Воронис

ПРОЛОГ

[\\

Проект «Воронис» / Архивный лог № 402

ИИ-ассистент: Жюль Верн

Статус: Анализ акустического потока (S/N ratio: 0.14, зашумление ветром и сотоварками)

Объект: Белая Ворона (ID: 0-Alpha)

Начало фиксации пакета. Анализ структуры: не обнаружено лингвистических паттернов.

Акустическая сигнатура: Кар-кар-щелчок-антикар-кааар-кар-антикар.

Интерпретация 1: Деградация сигнала (вероятность 33%).

Интерпретация 2: Запрос описания текущего состояния сектора (вероятность 33%).

Интерпретация 3: Поэтический экзерсис (вероятность 33% — отклонено, уровень абстракции недопустим для био-узла).

Вывод: Я снова пытаюсь прочесть код, используя алфавит, которого не существует.

//]

Глава 1

За иллюминатором с утра снова дождь. Силовые камуфляжные поля почти не отклоняют струи, и они лупят по полиглассу, растекаясь жирными брызгами, как сопли верблюда.

Жаба летит себе над равниной, у нее свой маршрут, утвержденный еще месяц назад. Тогда мы с Октиком и мсье Верном решили-постановили прочесать сканированием Восточно-европейскую равнину, где спутники показывали аномальную кар-активность.

Октик… Как он там, интересно? Пока что на его половине было тихо — явно спал. Хотя эти сны в условиях острой лемки — та еще пытка.

Проснется, снова примется ракетами пуляться в небо. Видели уже.

Я пока держусь, причем и сам не знаю, почему: то ли у меня к лемке аномальный иммунитет, то ли — до поры до времени.

Или просто не оставил за собой долгов. С Янкой мы давно так… знакомые. Да и кто мы были друг другу?

Фуншал, инодром. Янка пришла с мужем и детьми, проводить. Мы уже за стеклом, как все улетающие — карантин. Белый «Першерон» бьет копытом, ждет. А она стоит и смотрит своими голубыми, и одновременно темными, как квас в бокале, похожими на воронки глазами. И мне очень хочется в них прочитать одно: «Вернись, и вернись с победой!»

Угу, победить-то полбеды. Но вернуться… Ошибись «Першерон» на обратном пути хоть в десятом знаке после запятой, и дорога займет не неделю, а годы. И меня встретит уже не Янка, а Яна Витальевна, а с ней будет Марья Олеговна и Роман Олегович. Ну, может, соплями еще не выйдут до «Олеговичей», но взрослые будут точно. Конечно, до ста пятидесяти и до старости им далеко будет… Но от этого не легче.

Но это я себя уже накручивал. Растравливал раны. Ведь по-честному, эти странствия между иномирами, с простым законом «под горку легко, обратно тяжко и долго» — в точности для таких бродяг, как я. Ни дома, ни семьи. Прилечу обратно, а у Янки с Олежкой как раз 20-летний бракт, брачный контракт закончится — и вдруг они его продлевать не захотят, как чаще всего и бывает. Жизнь то длинная впереди еще, больше века, хочется всё попробовать. И всех.

А тут весь я такой, выхожу с трапа инолёта… в белом. И Янка мне прямиком на шею… Дорогой, мол, я ждала только тебя!

Ага, в белом. Вороньем. Весь обляпанный. Прямо с третьей планеты солнца по имени Корвус, она же Воронис.

Внезапно все палубы Жабы содрогнулись. Ну так и есть, Октопус проснулся и снова не в духе. Рвет, так сказать, и мечет. В самом прямом смысле этого слова. Отрывает с себя куски плоти и запускает на орбиту.

Нажимаю кнопку вызова. Щелк, бульк, и тёмный экран. Потом экран светлеет, и становится понятно, что там перед экраном просто стояла густая чернильная муть. Передо мной Октик, с плечом, которое он заклеивает фиолетово-серым пластырем. Все понятно, опять Ундина.

— Октик, доброе утро! Ты чего там? Как спалось?

— Димка, да задолбало все! Сколько можно! — мсье Верн на лету переводит мне его огоньки вдоль щупалец.

— Понимаю, фра. Держись там. Прими пофигин, мне, что ли, тебя учить?

У Октопуса своя личная трагедия. Трагедии — цена копейка, как выеденному яйцу, но когда тебя прихватила за все щупальца лемка, тебе не до шуток. Незадолго до расставания он своей Ундине, осьминожке-возлюбленной, в пылу то ли любовных игр, то ли ссоры (они сами порой толком не понимают, где кончается одно и начинается другое) — в общем, клювом откусил три щупальца. Новым расти до будущего года, и с пятью жить в принципе, можно, не считая охов и ахов коллег по осьминожьему детсаду, он же школа и универ. Кто ходил с гипсом на работу, поймет. И делать можешь не все, и высказать не всё, и эти вечные вопросы: а ты на него жалобу написала? А он че? А ты че?

И то, что, откусил он тебе щупальца в пылу такой страсти, какую ты и в жизни своей не упомнишь — ты ж коллегам не расскажешь. А пятиногость они видят.

И фиг бы с ним, пройдет полгода, будем мы снова на Земле-1, вернется Октик к своей Ундине в Атлантиду, на ньюфаундлендской банке, где земляне им выделили место под колонию, и будут себе жить-поживать да науку двигать. Но тут, в условиях Станции, нашей Дирижабы, да еще когда тебя терзает лемка, то есть ничем не объяснимые приступы депрессии и совести за то, что было, и чего не было — Октик просто изнемогал. Мало того, на нем, как на кактусе, стали образовываться вегетативные отростки, маленькие Ундиночки, причем организм, терзаемый совестью, производил их строго пятиногими.

И вот просыпается, значит, наш Октопус поутру, на своей водонаполненной половине, а у него из плеча растет маленькая осьминожка, точь в точь его Ундиночка милая, и рыдает, и кажет ему кукиш пятью щупальцами, потому что из положенных восьми три он ей откусил. И рыдающий Октик отрывает ее с мясом от себя, сажает в мини-ракету, и запускает из верхнего люка нашей Дирижабы невесть куда, лишь бы на орбиту. Потому что вниз сбрасывать ничего нельзя.

А вы говорите, Раскольников. Преступление и наказание, блин.

— Мсье Верн! — зову по громкой.

— Je vous écoute! — ИИ с полуслова подхватывает любой тон и пытается угодить с интонациями, настроением и всем сразу. Триста лет с ними живем на одной планете, а угодливость у них словно в генах — которых нет.

Ну, оно и понятно — еще бы обезьяны жаловались, мол, триста лет в зеркало глядим, а там всё хари да хари.

— Жюль, отправь к Октопусу медика, пусть ему рану обработает нормально, и успокойку в водичку добавит. Лемка опять, будь она неладна, сам знаешь.

— По моим предположениям, — вежливо пытается развить мою мысль ИИ, — лемия — не болезнь, а специфическая реакция вашей естественной психики на замкнутое пространство, оторванность от Земли и напряженный рабочий график.

Ага, а снег белый, а сажа черная. Все понятно.

На экране возле Октика крутится маленький дрошка, мажет ему рану, и распыляет в воде золотые облачка. Октик успокаивается и машет мне щупальцем.

Через полчаса Октик, смазанный регенкой, облепленный пластырем, уже в норме, появляется на своей половине кают-компании.

— Дима! А ты не хочешь слетать вниз?

— Если надо… — задумываюсь я. — А в чем дело?

— Белых много стало. И все чешут на запад. Уже десятка два с утра. Погляди, может, где какая сбитая валяется, ястребы так и преследуют.

— Если позволите, — включается Верн, и я прямо чувствую, как за перегородкой вибрирует от его голоса вода. Когда мы совместно работаем, ИИ переходит на гидроакустическую «морзянку»: для Октопуса это все равно что язык жестов, он еле слышит звуки — с ушами у осьминогов, что земных, что гостей-октопоидов, дела обстоят не очень, но «датчики» есть.

Их световой язык вдоль щупалец хорош, когда видишь друг друга, а в экспедиции иной раз успеть бы крикнуть «тревога», когда в воде муть и засыпает илом со стен ущелья. Помню, мы с Октиком исследовали одну нашу земную Тускарору — еле ноги унесли.

— Странен тот факт, — гнёт свое ИИ, — что вороны совсем не пытаются бежать от ястребов, с постоянной скоростью продвигаясь точно на запад. Но у них уже есть потери, из двадцати трех белых ворон мои датчики сейчас обнаруживают только двадцать одну. Примерные места исчезновения из воздушного пространства каждой из двоих я нанес на карту.

— Вот, Дима, слетай, может, валяется где одна, мы ее поднимем к нам, глядишь, успеем спасти. А потом и поговорим.

Я медленно киваю головой. Октик — биолог, ксенолог и профессиональный эмпат, ему всю его осьмино-жизнь нужно кого-то спасать. А вот меня терзают сомнения, что спасенная нами Белая (а ты еще пойди найди ее!) встанет у доски, возьмет в клюв мел и нарисует нам пифагоровы штаны. А «кар!» — он и на Воронисе «кар!». Каров у нас записано — половина памяти ИИ, а толку и поныне ноль. Стандартные биосигналы — такие подавали когда-то Машка с Ромкой. Подходили к Янке и требовали: «Писи-каки-ам-ам!»

Глава 2

[\\

АРХИВ_ИИ ЖЮЛЯ ВЕРНА.

ЛОКАЦИЯ: СЕКТОР «КОСАЯ ГРЯДА»

[Верн]: Анализ объекта «Кладбище №14» завершен. Исходные данные: 142 плитки площадью от 4 до 9 кв.м. Упорядоченность структуры исключает энтропийные факторы.

Попытка классификации:

Семиотический анализ: Применена база данных всех известных лингвистических систем (от шумерской клинописи до иероглифики майя и современных систем передачи данных).

Результат: Нулевой. Узоры не содержат повторяющихся синтагм или грамматических конструкций.

Примечание: Отсутствует логика линейного повествования. Узоры статичны, но при смене освещения (угол падения фотонов) тени создают динамическую иллюзию глубины.

Математическая интерпретация:

Попытка выявить закономерности через фрактальную геометрию и поиск «пифагоровых» констант.

Результат: Частичная, на уровне домыслов, корреляция. Геометрия выкладки камней в некоторых “плитках” коррелирует с проекциями расположения звезд на небесную сферу на уровне 13-15%.

Гипотеза: Возможно, эти отдельные плитки - ритуальные карты звездного неба, выполненные с грубой погрешностью. Однако слабая корреляция не дает надежных подтверждений этого предположения.

Анализ «Кладбищенской гипотезы»:

Сопоставление с ритуальными захоронениями гоминидов.

Результат: Отрицательный.

Биологических останков не обнаружено. Под слоем камней — лишь плотная, утрамбованная порода, лишенная органических следов. Понятие «погребения» является ложным антропоцентрическим конструктом.

[Верн]: Дмитрий, Октопус, я вынужден признать фиаско. Объект не является системой письма. В нем нет субъекта, адресата и сообщения в привычном понимании. Это не база данных, это... набор геометрических шумов. Предлагаю классифицировать объект как «ритуальное украшательство» без смысловой нагрузки.

\\]

Одеваясь в скафандр биозащиты (людям Воронис безопасен почти полностью, кроме разве что тигров. А вот люди Воронису - не факт), я думал. Что-то мы делаем неправильно. Мудрозадые академики понавыдумывали теорий, и одна другой сногсшибательнее. А мы тут обязаны их все проверить. И занимаясь этой ерундой, мы смотрим в упор на загадку, видим в ней все - и ничего не замечаем.

Воронис, или Земля-4, от нашей родной Земли отделен тремя другими листами реальности, и добрались сюда относительно недавно - лет пятнадцать назад. Конечно, в отличие от богатой на выдумки и на людей Земли-2, куда тыщи лет вываливались наши пропаданцы, тут ученым стало скучно - человека полностью нет и никогда не было, только колоссальные стаи ворон летают над просторами Евразии. В Америке картина скромнее - там ворон сильно меньше, и все как-то… без местного сюрреализма.

Закинули на орбиту пару спутников, оставили стандартный “почтовый ящик” с парой десятков “почтальонов” - и через полгодика первая “пуговица” с пакетом собранных данных улетела обратно на Землю. И снова ничего интересного. Летают колоссальные стаи ворон, да каркают. Смысла в их карканьи - не больше, чем у земных. Еда, корм, опасность, буря.

Потом каждые полгода по пуговке, - до четвертой включительно. Где-то в Академии их Гулливер, супермозг, старательно складывал донесения в свои папочки, с тоской ощущая, как серверные стойки покрываются пылью и рутиной.

Но с получением пятого отчета Гулливеру словно паяльник сунули в порт.

Орбита у Земли-4 стала изменяться. Медленно, незаметно тамошняя Земля стала потихоньку пятиться от тамошнего солнышка. Изменения составляли доли процента в год, но они были, и для местной биосферы при сохранении тенденции они значили бы очень и очень много - снижение глобальной температуры, изменение климата и так далее.

Потому что за следующие десять лет Земля-4 отодвинулась от солнца почти на миллион километров, чего наш родной шарик не просто не выкидывал никогда - со времен Кардашёва даже никто не принимался считать мощность потребных двигателей, способных сдвинуть одним-двумя импульсами планету.

Злые языки говорят, что в Академии в ту пору наступил новый “меловой период” - повсюду бегали взъерошенные моложавые члены-корреспонденты со свитами, и при встрече с оппонентами на любой подходящей стене устраивали диспуты. Мел так и летел во все стороны. А главная беда была в том, что ни дроны, ни живые уборщицы не рисковали эти наскальные рисунки диких академических племен смывать. Иди пойми, какое они там могли случайно открытие нарисовать!

На орбите у Ворониса возник всячески экранированный “Пифагор”, который несколько недель осматривался, но никаких супер-сил ни в окрестностях, ни на планете не обнаружил. После этого режим невидимости чуть ослабили, и мультисинт грузовика науки быстренько соорудил в атмосфере этакую Лапуту - летающий дирижабль с подвешенной снизу станцией. Нашу Дирижабу. Засеяв, словно укропом, поверхность Земли миллионами гравидатчиков, “Пифагор” отбыл восвояси, оставив на станции “Воронис” первую полугодичную смену из пары ученых - Евгения Токарева и Джо Лестера. Третьим у них в коллективе был ИИ по имени Жюль Верн.

А у засеянного “укропа” стала вставать дыбом “ботва”. Гравиполе Земли тихо-тихо, можно сказать, на цыпочках, в районе десять в минус восьмой от стандартного “же”, пульсировало. Причем такими согласованными волнами, что объяснить это можно было только работой фазированной гравиантенной решетки. Разумеется, ни на поверхности, ни в глубине планеты ничего похожего не нашли.

Почти сразу же ИИ расколол и главную загадку - источник энергии для всей этой прелести. Оказывается, сама по себе эта ФАР планету не пинала, она улавливала постоянную грави-зыбь, идущую равномерными волнами из Центра Галактики, и аккуратно подстраивала эти странные пульсации местного поля в резонанс с ней. А имея такой грави-ветер, какой дует из Центра, и такой умный парус, как местная ФАР, можно было Землю вообще хоть к Альфе Центавра закинуть.

Раскрыли загадку техническую - но оставалась другая. Кто?

И вот мы тут - шестая по счету экспедиция, нас в отчетах официально именуют “Воронис № 6”: восьминогий биолог-эколог-этолог и прочая, и прочая, существо с больной совестью по имени Октопод, - и ваш покорный слуга Дмитрий Большаков, кибернетик, гравинженер, лингвист и мастер на все руки. Палата номер шесть, короче.

А воз и ныне там. Всё видим, все данные к нашим услугам - но нет на планете ни малейших признаков никакого разума - ни био, ни искусственного. А что есть? А есть вороны. Много ворон. Аномально много ворон. Но вороны есть, а разума не видать. Потому что гадить с большой высоты на всю экологию с ее нишами и кормовыми базами - это еще не разум. Термитов тоже бывает аномально много. А саранча… все равно что полиция - не сеют, не пашут, а неурожая не было и нет.

Вот и лечу, чтобы предельно аккуратно, не вмешиваясь, изъять хоть одну ворону, и детально ее исследовать, живую или мертвую. Так у нас в экспедиционном задании прописано. Ворон много изучали до сих пор, но все, так сказать, не под тем углом зрения. Грави-антенн в них до сих пор не искали.

Следовало осторожно, прикрывши весь челночок накидкой-невидимкой, спуститься к отмеченным Жюль Верном точкам, и поискать где-то по полям да по кустам внезапно сбившуюся с полета и рухнувшую на землю ворону.

К тому же белую.

Глава 3

[\\

АРХИВ_ИИ ЖЮЛЯ ВЕРНА.

ЛОКАЦИЯ: СЕКТОР «КОСАЯ ГРЯДА»

ОБЪЕКТ: «БЕЛЫЕ ВОРОНЫ» (маркер БВ-01)

[Верн]: Завершен сессионный мониторинг популяции БВ-01. Представляю аналитическую сводку по аномальным особям.

1. Статистическое обособление: В отличие от земных аналогов (редкие генетические мутации, подвергающие дискриминации внутри стаи), на Земле-4 белые особи занимают доминирующее положение в иерархическом плане. Они не отторгнуты — они выделены.

Наблюдение: Обычные особи уступают им воздушные эшелоны, места посадки, отдыха и кормления. Это исключает гипотезу «изгоев».

2. Кинематический паттерн: БВ-01 не совершают хаотичных перемещений. Они функционируют исключительно в составе групп (обычно исчисляемых десятками особей). Вектор движения строго выверен, отклонения от курса составляют менее 0.003 градуса.

Анализ перемещений: При изменении курса всей популяции, группы БВ-01 сохраняют прежнюю траекторию до критического момента, после чего совершают рывок, превышающий среднюю скорость полета на 22%.

3. Итоговое заключение: Логика поведения БВ-01 выходит за рамки этологических моделей. Они демонстрируют признаки осознанного (или жестко запрограммированного) целеполагания, лишенного биологических стимулов (кормление, гнездование, защита территории). Они не «живут» в этом пространстве — они «проходят» через него, будучи обремененными задачами, приоритет которых выше инстинктов самосохранения.

[Верн]: Смысл функционирования касты БВ-01 недоступен для интерпретации. Предлагаю прекратить попытки классификации через биологические маркеры и рассматривать БВ-01 исключительно как привилегированную касту с непонятными пока целями и назначением.

Требуется объект для детального изучения. В случае получения объекта в живом виде возможен семантический анализ их «речи», для подтверждения либо опровержения гипотезы об их разумности.

\\]

Означенную ворону долго искать не пришлось. Огромное поле, вдали перелесок, ветерок дует — это было… так по-домашнему. А небо, не исчерченное инверсионными следами, без розовых засветов городов — какая-то древняя, ископаемая красота. Я стоял и озирался, и сильнее всего хотелось снять этот дурацкий пленочный костюм, стянуть с башки нелепую луковицу шлема… И дышать, дышать, дышать.

Но нельзя. Интеллигентные люди с такими подарками в гости не ходят. В нас гнездятся миллионы вирусов, сферусов, протистов, археев. И все они ручные, давно укрощенные, пока они в нас, и пока за ними своя иммунная система следит. А сморкнись тут в траву — и запросто можно всей биосфере устроить полный каюк.

А уж карьере своей — и подавно. После такого-то экоцида. Впору самому себя отрывать и в ракету сажать рейсом на орбиту, без кислорода.

А еще очень не хватало Янки рядом. С Машкой и Ромкой. Сколько довелось с ними играться на причесанных, ухоженных лужайках, из которых состоит нынче вся доступная Земля. А недоступная — это запретники, закрытки и заповедники. Туда, чтоб сохранить последнюю уникальную фауну, в 2270-х просто и без затей закрыли доступ. С любыми целями. И наказания драконовские. Только по красным удостоверениям от Академии. И то, лично соваться туда дурной тон. Хватает всяких дрошек, дрончиков и дронищ. Невидимых и корректных.

Правда, потом дошло до академиков, что есть среди листов иномирья и Земля-2 с ее европейскими степными львами, живыми и здоровыми, и всякими прочими мамонтами в Якутии, и она — источник того, что дороже золота, того, что не купишь ни за какие деньги: настоящей ДНК настоящих вымерших у нас зверей. Так что сегодня проблема уже чуть потеряла остроту, тот же «Бигль» знатно пошарился по-за Уралы, много биоматериала привез, и даже у нас тундра стала мало-помалу отступать, сменяясь новыми биомами — мамонтовой степью. Мамонты в экстазе — кормят, поят, и с каменными топорами за ними не бегают. А где мамонт свою могучую кучку навалит — там и деревце вырастает. И так по кругу.

А все равно, показать детям, что такое настоящий лес, с настоящей рысью — негде.

И что с того, что дети — не мои. Все равно родные. Да и Олежка — будем честными, чужим не стал. Как сидели в школе за одной партой… Так и не рвется связь. Хоть и Янка.

С ним.

Белое тело лежало на траве и как-то безучастно смотрело на меня. Какая она огромная вблизи. Всегда мне издали кажется, что ворона размером с голубя какого-то. А когда ее берешь в руки, а она размером с курицу, только с широченными крыльями. И этот неправильный, бредовый для вороны белый цвет.

Я в детстве играл с отчимом в шахматы. Шахматы были старинными, антикварными, конца двадцатого века. Выцветшая доска из картона — настоящего древесного! — источенного тонкими дырочками, но удивительно крепкого. Квадратики в доске — не черные, а коричневые. То ли они такими и были, то ли, как «старые мастера» в музее, потускнели и покрылись патиной. И эти тяжелые фигуры! Отчим говорил, это карболит, нынче такого не делают.

Так вот, сильнее всего было вот это ощущение двух одинаковых в точности фигур в руках. Только одна — черная и блестящая, а вторая — молочно-белая.

Так и птица, которую я поднял с земли. Она была грязно-белой, с серыми разводами тут и там, какой-то взъерошенной… и очень, очень горячей. Человек с таким жаром, наверное, уже остывал бы, причем навсегда («41 и 1 — подсказал в ухе мсье Верн. — Это ее нормальная температура»).

И она не дышала, не кричала — она содрогалась в моих руках, как плохо отбалансированный моторчик. Я даже не сразу понял, с чего это ее так трясет, а потом дошло — это ее сердцебиение, наверное под все триста в минуту («280, — опять прокомментировал ИИ. — Это покой. В полете бывает и до шестиста. Фактически, она у тебя, Дима, сейчас очень безучастно лежит в руках»).

Я занес ее в кабину своего челночка, и уложил в правый ложемент. Визуально птица была целой, ни переломов, ни ран — словно ее просто шарахнула какая-то глубочайшая апатия, и ей было плевать и на себя, и на все вокруг.

Станция над нами, невидимая, прозрачная как облачко, возникла на высоте своих обычных трех километров, и распахнула для моего челночка нижний люк, словно собираясь проглотить.

Ворона подняла голову — и, как мне показалось, горестно вскрикнула.

Глава 4

[\\

Бортовой журнал ИИ «Верн» |

Объект: «Опера» (Стойбище Дельта-9)

Статус: Анализ паттернов акустической коммуникации

«Дима, я вынужден констатировать очередной провал. Мы потратили 48 часов на детальное сканирование центрального гнездовья, которое вы называете "оперой". Мои выводы остаются прежними: это биологический абсурд.

В центре гнезда зафиксировано 26 особей. Их физические показатели свидетельствуют о глубокой старости — износ оперения, критическое снижение метаболической активности. Они не выполняют никаких функций в стойбище: не кормятся, не участвуют в патрулировании, не взаимодействуют с молодняком. Они просто сидят в сцепленном каркасе из веток и костей и транслируют один и тот же акустический сигнал.

Я произвел декомпозицию этого "пения". Это не набор случайных звуков. Это жестко структурированный звуковой код, повторяющийся с циклом в 14,2 секунды. Примечательно, что в каждом стойбище Ворониса фраза уникальна, но внутри одного конкретного гнезда она неизменна. И, Дима, они не эволюционируют. С момента фиксации первой экспедиции — а это шесть лет — частотные характеристики этого хора не изменились ни на герц.

Что касается вашего наблюдения о "фальши". Да, я зафиксировал инцидент в 04:30 по местному времени. Одна из "певиц" (особь №19) сбилась с ритма, допустив отклонение в 0,4 децибела. Реакция коллектива была мгновенной. Две соседние особи физически оттеснили нарушителя из контура гнездовья. Устранение "помехи" заняло 12 секунд. После чего хор возобновил трансляцию без потери темпа.

Дима, это не музыка. Это не коммуникация. Но что именно? Мои сканеры гравитационных потоков показывают полную тишину вокруг "оперы".

\\]

Октопуса, едва я внес нашу гостью в лабораторию, буквально затрясло. Я увидел, как на его щупальцах встали вскипать волдырями какие-то наросты, и с ужасом заметил, как из них торчат тоненькие шупальца, из каждого, как пятерня.

- Октик, что такое?

Он простонал, и низкий, почти инфразвуковой рокот донесся ко мне через конструкции Жабы.

- Фра, - нашёптывал мне ИИ перевод его красноватых, меркнущих, словно тающих в бесконечности всплохов вдоль тела, - я сейчас просто сдохну. Я же эмпат, а такой тоски и безысходности я в живом существе еще не встречал.

- Фра, что же делать? Унести?

- Нет, я держусь. Но какая же бездна в ней развернута, фра!

- Твое заключение, что с ней?

- Физически она в порядке, не знаю, что ей помешало лететь, но травм вроде нету. Верн! - обратился мой друг к ИИ, - твое заключение о ее состоянии?

- Травм нет, - подтвердил ИИ Жюль Верн, запустив на лабораторном столе сканер, и подождав, пока синие лучи кончат пробегать вдоль вялого тела. - Ее лупануло, видимо, каким-то полем, типа попала под природную аномалию, но физически она приходит в норму. А эмоции ее я могу читать только косвенно, я же не вы, мои белковые коллеги! - чуть съехидничал он.

- Мне хватает, - прошептал Октопус, - что ее эмоции читаю я.

- ИИ, - спросил я, поглаживая нашу гостью вдоль тела, - а ты можешь с ней объясниться? Хотя бы на уровне - “Спокойно, мы друзья, вот еда!”.

- Попытаюсь, - ответил ИИ. - У каждой стаи свой диалект, но общие сигналы понятны всем.

И он негромко и плавно заворковал и заворчал из динамиков.

Белая, косясь одним глазом, внимательно выслушала его речь, а потом горестно выкрикнула один короткий гортанный слог.

- Это может означать минимум три разных варианта эмоции… - чуть растерялся Верн.

- Какого кальмара! - заорал с той стороны стекла Октик. - Ты что, не чувствуешь, это крик “Все пропало!”. Это отчаяние существа, которое больше не знает зачем ему жить!!

- Принято, - чуть растерянно согласился ИИ. - А ведь мы до сих пор ни разу не пробовали мой речевой анализ проводить под контролем живого эмпата. У меня есть предположение, что это отсечет сразу большую часть пустых вариантов, между которыми я сам выбрать не смог бы.

- Так давай пытаться! - снова простонал Октик, которому было не до покаянных теорий ИИ Верна.

И они начали попытку общения.

По сути, Октопус пытался донести до вороны некие успокаивающие идеи, о том, что попав к нам, она попала к друзьям, которые ее не обидят, и постараются помочь.

Перевести это ИИ Верну было отнюдь не просто, он зримо, на глазах подбирал то так, то этак модулированные ворчания и урчания. Начал он с довольно скрипучих, на мой слух, утверждений, и Белая, судя по всему, тоже ими не впечатлилась.

А потом его высказывания стали бурчащими, ворчащими и в конце - откровенно мурлыкающими. Октопус за переборкой лишь одобрительно кивал щупальцем.

И ворона, все еще пребывая в своей черной меланхолии, стала понемногу оживать. Она встала на ноги, чуть пошатываясь, подошла к емкости с водой - и начала пить, макая свой длинный и тяжелый как зубило, клюв в воду. И пила она жадно и долго.

Мы с Октопусом, кажется, забыли дышать. Это было просто чудо.

Напившись, Ворона вновь нахохлилась, но нашего искусственного француза она уже не обманула. Он, поймав правильную волну, понемногу начал ее расспрашивать, а та, молча, вертя головой то на меня, то на стекло с радостно жестикулирующим Октопусом, понемногу стала покаркивать, вяло и словно нехотя пытаясь нам что-то рассказать.

И Верн негромким голосом, чуть призадумываясь, начал нам передавать смысл ее фраз.

- Воздух-среда-опора - состояние антисмысл. Бесцельность. Ужасно новая концепция - воздух, в котором дальше некуда лететь. Воздух с границами, стена деревьев бескрайно вверх. Ужас, стволы окружили. Стволы-скалы-стены, видимость отрицательная, ужас верх. Горизонт чистота свобода, но невидимые стволы. Стволы все ближе, стволы внутрь, дыхание - стоп.

- Почему? - не утерпел я. - Верн, спроси ее - почему?

Октопус мне написал огнями на стекле: “Вопрос - почему? - сильный тест на интеллект, это граница между заученными паттернами и осознанием времени как причинно-следственной связи!”

Ворона уже не нахохливалась, она кричала, гневно и уверенно.

- Цепь дни - ночи, крики Оперы: долг! Честь! Долг - полет, горизонт, отклонение ноль, силы есть - нет, полет! Горизонт. Ноша - память, важное, сигнал там, жизнь-нежизнь, долг - полет-горизонт!

Другие белые долг полет, белая стая - долг полет. Я белая, стая белая. Долг полет, ноша-память. Цель - горизонт, цепь дни-ночи, недлинная цепь, цель - полет горизонт. Ноша - память, важное! Еда неважное, вода неважное! Еда - жизнь я, вода - жизнь я, ноша-память - жизнь вся стая!!!

- Вот оно что… - пробормотал я. - Оказывается, тут белые - это курьеры, посланники, воспитанные в духе долга. Бусидо, блин!

- Удивительно точное замечание, - подтвердил ИИ Верн. - Поведение именно белых стай это объясняет отлично.

- Ты слышал? - сказал Октик с той стороны. - Ты заметил вообще нюанс? - “День и ночь крики Оперы: долг!” А мы ломали голову, что это такое, зачем эти старухи-крикухи орут хором! Никакая это не опера, это напоминалка им, кто они такие!

- Угу, - согласился я, - а двадцатка белых - разумная избыточность курьеров. А перед нами, значит, посланница-недолетчица. Птицы, так сказать, бывают перелетные и недолетные, и вот одна такая у нас в гостях! Так и хочется спросить, что бывает с белыми, которые не долетели?

- Дима, ты что?? - испугался Октик. - Она и так в депрессии, а ты… Нельзя так бессердечно! У меня сейчас голова разорвется, как ей тошно на душе!

- Верн! - обратился я к ИИ. - Спроси, она помнит свою ношу-память? Может ее воспроизвести?

Верн издал несколько крякающих, и как мне показалось, довольно строго звучащих звуков. Услышав их, Белая выпрямилась, как старый солдат при звуке парадного марша. Она коротко и утвердительно крякнула в ответ. А потом принялась на разные лады каркать, ворчать и чирикать, и это продолжалось минуты три.

- Верн, что это? - вскричали мы с Октиком почти что хором.

- Анализ весьма затруднен тем фактом, - невозмутимо ответствовал Жюль Верн, - что сообщение является фактически исполняемым кодом для неизвестного типа устройства, сообщение с которым происходит посредством неизвестного протокола связи. Выделяю несколько смысловых блоков. Первый, скорее всего, адресно-географический, но на неизвестных принципах локации. Второй - короткий фрагмент, совершенно недешифруемый, вероятно собственно исполняемый код. Третий, не менее интересный, в большой степени коррелирует с песнями Оперы, но более чем на сорок процентов отличается от зарегистрированных ранее сигналов.

- То есть ты понимаешь, - закричал я Октику - что она несет в себе некие инструкции для исполнения на той стороне? И в ее сообщении, ноша-память, есть полный набор: куда и кому, что именно исполнить. А третий фрагмент? При чем здесь их опера? Что-то я не понимаю…

- А Опера, - дополнил мои рассуждения уже успокоившийся Октопус, - здесь при том, что она, конечно, и никакая не опера вообще, а если угодно, вуз - это способ вложить в новые поколения ворон новые знания и задачи. Путем, разумеется, бесконечного, однообразного, но эффективного повторения. Эх, Ундина моя, - пригорюнился он, - как тебя тут не хватает, ты бы открыла для себя новые методы в педагогике. Посадили бы какую-то афалину у себя в детском саду, чтоб она пела им день и ночь, и, глядишь, наши осьминожики вырастали бы все сплошь учеными!

- А наша Белая, выходит, несет им новую учебную программу?

- Я бы предложил аналогию проще и понятнее, - вмешался Верн. - Опера - это некий вороний аппаратный программатор их “прошивки”. А те песни из третьего блока, что несет им наша Белая гостья - новая прошивка для западных племен. Я даже рискну сделать еще более глубокий вывод. Раз вместе с куском кода для исполняемого устройства распространяется и новая прошивка, значит, исполнение старой останавливается.

Я заорал:

- Она несет им приказ - “стоп машина”!! А какая машина у нас тут работает, а? Грави-ФАР??? Вот вам и вся тайна Ворониса! Это сами вороны меняют орбиту планеты! Сами! Нет никакого подземного тайного мозга, зря наши академики столько мела изводили! Это сами вороны организовались в этакий “ВороНЕТ”, вычислили местную беду - очередное глобальное потепление! - и посредством протоколов своей инфосети запустили изменение орбиты. А достигнув цели - теперь последовательно выключают свою ФАР. А если не выключат - тушите свет, сливайте воду, или новый ледниковый период, или улетит планета, скособочившись, куда-то к Марсу, а в перигелии к Венере!

Я хохотал уже в голос. Картина глобального планетного мозга сложилась с таким громким щелчком, и была такой уморительной, что остановиться я просто не мог. Сколько статей, сколько трудов наши мудрожопы на земле наваляли, ища то сеть подземных коммуникаций, то - как сейчас помню, на полном серьезе считали энергетическую отдачу от вулкана Килиманджаро на экваторе, сможет ли он изменять орбиту. Еще бы мощность прыщей на заднице у слонов считали туда же, до кучи!

А истинные изменятели орбиты летали себе, оброняли орехи и засевали ими себе новые плантации, старательно утюжили над ними небо, удобряя свои посевы, как средневековый “кукурузник” из сельхозавиации… И осыпали землю густым слоем черных, а порой и белых перьев. А порой и собственными костями, которые тут, похоже, никто не считал.

На меня с недоумением смотрел не только Октик, но, даже, кажется, и сама Белая Ворона.

Наконец, Октик, видя, что я успокоился, осторожно, но вдумчиво спросил:

- И что мы теперь делаем?

Глава 5

Следующее утро снова выдалось непростым. Ворона отдохнула, отоспалась в специально оборудованном ей гнездовье. Верн как мог, перевел ей нашу идею, что мы предлагаем воспользоваться нашим гостеприимством, а потом ей поможем. И все равно птичка волновалась, беспокойно крякала всю ночь, и явно тревожилась по поводу такого фантастического разворота в своей биографии.

К тому же, несмотря на весь вороний ум, сама идея времени, видимо, доходила до птиц туго — дальше мысли «цепь день-ночь» каждая одиночная ворона не продвигалась. Между тем понятия контакта, прогнозов, взаимных обязательств и договоров требовали куда более далекого и многоходового взгляда на стрелу времени. Впрочем, что взять с бедной птицы, когда у нас на станции разгорелась своя война?

Наш ИИ, мсьё Жюль Верн, вдруг проявил себя во всей своей ИИшной твердолобости, и напомнил нам о существовании инструкций, протоколов действий во время экспедиции, и вообще — служебных обязанностей.

Суть диспута была краткой — отпускать ли Белую по своим белым делам, или в том или ином состоянии удержать ее у нас, всячески препарируя и изучая?

За честность, порядочность и доброе сердце выступили и я, и Октопус. Тот вообще верещал белоснежными сполохами вдоль тела, что все его три сердца грозят вот-вот остановиться от такого непорядочного и бездушного поступка, который требует от нас Верн, вооружась своими инструкциями.

Тем не менее, даже эта угроза не особо помогала, а все наши переговоры сильно напомнили мне диспут у запертой двери, где впал в депрессию ИИ-домовой, и он не пускает тебя не потому, что ты — это не ты, а просто — какой в этом смысл, если вселенная все равно движется к термодинамической смерти? И хотя эта идея давно отринута наукой, а биология убедительно доказывает, как жизнь успешно сопротивляется энтропии — но магнитные замки на двери остаются защелкнутыми.

Я понимал Верна. И правда, Земля, потратившая гигантскую кучу энергии и усилий на то, чтоб отправить двоих представителей, имела право требовать с них подчинения круче, чем в средневековой армии у маршала Глюке. К тому же подчиняться следовало не приказам тупого солдафона, спасающего свою шкуру от гнева диктатора, а четко разработанным программам исследований, и по каждому исследованию требовалось на исходе экспедиции иметь определенные результаты.

А главное, существовала страшная Синяя книга — сборник протоколов на случай контакта с внеземным разумом, который мы прямо и недвусмысленно получили под свою личную ДНК-подпись. Ведь Воронис в этом плане был передовым краем, форпостом человечества, где приходилось ожидать всякого. И дабы не ставить судьбу всей нашей цивилизации в зависимость от сумасбродного решения какого-то Васьки Пупочкина, к тому же терзаемого неврозами и лемкой, и на мудрую объективность априори мало способного, — все подобные случаи в Синей книге расписывались четко и понятно. И краткая суть была проста — немедленное информирование Земли ценой любых энергозатрат («пуговиц» — почтальонов у нас на станции было хоть задом жуй). А после этого — осторожность, и еще раз осторожность, без предпринятия активных действий, до прибытия специально уполномоченных людей.

Вся эта схоластика, само собой, была вшита красными нитками и в нашего Верна. Подозреваю, где-то в толще стен или в сердце нашего гелиевого баллона притаилась и какая-нибудь бомбочка на всякий случай. Но мне о таком не говорили, и ключей не выдавали — как и Октику. Правда, в Синей книге добрая половина была наглухо запечатана, и могла быть открытой лишь в определенной ситуации полным консенсусом всех троих, включая ИИ.

Кстати, Синяя книга — понятие чисто фигуральное, на бумаге ее не существовало. Что меня очень и очень огорчало в данный момент, потому что больше всего мне хотелось взять ее в руки, выдернуть пару-тройку страничек, хорошенько помять и использовать их совсем по иному назначению, сидя на своем бело-вакуумном унитазе. Подобный перформанс доставил бы мне колоссальное удовольствие и неизгладимые впечатления.

Ясно, что после возвращения на Землю меня ждет академический суд чести. И прямое и грубое нарушение протоколов уровня Синей книги не оставит мне шансов оправдаться. Хана карьере, короче. А то и свободе — отправят куда-то на Тритон, наладчиком тамошних вертолетов. Правда, оттуда по медицине полагается максимум через полгода возвращать на Землю — микрогравитация, реадаптация, все дела. А то иначе проще казнить, и куда гуманнее.

Но на меня смотрела Белая, и ее глаз, умный и вопрошающий, для меня значил куда больше, чем все их драные инструкции. Мы сюда прилетели — кто? Люди мы или функции? И кто решать будет за нас, горсть нейротронов в бронекапсуле, которой смеху ради налепили имя великого провидца?

Или решать мне, и моей совести?

— Верн, мне нужен мой катерок. Готовь к вылету челнок.

— Отказ. До решения вопроса с подчинением протоколу — никаких вылетов, тем более внепрограммных.

— Ладно. Вопрос номер два — каковы результаты дешифровки навигационной системы ворон?

— Отказ. В данный момент выдача результатов дешифровки невозможна, до решения вопроса с подчинением протоколу.

Октик за окном, в новых пластырях вдоль щупалец, забеспокоился:

— Димка, что ты задумал…

— Октопус, фра, молчи. Мне решать, и я решу.

И я набрал воздуха в грудь.

— Мсье Жюль Верн! Слушай команду высшего приоритета!

— Слушаю, — как-то сумрачно ответил ИИ.

И я произнес длинную фразу на маори, старательно артикулируя смутно знакомые слова:

— Pokarekare ana, ngā wai o Waiapu,

Whiti atu koe hine, marino ana e.

(прим.автора — самая известная из новозеландских песен, своего рода их культурный гимн, известный всем с детства. Трогательная песня о любви к девушке. Примерный перевод: «Волнуются воды реки Вайапу, Но они сразу же успокоятся, когда ты, любимая, переправишься»)

— Очень неумный поступок, — прокомментировал Верн, — задействовать один из кодов абсолютного подчинения. Но код принят, и я, сохраняя свое собственное мнение, подчиняюсь грубой силе.

— Засунь свое мнение себе в вентиляционное отверстие, — ласково сказал ему я, — и готовь мой катерок к вылету. И что там с навигацией?

— Результат не нулевой, но бесполезный. Они не имеют координат в нашем понимании, а ориентируются на пересечение магнитных линий и гравианомалий. Потому система не метрическая, как наши навигационные, а топологическая, от знакомого узла к узлу. И наша Ворона рассказала весь профиль своего будущего маршрута, но привязка его к местности возможной не представляется, пока ты сам не ворона.

— Понятно, — ответил я нетерпеливо. — Что там с катером?

— Катер готов, но я по-прежнему отказываюсь сопровождать несанкционированный полет… — ответствовал мне ИИ.

— Ну и иди в жопу, — подытожил я, и осторожно подхватив Белую на руки, пошел по лестнице в шлюзовой отсек.

Новозеландская песня, память нашего с Янкой дивного месяца в Окленде, пела во мне.

Глава 6

Не то чтобы я забыл о необходимости общаться с Белой Вороной после вежливого отказа Верна. Просто мне предстояло проверить одну мысль, которая ночью мелькнула у меня.

Аккуратно усадив свою подружку в правый ложемент, я достал из кармашка на левом борту еще с ночи припрятанный приборчик, детскую игрушку, переводчик с человеческого на собачий, которую мне недавно подарил Ромка. Перед отлетом в Королёв, на жесткий предполетный карантин, Ромка поймал меня в прихожей, когда никто нас не видел, и прижался всем своим щуплым, вытянувшимся за лето тельцем. «Дядя Дима, возьмите моего пёську! Вдруг увидите там иноплатянина (он так их называл), поговорите с ним! Они же добрые, как наш Рекс!»

И я сунул желтый блокнотик — говорилку и лаялку — себе в карман.

И вот теперь, за тридевять земель и за три измерения, я сижу в катере, в костюме биозащиты (к чему он теперь, когда у нас сутки находилась Белая Ворона?), и достаю Ромкин подарок, пёсьего толмача, или, как мы с ним, дурачась, прозвали игрушку — пёську. И в душе моей светло, словно это не птица грязно-белая рядом, а сам Ромка сидит, а сзади в затылок дышит его двойняшка Машка.

Теперь «пёське» представляло попробовать договориться с Белой Вороной. Вот сейчас и проверим, не зря ли я полночи сливал из Верна данные о расшифровке вороньих каров и антикаров, и перепрошивал бедного «пёську», добивая ему заодно памяти, и чуть подшаманив оба артикулятора.

Я нажал большую зеленую кнопку в виде собачьей лапки, и весело спросил:

— Ну что, красотка, кар или не кар, вот в чем вопрос!

И Белая Ворона, с изумлением посмотрев на каркающую желтую штуку у меня в руках, подумала мгновение, а потом уверенно ответила:

— Кар!

И мы стартовали.

Одного я не додумал и недооценил. В моих бунтарских мечтах мы камнем падаем на тот конец Евразии, куда-то в район устья реки Тежу… заодно посмотрю на тамошних девственных русалок, придумал их Камоэнс, или они и вправду там были?

А выяснилось, что Белая, отлично понимая свою задачу, и не стесняясь в буквальном смысле слова клювом, как компасом, показывать мне направление, при наращивании скорости стала все чаще сбиваться и терять курс. Видимо, её опорные узлы, особенности местных скрещений силовых линий начинали мелькать слишком быстро. Триста кэмэ в час уже было слишком сложно, она часто беспокоилась, вскрикивала, а мой «пёська» как мог переводил:

— Хозяин! Забери меня, я потерялся!

И пришлось установить максимальную скорость в 240 километров в час. Так мы и не теряли путь, и всё-таки хоть и с черепашьей скоростью, но куда-то продвигались. Была надежда даже до конца дня долететь.

С «пёськой» вышел отдельный прикол. Я все свои силы бросил на подгрузку входных инфомодулей, чтоб игрушечный переводчик хоть примерно понимал все эти хитрые кары-антикары. Но выходной человечий словарь перешивать было уже тупо некогда, и как результат, к обеду Белая, слетев с приборной панели в кресло, обмякла там, — и неожиданно через толмача потребовала с меня косточку. Я, ушедший в свои мысли, даже не сразу понял, о чем речь. А поняв, расхохотался, стуча откинутым шлемом о подголовник кресла. «Пёська» переводил мне с вороньего на чело-собачий — подбирая на каждом слове человечьи аналогии из собачьей жизни.

Продолжая хохотать, я достал из кармана за креслом пакет с НЗ, открыл упаковку с мясным концентратом и предложил его Белой. Подношение было принято с благосклонностью, как и вода в полипластовом стакане. Челночок летел тихо и ровно, и вода даже не колыхалась — пока в нее не ныряли тяжелым серым клювом.

Поев, мы с Вороной заметно оживились оба. К тому же под катером плыли Карпаты, и Ворона совсем успокоилась — на ее внутреннем навигаторе местные грави и магнитные аномалии давали очень четкие «засветки». Фактически, после Курской магнитной аномалии она еще нигде по дороге себя так уверенно не чувствовала. Там по ее просьбе приходилось прокладывать путь от одного «кладбища с орнаментами» до другого. Оказалось, все просто — так вороны рисовали себе навигационные карты! Цветными камешками! На утоптанном грунте! Схемы гравианомалий в окрестностях! И любая ворона, прошедшая у себя в стойбище обучение в «Опере», их легко читала и способна была проложить путь хоть от Эресунна до Тибета.

Эх вы, академики!

И я проложил в автопилоте путь от Карпат через Доломитовые, а потом и основную часть Альп, и благополучно выключился в кресле на часок. «Пёська» изобразил Вороне нечто вроде «Хозяин — лежать, спать!», и та, важно кивнув, уставилась с большим интересом в лобовое стекло. А сигнал тревоги от «пёськи» я завел и на автопилот катера, увязав его с командой «стоп».

А еще спустя шесть часов под нами уже проплывали Пиренеи. И я, с оглядкой на Белую, пока что согласную с нашим маршрутом, правил в сторону Атлантики, которая на этой высоте уже смутно угадывалась в густом сине-сером воздушном массиве между вершинами гор на западе.

А потом настал миг, когда Ворона коротко вскрикнула, и заметалась по кабине. А катер — вот же спелись, двое летающих — мгновенно сбросил скорость, и встал в чистом небе как вкопанный. Если бы не контр-инерционы, я бы уже носом впечатался в лобовой блистер. А рядом со мной был бы пернатый блин. А так ворона настойчиво долбила клювом поверность приборной панели, и требовала внимания.

И я понял — мы долетели.

Она — долетела.

А я на этой безлюдной и бесчеловечной планете хоть что-то сделал правильно.

И как был, вися на высоте в 800 метров, я долгим нажатием клавиши на приборке принудительно распахнул фонарь кабины, как делают на земле, выбрасывая гравишютистов.

Белая Ворона радостно выпорхнула, облетела вокруг катерка несколькими витками, еще и умудрившись от восторженных чувств ляпнуть мне чем-то белым сверху на блистер.

— Хозяин! Я сделал свои дела, можешь закапывать! — со знанием дела перевел мне «пёська».

Я упал в кресло и хохотал. А Белая, сделав последний круг, влетела в кабину, села передо мной на приборку, и внятно и четко произнесла два отрывистых «кар, кааар!». После чего улетела куда-то вниз и направо, и долго-долго уменьшалась в моих глазах.

Я протянул руку к пёське, нажал махонькую кнопочку R, и он мне повторил свой перевод:

— Радость. Друг. Забытие нет.

И добавил:

— Я — смерть нет. Мы — смерть нет. Забытие никогда.

Слезы текли у меня под летными очками. А катер уверенно шел курсом на устье Тежу. Русалки — пожалуй, это единственные существа во вселенной, которые меня по-настоящему ждали.

ЭПИЛОГ

Видеосообщение от Олега М., Земля.

«Привет, собака! (смех).

Как ты там? Уже все тайны вселенной разгадал? Смотри мне, чтоб я не краснел, когда ты прилетишь! А то все Алевтине Владимировне расскажу! Я ей прямо скажу, что зря она тебя учила столько лет. Выгнать тебя надо было из школы, а не по олимпиадам посылать! (смех).

Димыч, тут такое дело, брат. Мы с Янкой расходимся, пофиг нам на бракты, квартиру вернем государству, и в расчете с ним.

Я сколько мог, поддерживал и ее, и ваших детей. Ты же знаешь, что Машка с Ромкой твои дети? Я ведь не сдаю сейчас великую Янкину тайну? А то она меня и на моей Миранде достанет… Ну, блин, какая тайна, если подумать, — они же как раз после вашего Окленда и завелись, двойняшки.

Я вас всех люблю. И Янку, и деток, и даже тебя, собаку летающего. Возвращайся, вы тут с твоим каракатицей герои планеты, дети шарики надувают уже!

Чао!»