздники, день медицинского работника и день Парижской коммуны — всё по боку. Она просто не выходила из теплиц, сколько Ной не звал.

***

Кто-то сожрал его куропатку. Сожрал и даже косточки не спрятал. Тщательно обглоданные, они белели на траве.

— Вашу ж мать, млекопитающие! — крикнул Ной и выругался.

— Мы вообще не при чем! — ответили млекопитающие из леса.

— Ух, я вам! — Ной пригрозил кулаком в сторону деревьев, вздохнул и поплелся в принтерную. “Жалко времени нет, — думал он, — я б им тут устроил страшный суд”.

***

Первым на ковчеге сдох еж. Буквально на втором месяце полета он ковырялся в помоях и случайно перегрыз силовой кабель. Замкнул на себя пять киловольт, воняло потом на весь корабль.

Всякое бывает, но ежиха уж больно тосковала — шаталась вокруг помойки, нюхала воздух носиком своим милым, искала его.

Аня ее пожалела и сказала (они с Ноем тогда еще разговаривали):

— Ноюшка, верни ей мужа.

— Я не умею ежей оживлять.

— Ну ты уж придумай что-нибудь!..

И Ной придумал. Он ежа напечатал, загрузил в него простенький ИИ и пустил по кораблю ползать.

***

Куропатка лежала в лотке принтера как настоящая. Ной взял ее в руки, погладил перья. Мягкая и теплая.

Осталась самая малость.

Ной опустил руку в небольшую синюю коробку и вынул черный микропроцессор. Повертел его на него на свету. Замечательный агрегат, жаль только, что он одинаково прекрасно управляет и искусственными куропатками, и умными атомными бомбами. Иначе б с Земли не пришлось улетать — жили б себе спокойно без всей этой ерунды.

Ной приподнял птичью голову и вставил микропроцессор в слот на затылке.

Куропатка моргнула пару раз и резко отпрыгнула:

— Руки прочь!

Вытянула шею и рванула в открытую дверь, возмущенно попискивая.

“Все это, конечно, здорово, — думал Ной, — но как быть с годовщиной?..”

***

Ной поехал на пятую палубу, к тамошнему пруду. Если где-то и может ходить горячее к праздничному столу, то только там.

Он поставил силки, прикрыл проволоку травой, положил в середину морковку и залег в кустах неподалеку.

На травке в ивовой тени было уютно и спокойно. Ной достал из кармана пузырек с чистым как слеза самогоном, открыл его, понюхал. Уголки губ невольно полезли вверх, глаза заблестели.

Он уже поднес пузырек ко рту, как со стороны пруда донесся какой-то звук.

Ной сунул самогон за пазуху, вскочил на ноги.

— Да чтоб вас всех разорвало и подбросило, имбецилы драные! — раздавалось со стороны пруда.

Ной вздохнул — попалась очередная «подделка». Дернул его черт добавить им речевую функцию! «А то скучно тут, поговорить не с кем», — ну да, ну да. Хоть один вменяемый собеседник среди них есть?..

— ...чтоб ваша мама выковыряла у вас отверткой последние мозги, чтоб у вас конечности прогнили и отвалились!..

Иди, вон, общайся.

***

Ругательства довольно быстро переходили из “прост.” и “груб.” в абсолютно непечатную лексику. Некоторые слова даже Ной не знал, по крайней мере в таком употреблении.

“Только бы не тигр, только бы не тигр!” — думал он, пробираясь к ловушке. Из всех животных на борту, тигр был самым неадекватным, особенно после того, как “Книгу джунглей” прочитал. Успокаивало, что тигр вряд ли на морковку б соблазнился. А если носорог?.. Тоже маловероятно, носорога Ной бы услышал.

И вот, силки. А в них... Мыш?!

— Ты чего орешь, мелкий?

— Сам ты мелкий, говна кусок! С какого ты хрена тут веревки натягиваешь?!

— Да, понимаешь, годовщина...

Мыш покачал головой:

— Ну ты и урод... Развязывай меня!

Ной опустился на четвереньки и взялся за узел. Мыш, не долго думая, тяпнул его за палец.

— Ты чего?!

— В расчете теперь, — усмехнулся грызун, — сигаретки нет?

***

Мыш был зверем шумным и грубым, но отходчивым. Он согласился помочь, нацепил на шкуру передатчик и полез в вентиляцию кроликов искать.

— Я тебе говорю, их там полно. Мох жрут и трахаются, жрут и трахаются. Лиса туда не пролезает, волк тем более. Хорьки пару раз пытались, но кролики в темноте их приняли за крольчих, так что хорьки туда тоже больше не суются.

Передатчик ему понравился. Черный такой, с кнопкой.

— Если кого встречу, скажу — я теперь крыса.

***

— В следующий раз иди сразу ко мне, — говорил мыш, пока Ной снимал с кролика шкуру, — ты, конечно, говно редкостное, но для Ани я готов даже к кроликам в траходром слазать.

— Заметано, — кивнул Ной, — с меня пузырь.

— Пузырь выдержанного, — поправил мыш, — как договаривались. Ну ладно, будь! Дела у меня.

***

Ной стоял у двери с цветами и бутылкой полусладкого. Рядом с ним на серверовочном столике дымился кролик, подрумяненный до хрустящей корочки, лежали фрукты и стояла кастрюлька с макаронами из земных еще запасов.

Аня долго не открывала, он даже заволновался, не остынет ли горячее. За спиной у него собралась целая делегация — почему-то, всем было интересно, как пройдет сегодняшний юбилей. По слухам, лисы даже ставки принимали, дойдет ли у них с Аней в этот раз до секса или нет. Один к десяти, что дойдет. Ной тоже хотел поставить, но лисы прикинулись воротниками и ставок от него не приняли.

Наконец, Аня открыла. Она была в своем вечном зеленом фартуке и испачканных в земле резиновых перчатках.

“Она такая красивая...” — подумал Ной и заулыбался как идиот.

— Привет!

— Ух ты, кролик! — всплеснула руками Аня, — где ты его взял, я думала, мы уже всех...

Ной громко закашлялся:

— Следи за тем, что говоришь, Анечка, — он огляделся, — волки услышат. Они уже поглядывали сегодня на мои ляжки.

Аня вздохнула:

— Ладно. Иди сюда, давай облобызаю своего старого мужа...

Ной отбросил цветы, отставил вино и прильнул к супруге. Надо же, как она подобрела — тоже, наверное, соскучилась.

От нее пахло свежим базиликом и землей. У нее были теплые и мягкие губы.

Лисы где-то за спиной засуетились — наверняка захотели сбежать со всеми ставками.

Ной гладил ее по спине, трогал шею.

Запустил пальцы в ее черные кудрявые волосы, и осторожно потрогал на затылке слот с микропроцессором.

— Пойдем ко мне, — прошептала Аня, — кролика не забудь.

***

Они лежали под огромными листьями банана. Ной уснул на животе и сладко похрапывал, Аня гладила его мохнатую спину.

Волосы у Ноя на затылке взъерошились, из-под них торчал черный микропроцессор.

Лучшие блины в галактике

1. Витёк и его план

Последнее время на Мырзе стало темновато. На её орбите болталось столько кораблей, что даже свет Монады-4 с трудом пробивался к поверхности. Там были огромные межгалактические транспортники, заглатывающие в себя переселенцев с их пожитками. Вычурные яхты Мызинских олигархов. Юркие катера Межпланетной Постовой Службы. Раздолбанные маршрутки, всё подвозящие и подвозящие очередных мигрантов. И миллионы мелких судёнышек, доверху груженых скарбом.

И это — не считая огромный флот будущих хозяев планеты, зейлидов. Там тоже были корабли всех видов и размеров, объединяло их только одно — все они по форме напоминали ракушки.

Свин достал из кармана гигантский носовой платок и оглушительно высморкался.

— Эти драные улитки меня доканают!

Он шмыгнул носом, в очередной раз подозрительно посмотрел наверх и поправил воротник шерстяного пальто.

Витёк усмехнулся:

— Тебе-то что?.. До них километров сто!

— Слизь, понимаешь? У меня аллергия на их драную слизь!

Витёк показал на небо:

— Так они ж на орбите...

— Я чувствую её везде, везде на этой драной Мырзе! Зачем ты меня затащил сюда?

— Тут лучшие в галактике блинчики. Это первое...

— Тебе бы только пожрать.

— А что плохого? Что в этом плохого, скажи мне? Да, я люблю поесть, — Витёк взялся за своё пузо и тряханул им, — зато меня не сносит ветром, и я не заболеваю от всякой там слизи. Которой тут даже и нет, зейлиды сюда ещё не спускались.

— Скажи это моему носу, — Свин в очередной раз громко высморкался.

— Ладно, нас ждут.

Они пошли в небольшое кафе через дорогу. Высокий и толстый Виктор Алексеевич Гущин (все называли его Витёк) в гавайской рубашке и шортах, и мелкий Илья Ильич Смирнов по кличке Свин в вязаной шапочке, пальто и зимних ботинках.

— Кстати, ты знал, — спросил Витёк, — что они гермафродиты?

— Кто? Улитки? Чихал я на них. Плевал с небоскрёба. Пусть летят отсюда и трахают сами себя.

— Гм...

— Что — гм?!

— Они именно так и делают. Гермафродиты, говорю же.

— Да ладно?! И что — прям сами себя?..

— Ну, если прижмёт. Вообще, они стараются встретить другую улитку. И если встречают самую симпатичную, самую сексуальную улитку...

— Сексуальную улитку?.. — Свин с отвращением наморщил нос.

— Ну, по их понятиям сексуальную. По улиточным. Короче. Они начинают ползать кругами. Ползают, ползают — целый час или даже два. Ну, вроде как на свидание пошли...

— Фу...

— А потом...

Свин поднёс два пальца ко рту:

— Я сейчас блевану, перестань.

— Нет, ты самое интересное не услышал! Одна из этих двух...

— Сексуальных?

— Да, сексуальных улиток стреляет в другую специальной стрелой. И только после этого...

— Зачем?

— В смысле?

— Зачем стреляет?

— Ну, типа, ухаживает так...

Свин усмехнулся, сложил пальцы в форме пистолета и крикнул воображаемой собеседнице:

— Эй, детка, иди сюда!.. — сделал вид, что стреляет, наклонился к воображаемому телу и шепнул на воображаемое ухо: — пойдём ко мне домой, красавица!..

***

Блинная мамаши Ву располагалась на первом этаже кирпичного здания на Садовой. Почти всю мебель уже убрали, остался только один столик у окна. За ним нога на ногу сидела девушка в очках, читала толстенную книгу и покусывала рыжую прядь. Её сиреневая блузка немного просвечивала.

— Линза уже тут, — шепнул Витёк.

Свин стянул с головы шапочку, сунул её в карман и пригладил жидкие волосы.

Из-за стойки выбежала мамаша Ву и всплеснула руками:

— Вот видите, Виктор Алексеевич!..

Витёк закивал:

— И куда вы теперь?

Мамаша Ву пожала плечами:

— Полечу на Центавру с внуками играть.

— А как же блинчики? Так я и похудеть могу...

Мамаша Ву улыбнулась:

— Надеюсь, до этого дело не дойдёт. Но сегодня вы можете съесть сколько угодно. Для вас и для ваших друзей — с любыми начинками за счёт заведения.

— Мы заплатим. Вам же сейчас деньги нужны.

Мамаша Ву махнула рукой.

— Лишь бы новым хозяевам не досталось. Для начала вам как обычно, двенадцать с мёдом и малиновый компот?

Витёк задумался.

— Давайте пятнадцать, я что-то оголодал.

И они пошли к столику. Заметив их, Елена Михайловна Коваль, она же Линза, положила роман и вышла из-за стола. На обложке среди мрачных улиц петляла надпись «Экзистенциальность».

— Ну, здравствуйте, — произнесла она и чмокнула Витю в щёку. Она повернулась к Свину, её грудь как раз оказалась у него на уровне глаз.

— Безумно рад, безумно, — сказал он, не в силах отвезти взгляд, — всегда сказочное удовольствие видеть вас, Елена Михайловна.

Линза потрепала его по голове:

— Ты моя Душка-Свинюшка, — повернулась к Витьку, — мы ещё кого-то ждём?

— Да, ещё Паша должен прийти.

— Погоди, — встрепенулся Свин, — какой Паша? Паша Удав, Паша Тубанский или Перфоратор?

— Перфоратор.

— Ну, всё... — поник Свин, — я думал — посидим тут с Еленой Михайловной, поговорим о том о сём, выпьем по рюмочке, туда-сюда...

— Не переживай, Хрюшечка, мы с тобой обязательно ещё посидим и выпьем по рюмочке. Может быть, даже и до туда-сюда дело дойдёт, — Линза загадочно улыбнулась, — а кто такой этот Перфоратор, и почему моя милая Хрюшечка-Свинюшечка так его боится?

— Я не боюсь!

— Он не боится, — махнул рукой Витёк, — Свин просто понимает, что рядом с Перфоратором у него нет никаких шансов.

— Шансов на что, простите? На меня, что ли? — Линза усмехнулась.

Свин густо покраснел и крикнул:

— Меню, пожалуйста!

***

Свин водил пальцем по листку и бухтел:

— Блинчики с арахисовым маслом... Ну, интересно. А если у кого-то аллергия на арахис?..

— А ты их не заказывай.

— ...про блинчики с лососем я уж молчу. Как тебе это: «Все наши блины приготовлены на свежайшем молоке и лучшей Мырзинской пшеничной муке»?.. То есть — чистая лактоза и горка глютена, кушайте, пожалуйста!

Витёк вздохнул:

— Короче, к делу. Через два дня сделка по Мырзе закрывается. Сухохватов и главная улитка Гуазо подпишут последние бумаги и переведут остаток денег.

Свин оторвал глаза от меню:

— И что? Нам эти деньги по любому не достанутся.

— Все не достанутся, — улыбнулся Витёк, — но, кажется, мы с Перфоратором придумали, как отхватить от этого пирога небольшой кусок.

На прошлой неделе Паша откопал где-то в Новосызрани огромный склад старых космических кораблей. Корабли с Мырзы они вывозить не собираются — дешевле бросить — поэтому распродают всё за копейки.

И Паша отхватил там старый грузовой UV-24 в очень приличном состоянии.

Линза поправила очки:

— Я надеюсь, мы не говорим про разбой? Вы же знаете, это не мой профиль.

— Что ты. Это и не наш профиль тоже.

— Ну почему, как-то раз мы с парнями на кондитерскую...

— Хрюшечка, ты эту безусловно поучительную историю рассказывал уже тысячу раз, дай другим поговорить.

— Так вот. Как и все остальные, Северомонадский Банк впопыхах выметается с Мырзы, вывозит всё своё добро и все свои отделения, кроме последнего — того, в котором будут закрывать сделку. Их переездом занимается Галактический Альбатрос. И угадайте, какие грузовики они используют?..

— Видимо, UV-24?..

— Именно! Мы с Пашей неделю торчали в ангаре и перекрашивали наш грузовик в фирменные цвета Альбатроса — синий и белый.

— Ты — перекрашивал? — засомневался Свин, — да ты кисточку не удержишь своими сардельками. «Свин, будь любезен, завяжи мне шнурок, тебе там снизу удобнее...»

— Ну, Перфоратор красил, а я помогал. Психологически.

Тут за окном зарычало, и загрохотало.

— Помяни чёрта... — буркнул Свин.

И за стеклом неспешно проехал древний драндулет Перфоратора. Сам Перфоратор в чёрном костюме, белой рубашке и солнечных очках махал им левой рукой, а правой не глядя парковался на тротуар.

Паша ввалился в кафе:

— Парни! — кричал он, — я всё сделал!

Он пошёл к столику, раскинув руки и улыбаясь во все 32 зуба.

— Эй, мамаша! Мне три с грудинкой и бурбон! — и он пожимал руки Витьку и Свину, хлопал по плечам и вдруг замер.

— Святые подмётки, неужели это и есть та самая знаменитая Линза?..

Линза приподняла бровь.

— Витёк мне про тебя рассказывал, но он не говорил, что ты такая бомбическая бомба! — за секунду он подлетел к Линзе, схватил руку, поднёс к губам и произнёс:

— Павел. Поражён в самую печень! — и присосался к пальцам.

Линза отдёрнула руку, вытерла её салфеткой и процедила:

— Чудовищно рада.

Паша тут же сел рядом и приобнял её за талию:

— Какие планы на вечерок, сударыня?

Линза двумя пальцами сбросила его руку:

— И часто такие тупые подкаты работают?..

— Ещё бы! Недаром же меня назвали Перфоратор!

— А я-то думала, это оттого что ты всё время так навязчиво тарахтишь.

— Да, Паша, что-то ты сегодня не в ударе, — закивал Свин.

Паша развёл руками.

Мамаша Ву принесла заказ: горку облитых мёдом блинов и кружку компота для Витька, блинчики с грудинкой и шот бурбона для Перфоратора, два шарика мороженого для Линзы, чёрный кофе и нечто серое и бесформенное для Свина.

—Это что?

— Блин без глютена, лактозы и яиц. Как заказывали.

Свин потыкал блин вилкой:

— И как это есть?..

Мамаша Ву достала ложку, вытерла её об фартук, положила перед Свином и молча ушла.

— Зря ты так, — прошептал Витёк, — она для нас одолжение сделала. Была б уже на полпути к Центавре...

— Я ж не виноват, что у меня аллергия!..

Витёк вздохнул, кое-как ухватил неуклюжими пальцами верхний блин со своей горки и направил в рот. Перфоратор поднял рюмку:

— Ну, за тебя, обворожительная!

— За нас всех, — поправила Линза, но Паша уже успел выпить, откусить блин и даже проглотить его.

Горка перед Витьком стремительно уменьшалась. Линза ела мороженое медленно, набирала его в ложечку, подносила к губам и слизывала кончиком языка. Паша искоса наблюдал за ней, елозил на стуле и время от времени издавал восторженные звуки:

— А!.. О!..

Свин с опаской подступился к гипоаллергенному блину, тыкнул его пару раз, набрал немного в ложку, понюхал. Осторожно укусил. Пожевал. И, наконец, заулыбался.

— Ну, что сказал Афанасий? — спросил Витёк.

— Афанасий согласен. Никак не хотел сбривать бороду, но я его уболтал. Просит билет до Альтаира и пять кусков сверху.

Витёк кивнул, вытер салфеткой рот и заговорил.

***

Сделку будут закрывать в отделении на Второй Парковой. Как вы знаете, на Вторую Парковую с космодрома нужно ехать через круг. Многие на этом круге сворачивали не туда, и вместо Второй Парковой попадали на Пятую. Так вот.

На Пятой я снял помещение — сейчас, в последние дни, это вообще копейки. Там и будет наше отделение, не совсем настоящее. Паша уже пробежался вечерком по улице и закрасил цифру «5» на всех табличках. Достаточно слегка подрезать клиента на круге, и он как миленький приедет к нам и ничего не заподозрит до самого конца — конечно, если отделение будет оформлено как надо. И, конечно, нам нужно настоящее оборудование из настоящего банка.

Поэтому-то нам и нужен грузовик Альбатроса.

Залесское отделение банка переезжает завтра с девяти утра. Мы со Свином прилетим туда и заберём оборудование, Свин будет экспедитором, я грузчиком.

Но важно, чтобы в банке не сомневались — с их оборудованием в клюве улетел правильный альбатрос. И тут вступаете вы с Линзой.

Вам нужно попасть в офис Альбатроса и подправить навигационную систему их грузовика, чтобы он летел через электромагнитные аномалии. Выберутся они оттуда от силы в августе, когда вся планета будет кишеть улитками, а мы — отдыхать на песчаных пляжах Эль-Парадисо.

Может быть, вы подумали, что мы украдём все деньги из этой сделки? Нет, так делать нельзя. Сухохватов ничего не должен заподозрить — иначе мы будет отдыхать не в Эль-Парадисо, а на Ырфе в камерах строгого режима.

То есть, в настоящее отделение, в конечном счёте, тоже должна прийти улитка, закрыть сделку и перевести нужную сумму. Свин, этой улиткой будешь ты.

— Я?!

— Да, я купил детский карнавальный костюм. Кроме тебя никто не влезет.

— Детский карнавальный?..

— Он очень реалистичный, поверь мне.

Короче, план такой: в поддельном отделении кассир Линза с зейлидского счёта снимет чуть больше (скажем, на восемьсот тысяч — восьмёрка очень похожа на ноль, никто ничего не заметит) и положит к нам. В настоящем отделении Свин-улитка, в свою очередь, переведёт всю сумму, кроме тех самых восьми сотен, Сухохватову. Если снимем больше, зейлиды могут что-нибудь заподозрить, а так — ну что такое жалкие восемьсот тысяч для Великой Звёздной Ассоциации?..

2. Альбатрос

Пилот-экспедитор компании «Галактический Альбатрос» Костя Журавлёв ушёл с работы как обычно в полседьмого. За проходной он закурил, неодобрительно посмотрел на небо — зейлидский флот ломал им всю логистику.

Как всегда, он перешёл Воронежский переулок по зебре и завернул в арку.

Он выныривал во двор, когда на голову ему опустилась какая-то тряпка и закрыла пол-лица. Костя осторожно снял её.

Это был лифчик.

Красный.

Кружевной.

Лифчик.

Костя моргнул. Нет, точно лифчик. Не очень большого размера — может, «двоечка». Впрочем, Костя в этом не разбирался.

Он обернулся и посмотрел наверх.

С балкона третьего этажа выглядывала рыжеволосая девушка в очках и сиреневом халате:

— Ой, простите, пожалуйста!..

Костя поневоле улыбнулся.

— Вы не могли бы поднять его сюда, наверх? Я не совсем одета.

— Не вопрос!

— Двести сорок пятая квартира!

Костя сунул бюстгальтер за пазуху — не идти же так по улице — и поднялся на третий этаж. Позвонил в дверь, из квартиры крикнули: «Открыто!», и он зашёл.

Первое, что его поразило внутри: всё вокруг завалено игрушечными космическими кораблями, макетами, фотографиями и даже на обоях нарисованы миниатюрные истребители.

А ещё его ошарашила девушка — таких прекрасных женщин он только в сериалах видел.

— Простите ещё раз, сама не понимаю, как это получилось, — сказала она, — сквозняк, должно быть.

— А, да... — Костя вернул лифчик. Девушка отвернулась, скинула с себя халат. Костя сглотнул. Гладкая спина, тонкая талия. Не тощая, не толстая. Идеальная, как кинозвезда. Костя не мог отвести взгляда от линии позвоночника, представлял, как водит по ней пальцами вверх и вниз, вверх и вниз...

Девушка набросила бюстгальтер:

— Поможете застегнуть?..

«Вот это да!» — только и подумал Костя.

Пальцы не слушались его, и, чтобы как-то заполнить неловкую паузу, он спросил:

— Вы любите космический флот?

— Просто обожаю! Когда мне было пять лет, мы с папой летали на Альтаир. Капитан дал посидеть за штурвалом — с тех пор я просто брежу всем этим!..

Крючок никак не хотел влезать в петельку, у Кости даже руки вспотели от напряжения.

— ...хотела в училище поступить — не взяли из-за зрения. Мне бы ещё разок в кресле пилота посидеть!.. Но не пускают — правила у них, видите ли, ужесточились.

Лифчик, наконец, застегнулся. Девушка повернулась:

— Спасибо вам огромное. Что бы я без вас делала. Меня, кстати, Алёна зовут, а вас?

— Костя.

— Очень приятно.

Он направился к двери, взялся за ручку, но не спешил уходить. Его тянуло обратно к этой милой глуповатой Алёне. Ему хотелось быть с ней, только с ней. Ласкать её гладкую спину и рыжие волосы. И он решился:

— А хотите в кабине UV-24 посидеть?..

— А можно?! Сейчас, я только платье накину!..

***

Линза не очень верила, что план сработает. Слишком он был с одной стороны хитроумный, с другой — идиотский. Журавлёв должен был непременно пойти по этому маршруту, обязательно посмотреть наверх и, главное, спросить незнакомку про космический флот. Не говоря уже о том, что экспедитор должен был полностью потерять рассудок от её вида.

Она предлагала подкатить к Журавлёву в баре, напоить его и просто стащить ключи. Но Витёк возражал — слишком рискованно ходить по ангару без альбатросовцев. Если поймают — всё дело насмарку. Не звонить же потом из КПЗ Сухохватову и не говорить: «Будьте любезны, перенесите сделку на пару месяцев, у нас тут технические неполадки».

Но Линза всё равно не понимала, как такой дебильной легендой можно околдовать экспедитора. А мужики сказали: «Мы в тебе не сомневаемся!». «Ты бомба бомбическая!», — добавил Перфоратор.

И Журавлёв, как кролик под бомбическим влиянием удава, провёл её за проходную («Это со мной») и впустил через чёрный ход в ангар Альбатроса. Достаточно было просто держать его за локоть, время от времени случайно касаться грудью и хрипловато шептать на ухо: «Костя, я вся дрожу от предвкушения!..»

***

Смена у Вениамина Кабузина, ночного охранника «Альбатроса», не задалась с самого начала. Генеральный упорно не хотел уходить домой, всё метался по офису и кричал что-то руководящее. В результате Веня пропустил первый тайм и даже половину второго. А смотреть четвертьфинал Лиги Русскоязычных Планет с семидесятой минуты — глупо. Лучше уж подождать, когда всё уляжется и спокойно включить запись.

И вот, когда офис, наконец, опустел, Вениамин сделал на директорской кофемашине огромную чашку капучино. Положил туда из вип-сахарницы пять кусков альхенского сахара (Веня не чувствовал разницы с обычным рафинадом). Отключил звук с камер, чтобы не отвлекали своим шуршанием. Приглушил верхний свет, уселся на диван для посетителей...

И тут припёрся этот псих. В чёрном костюме, с галстуком-селёдкой, набриолиненой гривой и возмутительными бакенбардами — словно персонаж древнего, ещё земного, фильма.

Он бесконечно звонил в дверь и кричал про какой-то хвостик. Стучал по стеклу руками и ногами. Совершенно не давал сосредоточиться на матче.

По инструкции Веня не должен был открывать дверь и слушать его пьяный бред. Следовало вызвать полицию, а потом часа два заполнять с ними протокол. Может, ехать в отделение. Затем, к утру, сочинять объяснительную на трех страницах начальнику службы безопасности — почему покинул пост. И может быть часов в семь он смог бы включить первый тайм, а в восемь уже припёрлись бы ранние пташки: «Будьте добры, ключ от кабинета 117а».

И Веня открыл — и тут же пожалел. Уж лучше б он футбол дома посмотрел после смены...

Псих нёс невероятную пургу — про шкафы и коробки, про чехол от гитары, про переезд и, главное, про свою любимую игуану Хвостика, которую якобы забыли в одном из транспортников.

— Приходите утром, сейчас мы закрыты.

— Чувак, ты не понимаешь! Хвостик сидит там один в коробке, без еды и воды. У него разрыв сердца и голодный обморок от такого случится!..

***

Костя наклонился и как бы невзначай положил руку на коленку Линзе:

— А вот этот рычажок, Алёна, опускает и поднимает шасси.

— Да что вы говорите!.. Потрясающе!..

Линза щёлкала переключателями, тянула штурвал и стучала ногтем по датчикам. И делала вид, что совершенно не замечает, как Журавлёв беспардонно лапает её за всяческие места.

— А мы можем всё это включить?.. Я так люблю, когда мигают лампочки...

Костя на секунду засомневался. Тогда Линза повернулась к нему и провела ладонью по шее. Костя издал какой-то животный звук, щёлкнул тумблером питания и быстро ввёл пароль.

На пульте управления зажглись десятки индикаторов.

— Ух ты!..

Костя пристроился рядом и запустил руку под платье. Линза мягко отстранила его, встала, поправила юбку и сказала:

— Спасибо большое, это было потрясающе!..

— А-а-а!.. — выдавил из себя Журавлёв, — я ещё много чего могу показать!..

— Я вам очень благодарна, Костя, но нужно идти. Вот если бы вы были пилотом... В синей форме, фуражке и... — Линза глубоко вздохнула, её грудь поднялась и опустилась перед Костиными глазами, — меня дико заводят мужчины в форме! Практически не могу себя сдерживать.

— А я пилот!

— Да?!

— Да, сертифицированный пилот!

— Но где же ваша форма, пилот? — хрипловатым голосом сказала Линза.

— Сейчас, минутку! Никуда не уходи!.. — и Костя скрылся в подсобке.

Линза быстро села в кресло капитана и подключила кристалл с новой навигационной программой. Убедившись, что программа успешно загружена, выключила питание и встала к входной двери. Как раз вовремя — из подсобки выскочил Журавлёв, на ходу застёгивающий ширинку.

— Ну, как тебе?..

— Потрясающе!.. — сказала Линза и открыла дверь, — ну, мне пора. Пока-пока!..

***

— Ты понимаешь, чувак!.. — не унимался псих, — баба меня выперла сегодня с утра. Раскидала всё моё барахло по тротуару. Пластинку Литтл Ричарда разбила, четвёртых Цеплинов разбила...

Веня оглянулся — как бы незаметно нажать на тревожную кнопку?..

Псих ухватил его за форменную рубашку и притянул к себе:

— Но Хвостик-то!.. Хвостик-то ни в чём не виноват!..

Вдруг псих прислушался к чему-то.

«Всё, Паша, я на улице», — прошептал в наушнике голос Линзы.

Он отпустил охранника, буркнул:

— Ладно, пойду ещё по коробкам поищу, может — спрятался куда... — и убежал.

Веня вздохнул, запер входную дверь, скользнул взглядом по экранам — опять Журавлёв по ангару шляется, надо на него служебку накатать.

Веня сел на диван и пригубил капучино.

Тьфу. Ледяной.

3. Вечерний коктейль

Они протирали каждый кораблик влажной тряпкой и, обернув пупырчатым полиэтиленом, ставили в коробки.

— Одного я понять не могу, — удивлялась Линза, — где ты их столько набрал?

— Ну... — потянул Перфоратор.

— Это твои, что ли?!

Паша виновато улыбнулся.

— А ты!.. Я думала, ты только балаганить можешь...

— Вообще-то я много чего могу. Могу балаганить, опять же. Могу спеть все песни с любого альбома Элвиса. Могу с завязанными глазами сделать великолепную маргариту.

— Гонишь!..

Перфоратор протянул руку:

— Спорим?

— На что?

Паша прищурился:

— На старый добрый перепихон?..

Она пожала плечами:

— Проиграешь — сбреешь всё своё бриолиновое безобразие под ноль.

— Согласен. Со второй попытки.

— Да хоть с третьей, — она усмехнулась, — из чего смешивать будешь? Из пластиковых корабликов?

— Момент, у меня в машине есть набор для экстренных случаев.

***

Набор для экстренных случаев лежал в специально сделанном для этого сундуке. Там были отделения для двух бутылок (с текилой и с апельсиновым ликёром), двух бокалов. Там стоял шейкер, на крышке висели ситечко и стейнер, а лайм заранее порезали на четвертинки. Там даже было небольшое отделение со льдом.

Линза ожидала чего-то подобного, но для вида поразилась. Она совершенно не была против старого доброго перепихона, особенно накануне дня икс — поможет снять напряжение, настроит на общую волну и тому подобное. Но она не могла просто так взять и предложить: «А пойдем-ка в спальню!». Тем более, с таким треплом, как Перфоратор. Это испортило бы ей весь имидж.

Впрочем, подыгрывать она тоже не собиралась. Глаза она завязала качественно. Профессионально. И даже пожалела об этом, когда на первой попытке липкий апельсиновый ликёр потёк вместо шейкера прямо Паше в рукав.

Но Паша стойко перенёс неудачу. Поставил бутылки на свои места и, рассказывая о каких-то затрапезных барах на другом краю Вселенной, где он подрабатывал барменом в годы бурной юности и «тёлки вешались на меня пачками», залил-таки все ингредиенты в шейкер и начал трясти его.

Жаль только, крышечку забыл завернуть. И вся эта холодная сладкая смесь выплеснулась Линзе на платье.

— Ой, где оно?..

— Всё в порядке, — стиснув зубы, Линза отряхнулась и с сожалением посмотрела на Пашину шевелюру. Да, приятный вечерок-то под большим вопросом. А переводчик у поддельной улитки завтра, похоже, будет в парике.

Пришлось помогать — незаметно подкладывать ему в руку ингредиенты, завинчивать тайком крышечки и пододвигать бокалы.

И вот — тадам! — коктейли были готовы.

Линза развязала ему глаза и демонстративно удивилась ловкости.

— To you my darling!.. — сказал Паша, плохо пародируя Элвиса.

Линза чокнулась, пригубила коктейль и встала с пола:

— Я бегом в душ, хорошо?..

Паша ослабил узел галстука и скинул пиджак:

— Не торопись, я сейчас к тебе присоединюсь.

***

«Скорая» с рёвом неслась по тёмным улицам, пролетая перекрёстки на красный. Доктор в зеленой форме склонился над койкой, на которой постанывал Перфоратор.

Линза откинулась назад на дополнительном сидении, держала на лице пакет со льдом и думала. Она никак не могла понять, что пошло не так.

Может быть, не надо было так сильно мылиться. Или гель для душа попался слишком уж пенистый. Или ванная слишком уж скользкая.

Может быть, не надо было пускать Пашу в ванную. Но он бы всё равно полез рано или поздно.

Или вообще не нужно было мыться. Короткий липкий секс с апельсиновым ликёром везде, где только можно — разве есть что-нибудь лучше?..

4. День икс

Карнавальный костюм улитки занимал почти весь Витькин гараж. Свин ходил вокруг в нескрываемым отвращением.

— Ты залезай, залезай внутрь-то, — сказал Витёк, — люк снизу. Просто приподними ей ногу и залезай.

Свин двумя пальцами взялся за край. Имитация слизи закапала на пол.

— Я тут подумал, а ведь сто девяносто восемь кусков — это не такие уж и большие деньги...

— Хватит трепаться, Хрюшечка. Я в тебя верю, — Линза стояла поодаль и наблюдала за происходящим левым глазом. На правом была чёрная пиратская повязка, а под ней — такой же чёрный синяк. Перфоратор не умеет аккуратно падать — мало, что себе ногу сломал в двух местах и голову пробил, ещё и врезал ей локтем так, что звёзды из глаз посыпались. Практически, ни одной звезды в глазах не осталось — все вывалились.

Свин вяло улыбнулся, вздохнул и полез в костюм. Вскоре из динамика раздался его голос:

— Да тут полно места!.. Запросто влезет кто-нибудь другой...

— У нас лёгкий кадровый кризис, — сказал в микрофон Витёк, — в банк можно посадить или меня, или тебя. У Линзы теперь слишком уж подозрительный вид для кассира. Хочешь со мной поменяться? Я с удовольствием.

— Плясать перед Гуазо?.. Ну уж нет, я там сдохну от его слизи. Ты же знаешь — аллергия, все дела.

— Или можешь отвлекать Сухохватова. А в тесный, душный костюм засунем Линзу...

— Не так уж тут и тесно...

Линза пододвинулась к микрофону:

— Хрюшечка, ты предлагаешь мне стать моллюском?..

Свин сглотнул:

— Ну что вы, Елена Михайловна, я просто спросил... Что делать-то надо?

— Рычаги управления нашёл?

— Да!

— Ну, сдавай назад!..

Часа через полтора Свин, наконец, выехал из гаража и даже смог развернуться на газоне.

— Ух, ну и адская машинка. А не знаешь, что это за белые палки у неё в голове?

— Свин, деревня! Это и есть любовные стрелы!..

— А, точно, знаки внимания...

— Ладно, Хрюшечка. Отдохни пять минут и заползай в грузовик. Ехать пора.

***

Свин в теле улитки чувствовал себя пилотом корабля рангом не меньше линкора. Создатель-маньяк и к самой-то улитке сделал пульт управления с двумя экранами и десятком рычагов, так ещё и Линза добавила свои особые компьютеры — один, подключенный к межпланетной банковской системе, и другой, с которого можно следить вообще за любой машиной на Мырзе, достаточно просто ввести её номер. Помимо этого, на Свине была гарнитура, с которой он управлял всей операцией.

И вот, на компьютере постовой службы (где его Линза раздобыла?!) загорелся жёлтый огонёк в районе космодрома. Переводчица встретила Гуазо, и они выехали на шоссе.

— Елена Михайловна, стартуем!

Вообще-то, подрезать Гуазо на кольце должен был Перфоратор на своём драндулете, но теперь он мог подрезать только морковку с тарелки соседа по палате. Поэтому пришлось устроить нелепые гонки на двух улитковозах — причём Линза всё время подстраивалась под грузовик Гуазо, чтоб ни дай бог не ехать быстрее. А переводчица, похоже, от долгого общения с зейлидами и сама стала немного улиткой.

Короче говоря, на кольцо два грузовика буквально вылетели на скорости двадцать километров в час.

Линза перестроилась в левый ряд и пошла на обгон. Крутанула руль так, чтобы как раз повернуть перед Гуазо, но то ли неправильно рассчитала угол, то ли просто не привыкла ездить без правого глаза — машина Гуазо впечаталась ей в бочину. От удара задняя дверь открылась, и Свин-улитка выскользнул на шоссе.

И переводчица, и Гуазо тут же вылезли из машины. Переводчица заорала:

— Вы что, ослепли?!

— А ты, коза, куда прёшь? — Линза сурово глянула на неё единственным глазом. Переводчица на секунду растерялась.

— Это вы нарушили. Вы не должны так перестраиваться!..

— Заткнись, дура, это ты меня подрезала!..

Тем временем, Свин пытался скорее заползти обратно в фургон. Уж Гуазо-то с переводчицей мигом его расколют в этом карнавальном костюме.

Он полз вперёд и тут же соскальзывал назад. Вперёд и назад. Впёред и назад.

— Витёк, приём! Что делать? Я не могу залезть обратно! Я как на драной горке в драном аквапарке!

— Свин, приём. Попробуй поменять состав слизи.

— В смысле — поменять состав слизи?..

— Там должна быть какая-то ручка, я...

— Чёрт! Витёк! Гуазо меня заметил!..

Зейлид и правда оттопырил глаза и пополз к нему. Только как-то странно — не по прямой, а кругами.

— Витёк, он меня изучает!..

— Отползай, чтоб он не смог тебя рассмотреть.

Свин отполз. Гуазо по кругу за ним.

— Чего он кружит? Чего он кружит?..

— Свин, кажется ты ему понравился. Улитки так ухаживают друг за другом — ползают кругами и то сё...

— То сё?! Да вы все опухли что ли?! Какое может быть то сё?! Я сваливаю.

Свин пополз скорее в сторону. Машины на круге сигналили ему, а Гуазо стремительно бросился вслед.

Пиу!

Голова Гуазо поникла, он обмяк.

— Свин, что это было?

— Витёк, честное слово, я случайно нажал...

— Что? Это? Было?

— Да стрелы эти драные. Случайно нажал, я даже не знал, что они работают!..

Только тут Линза и переводчица что-то заметили:

— Святые угодники! — вскрикнула переводчица.

— Свин, твою мать!

И они бросились спасать каждый свою улитку.

Линза справилась быстрее — матюками и пинками она затолкала Свина в фургон, повернулась к переводчице:

— Помочь?

Переводчица махнула рукой:

— Нет необходимости. У него просто гормональный всплеск. Через пару часов придёт в себя.

И она довольно ловко закинула Гуазо в машину, села за руль и растерянно оглянулась.

— Вторая Парковая, — крикнула она, — не подскажете?..

И, внутренне улыбаясь, Линза махнула рукой в сторону поддельного отделения Северомонадского банка.

***

В белой рубашке Витёк чувствовал себя курицей, запечённой в узком пакете. Воротник нестерпимо душил его, манжеты мешали нормальному кровотоку — пальцы немели и, кажется, даже синели.

Ещё он вспоминал школьные годы — годы чудесные, правда тогда его белая рубашка никогда не была по-настоящему белой. Даже когда мама покупала ему совершенно новую сорочку (а случалось это крайне редко), её белости хватало примерно до завтрака, а потом по ней уже можно было восстановить Витин дневник питания — когда он поел манной каши с черничным вареньем, когда — бутерброд с колбасой, а когда пытался налить кетчуп на тарелку.

Но рубашка — это ещё полбеды. В чёрных лаковых туфлях с узкими носами Витёк чувствовал себя канатоходцем на ходулях, жонглирующим бухгалтершами, у которых горит годовая отчетность.

Он кое-как доковылял до своего стола и глянул на чудесный банковский компьютер с ретро интерфейсом. Чёрные кнопки торчали и издевательски смотрели на Витька. Каждая из этой сотни кнопок усмехалась над ним, а белые буквы нарочно расползались в разные стороны и там беспорядочно скрещивались.

Витёк представил, как прекрасно смотрелась бы на этом месте Линза. Она бы элегантно поправила очки и в несколько аккордов добилась бы от компьютера полного подчинения.

«Не будь она такой чистюлей, всё шло бы как по маслу, — думал он, — вот понесло её в ванну...»

Он протянул указательный палец-сардельку и, зажмурившись, включил питание, попутно зацепив ещё пару-тройку клавиш.

***

Вообще, Линза довольно странно представляла себе переводчиков с зейлидского. По крайней мере, об их внешний вид. В комплект к чёрной повязке она надела длинное чёрное платье с разрезом до бедра, трехметровый пурпурный шарф и туфли на металлических шпильках, так что каждый её шаг разносился по всей Мырзе. Вместо очков она время от времени подносила к единственному глазу золочёный лорнет.

Свин наблюдал за всем этим изнутри улитки и думал только об одном: какого же цвета у неё бельё?

Похоже, точно такой же вопрос интересовал и банковского клерка, и губернатора Сухохватова, и его бугаёв-охранников. Потому что они не сводили с Линзы глаз.

Линза вышла вперёд, сделала книксен и зычно сказала:

— Официальный представитель Великой Звёздной Ассоциации Древесных Зейлидов, кавалер Скользкого ордена и других наград Гуазо приветствует вас!

Свин дёрнул за какие-то рычаги в надежде кивнуть улиточной головой — по словам школьной энциклопедии, зейлиды здороваются именно так — но вместо этого только пошевелил её глазами. Но Сухохватов, похоже, решил, что именно так и надо. Как ни в чём не бывало, он заорал так, что Свину даже внутри костюма уши заложило:

— Приветствую вас от лица Мырзинского губернского правительства!

***

Пару месяцев назад Витёк заметил Афанасия на свалке.

— Смотри, — пихнул он Перфоратора в бок. Паша рылся в металлоломе в тщетной надежде найти глушитель для своего доджа.

— Чего?

— Сухохватов банки из-под пива собирает.

— Иди ты!.. В натуре. Сухохватов!.. А он плоховато выглядит. Оброс весь. Вот до чего людей переговоры с зейлидами доводят!..

А теперь Афанасия было не узнать — в элегантном светло-сером костюме он стоял на пороге псевдо-отделения, запах его дорогого одеколона долетал даже до Витька. Если б Витёк час назад сам не сбривал ему бороду, сто процентов решил бы — это настоящий Сухохватов улицу перепутал.

Афанасий важно прошествовал к столику, поднял правую ладонь и проговорил:

— От имени Мырзинского губернского правительства!..

— Придержи коней, Афоня. Гуазо уже выгружается.

Афанасий кивнул и взял с полки рекламный буклет, который Свин притащил из настоящего банка:

— А будут ли у вас льготные условия для правительственной организации?..

Тут двери распахнулись, и ввалилась старушка-переводчица с огромным Гуазо на плечах. Гуазо тихо постанывал и хаотично шевелил рожками.

— Официальный... представитель... — задыхаясь, сказала переводчица и бросила зейлида на ковёр.

Витёк увидел на лице Гуазо идиотскую улыбку. Наверное, показалось — у улиток-то и лиц не бывает.

***

Наконец, переводчица, Афанасий и Витёк втроём смогли подтащить Гуазо к терминалу. Переводчица вручила Витьку договор и показала сумму — 252 триллиона рублей 00 копеек.

«Для начала, — говорил у него в ухе Свин, — включи num lock. Набирай цифры на боковой клавиатуре, все профессионалы так делают».

Витёк обреченно улыбнулся и потянулся к кнопкам. Переводчица, с трудом удерживающая Гуазо в вертикальном положении, подгоняла его:

— Будьте любезны, молодой человек!.. Поскорее!..

Витёк вдохнул поглубже и вгляделся в клавиатуру. «Num lock, num lock…»

«Справа сверху!» — подсказывал в наушнике Свин.

А, точно! Витёк нажал — загорелась зелёная лампочка.

— Быстрее!..

Витёк посмотрел на переводчицу и с трудом улыбнулся. Опять на клавиатуру. Надписи словно опять смешались. Рукавом он смахнул пот со лба.

Долго искал двойку. Наконец, нажал на неё толстым пальцем. Ему казалось, стоит отвести взгляд — и белые крючки перепутаются, и ему придётся снова ловить эти вредные цифры.

— Скорее!..

Под стоны Гуазо и крики переводчицы, Витёк как можно скорее набирал остальную сумму.

«Пять, два, — бормотал он под нос, — шесть нулей...»

— Да что вы копаетесь?!

«Незаметная восьмерка, ещё пять нулей...»

Витёк взял в руки считыватель зейлидской личности и уже хотел поднять глаза к монитору и проверить сумму, как переводчица буквально вырвала у него считыватель и поднесла к Гуазо.

Мутным взглядом Гуазо скользнул по экрану и подтвердил платёж.

— Спасибо, что воспользовались услугами нашего банка! — выдохнул Витёк.

***

Свин-то был хитрее. Чтобы не волноваться и ничего не перепутать, он заранее написал небольшой макрос, который оставит у них на счету навар, а остальное отправит к Сухохватову.

И вот, макрос выдал радостный «блимп!» и показал окошко:

«Поздравляю, вы перевели 12 547 548 325 000 100 079 201 002 руб. 00 коп. На вашем счету осталось 800 000 руб. 00 коп».

Свин моргнул.

Посмотрел на сумму.

— Витёк! Ты чем набирал?! Задницей?!

Он пересчитал цифры. «Это сколько, секстиллион?.. Вроде нет, секстиллион меньше... Я даже не знаю, как это драное число называется!..»

— Бли-и-ин!

***

Гуазо как-то поменялся в лице — или что там у него — и заметался по банку. Вдруг сверху ударил яркий луч, и Гуазо через потолок, через крышу, через 120 километров атмосферы полетел наверх, на флагманский крейсер зейлидов.

Витёк, Афанасий и переводчица выскочили на улицу. Небо стремительно очищалось — корабли зейлидского флота один за другим исчезали с орбиты.

***

Бугаи Сухохватова как-то напряглись. Схватились за левые уши и одновременно как бы в никуда сказали:

— Что-что?.. Повторите!

«Валим!» — прошептал Свин у Линзы в наушнике. А она и сама поняла — улыбнулась самой своей бомбической улыбкой, поклонилась Сухохватову в пол, и они сломя голову побежали из отделения.

Свин впопыхах даже переключил какую-то передачу, и его улитка буквально полетела как мотоцикл.

Заметив это, Линза уцепилась за панцирь, и вдвоём они исчезли в переулках.

***

Они сидели на пустыре и смотрели, как догорает карнавальный костюм.

Свин листал последние новости. «Из-за банковской ошибки раса зейлидов разорена», «Представители Великой Звездной Ассоциации Древесных Зейлидов исчезли из всех обитаемых частей Вселенной», «Допустившего ошибку клерка разыскивают для представления к правительственной награде».

5. Галактический блин

У мамаши Ву было не протолкнуться. Сама мамаша в мыле, но с улыбкой до ушей, носилась между столиками.

Перфоратор сидел в каталке, голова повязана, нога в гипсе. Но лицо светилось счастьем, ведь Линза резала ему блины и кормила маленькими кусочками. Паша пытался целовать её руку, но Линза с напускной строгостью грозила ему пальцем.

Витёк блаженствовал — горка блинов перед ним не уменьшалась. Только он съедал верхний слой, мамаша Ву приносила новый, а потом ещё и ещё.

Только Свин ворчал в углу:

— Я мог бы стать миллионером. Чёрт подери, миллиардером! И никто, никто бы ничего не заметил!.. Вот ведь блинский блин! — он уставился на свои пальцы, — я, этими самыми руками!..

— Да ладно тебе бухтеть! Зато ты опять ешь лучшие блины в галактике.

Свин вздохнул:

— Витёк, лучшие блины в галактике — это мы. Провернули такую афёру и получили всего по двести кусков!..

И он впился зубами в гипоаллергенный блин.

***

Вокруг до самого горизонта валялись брошенные корабли с распахнутыми люками и высыпающимся отовсюду песком. Совершенно бесполезные жестянки, в которых сгорела вся электроника, даже электрические зубные щётки.

Костя Журавлёв сидел на камне и жевал сублимированное мясо из сухого пайка. На голову он нацепил форменную рубашку Галактического Альбатроса. Монада-4 жарила тут нещадно.

Он с тоской вглядывался вдаль. До края Мырзинской электромагнитной аномалии ему идти километров триста.

Яичница

Нда. Есть люди, которым недельная щетина идёт. А есть я, Коля Стариков. Как будто из помойки вылез.

Я взял в руки бритву, покрутил в пальцах и положил обратно. Не буду. Кому какая разница? Кто меня там увидит? Начальник полёта? Да ему плевать, это во-первых. А во-вторых, он сам как Лев Толстой ходит, три месяца не брился. Газетчики?.. Они меня уже во всех ракурсах поснимали. Сидя, лежа, стоя, фас, профиль, три четверти, семь восьмых. В ракете, в ангаре, в пресс-центре. Вон, рожа моя на первой полосе Вестника. Лыбится. Чё ты лыбишься, придурок?..

В душ я тоже не полез. Обтер салфеткой наиболее рискованные места, и ладно. Нюхать меня там тоже будет некому, в ракете этой дурацкой. Не уверен, что удачу можно смыть душем, а вдруг можно?.. Лучше не рисковать.

Ещё раз посмотрел на газету. “Где ты, Гермоген? Поисковый корабль уже завтра отправится на орбиту Урана”. Оставить её тут, на сливном бачке?.. Пусть следующий постоялец почитает?.. Не, сунул под мышку. Гляну, чего они там про меня навыдумывали, а потом выкину. Нечего людей пугать рожей своей.

Духота жуткая... Никогда воздуха не хватало в квартирках этих космонавтских. Кто-то неплохо нажился на вентиляции.

Открыл холодильник. Вот тут я молодец. Рассчитал всё точно. Два яйца, вялое яблоко и мышь повесилась. Шучу. Мышей, слава тебе господи, нет.

Сейчас позавтракаю, и будет совсем пусто. Ничего не придётся выкидывать. Оставлять-то точно не вариант, когда там ещё следующий постоялец заедет, может через год!.. А к моему возвращению (постучал по столу, хоть он и пластиковый) тут уже не просто разумная жизнь выведется, а они межгалактические ракеты запускать научатся.

Про мытьё-бритьё и несчастья от них я не уверен, мог бы и помыться, в принципе, всё-таки на двесть пятьдесят с лишним дней улетаю... Но выкидывать еду точно плохо. Ничего, сейчас всё доем.

Я поставил сковороду на огонь.

Зверская духота, аж глаза режет. Включил потолочный вентилятор. Серые лопасти медленно зашевелились, двигатель загудел.

Я разбил яйца. Они зашкварчали и запузырились на горячей сковороде.

И тут не пойми откуда появилась она. Сделала круг над еле живым вентилятором, повертелась возле моей головы, полетела туда, полетела сюда.

Муха! Мерзкая, противная муха! Жирная, с металлическим отливом.

Я размахнулся «Космическим вестником». Тут-то он и пригодится!.. Мимо.

Гадкое насекомое, терпеть не могу.

Бац! Ага, попалась!..

***

Вот, тварь!.. Прямо в сковороду!.. Яичница испорчена!.. Гадина серебристая, лежит в самой середине, ещё и пятно какое-то вокруг неё растеклось.

***

Я сидел на углу табуретки и грыз яблоко. Сперва думал — обкусаю яичницу вокруг, а её трогать не буду. Но как меня замутило от одного вида!..

Что ж, вариантов не так много — выкинуть яичницу в помойку, и сто двадцать дней полёта до цели думать, а не потому ли всё пошло наперекосяк. Не говоря уже о самой миссии и о возвращении обратно. Впрочем, до этого дело вряд ли дойдет — с такими-то вводными...

Или не выкидывать. И тогда что? Съесть её я не смогу, понятно уже. Отнести и скормить кому-нибудь в корпусе управления?.. Ну, не знаю, тогда уж лучше выкинуть. Хотя... хотя есть там один. Чёрный, лохматый. Возле ларька ошивается. Он с удовольствием уничтожит, так сказать, источник потенциального риска.

Решено. Я завернул яичницу в фольгу. Муху выковыривать не стал — ничего, сожрет и с мухой. Он в местном мусоре и не такое едал. По-быстрому оделся, посмотрел последний раз на квартирку, сел на табуретку. Посидел, повздыхал. И вышел.

Я не очень хотел лететь. То есть, совсем не хотел. Просто больше некому — у остальных жизнь нормальная, интересная. Жёны, дети, любовники, любовницы, хомячки. Только я один как перст. Бабакин ещё думал, но не прошёл психолога. Что-то там у него нашли, какой-то зуб на руководство. Испугались, ухнет ещё всю махину в Тихий океан и скажет «сломался». А корабль не один миллиард стоит.

Хотя, конечно, проще уж сразу в океан, чем гнать всё это добро на Урановую орбиту, разворачивать датчики, камеры и чёрт знает какие приборы, чтобы понять — куда же делся Сахаутдинов и его Священномученик Гермоген. И ведь хватило ума назвать корабль «священномучеником»!.. Как будто у него после этого могла быть другая судьба...

***

Чёрный лохматый подонок осторожно подошёл к яичнице и даже нюхать толком не стал. Поджал хвост и тихо рыча попятился от тарелки.

— Эй, ты куда?! — а он глянул на меня как на психа и дёрнул за угол, только его и видели.

Ну, зашибись. Даже мусорный пёс мою яичницу есть не хочет.

***

Впрочем, я не отчаялся. Можно психануть, швырнуть яичницу, чтоб фонтан ошметков и жёлтые пятна на стене. И муховое пюре где-то в эпицентре. Но я не такой! Я — спокойный уравновешенный космонавт. По крайней мере, гораздо спокойнее Бабакина.

У меня был план Цэ.

Хомо сапиенс от яичница отказался? Отказался. Млекопитающий подонок отказался? Отказался. Кто там у нас на очереди? Птицы, рептилии?..

Я огляделся. Туго на космодроме с рептилиями, ох туго!..

Короче, я решил перейти сразу к растениям. Уж они-то от моей яичницы не убегут! Сожрут за милую душу.

А вот, кстати, и клумба. Я посмотрел — вроде никто не видит. Сел на четвереньки и быстро раскопал пальцами ямку. Сунул туда яичницу.

— ...Суперстариков! Сколько тебя можно искать?..

Я сглотнул и обернулся. Борька водитель. Ждал меня у подъезда, похоже, и не дождался.

— Сейчас, минуту! — я загладил ямку, набрал горсть земли и повернулся.

Борька покачал головой.

— Родная земля?

Я кивнул.

— Выкинь ты её, тебе специальный пакет приготовили, чтоб руки не пачкать. А это вообще, кажется, плодородный грунт из Голландии. Чтоб тюльпаны лучше росли.

Я разжал кулак. Грунт высыпался на ботинки.

Борька хлопнул меня по спине:

— Пойдём, тебя ждут.

***

Я не теоретик. Не люблю сидеть в кабинете и месяцами вычислять, как правильно попасть из точки А в точку Б. Я практик. Если уж я попал в Б — значит шаги делал верные. Некоторые из них, может и не помогали. Например, мочиться на колесо автобуса, наверное, не обязательно. Или целовать портрет Юрия Гагарина. Но это точно не повредило.

Потому что мой серебристый корабль, мой Сенбернар-7, подлетал к Урану. Предыдущие шесть Сенбернаров прекрасно себя зарекомендовали, без сучка и задоринки выполнили свои спасательные миссии и удачно вернулись на Землю. Так кто название было счастливым, тем более с номером «семь».

И он отлично справлялся. Еще несколько часов полёта, и мы на месте.

— Бобик, ты молодец! — сказал я кораблю, но он, конечно же, ничего не ответил.

***

Уран напоминал огромный стеклянный шарик для аквариума. Он закрывал треть иллюминатора, от его бледной голубизны по спине полз холодок. А вокруг, насколько хватало взгляда, всё тонуло в чёрной пустоте и тишине.

Ничего не было ни в радиочастотном диапазоне, ни в видимом, ни в ультрафиолетовом. Ни один датчик не показывал даже следа Гермогена. Словно он растворился. Или упал на поверхность ледяного гиганта, или стал очередной песчинкой в кольце Урана.

Я включил микрофон:

— Земля, это Сенбернар-7. Земля, это Сенбарнар-7. Говорит Стариков. Прибыл на место. Священномученик Гермоген не обнаружен. Перехожу в режим автопоиска. Конец связи.

***

Семьдесят два часа я смотрел, как на экране отображался то один, то другой объект с орбиты Урана. Как машина анализировала их и оценивала, насколько это может быть фрагментом Гермогена, или целым Гермогеном, или хоть какой-то зацепкой в его поиске.

И вот, на излете третьего дня я понял: мы не там ищем. Да, последний радиосигнал получили именно отсюда. Но Гермоген-то при этом продолжал лететь, и бог знает, сколько он еще пролетел, отправив свой последний сигнал.

Я экстраполировал маршрут Гермогена по последним точкам. Машина выдала десяток возможных траекторий. Скорее всего, по мнению компьютера, Гермоген просто летел дальше к Нептуну, как и подразумевалось изначально.

— Бобик, а ты оптимист!

А почему тогда радиосвязь пропала? И не только маячок. Сахаутдинов давно б и сам вручную в эфир вышел.

С другой стороны, а что с кораблем могло случиться тут, в черноте и пустоте?.. Трое земных суток тут болтаюсь, ни малейшего шевеления нет. Ни мусора космического, ничего.

Я вздохнул, перекрестился и направил Бобика по оптимистичному пути. В конце концов, его лучшие земные умы программировали, а я просто летчик. У меня по математике неуверенная четверка была.

***

Лучшие земные умы, если вы читаете это, знайте. Вы – идиоты. То есть, траекторию Гермогена вы, конечно, угадали, но...

Короче. Через десять минут полета, Бобика начало трясти. Дрожали экраны, дрожали датчики, а сильнее всего колбасило меня. Я чувствовал буквально каждый внутренний орган. Вот печенка вибрирует, вот по кишечнику волна пошла. Вот мозги затряслись в моей бедной черепной коробочке...

Потом корабль начало вытягивать и сжимать в самых неожиданных местах. Я увидел сначала, как коридор вытянулся в бесконечную узкую трубку, а где-то в конце виднелся еле заметный люк в комнату отдыха. Затем трубка начала закручиваться в спираль, изгибаться в разные стороны.

И я понял, что и сам я точно так же закручиваюсь и извиваюсь в разные стороны. Словно меня вытянули в бесконечного червяка.

Я думал, что меня вот-вот вырвет, но, видимо, путь от желудка к голове стал теперь таким длинным, блевотина просто потерялась по пути.

“Чёртова муха, всё из-за тебя! — подумал я, — вот съел бы тогда яичницу, ничего бы этого...”

И вдруг всё кончилось.

Бобик летел в черноте, я сидел в кресле и смотрел на датчики. Никого больше не вытягивало и не трясло.

Датчики, правда, сдохли, судя по всему.

Но я-то жив, и это главное.

***

Сначала за бортом ничего не было — только вязкая темнота. Неожиданно со всех сторон ударил яркий свет.

Я оказался в совершенно непонятном месте — сзади растянулась белая поверхность. На первый взгляд, совершенно плоская. Ни конца, ни края у неё видно не было.

Жаль, навигационные системы и главный компьютер не реагировали – они бы сразу ответили, где я.

Впереди с довольно большой скоростью проносились огромные серые штуки. Больше всего они напоминали какие-то взлетные полосы или бетонные плиты, или что-то в этом роде.

Но самое удивительное тут, в этом новом светлом мире, была сила тяжести. Причём она так и норовила вынуть меня из кресла. Она действовала не к белой плоскости, из которой мы вылетели, а от неё.

Корабль стремительно приближался к этим носящимся по воздуху взлетно-посадочным полосам. Я даже смог разглядеть мизерную тёмно-серую тень Бобика на их поверхности.

Тень быстро увеличивалась.

Я рванул рычаги ручного управления. Фух. Чуть не врезался.

***

Всё было чертовски странно. Нас с Бобиком словно вынули из космоса и сунули в какую-то гигантскую коробку – по крайней мере, так казалось, когда я немного полетал из стороны в сторону. Размер этой коробки сложно было оценить даже приблизительно, но в ней точно можно разместить миллионы таких Сенбернаров.

В центре коробки — что-то исполинское... Господи!

Оно напоминает многокилометрового человека!..

Оно движется!..

...на меня!..

***

Меня подбили. Многокилометровое нечто раздавило моего Сенбернара и меня вместе с ним.

Тяжело дышать. Тяжело...

***

Корабль тонул в жёлтом вязком веществе. Я безуспешно пытался выбраться или хотя бы отправить сигнал на Землю, чтобы не посылали больше никаких спасателей. Некого тут спасать. Больше некого.

***

Вот, тварь!.. Прямо в сковороду!..

КОНЕЦ

Вишневый вор

1

Поезд плавно скользил по рельсам, оставляя внизу мокрые от дождя улицы и дома. Закат розовел в лужах и окнах. Алина вглядывалась вдаль через прозрачные стёкла вагона, когда её кто-то сильно дёрнул за плечо.

— Девушка! Отвернитесь! — зашипел кто-то на ухо.

Алина непонимающе моргнула.

— Скорее! — женщина в синем буквально схватила Алину за щёку и силой отвернула её голову от окна.

— Что случилось?..

— Там опять он, — прошептала женщина в синем.

— В смысле?..

— Опять, — женщина заговорила совсем тихо, и Алена еле-еле расслышала, — Вишнёвый Вор!..

— А... — Алина кивнула и пересела спиной к окну. Женщина в синем тоже плюхнулась рядом, демонстративно не поворачиваясь ни к Алине, ни к окну.

Остальные пассажиры, наоборот, разинув рты смотрели туда, на улицу. Смеялись и фотографировали что-то.

Алина поправила платье, дотронулась до щеки. Вынула из корзинки зеркало и приложила губку с пудрой на покрасневшую кожу.

Она не торопилась убирать зеркало. Казалось, она просто тщательно поправляет макияж. На самом деле, Алина хотела повнимательнее рассмотреть огромный плакат над улицей Промышленности. Плакат, на котором оставил след Вишнёвый Вор. И в зеркале его было видно очень хорошо — почти так же, как если бы ты стоял рядом. При этом Алина не боялась, что на неё сработает ДИ-датчик. Они не учитывали возможных отражений. А вот остальным пассажирам стоило бы вести себя поосторожнее.

Впрочем, их можно было понять — на этот раз Вишнёвый Вор превзошел сам себя.

На плакате СДИ "Повышая своё доброе имя, вы делаете добрее весь мир!" счастливые мужчина и женщина шли через зелёную лужайку, держась за руки. На мужчине была бежевая рубашка с воротником-стойкой, застегнутая на все пуговицы, а на женщине — бледно-розовое платье с длинным рукавом, тоже застегнутое под самое горло. Примерно такое же, как на Алине. И этот самый Вишнёвый Вор пририсовал к плакату совершенно голую тётку в вызывающей позе. Да так, словно счастливая пара несет её на руках. Груди тётки с такого расстояния видно было плоховато (на самом деле, от них трудно было отвести взгляд), но Вор точно нарисовал ей вместо сосков крупные спелые вишни — это был его фирменный знак.

Рассмотрев граффити, Алина быстро убрала зеркало в корзинку. И вовремя — на крыше вагона уже засвистел ДИ-датчик, и браслеты остальных пассажиров — менее осторожных — замигали оранжевым. Значит, их КДИ понизился пунктов на пятнадцать. А у одного мужика, который буквально впялился в плакат и, приоткрыв рот, даже капал слюной, браслет мерцал алым — его доброе имя упало не меньше чем на полсотни.

2

Когда Алина вышла на Победе, лужи успели подсохнуть. Солнце уже почти зашло и освещало только последние этажи высоток. Алина шла не торопясь, чуть улыбаясь встречным прохожим. И прохожие ей улыбались, и не только потому, что это повышало их КДИ, а потому, что нельзя было не улыбнуться этой не слишком красивой, но безусловно приятной девушке.

На парковке у Хорошего магазина машин почти не было. В дальнем краю у ограды Алина заметила какое-то копошение, но в потёмках не разглядела, что там происходило. Она направилась к стеклянным дверям супермаркета, когда как раз зажгли фонари.

Алина повернулась к ограде и только успела заметить — странные люди в грязной одежде как тараканы попрятались по щелям.

"Безымянные", — поняла Алина и посмотрела по сторонам. Вроде бы никто не видел, и камеры, вроде бы, не зафиксировали, что она заметила безымянных. Зелёный статус доброго гражданина обязывал Алину сообщить о них куда следует, но она предпочитала этого не делать. Она их жалела — они и так полностью потеряли своё доброе имя и, в сущности, человеческое лицо, не могли ничего купить в магазинах, так их ещё сгоняли отовсюду, как надоедливых мух. Алина понимала — она не смогла бы так жить.

Алина тяжело вздохнула, вынула зеркальце, чтобы проверить, не блестит ли в глазах случайная слезинка. Улыбнулась своему отражению, выпрямилась и вошла в яркий зал супермаркета.

Продавцы около кассы смотрели новости:

"По понятным причинам, дорогие зрители, мы не можем показать вам, очередную провокацию этого хулигана. Служба доброго имени сообщает, из-за его аморальной выходки горожане потеряли не менее четырех тысяч пунктов. Начальник службы Савельев уверяет — на поимку Вишнёвого Вора направлены..."

Алина быстро прошла мимо касс, мимо стеллажей в оранжевой зоне. Там стояли полки с дешевой крупой, макаронами и копеечным печеньем. И холодильники, заполненные плохой курятиной. В этой зоне продавались товары для граждан с низким КДИ. В жёлтой зоне она тоже не слишком задержалась — в тот день ей не нужны были фрукты, овощи или говядина на кости. Зато в зелёной зоне — зоне для людей с действительно добрым именем (КДИ больше полутора тысяч) Алина долго выбирала свежайшие пирожные и даже прихватила бутылочку полусухого вина — бабуля любила именно красное полусухое.

И вскоре Алина уже шла через аллею Космонавтов с корзинкой, из которой выглядывало горлышко бутылки, а внутри лежали твёрдый колотый сыр, банка зернового кофе, кулёк с нежными клубничными суфле и букетик из мелких кустовых роз.

И это не считая того, что пряталось на самом дне корзинки. Точнее, под самым её дном. В тайнике.

3

Аллея Космонавтов выгодно отличалась от остальных городских парков тем, что в ней почти не было датчиков доброго имени, и вечерами там почти никто не ходил. Вернее, других приятных девушек всё это скорее бы отпугнуло, но для Алины аллея подходила идеально. Тем более, в ней неделю назад поставили новый рекламный щит, а на щите, разумеется, уже висела очередная реклама СДИ.

Алина придирчиво обошла щит, вглядываясь в траву и кусты — нет ли где скрытых датчиков или камер? Но ничего такого она не увидела.

Тогда она поставила корзинку на землю, открыла крышку потайного отделения и вынула две небольших коробочки — девизор и распылитель.

Она прикрепила девизор на платье, ещё раз огляделась и щелкнула переключателем.

Алина замерцала, и через пару секунд на её месте стоял невысокий мужичок в красном балахоне, надвинутом на лоб. Хотя девизор должен был скрывать внешний вид Алины, искажать её голос и даже запах, она предпочитала не рисковать и на всякий случай прятала измененное лицо.

Она подпрыгнула, уцепилась за край щита и ловко подтянулась наверх. Случайный прохожий ни за что бы ни догадался, как же «мужичок» там держится, но случайных прохожих, к счастью, не было.

И вот, только она занесла распылитель и надавила на кнопку, как внизу, за кустами, за дорожками, на самой проезжей части мелькнула жёлтая куртка СДИ-шника. Одна, вторая, третья. Алина неаккуратно спрыгнула и, потирая колено, выключила девизор. На ходу превращаясь обратно в себя, она схватила корзинку и нырнула в тень кустов.

Она спрятала запрещённые приборы обратно в потайное отделение и побежала по тёмной аллее. То тут, то там за деревьями мелькали жёлтые куртки. Алина всегда думала — зачем они так ярко одеваются? — ведь издалека видно даже ночью. Но шарахаясь от желтых пятен как загнанная лисица, она поняла — так гораздо страшнее.

Впервые она пожалела, что выбрала такое безлюдное место — тут уж никак с толпой не смешаешься. Если уж поймают, то наверняка обыщут. И наверняка найдут всё, что их интересует.

Алина выбежала на площадку перед супермаркетом и заметалась в стороны, пытаясь найти хоть какое-нибудь укромное место. Казалось, выхода нет, и жёлтые человечки схватят её. Вдруг от дальней оградки отделилась фигура и поманила её.

«Безымянный!..» Впрочем, выбора не было. Алина бросилась к нему.

Безымянный открыл перед ней тёмный люк, и Алина нырнула туда.

Уже внизу, в темноте, когда безымянный захлопнул люк и задвинул щеколду, Алина подумала, что, может быть, бросаться без оглядки в логово безымянного — не такой уж разумная идея. Но назад пути не было.

4

В темноте раздался голос. И этот голос сказал:

— Чё стоишь? Ползи вперёд!

— Не видно ж ничего... — прошептала Алина.

Вместо ответа безымянный довольно сильно толкнул её. И Алина поползла.

Проход был узкий и длинный. И абсолютно тёмный. Алина осторожно прощупывала путь и очень переживала, что платье на коленях испачкается.

Безымянный полз сразу за ней — Алина чувствовала его горячее дыхание. Более того, она чувствовала его тем местом, которое вообще не предназначено для того, чтобы туда кто-то дышал.

— Тшшш!.. — зашипел безымянный, — они прямо над нами!

Алина застыла и действительно услышала сверху приглушённые шаги и разговоры. Она представила, каким цветом засияет её браслет, если её застукают тут, под землёй, с безымянным, дышащим ей в задницу. «Вспыхнет, как сверхновая», — подумала она. Хотя, может быть, браслеты и не умеют показывать настолько сильное падение КДИ.

Сверху всё ходили и ходили, у Алины уже начали затекать руки. Она подумала уже миллион страшных мыслей о том, как она будет закупаться только в оранжевом секторе магазинов, есть только макароны и пить воду из-под крана. Впрочем, если СДИшники найдут девизор, её даже к оранжевому сектору на пушечный выстрел не подпустят. Хорошо, если сможет вот так же жить в канализации и воровать объедки. А то ведь засунут в Брюхо на всю оставшуюся жизнь. И неизвестно, будет ли бабуля её навещать.

— Так и будешь стоять? Давай вперёд, только тихо. Они где-то рядом, я чую.

И Алина поползла дальше. Вскоре она уткнулась во что-то и остановилась.

— Толкай, — и Алина толкнула. Дверца, или люк, или что там было впереди, на удивление беззвучно распахнулось. Алина ввалилась туда. На полу вместо холодного бетона появился мох или что-то похожее. Алина даже боялась представить, что.

— Стой! — безымянный зажёг лампу.

Вокруг осветилась довольно уютная комната с креслами в мягкой обшивке, буфетом с надтреснутой посудой, и пёстрым ковром на весь пол. Вся обстановка явно пришла сюда с городских помоек, но её почистили и отмыли. Не совсем, правда, понятно, как туда затаскивали буфет — должно быть, по частям.

Алина встала с колен и отряхнулась.

— Спасибо... — пробормотала она.

Безымянный стоял в дверях и ухмылялся. У него был довольно ухоженный вид — для того, кто живёт под землей и роется в помоях. Более того, его даже можно было назвать стильным — на нём была шляпа с полями, чёрная рубашка в (когда-то) белый горошек и костюм неопределённого тёмного цвета. В ушах у него висели огромные кольца, как у пирата из детской книжки. Из-под шляпы торчали косматые седые волосы.

Он приподнял шляпу:

— Серёга.

Алина непонимающе моргнула:

— Я думала...

Серёга подошёл и ущипнул её за щёку:

— Дорогуша, то, что я безымянный, не значит, что у меня нет имени. Оно просто не слишком доброе.

Он протянул руку и ловко вытащил из Алининой корзины бутылку. Неуловимым движением он сорвал пластиковую упаковку, пару раз хлопнул по дну, и пробка легко выскочила из горлышка.

— Располагайся, — Серёга указал рукой на кресла, взял из буфета пару фарфоровых чашек — почти целых — и разлил в них вино.

— Твоё здоровье! — и опрокинул в себя дорогое вино безо всякого пиетета.

Алина присела на краешек наиболее чистого кресла и пригубила вино. Почему-то вся эта ситуация показалась ей забавной, и она залилась смехом. Да так, что слёзы брызнули из глаз. Она смеялась и не могла остановиться. Смеялась и смеялась. Смеялась и смеялась.

5

— Зря вы вино открыли. Я его бабушке несу, — сказала она, вытирая слёзы с лица.

— Обойдётся твоя бабушка. Пить вредно, — и Серёга закинул в себя ещё чашку. — Кстати, видел твою последнюю работу. Неплохо, неплохо.

— В смысле?..

— Ну вот эта сценка с мужиком и двумя бабами. На Промышленности. Довольно приличная графика. Хотя мужика я б тоже раздел.

— Не понимаю, о чём вы...

— Но плакат в Дружбе мне показался сильнее. Месседж в нём чётче. Эти роботы, сканирующие бабу. Бунт, всё такое.

Алина невольно улыбнулась и тут же с усилием сделала серьёзное лицо. В Дружбе действительно получилась, пожалуй, лучшая её работа. Эти датчики, сканирующие воздух, и сексуальная энергия, рвущаяся наружу.

— Да... — произнесла она и тут же закрыла рот руками.

— Ничего, ничего, — закивал Серёга, — я никому не скажу. Жаль только, что плакат в Дружбе мало кто видел. Сколько там, пунктов пятьсот?..

— Семьсот тридцать. Да народу там мало ходит по утрам...

— Нужно было на Северном мосту, там такой же плакат висит.

— Датчики там на каждом шагу, не подлезешь.

— Хотя, дорогуша, даже если бы весь город увидел твои вишенки, вряд ли что-нибудь сдвинулось бы у людей в головах. Тут мощнее надо, мощнее!..

Алина и сама понимала — недотягивает ещё. Подтекста, «месседжа» никто не считывает. В лучшем случае в людях зарождается похоть.

И Серёга словно услышал её мысли:

— Даже если ты снимешь у всех и каждого по паре сотен, они не поймут.

Алина кивнула и улыбнулась. Она вдруг почувствовала себя необычно легко, словно воспарила под самое небо. Груз тайны и непонимания, ругань в её адрес по новостям, тупые взгляды пассажиров в метро... У них ведь даже не пошевелилось, что нельзя. Ну нельзя просто так взять, и понизить человека в статусе только за то, что он посмотрел на голую грудь.

Серёга разлил остатки вина по чашкам.

— Давай. За искусство.

Они чокнулись, Алина выпила и почувствовала, что вот сейчас надо уходить.

— Как думаешь, наверх уже можно?..

Серёга пожал плечами:

— Там облава. Найдут у тебя девизор...

«Откуда он всё знает?..»

— Но бабушка будет волноваться... Да и поздно уже. У тебя, наверняка, свои дела есть.

— Да было одно дельце, — подтвердил Серёга, — ты оставляй запрещёнку тут. Тут её никто не найдёт. Уляжется всё — заберёшь. И обратно к магазину не выходи — могли затаиться.

Алина кивнула и положила приборы на буфет.

— А как отсюда выйти?

— Смотря куда тебе надо.

— На Королёва.

— А дом какой?

— Пятый.

— Так. Королёва, 5. Сейчас я тебе нарисую. Дойдёшь по туннелям — точно никто не сцапает. Смотри...

И Серёга набросал на обрывке бумаги схему.

6

Алина плутала, наверное, часа полтора. Грязная и злая она, наконец, выбралась наружу.

Около бабушкиного дома на Королёва, 5 стояла скорая помощь и жёлтый фургон СДИ.

У Алины ёкнуло сердце. Неужели за ней?.. Она осторожно подкралась к подъезду.

Врачи в синих робах выводили бабулю под руки и сажали её в скорую. Бабуля выглядела плохо, мешки под глазами, халат застёгнут не на ту пуговицу.

Рядом СДИшники загружали в свою машину... Чёрт! Это же Серёга! В шляпе, в костюме неопределенного цвета... Вот сволочь! То есть, пока она лазила по канализации, он рванул к бабуле и...

Девизор! Он, скорее всего, прикинулся ей!.. Внучкой!..

Она рванулась, чтобы треснуть этого гада по голове. Или, хотя бы, успокоить бабулю, поехать с ней в скорой.

Но глянула на себя и остановилась. Надо сначала отмыться, избавиться от вони и принять вид нормального гражданина с КДИ в 2310 пунктов. И Алина поехала домой.

7

От прежней бабули, энергичной старушки, которая ходила на все городские концерты, вела два раза в неделю секцию цигун и выиграла городской кубок по импровизационной поэзии для тех, кому за семьдесят, в больнице не осталось и следа. Алина увидела там старую развалину, которая только стонала, кряхтела и просила подать воды.

— Такие дела, дорогуша, такие дела, — говорила она.

Изменения были настолько разительными, что Алина даже засомневалась, а её ли это бабуля. Опять же, "дорогуша" эта. Бабуля её так никогда не называла — исключительно Линочкой.

Алина пригляделась, и действительно начала замечать небольшие отличия во внешности. Зубы у этой бабули, кажется, стали слишком уж неровными и жёлтыми — настоящая бабуля не вылезала от стоматологов. Ей даже предлагали сниматься для обложки журнала «Опытный Дантист». Да и уши стали какими-то мужскими.

— Догадалась, наконец?.. — усмехнулась бабуля, — туговата ты у меня на ум, дорогуша.

— Ах ты, тварь канализационная!.. — Алинины руки сами потянулись к горлу Серёги, а это на самом деле был он.

— Но-но! Успокойся, дорогуша. Ты же не хочешь потерять свой замечательный рейтинг? Все свои две с лишним тысячи?..

Алина отступила.

— Ты оставишь всё как есть, дорогуша. Иначе бабулечка, — он ткнул пальцем себе в грудь, — случайно узнает маленький секретик своей дорогой внучечки. И расскажет о нём прокурорчику.

— То есть?..

— Да ты и правда тупая! Секретик твой. Про красочки. Про плакатики.

— Да никто тебе не поверит, безымянной твари!..

— Безымянной твари не поверит. А уважаемой бабулечке с КДИ 4802 очень даже поверят.

— Да они мигом расколют твой трюк с девизором!..

— Пока не раскололи, заметь.

— Кстати, как ты это сделал? Девизор же индивидуальный прибор...

— А это уже мой маленький секретик. Дам тебе только одну подсказочку, внучечка. Люди просто так, ни за что, не становятся безымянными. Подумай об этом на досуге. Пока-пока! — и "бабуля" помахала ей рукой.

Алина сжала кулаки, подалась было вперёд, чтобы плюнуть в морду этому беспардонному жулику. Но тот поставил на тумбочку ДИ-датчик и пригрозил ей пальцем.

— Ни гу-гу! — сказал он.

8

Почему изолятор Службы Доброго Имени называли «брюхом» Алина не знала. Может, из-за здания, в котором он располагался — оно действительно напоминала огромный живот. Может, потому, что люди там "переваривались" и крайне редко выходили наружу. А может, это просто очередное сокращение — "Базовый Регулятор чего-нибудь там".

Выглядело брюхо устрашающе — огромное, круглое, со всей этой СДИшной жёлтой раскраской.

Алина застыла перед ним. В голову лезла сотня причин, почему ей не стоит идти туда. Как минимум потому, что оттуда можно не выйти. Потому что её невинные вишнёвые развлечения могут раскрыться. И уж точно всё выплывет, если она попытается разоблачить Серёгу — он хитрющий гад, наверняка припрятал какой-нибудь компромат. Например, записал её признание на камеру. Строго говоря, она ни в чём не признавалась напрямую, но и без этого наговорила достаточно.

Но бросить бабулю там одну она просто не могла. Если не вытащить, то хотя бы просто дать ей понять, что она не одинока.

С другой стороны, фокусы вишневого вора, кажется, уже достаточно расшатали общественность, и если не бросать акции, если продолжать — может, народ поднимется и заставит пересмотреть этот ханжеский Закон о Добром Имени. А там, глядишь, и из брюха всех выпустят. И бабулю...

Правда, даже сама Алина не очень-то верила в пересмотр Закона о ДИ. У него было слишком много сторонников. Да и в то, что Вишнёвый Вор хоть кого-то расшатал, тоже не верила.

Алина сглотнула и, стиснув зубы, двинулась к проходной.

9

— Цель визита?

— Вы понимаете, после его нападения моя бабушка попала в больницу, у неё предынфарктное состояние, на вид она постарела лет на двадцать...

— Цель визита?

— Хочу в глаза ему взглянуть. Хочу понять, как у него рука поднялась...

— Вы понимаете, что контакты с лишенными ДИ субъектами запрещены?

— Да, но я не могу, просто не могу смотреть на бабушкино состояние... Просто не могу!..

— Вы понимаете, что будете оштрафованы на пятьсот пунктов после этого визита?

— Понимаю.

— Понимаете, что вам предпишут обязательное тестирование на соответствие зелёному статусу?

— Да, понимаю...

— Вы продолжаете настаивать?

— Да.

— Проходите. Пятый лифт, двадцатый этаж. Личные вещи сдайте в камеру хранения.

10

Надо сказать, Серёгина оболочка без Серёги внутри выглядела далеко не так стильно. Бабуля, даже под видом канализационного пирата, больше всего походила на бабулю. Та же осанка, те же плавные движения, как в китайской гимнастике. И от этого у Алины закололо в затылке.

— Линочка, дорогая моя! Ты пришла выручить меня! Здесь никто мене не верит!..

Алина обвела взглядом комнату для визитов. Датчиками и камерами, скорее всего, утыкан каждый сантиметр.

— Лучше молчи. Я знаю, кто ты такой, — и Алина многозначительно посмотрела в глаза бабуле.

Та вроде бы поняла намёк, или просто оторопела от Алининой напускной суровости.

— Моя бабушка из-за всего этого очень страдает, и я сделаю всё, чтобы ты НЕ вышел отсюда.

На бабулином пиратском лице отразился неподдельный ужас. Похоже, она не сориентировалась, и решила, что Алина тоже против неё.

— Моя бедная бабулечка... — как бы в никуда сказала Алина и быстро вышла, пока ещё могла сдерживать подступающие слёзы.

11

На первом этаже Алина подошла к стойке.

— Слушаю вас.

— Да. Я бы хотела сделать заявление. Вернее, два заявления:

Первое. Безымянный жулик украл личность моей бабушки, Рахмановой Ларисы Петровны и сейчас живёт её жизнью. А бабушка моя сидит у вас в брюхе под видом этого жулика.

И второе.

Я — Вишнёвый Вор.

12

Камера была совсем маленькая — примерно как Алинина ванная, теперь уже точно бывшая. Там с трудом помещалась койка, была дырка в полу вместо унитаза и мизерное зарешеченное окно под самым потолком.

Бабушка на слушании заявила, что ни о чём таком не подозревала, и что внучки у неё больше нет, и видеть её больше не хочет никогда.

Бабулю всё равно понизили до жёлтого уровня. Когда она выходила из зала даже не повернула голову в Алинину сторону.

Серёга — теперь уже точно настоящий Серёга — тоже сидел где-то здесь, в Брюхе. Девизор его нашли и сразу после слушания уничтожили.

Публичного скандала, на который Алина рассчитывала, почти не было. По новостям немного поудивлялись, что она пришла сама и призналась. Говорили, может и не зря у неё был такой высокий КДИ, может остатки доброго имени у неё до сих пор остались.

Но то, что за дурацкие картинки человек навсегда исчезнет в брюхе — это как раз никого не смутило.

Опять Алина недотянула. «Мощнее надо было, мощнее», — как сказал бы Серёга.

13

Алина села на койку и откинула одеяло.

На матрасе лежали две крупные спелые вишни. Подарок от неизвестного поклонника.

Нимфа пятого уровня

1

Строго говоря, пятый уровень вообще не был жилым. Как, впрочем, и четвёртый. Там проходили трубы, кабели, стоки — словом, коммуникации. Причём, всё важное было на четвёртом — именно туда каждый день спускались сантехники, электрики, инженеры. На пятый же не заходил никто. Вернее, заходил, но крайне редко. Ну, кому, скажите на милость, захочется лезть в дублирующие цепи, если в основных полно работы? Да кому придёт в голову прочищать резервные трубы, если четвёртый уровень постоянно затапливает каким-нибудь дерьмом?..

Тем не менее, на пятом уровне люди жили. То есть, как сказать — люди. Ссыльные. Преступники. Изгнанники. Которых капитан судил и про которых постановил: «Выбросьте их во тьму внешнюю, там будет плач и скрежет зубов».

И тьма там действительно была. Относительная — всё же, с четвертого уровня проходил свет аварийных ламп. А плач и скрежет — это уже по желанию.

Хотя, когда Андрей Лукич осмотрел запасы еды, он уже готов был немного поскрежетать, потому что еды не осталось совсем.

— Вот ведь, интеграл твоей функции...

Андрей поскрёб густую бороду и вытащил из-под лежака стопку карточек. В верхнем углу каждой карточки стоял номер сектора, дальше — описание небольшого (и обычно неприятного) дела в этом секторе, а внизу — надпись «2 Фес 3:10». Отсылка, то есть, ко второму посланию апостола Павла Фессалоникийцам — «Кто не работает, то да не ешь».

Это такой юмор у капитана. Мы вас покормим, конечно, но сначала в канализационный сток нырните и вытащите оттуда ключ на четырнадцать, который уронил какой-то криворукий сантехник. Ну, или что-нибудь в этом роде. Сами-то вы еды на пятом никогда не найдёте. И в этом он прав — есть тут совершенно нечего. Растения без света не приживаются, дичь... Да какая может быть дичь на космической станции, где-то на полпути от Земли к созвездию Скорпиона со священной миссией «Нести свет веры Христовой в отдалённые уголки Вселенной»?..

Словом, кто не работает, тот да не ешь.

Андрей пролистал карточки. Сектор Д4, «устранить засор в трубе». Андрей отбросил карточку на лежак. Сектор Д4, «заменить предохранитель в щитке». Тоже в сторону. Сектор Д4. Сектор Д4. Сектор Д4. Стопка в руках неуклонно таяла, а карточки одна за другой летели на лежак. Все они были в Д4. Андрей туда ни за что не пойдёт, хоть помирать будет.

— Тангенс твоего котангенса... — вздохнул он, сунул карточки за пазуху и побрёл к ближайшей шахте, благо идти недалеко — метров тридцать.

Он лез по знакомому маршруту — нужно подтянуться на трубе 048Б, перепрыгнуть через лужу ледяной и относительно чистой воды и пройти пятнадцать шагов, уворачиваясь от разнообразных гофрированных кабелей. Это была его ежедневная зарядка: к сканнеру, прислонить большой палец, получить задание, а потом обратно.

И вот, шахта, закрытая полуметровым круглым люком. А за люком — длинная лестница, ведущая через четвёртый уровень, через жилой третий в самое сердце станции — капитанскую рубку. Оттуда по пневмотрубе капитан и посылает эти свои карточки.

Андрей Лукич подышал на палец, протёр его о штаны и прислонил к сканнеру. Сканнер пикнул и загудел, в приёмнике что-то щелкнуло. Андрей открыл дверцу — одна одинёшенька маленькая карточка. Андрей поднёс её к глазам.

— Да чтоб тебя на ноль поделили! — опять Д4. Опять этот проклятый Д4.

А в животе уже урчало. И даже голова слегка кружилась. Андрей положил карточку в карман, к остальным. На всякий случай прислонил палец ещё раз — сканнер пикнул и зажёг красную лампочку. Обойдёшься, мол.

«Может, у Ефрема что-нибудь выменяю…» — вздохнул Андрей.

2

Ефрем Афанасьевича сослали лет пятнадцать назад за его знаменитый голый пробег по всей станции. И, как самый древний обитатель, он устроился на пятом уровне лучше всех — захватил единственную действительно жилую комнату. У него была настоящая кровать, а не лежанка из проводов и теплоизоляции. Дверь закрывалась на настоящий ключ. И, самое главное, у него светили две лампочки — недалеко от входа красная и жёлтая в комнате. Ефрем говорил, что когда-то, за пару-тройку капитанов до нынешнего Мишеньки, в этой комнате сидел дежурный и следил за порядком. И уж точно сюда не изгоняли «во тьму». Но кроме Ефрема эту историю никто подтвердить не мог.

Свет красной лампочки всегда завораживал Андрея. Каждый раз, проходя мимо, он задерживался и подолгу смотрел на покрасневшие стены, на свои руки, на уходящие вдаль стволы терракотовых деревьев — хотя они и были всего лишь канализационными трубами. Среди полутёмных сероватых проходов и паутины проводов, Ефремова лампочка была единственным ярким пятном.

Вдруг Андрею показалось что вдалеке, за терракотовыми «деревьями», кто-то стоял. Вроде как с длинными тёмными волосами, спадающими, вроде как, по спине, а ниже небольшая округлая, вроде как, попа, и ноги, тонкие и ровные. Одним словом, там, кажется, стояла совершенно голая и (с такого ракурса) прекрасная девушка.

Голая.

Девушка.

На пятом, вращай его матрицу, уровне!

Андрей тряхнул головой и потёр глаза. Глянул ещё раз — за трубами никого не было.

Подошёл ближе. Никого. Заглянул за трубы, прислушался...

— Померещится же... — пробормотал он, на всякий случай посмотрел ещё раз, вздохнул, перекрестился и постучал в дверь.

— Заходи! — радостно крикнул Ефрем.

Его логово больше всего походило на... логово. С потолка висели рваные тряпки. В левом углу валялись мотки проводов вперемешку с грязным бельём. Из-под белья торчала рукоятка разводного ключа и Бог знает, что там ещё было. В правом углу разлагались сваленные в кучу биоразлагаемые коробки и тюбики из-под еды, и тоже грязное бельё. Слева от кровати горкой лежали не пойми откуда взявшиеся книги (в основном по органической химии) и ещё коробки от еды. Справа, в самом прибранном месте комнаты, ровными рядами стояли самодельные кастрюльки.

А в центре, на кровати, возвышался Ефрем Афанасьевич, голый по пояс, с толстым мохнатым брюхом, косматой седой бородой и редкими сальными волосами. Он плюнул на ладонь, потёр её об грязные брезентовые штаны и протянул Андрею.

— Двести лет ко мне не заходил, Лукич! Ну, где тебя носило?

— Да всё как-то... — пробормотал Андрей, сглотнул и прикоснулся к вытянутой руке. Рука схватила его и утянула в потные объятья.

— Триста лет тебя не видел!.. — крикнул Ефрем ему прямо на ухо. Андрей вяло улыбнулся и с трудом вырвался из огромных рук.

— Садись, рассказывай! — хлопнул его по плечу Ефрем, да так, что Андрей чуть не рухнул на пол.

— Я постою, спасибо, — Андрей на всякий случай отошел назад, к двери, — как твоё здоровье?

— Отлично здоровье, — Ефрем схватил двумя руками живот и тряханул им в воздухе, — во!

— А питомцы твои как?

Тут Ефрем погрустнел.

— Питомцы, вот знаешь, так себе. Галеты, которые Мишаня нам сюда присылает, даже плесень не берёт, они в корягу бездрожжевые, и вообще. Сахару тоже кот наплакал. Короче, один бидон ещё кое-как, а остальные не взялись совершенно. Открой третью кастрюльку, черпани по чарочке. Она, конечно, слабовата...

— Нет, спасибо. Я после твоей предыдущей бражки еле дорогу домой нашёл, а та была «вообще слабенькая».

Ефрем усмехнулся.

— Ага, в тот раз тебя знатно забрало. Ты ещё плащ мой парадный где-то откопал и рыдал над ним, весь в соплях угваздал.

Андрей сглотнул. Тот раз он помнил смутно, но, кажется, он тогда принял какую-то Ефремову тряпку за сарафан своей жены. Бывшей жены.

— Эх, мне бы винограда вырастить, — мечтательно сказал Ефрем, — чтобы ягоды плотные, фиолетовые, с белым налётом... Чтобы грозди тяжёлые, сочные... Вот тогда бы я сбродил! Или Мишаню как-нибудь убедить?..

— Да не пришлёт он тебе винограда никогда, сколько раз уже это обсуждали. Михаил редкостный... как бы это сказать...

— Козёл?

— Нет, который всё по правилам...

— Фарисей?

Андрей нахмурился, но продолжать не стал. Тем более, что капитан действительно был редкостным фарисеем. Да и говорили они об этом с Ефремом за последние восемь лет тысячу раз.

— Я чего пришёл. У тебя, чисто случайно, карточек нет невыполненных? Я бы обменялся.

— Что, опять Д4?

Андрей кивнул.

Ефрем встал, почесал пузо, подошёл к третьей кастрюльке, отпил чуть-чуть, прислушался к ощущениям, отпил ещё.

— Точно не хочешь?

Андрей замахал руками:

— Нет, ты что! Я же не завтракал, развезёт...

— Так что ж ты молчишь! У меня тут как раз запасец появился. В наследство, так сказать.

— В смысле «в наследство»?

— Ну, от Кости.

— А он, что, — Андрей показал пальцем вверх, — раскаялся и обратился?

Ефрем помотал головой:

— Ты не знал, что ли?

— Нет.

— Повесился он, уже неделю как. Помяни Господь его душу.

— Помяни Господь...

Костя... Костя был самый молодой из них. Славный парень, способный. Тригонометрию на лету схватывал. Называл его по-школьному — «Здравствуйте, Андрей Лукич», «Как вы считаете, Андрей Лукич...»

Прожив пару месяцев на пятом, он замкнулся — все через пару месяцев замыкаются — и Андрея избегал. Общался в основном с Ефремом — Андрей слишком напоминал прошлую жизнь. Школу, яркий свет, еду на тарелке, сон в кровати.

Пока Андрей предавался воспоминаниям, Ефрем нацедил из третьей кастрюльки в две самодельных пиалы и протянул ему одну.

— Помянем.

Андрей кивнул и быстро выпил. Брага была отвратительная — как стухшая галета, только приторная. И тут же вмазала по мозгам — стены комнаты начали как-то мелко дрожать. Андрей подумал, что сейчас упадёт, и вдруг почувствовал, как ему в руку лег тюбик с белковой добавкой. Так уж их тут кормили — галеты и тюбики, тюбики и галеты. Мол, другого вы не заслуживаете.

Андрей быстро выдавил в рот весь тюбик и проглотил. Белковая добавка не была лучом света в мире кулинарии. Мягко говоря. Но от неё тут же полегчало.

— Завидую, Лукич, как мало тебе надо!

— Но почему?..

— Что — почему? Почему так мало надо? Не знаю, может из-за грамм на килограмм, может ферменты печени...

Андрей мотнул головой:

— Да нет. Костя почему повесился?

Ефрем пожал плечами:

— Пятый уровень, чего ты хочешь... Ладно, давай свои карточки, посмотрим, чем могу.

Андрей протянул пачку. Ефрем взвесил её в руке, уважительно кивнул. Выудил откуда-то гнутые очки, нацепил на нос и с деловым видом стал читать.

— Это уже сделал, протечка... — сказал он и ловко отбросил карточку в кучу мусора. Карточка перевернулась тыльной стороной — там была табличка, где можно отметить, что хочется за работу: получить еду или одежду, или медицинского робота на время. А снизу надпись: «Деян. 3:19» намекала, что надо покаяться и обратиться, и тогда их возьмут обратно наверх.

— Вот ведь лицемеры! — ворчал Ефрем, — они ж тебя специально только в Д4 посылают! Это надо быть такими ехиднами! Знают же, что тебе больно...

Андрей еле улыбнулся в ответ.

— Об одном жалею, — Ефрем оторвался от чтения, — что не могу...

— Ещё раз посмотреть на их оскорблённые лица? — закончил за него Андрей.

— Рожи, точнее. Если хочешь знать, я даже пьяным тогда не был, просто достало это фарисейство и лицемерие, и всё вот это!..

Андрей кивнул. Ефрем так говорил каждый раз, каждый раз на протяжении последних восьми лет. Может быть и раньше говорил, только Андрея-то ещё тут не было.

Поначалу Андрей пытался возражать — мол, я тебя видел, ты еле на ногах стоял. А потом перестал — зачем человека расстраивать?..

Тем временем, Ефрем закончил читать.

— В общем смотри. Вот эти, — он показал на кучу мусора, — мне уже присылали пару месяцев назад. Далее. Эти, — он протянул Андрею штук пять, — оставь себе на чёрный день. Остальные я тебе обменяю. Чего тебе больше нужно, еды или карточек?

— Мне...

— Видимо, немного еды сейчас, остальное обменять?

— Да, и ещё тюбик присчитай.

— Обижаешь! Для дорогих гостей тюбиков не жалко.

Спустя пару минут Андрей стоял в дверях с коробкой галет в руках и белковыми тюбиками в карманах. Он обернулся и спросил:

— Ефрем, а ты не встречал тут девушку? У неё тёмные волосы ниже спины, изящная фигура и, как бы это сказать... она не вполне одета?

— Голая что ли?

— Угу.

— Лукич, я тебе этого никогда не говорил, но, по-честному, мне в этой темноте голые бабы со второго дня мерещились. И все пятнадцать лет мерещились. С длинными волосами, с короткими, иногда и вовсе без волос. Худые и толстые. Высокие и низкие. Всякие.

Андрей кивнул и вышел.

3

В терракотовом лесу, прямо под красной лампочкой, Андрей сел на пол и распаковал галеты. Отличное место чтобы пообедать. Да и поужинать заодно. Он выдавливал на галету белковую добавку, накрывал сверху второй галетой и направлял этот сэндвич в рот. Первые три пролетели как-то совсем незаметно, на четвертом он вспомнил, что нужно жевать, а к шестому понял, что галеты, как всегда, безвкусные, а добавка... Её всё время хотелось посолить, поперчить, сделать с ней хоть что-нибудь.

Он почему-то вспомнил прекрасный сад около учебной зоны. Двухметровые яблони, усыпанные золотистыми сочными плодами. Густой крыжовник, в который могли пробраться только садовники в специальных перчатках. Фонтанчик с прозрачной питьевой водой и ту скамейку под грушей, где он сидел однажды после занятий и смотрел, как листья шевелятся на ветру. К нему подошла Таня в жёлтом сарафане с ромашками:

— Здесь вытяжка от вентиляции, поэтому они и дрожат.

— Знаю, — кивнул Андрей. Странно, он мог абсолютно точно описать и сад, и грушу, и желтый сарафан до последней ромашки — но Таниного лица вспомнить не мог, как ни старался. Он помнил, вернее понимал, что у неё были карие глаза, тонкий нос, длинные ресницы. Но самого лица не восстановить не могу, картинка в голове расплывалась в какое-то пятно.

Красная лампочка мерно гудела. Андрей смахнул крошки с бороды и собрал остатки еды за пазуху. Не хотелось уходить из «леса», погружаться обратно в темноту сырых тоннелей.

Здесь даже пахло как-то иначе. Не сырым затхлым подвалом, как везде, а как будто даже и настоящим лесом — мхом с капельками росы, грибами на старом пне. По крайней мере, в лесочке с карликовыми соснами возле производственных блоков пахло именно так. Андрей вдохнул полной грудью и закашлялся.

Тут он услышал какой-то звук. Сначала он подумал, что в одной из труб закапала вода, но звук приближался, нарастал. Это были вроде бы шаги, но какие-то лёгкие, воздушные. Уж точно не Ефремовы.

Вдруг из тоннеля вышла девушка. Она шла быстро, длинные волосы парили сзади как плащ. Впрочем, кроме этого плаща на ней совсем ничего не было.

«Опять она».

Андрей сглотнул.

Она шла мимо, не глядя по сторонам. На её белой коже свет лампы отливал не терракотовым, а, скорее, цветом вишневых бутонов. Волосы у неё оказались не тёмные, а рыжеватые. Талия тонкая, ноги худые и ровные. Небольшие острые груди.

Она прошла мимо Андрея, словно его и не было вовсе. За ней летел тот самый лесной аромат.

Она почти скрылась в противоположном тоннеле, но вдруг остановилась. Повернула голову и взглянула Андрею прямо в глаза. На её губах играла лёгкая улыбка.

Андрей с трудом улыбнулся в ответ:

— Здрасте...

Она хохотнула и убежала в тёмноту.

4

Кряхтя, Андрей поднялся с пола. Потянувшись, он зашагал налево, домой. Ну и что, что девушка. Будто он девушек никогда не видел. Ну и что, что голая — более того, в этом есть какой-то подвох. Наверняка ведь галлюцинация — то ли от голода, то ли он просто начал потихоньку съезжать с катушек в этом подвале.

Андрей погладил округлившийся живот. Нет, вряд ли от голода. Было бы странно.

Может, у него опухоль мозга началась? Давит на какой-нибудь центр, центр и проецирует на сетчатку голых баб. Вернее, девушек. Ну что ж, такая смерть ему нравится, давите и дальше.

Андрей поднял голову и не сразу сориентировался. Вроде бы, он шёл в сторону дома, а места были не слишком знакомыми. Он моргнул и пригляделся.

Ноги сами унесли его в другую сторону, следом за таинственной нимфой. Где-то неподалёку журчала вода.

Журчала? Вода?!

Андрей встрепенулся и побежал на звук. Если прорвало трубу, может затопить весь сектор за десять минут. Датчики, конечно, сработают и перекроют входы, чтобы остальные секторы не пострадали. Но потом всё равно придётся сюда нырять, искать протечку — кто ж ещё сюда полезет? Уж точно не Ефрем, он и плавать-то толком не умеет. Значит, нырять Андрею. Если ещё повезёт, и он успеет убежать до герметизации.

Не говоря уже о том, что девушка, кем бы она ни была, тоже где-то здесь. И она-то наверняка утонет.

Он двигался быстро — перепрыгивал кабели, протискивался через узкие проходы. Он даже проскочил одну — или две — шахты.

И вот, он выбрался на открытое пространство. «Сектор Г4», — отметил он про себя. Сквозь дренажные решётки четвертого уровня пробивались редкие лучи света.

Девушка стояла в центре. Она откручивала вентиль на широкой трубе. «Двухсотка — отметил про себя Андрей, — зальёт за три минуты».

— Что ж ты делаешь-то!.. — крикнул Андрей, легонько отпихнул девушку, схватился двумя руками за вентиль и со всей силы крутанул его. Вода — а, судя по специфическому запаху, она была технической, из двигателя — быстро иссякла. Несколько толстых капель ещё повисели на краю, упали вниз, и на этом потоп закончился.

Фух.

Андрей сурово посмотрел на девушку, но та только хохотнула и провела тонкими пальцами по его бородатой щеке. По спине побежали мурашки.

Андрей хотел на неё наорать, но у него не получилось. Он спросил медовым голосом:

— Зачем же ты вентиль-то крутила?

Вместо ответа девушка приоткрыла рот и тонким языком облизала вишнёвые губы. Андрей сглотнул, у него зашумело в голове. «Так, соберись!»

— Ты пить хотела?

Девушка кивнула.

— Эту воду нельзя пить. Пойдём, покажу, откуда можно.

Он залез за пазуху и долго рылся в многочисленных карманах. Краны с питьевой водой на нижнем уровне все были без вентилей — видимо, чтобы не расходовать ценный ресурс. Поэтому Андрей никогда не выходил из дома без разводного ключа, это был его принцип. Неужели, на этот раз забыл?!

Нет, вот он, родимый. В подкладку провалился.

— Идём.

5

Девушка припала к крану и жадно глотала. Вода стекала по подбородку, по тонкой шее, капала с острых грудей.

Андрей заворожено за ней наблюдал и чувствовал, что краснеет. Ему вдруг стало нестерпимо жарко в своих одеждах. На лбу выступил пот. Чтобы как-то отвлечься, он заговорил:

— Вы ведь не преступница? Вас сюда не ссылали?

Бульк, бульк, бульк.

— Вы сюда из любопытства спустились, посмотреть, что тут интересного? — «Дурак, что ты несешь? Кто же из любопытства голышом в канализацию лезет?!»

Андрей откашлялся.

— Вы, должно быть, в какой-нибудь игре участвуете. Мы когда-то давно, когда только прошли греческие мифы, тоже играли. Я был, вы не поверите, Адонисом. А вы, видимо, нимфа?..

Девушка перестала пить, отодвинулась от крана и медленно вытерла губы. Нежные тонкие губы.

Андрей подумал, что сейчас упадёт в обморок и заговорил ещё быстрее:

— Простите, я, кажется, не представился, меня зовут Андрей Лукич, я тут уже давно обитаю, уже лет восемь как. Хотите, я вам тут всё покажу? Здесь, правда, смотреть особо нечего, но всё равно, проведу вам экскурсию, хотите? Постойте, куда же вы! Вы же даже не сказали вашего имени!..

Сверкая пятками, нимфа убежала куда-то в темноту. Андрей протянул руку ей вслед и хотел ещё что-то крикнуть, но в горле пересохло.

«Я, пожалуй, тоже попью». Он прильнул к крану, и первое время вода действительно охлаждала его, пока он не вспомнил, как ещё минуту назад вишневые губы нимфы касались этого крана.

6

Андрей стоял у себя в ванной. Он был моложе на восемь лет, хотя по виду на все двадцать. Нынешний Андрей никогда бы не узнал того человека из зеркала, если б встретил в тёмных тоннелях. Когда-то он им был, когда-то давно…

— Ты куда собрался? — кричала из комнаты Таня.

Андрей макнул бритву в горячую воду и провёл по щеке. Двухдневная щетина зашуршала под лезвием.

— Я спрашиваю, куда собрался?

Андрей прополоскал бритву в стакане:

— Консультация, — негромко сказал он.

В комнате сдвинулся стул, Таня подошла и встала в дверях.

— Куда-куда?

— Консультация, говорю. Надо помочь одному дипломнику.

— И как его зовут, этого дипломника? Мне казалось, Коля уже защитился.

— Защитился, — Андрей опять смочил бритву и аккуратно повёл вдоль уха.

— И кто же?

— Это Настя, её нужно по докладу погонять.

— Настя Кузьмина или эта белобрысая из А2?

Андрей набрал воды в ладонь и смыл остатки пены с лица.

— Семёнова. Из А2, если угодно.

Он повернулся к двери. На Тане была бежевая ночнушка чуть выше колена, руки она скрестила на груди, а вот вместо лица Андрей видел только мутное цветовое пятно.

— А почему, скажи пожалуйста, ты её назвал «дипломник», а не «дипломница»?

— В смысле?..

— ...и зачем ты так фуфыришься, Андрюшенька?

— В смысле?..

— Рубашечку приготовил, бреешься вот, сейчас одеколончиком сбрызнешься?..

— Как — зачем? Преподаватель должен хорошо выглядеть.

— А в этом ли дело, Андрюша?

— Конечно, в этом, а в чем же ещё?

Таня вздохнула.

— Ты понимаешь, Андрюша, что это позор?

Он удивлённо моргнул.

— Вот это твоё поведение. То, как ты на девиц своих молоденьких пялишься, как побежишь сейчас «на консультацию», распушив хвост!..

— Но Танечка, — Андрей коснулся её локтя, — ты же понимаешь, что ничего не было и не будет?..

Таня тряхнула рукой, словно прогоняла назойливую муху.

— Не важно. Ты всё время пялишься на девиц, и все об этом знают.

— Да я не пя...

— Андрюша, нас тут двести человек! Двести чёртовых человек!..

— Не чертыхайся.

— Андрюша, чёрт тебя дери! Неужели же ты думаешь, хоть кто-нибудь хоть чего-нибудь про кого-нибудь не знает?! Чёрт! Да останови любого, он лучше тебя расскажет, что ты на чёртов завтрак ел!

— Да не пялюсь я...

— Только этим и занимаешься! Я молчала. Я, Андрюшенька, пять лет молчала. Но весь чёртов корабль!..

— Танечка, не ругайся.

— Ты в курсе, преподаватель хренов, что твоим студенткам родители специальную одежду выдают «чтоб Андрей Лукича в грех не вводить»?.. — Таня закрыла лицо, — Господи, какой позор!..

— Не упоминай...

— Да хватит уже!.. — Таня развернулась и вышла, хлопнув дверью.

7

Андрей отпрянул от крана и завинтил его. На бороде висели холодные капли, Андрей потёр лицо руками, смахнул воду и огляделся.

Он был там, где и должен был быть. В тёмном сыром подвале. Без Тани. Один. С черствыми галетами и белковой дрянью в тюбиках. Он это заслужил.

Но, интеграл твоей функции, почему же он опять пялился на девиц?! Да откуда она вообще взялась, девица эта? И была ли она на самом деле?

«Я просто спятил тут внизу, — ухмыльнулся Андрей, — или бесы атакуют».

Он встал и торопливо пошёл домой. У себя на лежаке, в почти уже родном Б2 его будет гораздо сложнее смутить этими вашими ровными ножками, этими вашими небольшими острыми грудями, ягодицами этими аккуратными. Рыжими волосами ниже спины.

Вперёд, вперёд, не озираясь!

«Ты всё время пялишься на девиц».

Бегом, не глядя по сторонам!

Вдруг — истошный вопль. От него заложило уши. Андрей замер.

Это нимфа. Точно она.

Если на секунду — хотя бы на долю секунды — предположить, что девица ему не померещилась, что просто кто-то решил над ним подшутить, спустился со станции... Ей сколько лет, двадцать?.. Восемнадцать?..

Андрей побежал на крик и в уме перебирал девочек восьми-девяти лет, которых знал ещё там, наверху. Ульяна, дочка повара из Г2? Нет, не похожа. Лицо совсем другое. Старпомовская Аня? Вряд ли, она вроде бы блондинкой была. «Да никого я уже не помню! — взвыл Андрей, — да и Бог с ними, не важно это».

Она лежала на полу в неестественной позе.

Андрей кинулся на колени. Не дышит. В голове тут же пронеслись обрывки какой-то инструкции по первой помощи. «Положите на спину». И так лежит. «Расстегните ворот». С этим сложнее — нечего расстёгивать. «Проверьте пульс».

Стоп. А пульса-то нет.

Он наклонился к девушке, вытер бороду рукавом и с силой вдохнул ей в рот воздуха. «Что там дальше, что там дальше надо делать!..» Но, как назло, больше никаких мыслей в голове не было.

Андрей ещё раз дунул девице в рот, но видимо делал что-то не так, потому что она не подавала никаких признаков жизни.

Трясущимися руками, Андрей полез за пазуху и вытащил карточки. «Нужен медицинский робот. Они могут прислать робота. Только быстро, быстро. Надо выловить какое-нибудь нужное дерьмо из ненужного дерьма и отправить по трубе...»

Андрей оглянулся: «Сектор-то какой?». Не слишком знакомые места, он тут редко бывает. На дальней стене он разглядел — Д2.

Он судорожно листал карточки, карточки выпадали из рук. «Скорее, каждая секунда!..»

Вот. Самое ближнее. Времени нет. Через десять минут ей уже никакой робот не поможет.

«Сектор Д4. Вытащить из стоков 068Д или 069Д браслет из светлого металла». Пойдёт.

Д4?! Андрей поёжился. Другого выхода нет, нужно идти.

Он подхватил нимфу на руки и, как мог, побежал. Девушка почти ничего не весила.

8

Строго говоря. Андрей уже и сам не помнил, почему ему нельзя в Д4. Кажется, он хотел что-то забыть про этот сектор, и, судя по всему, преуспел.

Он на полсекунды замялся под аркой, за которой начинался тот самый запретный сектор.

Он заворожено смотрел на светлую пластину с номером сектора, в затылке кололо.

«Десять минут, Андрюша!» — напомнил он себе и шагнул за порог.

Почему-то, его начал бить озноб, но он продолжал идти.

Запах леса и грибов усиливался. Андрей наклонился к девушке — вроде не от неё.

Впереди виднелся какой-то неяркий свет, Андрей пошёл туда. Он не помнил расположение сливных труб в Д4, но вряд ли оно отличалось от других секторов. То есть, надо идти почти до конца.

И вот, он вышел к источнику света.

Зелёный сочный мох целиком застелил пол. У него была странная структура, чрезвычайно густая. От него исходило изумрудное свечение.

9

Таня сидела перед ним. С левого плеча слетела бретелька от жёлтого сарафана. Танины пальцы погрузились в небольшой островок зелёного мха на полу. В потёмках кожа на спине отливала медью.

— Потрогай, он как будто живой! — не поворачиваясь, сказала Таня.

Место нашла она. Искала что-то для курсовой по истории и нашла. Здесь было темно и довольно чисто, здесь не было ни одной живой души — немногочисленные изгои сюда редко заходили. А, самое главное, здесь рос загадочный мох.

— Не бойся, Андрюша! — Таня вынула пальцы изо мха. Долю секунды они продолжали светиться изумрудом. Она протянула руку:

— Давай!..

***

«Десять минут!»

Андрей тряхнул головой. Нельзя отвлекаться. Девушка не дышит. Сердце не бьётся. Нужно...

Он посмотрел на свои руки.

Вместо обнажённой нимфы они держали в воздухе большой кусок зелёного мха. Если приглядеться, у этого куска можно было увидеть выступ, напоминающий голову, какое-то подобие шеи, два небольшие острых холмика, длинные зелёные вроде бы ноги.

«О Господи! — Андрей стряхнул с себя мох, — я окончательно съехал с катушек!»

Он застонал.

***

Мох щекотал пальцы. Зелёные листья шевелились на каком-то неведомом ветру. Мох казался тёплым на ощупь, и он словно просвечивал через руку.

— Чувствуешь?.. — Таня коснулась его плеча и уткнулась носом в шею: — он живой!

Андрей кивнул.

— Как ты думаешь, откуда он здесь? — прошептала Таня.

Андрей пожал плечами:

— Может, споры из лаборатории в вентиляцию попали?..

— Я проверила по каталогу, у нас такого нет.

— С Земли приехал контрабандой?

— Там такое тоже не растёт. Правда, интересно?.. — Таня прижалась к нему и совсем тихо сказала, — я думаю, он из космоса!..

— Инопланетный мох?

— Почему бы нет?.. А питается он знаешь чем?

— Людьми?..

Таня засмеялась:

— Вряд ли, тогда бы он совсем засох. Мне кажется, он питается сильными чувствами. Яркими эмоциями. То есть, какими-нибудь там мозговыми волнами, ты в этом лучше разбираешься.

Андрей недоверчиво хмыкнул.

— А почему иначе он так разросся пока мы тут с тобой?.. — Таня слегка куснула его за мочку уха.

***

Андрей испуганно озирался. Была небольшая – почти нулевая – вероятность, что его всё-таки разыграли. Раздели какую-нибудь студентку и отправили вниз «расшевелить Андрей Лукича».

Ведь задания в Д4 ему посылали? Посылали. Он туда не шёл? Не шёл. Вот и...

Но пульса-то не было!

Ну, допустим, это как-то можно провернуть. Какое-нибудь особое лекарство, ещё что-нибудь...

Андрей прислушался. Нигде ни шороха. Если девица и была, она уже убежала наверх и хихикает там с подружками.

«Но кто ж её послал, распредели тебя Гаусс?! Да никто, никто не мог! Это же какую надо иметь извращённую фантазию, чтобы живую девушку, такую красивую, отправить во внешнюю тьму!.. К грязным, одичавшим преступникам?..»

Миша бы точно на это не пошёл. Он же редкостный фарисей. Всё должно быть по правилам — а девицу раздевать совсем не по канону, знаете ли.

А без капитана — некому.

«Поздравляю вас, Андрей Лукич, вы официально рехнулись».

***

В секторе Д4 Андрей боялся вовсе не мха. Он не боялся вспомнить об их первом свидании и о том, как Таня прижималась к нему и шептала всякую чепуху про инопланетный мох. В этом не было ничего ужасного, скорее наоборот.

Он боялся других воспоминаний. И практически их забыл.

И небольшую комнату, и зелёный ковёр, который Таня нашла где-то на складах и притащила «чтобы нам было так же хорошо, как внизу». И, главное, почти забыл низкий чайный столик, стоявший на этом ковре. С острыми и твёрдыми углами.

И совсем забыл, как он оттолкнул Таню в пылу ссоры.

И как она лежала на зелёном ковре, раскинув руки.

И её лицо, такое прекрасное, неожиданно спокойное...

И такое неживое.

И кровь, которая быстро впитывалась в ковёр.

10

Андрей сидел на полу и рыдал.

— Таня, Танечка, прости меня...

А мох разрастался по всех стене, занимая уже полсектора, переливаясь зеленоватым светом и источая нежный запах осеннего леса, грибов и палых листьев.

В голове словно прорвало плотину, и его чуть не смыло волной разнообразных воспоминаний. О Тане, о том, как они жили наверху. Как ссорились и как мирились. Как друг друга изводили, и как поддерживали. Как пили чай за тем самым столиком, лёжа на зелёном ковре совсем без одежды.

И во всех этих воспоминаниях к Тане, наконец, вернулось её красивое лицо. Чуть смуглая кожа. Ямочки на щеках, когда она смеялась. Морщина на лбу, когда расстраивалась. Всё вернулось.

Андрей встал, стряхнул клочки мха со штанов и пошёл.

Шаг за шагом, шаг за шагом. Он шёл всё быстрее и быстрее. К ближайшей шахте он уже прибежал со всех ног.

Он распахнул люк и ступил на металлическую ступеньку.

Наступило время покаяния.

Ему было пора наверх.

А в секторе Д4 из изумрудного мха выросли крупные виноградные гроздья. Сначала зелёные, но они быстро темнели, наливались фиолетовым цветом. На ягодах выступил белый дрожжевой налёт. Они выглядели очень вкусными и сочными. Они манили к себе. Они обещали множество ярких эмоций.

Клин - четыре четверти

Осень 1968 года

Толя Воробьёв стоял у двери деканата и боялся. Он перебирал события последних дней, а то и месяцев, а то даже и лет, и пытался понять — за что же его вызвали. Да ещё и с такой помпой — переполошив всю консерваторию: «Воробьёва срочно к декану!»

Толя вообще не любил к себе излишнего внимания, а от такого позорного «срочно к декану» он вообще готов был сгореть со стыда.

Последний раз в этом кабинете он был лет пять назад, на первом курсе. Его тогда фактически выкинули с фортепианного факультета. И, кто знает, в любой момент могут выкинуть отсюда.

Там сказали: «концертный пианист не должен убегать со сцены и прятаться в подсобках». Да, он убегал. Да, прятался. Но просто ему было мучительно стыдно от того, как он портил прекрасную музыку!

Сейчас, на композиторском, ему тоже бывало мучительно стыдно. Но, по крайней мере, он мог спокойно уйти из зала, и никто этого практически не замечал. Нет, оркестранты, конечно, издевались над ним. Говорили всякие гадости за спиной (а иногда и в лицо). Но это Толя воспринимал спокойно — пока ему не нужно было слушать, как они издеваются над его музыкой.

Вообще, он терпеть не мог, когда исполняют его музыку. Ему всегда казалось, что он её испортил, что записал как-то не так (не говоря уже о кривом исполнении). Потому что в голове она звучала несравненно лучше. Несравненно лучше. И он под разными предлогами сбегал с репетиций, отчетных концертов и отовсюду, откуда только можно было сбежать.

О том, чтобы играть свою музыку самому не было даже и речи. Потому что звучало это всегда ну просто отвратительно (так, по крайней мере, ему казалось).

***

Скрипнув, дверь кабинета отворилась, и вышел сам Теодор Фридрихович, декан композиторского.

Толя почувствовал, как медленно сползает по стенке.

— А, Воробьёв. Наконец-то. Заходите, заходите.

Толя попытался сделать шаг, но не смог — он будто бы вообще разучился ходить.

Теодор Фридрихович его мягко, но настойчиво подтолкнул и быстро закрыл дверь.

Назад пути не было.

***

В кабинете стоял длинный стол, а во главе было рабочее место декана, заваленное документами, партитурами и папками.

За столом сидело двое мужчин. Один довольно упитанный, с большими рыжими усами. На нём был коричневый костюм и жёлтая рубашка. Он двигался медленно и важно, и смотрел на всё с лёгкой насмешкой. Второй — худой, с усами поменьше. На нём были очки на пол-лица и серый в широкую полоску костюм.

Толя почему-то подумал, что они похожи на двух котов. Первый — на толстого рыжего перса, а второй – на молодого вертлявого кота без породы.

— Садитесь, — Теодор Фридрихович указал на длинный ряд стульев.

Толя пристроился на краешек.

— Эти товарищи, Анатолий, хотят поговорить с вами о вашем будущем, — сказал Теодор Фридрихович и, кивнув двум «котам», выскользнул из кабинета.

Рыжеусый чуть приподнялся и протянул через стол лапищу с волосатыми пальцами.

— Иван Степаныч, — сказал он, и Толя, мелко кивая, пожал руку.

Второй сам перехватил Толину кисть и быстро сказал:

— Владилен Тюрин, очень приятно с вами познакомиться.

— Очень... — выдавил из себя Толя.

— Анатолий, — проговорил рыжеусый, — каким вы видите ваше будущее?

Разговаривая, Иван Степаныч медленно моргал — не то щурился от яркого света, не то засыпал в тепле деканата. При этом он не сводил взгляда с Толи, а усы вообще, казалось, жили своей собственной жизнью — описывали в воздухе замысловатые фигуры, можно даже сказать фигуры высшего пилотажа — если, конечно, усы можно пилотировать. Толя заворожено наблюдал за этими движениями и даже прослушал вопрос:

— Что, извините?..

— Каким вы видите ваше будущее? — повторил Иван Степаныч чуть громче, а его усы при этом зашевелились ещё сильнее.

— Ну, скоро я допишу выпускную работу...

— Про вашу выпускную работу мы знаем, — сказал Иван Степанович, достал откуда-то большую нотную тетрадь и плюхнул её на стол, — что вы будете делать после?

Толя взглянул на тетрадь, на нотные закорючки, на аккуратно выведенные слова crescendo и allegro, на знаки при ключе, и внутри у него похолодело — это и была его выпускная работа. Его «Трио-соната F-dur в стиле Буги-Вуги». Вернее, черновик. Который он только позавчера сдал профессору Голубеву на проверку.

— Так что же вы собираетесь делать после консерватории, Анатолий? Представьте, что вам уже выдали диплом, — сказал Владилен и добродушно улыбнулся.

Толя пожал плечами:

— Честно говоря, не знаю.

— Ну, всё-таки, расскажите нам, — Владилен снял огромные очки и, щурясь, посмотрел Толе в глаза, — расскажите нам, пожалуйста. У вас же должны быть хоть какие-то соображения на этот счёт!

— Соображения...

— Да. Расскажите, — Иван Степаныч тоже попытался улыбнуться, но улыбка у него вышла не дружелюбная, а, скорее, плотоядная. Как у кота, который поймал мышь.

Толя вздохнул и пробормотал:

— Я поеду к маме, в Смоленскую область.

— Почему? — Иван Степаныч всем своим видом изображал удивление.

— Ну...

— Почему же?

— Да потому что из меня композитор, как из коровы балерина! — почти крикнул Анатолий.

Рыжеусый махнул рукой и сказал:

— Ну, это вы бросьте, — он приподнял Толину выпускную работу, — мы в курсе, какой вы композитор.

— Да-да, очень интересная и свежая работа. Поверьте нашему мнению, Иван Степанович и я — мы в этом разбираемся — поддержал его Владилен.

— Но я не могу всё это слушать! Как я буду работать композитором, если я не могу всё это слушать? Все эти репетиции, премьеры, концерты, творческие вечера — как?..

— Я вам так скажу. Можно работать композитором и без всего этого! — сказал Иван Степаныч с таким довольным видом, словно весь разговор был ради этой фразы.

— По-моему, без этого нельзя.

— Можно, — Иван Степаныч повернулся всем корпусом, — Владилен, достань подписку.

Владилен надел очки, вынул из-под стола кожаный портфель и, долго перебирая бумаги, взял одну. Затем обошёл стол и положил её перед Толей.

— Чтобы продолжить беседу, Анатолий, вы должны дать подписку о неразглашении. Предмет нашего с вами разговора — секретный.

— Секретный?..

Иван Степаныч и Владилен одновременно кивнули.

Толя поднял документ и начал читать. «Министерство Культуры СССР. Подписка о неразглашении государственной тайны». Что за бред? Какие могут быть тайны в министерстве культуры?

Как может работа композитором быть секретной?

— Может, — сказал Иван Степаныч. Неужели Толя говорил вслух?

— А если я не подпишу?

— В Ельнинской музыкальной школе как раз не хватает учителей сольфеджио.

«Откуда они знают про Ельню?..» — подумал Толя. Впрочем, он догадывался, откуда. Более того, он подозревал, что эти два «кота» знают про него вообще всё — может быть даже больше, чем он сам.

«Терпеть не могу сольфеджио» — подумал он и быстро расписался внизу документа.

— Спасибо, — сказал Владилен и аккуратно убрал бумагу обратно в портфель, а портфель — под стол.

Иван Степаныч повернулся к Толе и улыбнулся, наверное, самой хитрой улыбкой в мире. Ну, в Советском Союзе-то точно. И с этой хитрющей улыбкой на лице он спросил:

— Как вы относитесь, Анатолий, к Вьетнамской войне?

Вопрос застал Воробьёва врасплох. Он вообще не очень интересовался мировыми событиями. Иногда только на кухне общежития слышал что-то по радио. И он, сам того не ожидая, сказал:

— Руки прочь от Вьетнама...

— А как вы считаете, — Владилен поднялся со стула и подошёл поближе, — должно ли наше советское государство помогать вьетнамским товарищам, стенающим под железной пятой империализма?

— Я в этом совершенно не разбираюсь, — сказал Толя.

— А думаете-то как? — Иван Степаныч подался чуть вперёд.

— Честно говоря... — начал Толя.

— Да-да, нам интересно именно ваше честное мнение.

— Честно говоря, мне кажется, нужно сделать всё, чтобы война поскорее закончилась.

— Даже сдаться противнику? — Иван Степаныч подался вперёд.

Воробьёв пожал плечами.

— Может быть, — и подумал: «Я говорю какие-то глупости. Если они и хотели предложить мне работу – то сейчас точно откажутся».

А Иван Степаныч, наоборот, широко улыбнулся и сказал Владилену:

— Ну, что я тебе говорил?

Владилен засунул руку в карман и достал три рубля:

— Никогда не мог понять, как вы всегда угадываете.

— Я не угадываю, Владилен, это профессионализм! — и он с довольным видом убрал купюру во внутренний карман.

Владилен вздохнул, повернулся к Толе.

— Это был правильный ответ, Анатолий. Иными словами, вы нам подходите. Нам нужны именно мирные, даже, может быть, чересчур мирные люди.

Как вы знаете, тёмные силы нас, как бы это помягче сказать, злобно гнетут. Импортируют войну на Ближний Восток, в Африку, во Вьетнам. И один из способов борьбы с милитаристской мощью США и блока НАТО — поддержка протестов на их территориях.

Но нужно учитывать, что ЦРУ бдительно следит за революционно настроенной молодёжью. И явно оказывать поддержку мы не можем. Любой след, ведущий к Советскому Союзу, обнулит все успехи, достигнутые до сего момента.

Поэтому мы должны неявно поддерживать бунт в капиталистических...

— Но я-то что могу сделать? — не выдержал Толя. Он вообще не понимал, к чему этот разговор, — я же не поеду в Париж кидать булыжники с баррикад! Я и по-французски-то не понимаю...

— Вам и не нужно, вы не подумайте.

— И по-английски тоже! — поспешно добавил Воробьёв.

— Музыка! — сказал Иван Степаныч с таким видом, будто это всё объясняло.

— Извините?..

— Иван Степанович совершенно прав. Нам всем поможет музыка. Сейчас она является одной из основных движущих сил протестного движения. Вы слышали западную рок-музыку?

Ещё бы он не слышал! Да он жил в одном блоке с Витькой Бубликовым! А Витька, говорят, ужё на вступительные экзамены приехал с радиолой «Юность» и охапкой пластинок.

В прошлом году Витьке прислали из дома «Револьвер» Битлов — у него отец не то моряк дальнего плавания, не то грузчик в мурманском порту. Витька этот «Револьвер» заслушал буквально до дыр — да и остальные диски тоже. И Толя, конечно, тоже знал их наизусть. И Битлов, и Пресли и даже совсем секретную пластинку Роллинг Стоунс, которую Витька прятал в одном конверте с «Прелюдиями и Фугами» Шостаковича (в исполнении Святослава Рихтера).

Владилен осторожно откашлялся:

— Так вы слышали западную рок-музыку, Анатолий?

— ...Кое-что слышал.

— И как вам она?

Толя сглотнул. Все эти разгромные статьи в Крокодиле и Комсомолке... Витьку чуть было не выгнали прямо перед получением диплома за такие музыкальные увлечения.

— Анатолий, вы не волнуйтесь, — сказал Владилен, — мы вовсе не собираемся вас прорабатывать идеологически. У нас совершенно другая задача.

Хорошо. По вашей реакции видно, что западную музыку вы слышали, и она вам понравилась. А знаете ли вы биографии западных рок-музыкантов?

Толя замотал головой — откуда ему знать?

— Так вот, почти все они — без музыкального образования, без специфических знаний в полифонии, гармонии и даже ноты не все могут читать. Как вы думаете, могли ли они написать такую интересную музыку, за которой тут же потянулась прогрессивная западная молодёжь?

— То есть — могли ли? Написали же! — удивился Воробьёв.

— В том-то и дело, что не написали. Почти всё мало-мальски значимую западную рок-музыку написали профессиональные композиторы, работающие в нашей организации. И профессиональные поэты с профессиональными лингвистами, конечно же.

— Да ладно!

— Ну, посудите сами. Каждый год советские консерватории выпускают около шести десятков композиторов. А на слуху — всего несколько человек. Как вы думаете, куда деваются остальные?

— Я думал, они бросают.

— Некоторые да, некоторые бросают, работают не по специальности. Но многие работают в таких закрытых организациях — вроде нашего института. Там они пишут музыку — и местами гениальную музыку!

— То есть, вы хотите сказать, что песни Битлов сочинили в каком-то закрытом НИИ?

— Не в каком-то, а в нашем Институте Мировых Проблем Музыкальной Культуры!

— А как же все эти разгромные статьи в прессе, как всё это преследование, дружинники, обстригание садовыми ножницами?..

Тут Иван Степаныч приподнялся со стула, поманил Толю пальцем и прошептал ему на ухо:

— Это конспирация! — и многозначительно кивнул.

Толя захлопал глазами. Ему не верилось. Вся эта музыка казалась ему такой честной, такой... несоветской, если хотите. Ну не могли, никак не могли наши композиторы всё это написать!

— Кстати, нам вас порекомендовали, — вставил как бы между прочим Иван Степаныч.

— Что? — Толя пытался переварить сказанное и толком не расслышал.

— Вас порекомендовал Виктор Бубликов, — дополнил Владилен, — вы с ним, кажется, знакомы?

И Витька там! Так вот куда он делся...

— Простите, а что значит — порекомендовал? Вы же сказали, что большинство выпускников и так попадает в подобные... м... заведения?

— К нам — только лучшие! — Иван Степаныч грохнул кулаком по столу, — только лучшие!

— А что мне нужно будет делать?

— То, что вы умеете лучше всего, — Владилен опять улыбнулся, — писать музыку.

— Но у меня ещё диплом...

— Не вопрос! — Иван Степаныч взял Толину партитуру и размашисто написал на первой странице: «Выдать диплом. Оценка отлично» — и подпись «И.С. Садаков».

Толя хлопнул глазами, посмотрел на партитуру, потом на Иван Степаныча, потом опять на партитуру, потом опять на Иван Степаныча.

— А как ноты попадают к музыкантам? И почему они все согласились?

— Скажем так, их никто не спрашивал. А как попадают — со временем узнаете. Это наша инновация. И она, конечно же, строго секретна.

Строго секретная технология, Витька Бубликов, рок-музыка, закрытое НИИ... Если сравнить с сольфеджио в Ельнинской школе...

Толя еле заметно кивнул и прошептал:

— Хорошо.

— Что, простите?

— Хорошо, я согласен.

— Замечательно. Тогда мы вас ждём в понедельник в 8:32 на вокзальной площади города Клина, что по Ленинградской железной дороге. Вещи с собой не берите — сдайте их коменданту общежития, он переправит.

И хочу вам напомнить, что детали этого разговора вы не должны сообщать никому. И о самом разговоре тоже обязаны молчать. Вы давали подписку.

— Даже маме нельзя?

— Никому.

***

— Вообще-то, город называется «Клин-44», — Витька встретил его ещё на КПП, — но мы все его зовём «Клин четыре четверти», конечно же. Насчёт секретности тебе уже рассказали? Ну, вот.

Прямо перед нами — улица Чайковского, она же Бродвей. Она как бы продолжает улицу Чайковского из настоящего Клина, поэтому дома тут нумеруются с девяносто шестого. Для конспирации, естественно.

Сотый дом — музей Чайковского. Тот, что в Клину — копия. Настоящий в войну эвакуировали, а потом восстановили тут.

Сто шестой — Институт №31. Не знаю точно, что там делают, но все работники там ходят с густыми бородами. Даже женщины. Шучу.

В стодвенадцатом будет своя квартира.

— Квартира?

— А тебе не сказали? Тут всем дают квартиры. Роскошь — своя кухня, своя ванна, газ, горячая вода.

— А мы можем посмотреть?

— Лучше сначала в отдел кадров.

Толя кивнул.

***

В отделе кадров он подписывал бумаги. Сначала — не читая. Потом ему сказали: «Внимательно читайте!»

И он внимательно читал час. Внимательно читал два. И только к третьему часу он закончил читать. Но после этого ему выдали обходной лист, прочитали инструктаж по технике безопасности, отвели в первый отдел, на медосмотр, к пожарникам, к кому только.

К полвторого он совершенно измотанный сидел на стульчике где-то в бесконечных коридорах института и не знал куда дальше идти. Там его и нашёл Витька.

— Вот ты где! Побежали обедать, столовка до двух.

И они побежали. Поворот налево, лестница на второй этаж, проход в другой корпус, опять лестница — и прямо под лестницей дверь в столовую.

— Запомнил, как идти? Тут всё просто! — сказал Витька.

Толя помотал головой.

— А, ладно. Я тебе ещё раз покажу. Пошли есть.

Столовая оказалась гигантской. Там стояло столов, наверное, сорок или пятьдесят. Где-то треть была занята. Витька взял поднос, дал ещё один Толе.

— Смотри, вон тот узбек около окна.

— В очках?

— Да. Это Леннон.

— Леннон?

— Ну, это как бы секрет, но все знают, что он — Леннон. В конце концов, с них начался наш институт.

— А Маккартни кто?

— Израиль Яковлевич в больнице. Говорят, сердце у него стало как тряпочка. Не совсем понимаю, что это значит, но, по-моему, ничего хорошего. Он, вообще-то, давно болен — уже третий инфаркт. После второго на «Сержанте Пеппере» руководство распорядилось записать, что Пол умер. На всякий случай.

Они заплатили за обеды — по тридцать семь копеек — и сели за свободный стол.

— Ты знаешь, — прошептал Толя, — я никак не могу поверить, что Битлы...

— А, брось. Я тоже сначала не мог поверить, но это так. Абдулла показал мне черновики к новому альбому. Старик, это будет бомба!

— Но как? Как к ТЕМ Битлам попали песни ЭТИХ Битлов?

— А тебе не сказали? — хохотнул Витька, — ничего, скоро сам всё узнаешь!

***

Воробьёву дали отдельный кабинет — небольшой, но удобный. Там стояло фортепиано «Смоленск» из трофейной немецкой древесины, стул, небольшой столик и сейф. В сейфе нужно было хранить партитуры — причём писать можно только в тетрадях, заверенных в первом отделе. Все страницы пронумерованы и прошиты ниткой.

Витька потом рассказал, что тут у всех свои кабинеты — для секретности. Чтобы сосед не слышал, над какой музыкой трудишься ты. Все комнаты — с толстыми стенами и хорошей звукоизоляцией.

Толя закрыл дверь, сел за стул, открыл крышку фортепиано и долго сидел, наслаждаясь тишиной и одиночеством. Похоже, это работа его мечты.

***

Ему дали целую стопку нот — старые песни той группы, для которой он будет писать. Их, конечно же, тоже полагалось хранить в сейфе. Что за группа ему не сказали. Вроде бы, она уже пользовалась неким успехом на Британской сцене.

— Не нужно слишком сильно следовать их старой стилистике, — сказали ему, — они как раз сменили половину состава. Для начала пиши всё, что хочешь, а потом посмотрим.

И Толя писал. Писал упорно и много — работа никогда ещё не шла у него так хорошо. В небольшую квартирку, которую ему действительно дали в доме 112 по улице Чайковского, он приходил только поспать. Вещи, которые прислал комендант общежития, так и стояли не разобранными.

Ему захотелось написать что-то большое. Амбициозное. И он писал утром, днём и вечером. Только Витька в час дня отрывал его от тетрадей — на обед.

У него получалась своего рода клавир симфонического концерта. Симфонический концерт для рок-группы — каково?

***

У Витьки появилась привычка заходить к нему ещё и на чай — часа в четыре. Он сидел, рассказывал какие-то байки, попивал чаёк.

— А то ты совсем глаз от тетрадей не поднимаешь, нельзя так работать, — говорил он, — нужно расслабляться.

Они болтали о музыке, о жизни городка, обо всём подряд. Толя всё пытался выведать — как ноты попадают на Запад? А Витька только смеялся.

— Не понимаю, чего смешного. Неужели прямо в этих прошитых тетрадях?

А Витька ржал ещё громче. Хорошо хоть, что стены в кабинете звукоизолированные...

Однажды Толя спросил — а как же тексты? Кто пишет тексты для песен?

— Ну как же, у нас целое направление — трехсотое — занимается текстами. Там профессиональные лингвисты и поэты сидят. Я узнаю, кто будет писать для тебя.

И как-то раз он привёл на традиционное чаепитие ещё одного участника — молодую высокую брюнетку с вьющимися волосами. На ней были брюки-клеш с узкой талией, лёгкая блузка и огромные серьги.

— Знакомься, это Варвара, — сказал Бубликов, — она будет писать тексты на твою музыку.

«Варвара...» — подумал Толя и идиотски улыбнулся. «Она катастрофически красива».

И она пили чай и веселились. Витька играл на пианино рокенроллы и пел, Варвара читала свои причудливые стихи, а Толя предлагал всем юбилейное печенье и радовался как ребёнок.

Вдруг Варвара сказала:

— Толя, а сыграйте нам что-нибудь из своей музыки. Говорят, она у вас чудо как хороша.

Толя окаменел. Он чувствовал, что краснеет и бледнеет одновременно, но ничего не мог с этим поделать.

Но тут Витька грянул «Рок вокруг часов», и веселье, вроде бы, восстановилось. А потом он сыграл тихую вещь в средневековом духе — с параллельными квинтами в аккомпанементе — и она всем понравилась.

— Хорошая песня, Вить, — сказал Толя, — это твоя?

— Нет, это твоя. Это твоя домашка по полифонии, забыл?

А Толя и правда забыл.

— Я её тут использовал в одной песенке, ты ведь не возражаешь?

Толя рассеянно пожал плечами. Он не понимал, как он мог не узнать свою домашку, ведь он сидел над ней целую неделю. Он не понимал, как ему вообще могло понравится его собственное произведение. А больше всего он не понимал, почему он не убегает без оглядки.

***

Клавир он закончил довольно быстро — за полтора месяца. Можно было, конечно, поработать ещё, поулучшать. Сделать оркестровку, в конце концов. Но его вызвал к себе Владилен Тюрин.

На двери у него висела надпись «Представитель заказчика», но кто заказывал весь этот рокенролл написано не было.

Увидев четыре толстых тетради с партитурой, Владилен погрустнел.

— Оставляйте, нужно посмотреть.

— И всё? — удивился Толя.

— Всё, можете идти. Вас вызовут.

И Толю действительно вызвали, причём на следующий же день. В актовый зал. На собрание.

Вёл его Иван Степаныч, и он был зол. Его усы топорщились как сапожные щётки, а сам он, хотя и напоминал персидского кота, но какого-то одичавшего.

— Товарищи! — говорил он, — основная задача нашего учреждения — пропагандировать миротворческие и социалистические идеи среди западной молодёжи. Но некоторые, похоже, этого не понимают!

Он поднял одной рукой четыре нотных тетради и потряс ими в воздухе.

— Вчера мне принесли на подпись симфонический концерт! В сонатной форме! Товарищи, здесь не место показывать свою учёность. Здесь нужно действовать быстро, чётко и просто. Простые песни с простым смыслом — «нет войне!», «все люди — братья» и тому подобное.

Толя узнал свои тетради и ему поплохело.

— Более того! — продолжал Иван Степаныч, — отдельные товарищи — хотя я уж и не уверен, товарищи ли они нам — написали балладу. Хорошую, я вам хочу сказать, балладу. Но они вставили туда «свободную» импровизацию на семь минут! И вся песня в результате раздулась до двенадцати с половиной минут, и то если её сыграть довольно живо!

К чему эти «свободные импровизации»? И от чего они свободны, хотел бы я знать? От смысла, как мне кажется.

Так вот. Если вы будете писать такие «опусы» — вы можете заранее считать себя свободными. Свободными от премии. Свободными от зарплаты. И, в конечном счёте, свободными от работы. Я всё сказал, — и он швырнул Толину партитуру на стол.

***

— Фроловское, следующая Покровка. Осторожно, двери закрываются.

Никогда. Никогда больше он не напишет ни ноты. Не сядет за инструмент. Не взглянет на инструмент!

Он всё делает неправильно, не вовремя и вообще делает не то.

И пусть он так и не узнал, как они переправляют ноты за границу. Пусть. Не больно-то и хотелось. (Хотя и любопытно).

Теперь — только Ельня. Только мамина квартира, только нормальная работа с девяти до шести. Грузчиком. Продавцом. Банщиком. Да неважно кем — главное, без музыки. Без этих секретов. Без всего этого позора.

И пусть они хоть как его уговаривают, хоть что предлагают — никогда.

— Привет.

Напротив него непонятно как оказалась Варвара. На ней было чёрное пальто и огромный берет — словно она только что приехала с Елисейских полей. Она смотрела Толе в глаза и грустно улыбалась.

Толя сглотнул:

— Привет.

— Ты не попрощался.

Толя не мог смотреть на неё. Она была всё так же катастрофически красива, и он её больше не увидит. Потому что в Ельне её не будет.

За окном чернели осенние поля и тянулись изъезженные просёлочные дороги.

— Толя, — Варвара протянула руку и нежным прикосновением повернула его голову к себе, — можно с тобой поговорить?

Толя пожал плечами.

— Толя, мне очень нравится твоя музыка. Я читала твой симфонический концерт — он тоже хорош. А та средневековая мелодия — вообще замечательна. Может быть, ты попробуешь ещё раз?

Толя пытался сказать «нет», но язык не повернулся. Он мотнул головой.

— Пожалуйста, — Варвара пододвинулась ближе и взяла его руки в свои, — я написала на ту мелодию стихи, хочешь послушать?

***

Конечно, он согласился. И сделал из домашки по полифонии новую песню на Варварины слова. Поначалу он, конечно, говорил:

— Но Витя уже использовал эту идею!

— Она твоя, а не Витина, это раз. И Бубликов её взял без спроса, это два.

Новая песня была про войну. Про тонкую грань между добром и злом. Про пули, которые собирают жатву.

Владилену она сразу понравилась, и буквально на следующий день он позвал Толю и Варвару к внедренцам.

— И симфонический концерт свой захвати. Руководство, всё-таки, решило попробовать. Тем более что Варвара написала для него какой-то текст.

***

Владилен привёл их в огромный зал, по которому ходили задумчивые люди в белых халатах.

— А где якут? — спросил он у кого-то.

— Возле усилителя крутится.

В центре зала стоял какой-то агрегат с мигающими лампами, и они пошли прямо к нему.

— А, вот и он. Знакомьтесь — Дмитрий Платонович, наш внедренец.

К ним подошёл невысокий мужчина с седыми висками. Якут. Да, должно быть он действительно якут.

Он пожал руки и забрал партитуры.

— Простите, — тихо сказал Воробьёв.

— Да?

— Простите, а как это работает?

— А, вам не рассказали? — якут покачал головой, — секретчики чёртовы. Сейчас расскажу.

Внедрение это ведь что? Внедрение — это тонкий и малоизученный пока процесс.

Далеко не все могут работать внедренцами — для этого нужен дар. Нас тут со всего Союза отбирали. Я вот оленей гонял по Надымскому району. Остальные — кто откуда.

Работает это так. Я беру какую-то мысль и внедряю её адресату.

— То есть? — Толя подумал, что плохо расслышал.

Якут вздохнул.

— Проще показать. Вот смотри.

И Толя стал пристально смотреть, но ничего толком не происходило. Варвара стояла рядом и тоже пристально смотрела. Она такая красивая, чёрные кудри, гладкая нежная кожа. Сам не понимая, что он делает, Толя пододвинулся и поцеловал Варвару в щёку.

— Теперь понял? — спросил якут.

— Что понял?

— Я беру мысль и внедряю её адресату.

«То есть это была не моя мысль?». А Варвара звонко захохотала на весь зал.

— Да, такая вот у нас инновация, Анатолий, — сказал Владилен, — поскольку процесс, как уже сказал Дмитрий Платонович, мало изучен, вы можете считать, что это волшебство. Магия, если хотите.

— И отец мой так мог, и дед. Недаром олени всегда слушались нашу семью так, как никого не слушались.

— И что, вы можете вот так же внедрить ноты каким-нибудь заокеанским музыкантам?

— Ну, не совсем. Чтобы внедрение работало на расстоянии, нужен усилитель, — якут указал на агрегат и прошептал, — честно говоря, как он работает, я и сам не понимаю.

Он спросил что-то у девушки в белом халате. Та кивнула.

— Ну, всё готово. Ждите тут.

Зажав подмышкой партитуры, якут скрылся в недрах усилителя.

***

В тот день Джона Лорда переполняли музыкальные идеи. Он только успевал их записать, как в голову лезли всё новые и новые мысли.

Но когда он пришёл на репетицию, его «Концерто для группы и оркестра» встретили довольно прохладно — особенно, конечно, Ричард. Он даже стал над ним издеваться, называть его «наш маленький Стравинский». Но Джон, как обычно, никак не реагировал на подколки, только молчал и прятал ухмылку в усы.

А вот новую балладу приняли гораздо лучше. То есть, Блэкмор, конечно, тут же сказал:

— Да это ж «Звонок из Бомбея»!

Действительно, она сильно напоминала «Звонок из Бомбея» группы «Прекрасный День», и Джона это немного расстроило. Но когда новый вокалист взмахнул густыми кудрями и запел — тут даже Блэкмор признал, что песня удалась.

Иен как-то сразу написал отличный текст — его будто бы тоже распирало от идей.

Там было про вьетнамскую войну, про слепца, стреляющего в мир. Про то, что если ты был плохим — то лучше склони голову и жди рикошета.

Песню назвали «Child in time». Она вошла в «Deep Purple in Rock» — первый альбом группы в новом составе, который позднее назовут «классическим» или «Deep Purple Mark II». В этом составе группа выпустит ещё много замечательных песен.