Времена, они меняются

Глава 1

Bob Dylan – The Times They Are A-Changin'

Мара часто говорит, что я идиот, и я с ней согласен.

Не в смысле «полный дебил» или «некультурное животное». Она говорит слово «идиот» с какой-то особенной любовью, как будто жалеет меня. Это всегда казалось мне странным, потому что я откуда-то знаю великое множество необычных вещей. Но сейчас это не важно.

Важно то, что у Мары удивительно тёплый взгляд и сбивающая меня с толку манера рассуждать обо всём и ни о чём. За те несколько недель, что мы встречаемся, она успела поведать мне о своих эротических приключениях во Флориде (и сделала это без какого-либо стеснения!), о своём научном проекте и том, что её тётка в Австралии ненавидит пауков.

Я говорю, что пауки достаточно милые, и что очень жалею, что Дилан на Вудсток не доехал. Мара закатывает глаза и повторяет, что Вудсток – это просто город.

Когда она уходит, всякий раз неожиданно, мне приходится справляться с накатывающим на меня одиночеством. Демоны в моей голове не то чтобы срываются с цепи, но их голоса становятся громче. Или это не демоны вовсе, а долгожданные воспоминания, которые оставили меня несколько месяцев назад?

Моя новая жизнь началась на облитом пивом прокуренном диване. Голова моя раскалывалась на части, а печень буквально взывала о том, чтобы кто-нибудь прервал её земные страдания. Я чудом доковылял до ванной, стараясь не обращать внимания ни на ватные ноги, ни на крики печени и стенания вестибулярного аппарата, и кое-как открыл кран. Я надеялся, что холодная вода приведёт меня в чувство, поэтому сунул голову под струю. Чуда не произошло. Тогда я посмотрел в зеркало. Там меня не ждало ничего хорошего, только незнакомец с опухшим лицом.

Через какое-то время я понял, что у меня в голове зияющая дыра вместо воспоминаний. Сказать по правде, это странно. Не знать номера своего телефона. Не знать, какого цвета глаза у родной матери. Не знать своих пищевых аллергий. Мара говорит, что я, наверное, на той вечеринке намешал что-то не предназначенное для употребления внутрь, но я в это не верю. Нынешний я бы ничего такого себе не позволил.

Иногда мне кажется, что я начинаю вспоминать. Это может случиться очень неожиданно – возле химчистки, где крахмалят рубашки или в магазине электроники. Или когда я ковыряюсь в двигателе чужой тачки на работе. Триггеры ждут меня повсюду, но вот в чём штука – мне ни за что не сложить цельную картину своей прошлой жизни.

Сегодняшний «крючок» для воспоминаний я заглатываю на работе. Вместо спины своего начальника я вижу чью-то чужую, худую и напряжённую. Через пару секунд наваждение пропадает.

– Привет, – Док жмёт мне руку и снова наклоняется над раззявленным капотом ржавого кадиллака, – закончишь сегодня с бьюиком?

Я ему не нравлюсь, потому что я в завязке. Док и ребята привыкли по пятницам просиживать штаны в баре «У Харди», а я ищу Мару. Или читаю конспекты. Или просто шатаюсь по городу, который я, наверное, никогда не запомню.

– Да, наверное, – я зачёркиваю красным карандашом дату в календаре, 13 октября 1963 года, – там немного осталось.

Мне нравятся машины. Если так подумать, то тачки – это то немногое, что сейчас мне симпатично. Кроме, разумеется, Мары, но это другое. Когда я берусь за инструменты, моя голова пустеет. Я рад, что когда я меняю масло или перебираю двигатель, моим фантомным воспоминаниям негде разгуляться. Наверное, раньше я часто и много работал руками. Будь я, скажем, учителем или офисным клерком, откуда бы мне было знать эти тонкие полумеры вроде половины оборота ключа.

Мне кажется, что начать всё заново – это очень неплохая идея. У меня нет позорных подростковых воспоминаний, например, о том, как меня дразнили в школе. Нет горечи первого отказа. Я ничего не помню о том, сдавал ли я экзамены, служил ли я в армии или покупал свадебный пиджак. Всё, что у меня есть сейчас – это ящик с инструментами, чужие конспекты по нелинейной оптике и Мара, которую можно найти, если повезёт, в цветочном магазине на углу. Я в том возрасте, когда уже мог похоронить родителей, не говоря уж о детских домашних любимцах. Я мог побывать во Вьетнаме и оставить там после себя кровавый след длиной в несколько километров. Но я ничего об этом не помню, и, если честно, не очень-то хочу вспоминать.

Забывание – это механизм защиты. Может быть, мне и вовсе стоит перестать пытаться искать в себе отголоски прошлой личности? Какой мне будет прок, если вдруг выяснится, что я действительно убил человека или был крайне хреновым отцом пятерых детей? Пока меня не ищет наша доблестная полиция, размышления о таком прошлом лишены всякого смысла.

Сегодня, впрочем, какой-то дурацкий день, один из того числа пятниц, в которые всё идёт наперекосяк. Я забыл завести будильник. У любимой кружки откололась ручка. Я отчётливо вспомнил, что когда-то давно носил не зелёную рубашку с острым воротничком, а белый халат и странные кольца на всех пальцах. Они были мне зачем-то нужны, но зачем, я даже представить себе не могу. Меня окатил из лужи водитель автобуса, который должен был увезти на работу.

Всё, что мне нужно, чтобы спасти этот день – это Мара. Она похожа на рыжего эльфа с большими глазами и тонкой сигаретой. Мара не знает, что я ничего о себе не помню, но она точно уверена в том, что я инопланетянин. Она видит это в моей ауре. Я не решаюсь с ней спорить, потому что она приносит мне чужие конспекты и смешно морщится, когда я целую её в шею. Мара – то, что удерживает меня от падения в глубины самокопания. Мара – и бьюик 1950 года выпуска.

Я выхожу на улицу, подняв воротник куртки. До цветочного магазина идти пару кварталов, если я в очередной раз не заблужусь. Сан-Франциско – чудесный город, но его аккуратные улицы с перепадами высоты и практически одинаковыми домами ввергают меня в экзистенциальную панику.

Хорошее слово – экзистенциальный. Я не должен был бы знать его, но мне приятно катать его в своих мыслях как кусочек глины в ладонях. Обычно я сразу ныряю во двор, огибая мастерскую. Так я поступил и в этот раз. Удар по затылку обрушился на меня неожиданно, потому что все мои мысли были заняты перспективой поскорее добраться до царства лепестков и рыжих кудрей. Кажется, я успел заметить белозубую улыбку Дока и форменный комбинезон кого-то из коллег.

***

– Иди, я ещё посижу, – на самом деле, Певчему нет нужды задерживаться на службе, но он не хочет уходить вместе с Грачом, – хорошего вечера.

Певчий дожидается, пока девушка выйдет из кабинета, и едва уловимым движением пальцев разворачивает манипуляционный экран. Следом включается запись, бережно извлечённая из архивов по большому одолжению и путём многочисленных запросов. Певчий хмурится и словно умелый дирижёр начинает переставлять ноты, пути и смыслы. Ему кажется, что он наконец-то установил нужную последовательность, которая выведет его куда следует. Да, может быть, он фанатик и чересчур увлёкся модными вирт-технологиями, но этим-то он и отличается от старых пердунов и дамочек вроде Грача, густо населяющих их бюро. Но времена-то меняются, как пел (и поёт прямо сейчас!) Боб Дилан. Певчий отбрасывает ложные пути. Не 1639. Не 1396. Не «С богом». Не «Одинокая смерть Хэтти Кэрролл». Ему нужно строго определённое направление. Ощущение атмосферы, понимания и погружения должно быть настолько тонким, чтобы его можно было ухватить только самыми кончиками пальцев.

Данные перетекают в компьютер, Певчий сосредоточенно водит пальцами по воздуху, полностью уходя в мелодию и состояние трансцендентности. Кажется, у него получилось.

***

Первое, что я вижу, когда открываю глаза – это рыжий локон, на котором играет солнечный свет. Следом я вижу всю голову Мары. А ещё белые больничные стены и стоящий на тумбочке допотопный проигрыватель. Может быть, тот, кого звали Певчий, был эскапистом. Но мне-то об этом откуда знать? Времена-то меняются.