Впереди плыл май

Глава 1

Темнота была абсолютная и круглая. Казалось, она затягивала в себя, делала своей частью. Быть может, белые точки внизу, как головки рассыпавшихся булавок, когда-то были людьми, которые не смогли противостоять этой тьме?

— Если нырнёшь туда, окажешься в звёздном небе. Ты же об этом мечтаешь.

Голос брата отразился от каменных стен и болезненным гулом отозвался в моей голове.

— Со дна ты не дотянешься до звёзд, дурилка! — я повернулся и недовольно уставился на курносое лицо Лёшки, белеющее в темноте.

— Как это не дотянешься?! — возмутился он, делая глаза размером с колодец, у которого мы стояли. — Ты не просто дотянешься, ты будешь среди них!

— Я буду в воде. А чтобы оказаться среди звёзд, мне нужно стать космонавтом и подняться хотя бы на орбиту, — сказал я, указывая пальцем вверх.

Лёшка покачал головой в точности, как отец, когда мы, по его мнению, говорили какие-нибудь глупости.

— Там, — он тоже ткнул пальцем в небо, — холодно, темно и одиноко. Для чего же тогда столько стараться, если тут, — перевёл брат палец вниз колодца, — ты получишь то же самое, только быстрее?

— А звёзды?! — не сдавался я.

— Что звёзды? — удивился брат. — Вон они, твои звёзды. На дне.

— Дед, ну скажи ему, что это не то же самое! — обиженно буркнул я дедушке, который всё это время стоял и улыбался, глядя на нас.

— Снова вы за своё, — влез в разговор папа, качая головой, как брат недавно. — Ваш извечный спор — ерунда, и давно уже должен был надоесть вам самим. А ты, Лёшка, прекрати подбивать людей на такие поступки. Человек прыгнет, не подумав о последствиях, а виноват будешь ты! И давайте-ка в дом, пора спать.

Мы с Лёшкой тяжело вздохнули, бросая последний взгляд вглубь колодца.

— Сашка, — тихо окликнул меня дед. — Вот станешь космонавтом, потом и расскажешь, кто прав: ты или Лёша.

Темнота была абсолютная и круглая. Казалось, она затягивала в себя, делала своей частью. Только те самые булавочные головки здесь виделись намного больше. Интересно, почему я сейчас вспомнил о том споре? Столько лет не вспоминал.

В круглом стекле иллюминатора к себе притягивала взгляд сине-зелёная планета.

— Вот в этом ты был неправ, Лёшка, — тихо проговорил я. — Со дна колодца не увидишь Землю.

Станция мучительно медленно огибала планету по кругу. Или это планета крутилась для нас? Совсем недавно я знал точно. А теперь? Был ли смысл в этом знании?

Внезапно рубку разорвали шипящие, неровные звуки чужого голоса.

— ...протокол «Апрель» готов к исполнению?

— Горец, доложите готовность.

— Готовность полная, — пауза. — Прошу подтверждения.

Мы переглянулись. Для сеанса связи с Землёй было ещё рано.

— Что это? — спросил Киото, хмуро сдвигая брови.

Майкл резво подплыл к панели и включил микрофон.

— Земля! Земля!

— Чего ты орёшь? Ещё и не по уставу, — поморщился Киото.

Майкл судорожно защёлкал тумблерами. Через несколько секунд перевёл на нас изумлённый взгляд:

— Ерунда какая-то! Я не могу связаться с Землёй: этот сигнал забивает все каналы.

В этот момент вокруг нас снова рассыпались свистящие шумы.

— Апрель идёт по плану, — голос звучал мягко, с нотками усталости. — Вы во внешнем контуре. Ваша задача не изменилась.

— Понял вас, — после секунды молчания отозвался Горец. — Старт по расписанию.

Полминуты в эфир проходил только зловещий стрекот звукового шума.

— ...протокол «Апрель» завершён. Обе стороны начали обмен ударами. Платформа «Страж» не активировалась. Повторяю, «Страж» не активировался.

— Подтверждаю: провокация сработала в обоих направлениях. Мы вне подозрений.

— Что это было? Это же про нас! — сипло спросил Киото.

Какое-то время мы напряжённо вслушивались в шумы, надеясь на продолжение разговора, но больше не было сказано ни слова. А потом нас накрыла тяжёлая космическая тишина.

Майкл шумно сглотнул:

— Да какое-нибудь эхо земной жизни: кто-то смотрел шпионский фильм, — он беспечно махнул рукой, но голос выдавал плохо скрытую нервозность.

— Александр, что ты думаешь? — японец смотрел на меня с надеждой, словно я развею все их сомнения, если подтвержу предположение Майкла.

— Май, откуда шёл сигнал?

— Точного пеленга нет, но направление одно — Африка, южнее Сахары. Широкий сектор от Конго до ЮАР, — откликнулся сосредоточенный Майкл, возясь с панелью связи. — Я до сих пор не могу понять, как мы его поймали. Как будто кто-то намеренно его включил нам.

— А центр управления? — коротко бросил я следующий вопрос.

— Пытаюсь, — поморщился он в ответ. — Глухо.

— Может, с аппаратурой что-то? — всё с той же надеждой уточнил Киото.

Американец нехотя покачал головой:

— Аппаратура в норме. Я передаю, но ответа нет. Земля молчит.

— Наверняка какой-то сбой. Подождём, — сказал я, стараясь придать голосу бодрую уверенность. Вот только её не было. Как и у остальных. Каждый отводил от другого глаза, чтобы скрыть предчувствие чего-то дурного. Очень-очень дурного.

Сине-зелёный шар казался мутным, будто иллюминатор передо мной давно не протирали.

Поверхность планеты взорвалась бело-оранжевыми фейерверками вспышек, которые почти моментально погасли. Мы прильнули к одному иллюминатору, мешая друг другу, до боли в глазах всматриваясь вдаль, пытаясь понять, что произошло. Сначала казалось, что это просто какая-то оптическая иллюзия, похожая на фейерверк. Всё закончилось так быстро. Можно было поверить, что неяркие вспышки — плод уставшего сознания. Вот только видели мы их все вместе.

Мы бросились к пульту системы раннего обнаружения. Индикаторы не горели, экран был пуст. Все датчики, которые должны были засечь запуски, оказались отключены или подавлены — так же, как и каналы связи.

А когда мы вернулись к иллюминатору, появились они: чёрные кляксы. Совсем небольшие, но с каждым нашим витком они расползались, пожирая пространство под собой. Облака приобрели грязно-серый, болезненный оттенок.

Мы делали очередной виток. За прорехами плотного дыма, укутавшего Северную Америку и часть Южной, пробивались багровые пятна. Они были уродливыми, как угревая сыпь на юном прекрасном лице. Большая часть Европы и России уже скрылась под серо-коричневой пеленой...

Наш «Страж» был платформой сдерживания. В тот момент, когда ядерное оружие перестало быть прерогативой двух стран и всё больше государств становились ядерными державами, было принято решение создать орбитальную систему возмездия. Платформа несла несколько десятков ядерных ракет с разделяющимися боеголовками и должна была автоматически нанести удар по стране, которая первой применит ядерное оружие.

Но автоматика не сработала. То ли система обнаружения была подавлена до того, как начался обмен ударами, то ли сами удары начались настолько одновременно, что она не смогла определить зачинщика.

Ясно было одно: автоматического возмездия не последовало, и теперь решать предстояло нам.

Прошли сутки после взрывов. Или больше? Никто из нас не спал, не ел, мало говорил. Никто не кричал и не истерил, даже когда стало понятно, что на самом деле произошло: два континента одновременно начали ядерную атаку друг друга.

— Мы — покойники, — констатировал Киото.

Почему-то в этот момент я ясно представил небольшого коротко стриженного японца в белом халате и стерильных перчатках. Голос Киото был столь же профессионально холоден и отстранён, как у реаниматолога, который только что констатировал смерть пациента:

— Если останемся здесь, то умрём. Связи нет. Запасы кончатся через полгода. Можно растянуть на год, урезав паёк. Но это всего лишь отсрочка неминуемого.

— Это не было эскалацией, — Май поднял на нас дикий взгляд, белки его глаз потерялись под кровавыми сосудами.

— Да. Только что это меняет? — отозвался я.

— А то, что эти гады не пострадали, спрятавшись в другом месте. Я уверен, никто внизу не знает правды. Зато её знаем мы!

— Что это меняет? — устало повторил я, массируя виски, пытаясь избавиться или наоборот добавить той колючей боли, что пробивалась всё дальше в голову.

— Мы — покойники. Но покойники, которые знают, где виноватые, и обладают убойной силой, — Киото с тревогой всмотрелся в Майкла, но тот зло продолжил: — Мы можем нанести удар по Африке. Отомстить. Уничтожить тех, кто виновен.

— Ты не можешь знать, где именно! — взвился японец, размахивая руками. Никогда бы не подумал, что Киото может выдать столько эмоций сразу. — Сам сказал, что от Конго до ЮАР. Это тысячи километров! И... — он запнулся. — Там люди. Невинные люди.

— Мы отомстим, — упрямо повторил Майкл. — И заставим задуматься остальных.

Киото был категорически против. Один за. Другой против. Оставался мой голос. Голос командира. Если это звание что-то ещё значило.

***

Я заметил Майкла, плывущего к иллюминатору. Он двигался медленно, словно нехотя. Если бы я мог, то улыбнулся иронии момента: впереди плыл май, а внизу догорал апрель.

Я молча присоединился к его созерцанию. Наконец он не выдержал и хрипло сказал:

— Я запер Киото. Можем начинать.

— Зачем запер? — равнодушно произнёс я.

— Он был против. Будет мешать, — Майкл затих, чтобы в следующую секунду взорваться: — Он не понимает! Не может понять. Его родина осталась цела. Все целы.

Голос мужчины к концу сломался, болезненно затих. Я обернулся к нему. Бескровное лицо выражало несгибаемую решимость, к груди прижат рыжий мишка — подарок его трёхлетнего сынишки Лео.

— Ты передумал, — сузил глаза Май, подаваясь ко мне вперёд. В его голосе не было вопроса, только усталое разочарование.

Я покачал головой и отвернулся обратно к холодному вакууму космоса, где в сотнях километров под нами агонизировала родная планета.

За тяжёлой серой пеленой не видно было разжиревших клякс на месте моей страны, моего города. Но одна и та же картинка, как наваждение, возвращалась снова и снова: брат Лёшка забирает из сада свою пятилетнюю дочь Еву. Они бредут по дорожке, усыпанной белым вишнёвым цветом, и обсуждают, какой подарок смастерить дяде Саше, который совсем скоро вернётся. Уже через месяц. Как раз успеет ко дню рождения белокурой принцессы и обязательно привезёт ей звезду.

Я мотнул головой, отгоняя наваждение. Нет. Этого больше нет. Там, внизу, не осталось ни дорожек, ни вишен, ни их самих.

— Саша, мы должны, — твёрдо сказал за моей спиной Май. — Ради них.

Я развернулся спиной к иллюминатору, внимательно осматривая американца с головы до ног. Я был согласен с ним, но почему-то не спешил признавать это. Не мог. Взгляд вновь зацепился за рыжее пятно в его руках. Всклокоченный мишка стал похож на инвалида — Майкл так сильно сжимал его, что мягкое тельце деформировалось. Милая нитяная улыбка, пластиковый нос сердечком, глаза-пуговицы. Чёрные. Круглые. Казалось, они затягивают в себя. Делают своей частью. Внезапно я ощутил тепло маленькой ладони в своей руке; увидел яркую улыбку, которая недосчиталась одного верхнего зуба; почувствовал запах цветения и едва уловимый молочный аромат. Замёрзшие сосульки чувств внутри меня разлетелись на мельчайшие острые осколки. Глаза заслезились. Пришло осознание.

— Выпусти Киото, — хрипло сказал я. — Он прав.

— Нет, он не прав, — прошипел Май, сильнее сжимая в руке медведя.

— Сколько ещё погибнет народа?

Щека мужчины дёрнулась, но он упрямо ответил, вскинув подбородок:

— Есть ли разница?

— Твои друзья, родители, молодая жена. Твой сын, — я запнулся, увидев, как невольно сжался Май. — Те, кто остался в Африке, такие же, как они. Такие же, как твои близкие. Как мои. Как те, кто не смог уйти от чужого решения. Кому даже не дали шанс. Ты готов обречь их? Убить?

Он отвернулся от меня, вонзившись взглядом в иллюминатор. Сжатая челюсть и выступившая вена на шее отвечали лучше него. Я дал ему время обдумать эту мысль, а себе — справиться с новым приступом обжигающей боли.

— Ты хочешь оставить виновных в живых, прикрываясь невинными.

Майкл не смотрел на меня, говорил тихо, непримиримо. В его голосе звучала ненависть, но тело, будто ссохлось, уменьшилось. Я положил ему руку на плечо и медленно произнёс:

— Май, мы должны остаться людьми. Как они, — я кивнул на мишку в его руках, шёпотом повторил его же слова: — Ради них.

Майкл сбросил мою руку, безмолвно отплыл от меня. Через несколько минут он вернулся с опущенной головой и бледным Киото.

Мы втроём смотрели в один иллюминатор. Снова. Сколько ещё витков мы сможем это делать? Кто из нас сдастся первым?

— Нам нужно предупредить их, — голос Киото разрушил тишину, болезненно царапнув застывшее сознание.

Мы с Майклом молчали, предоставляя ему возможность закончить свою мысль или оборвать её.

— Май прав: на Земле никто не знает правды. Это не было безумной выходкой двух держав. — В глазах Киото отражались звёзды, на которые он смотрел. — Это наш дом. Не отдельная страна и даже не отдельный континент. Это всё. — Он очертил круг на стекле. — И мы обязаны что-то сделать.

— Что? — бросил американец.

— Мы обязаны сказать им правду, — он твёрдо посмотрел на нас. — Обязаны!

— Центр полётов не отвечает. Нас никто не услышит. Мы не можем послать даже крошечный писк, — зло буркнул Майкл, ударив руками в стену.

— А наша УКВ-радиостанция? — неуверенно предложил Киото. — «Кенвуд» работает в диапазоне, который могут услышать радиолюбители.

— Думаешь, сейчас кто-то будет слушать эти частоты? К тому же мощные помехи от взрывов и ионосферных возмущений, скорее всего, заглушат слабый сигнал. — Американец поморщился и безысходно выдавил: — Это глупо и бесполезно. Всё это.

Майкл так и не принял наше решение отказаться от удара по Африке, но больше не сопротивлялся. Быть может, решил, что мы передумаем.

— Письмо в бутылке, — выдохнул я, вспоминая рябь воды в колодце от сброшенного в него ведра. Нашу любимую забаву с братом. — Только письмом станем мы. Нам придётся самим донести его.

Команда с изумлением уставилась на меня.

— Тут мы всё равно обречены, — продолжил я. — Нам уже никто не доставит припасы.

— Но там опасно, — с вызовом произнёс Майкл, глядя на меня в упор.

Я обвёл их взглядом, задерживаясь на лице каждого.

— Не опаснее, чем тем людям, которые остались внизу, — произнёс я спокойно. — У нас три корабля. Три спускаемых капсулы. Три послания...

Следующие несколько часов мы метались по станции, споря и собирая то, что хотели бы взять. Оказалось, Майкл сумел записать тот самый перехваченный разговор. Мы сделали копии. А ещё каждый рассказал свою часть истории. Свою боль. И надежду на будущее тех, кто сейчас внизу. Наша бутылка с посланием, которым являлись мы сами, была не криком о помощи, но самой помощью. По крайней мере, мы надеялись на это, верили. Это всё, что у нас осталось.

Киото написал письмо родным и вложил его в нагрудный карман. А когда японец отвернулся, Майкл, воровато озираясь, быстро засунул в свою капсулу плюшевого мишку.

— Япония, — сказал Киото. — Мой дом уцелел. Я смогу всё рассказать правительству.

— Австралия, — кивнул Майкл, пряча в нагрудный карман глаз плюшевого мишки, который он случайно оторвал, терзая игрушку. — Там хотя бы по-английски говорят.

— Африка, — тихо произнёс я, глядя на мутный шар внизу. — Я полечу туда, откуда пришёл сигнал.

Они с удивлением посмотрели на меня.

— Кто-то ведь должен и туда доставить послание.

Мы рассчитали траектории для всех трёх спускаемых аппаратов. В каждый загрузили копии перехваченного разговора, телеметрию, наши личные записи. Но самое главное мы отключили систему вооружения «Стража» — сняли боеголовки с боевого взвода, чтобы ракеты не взорвались, когда станция сойдёт с орбиты и упадёт на Землю. И заняли места в своих аппаратах.

Я пристегнулся, в последний раз взглянул на станцию, которая ещё недавно была нашим домом, а теперь осталась пустой, медленно вращающейся вокруг агонизирующей планеты.

Отстыковка прошла штатно. Мой аппарат мягко оттолкнулся от станции и начал медленно удаляться. Через несколько минут в иллюминаторе я увидел две яркие точки — такие же капсулы Киото и Майкла, уходящие вниз, к Земле.

Три крошечные точки отделились от «Стража». Спустя несколько долгих минут там, внизу, на границе стратосферы, одна за другой зажглись три белые вспышки. Три путеводные звезды, которые летели вниз, чтобы доставить такое ценное для человечества послание.

И тогда я вспомнил Лёшку и наш спор у колодца.

— Ты был прав, — тихо сказал я. — Звёзды можно увидеть не только в космосе. Иногда они сами спускаются к людям.