Винтовка и радуга

Нкуна. Молчание. Глава 1

Всякий приличный роман об Африке следовало бы...

*

Нет. Нет. Не то. Нельзя открывать, нельзя. Не то. Такие же, как те, прежние... Снова такие же. Много их. Как много! Те, прежние, нашли бы здесь своих... Нет. Не открывать. Пусть время, пусть много времени, пусть всё спит. Нельзя.

***

Так вот, всякий приличный роман об Африке следовало бы начинать с точной даты, как у классиков. Например: пятнадцатого января 1885 года, спустя три недели после Рождества, на причал поста Нкуна, ещё не ставшего городом и не названного именем его основателя, ступили три путешественника, имена которых... впрочем, впоследствии они звучали в совершенно других обстоятельствах, с Африкой почти никак не связанных. А один из них и вовсе как будто исчез из человеческой истории, растворившись в недружелюбных джунглях бассейна Заира. Зато многие десятки лет после этого короткого и, в сущности, не очень успешного путешествия люди по всей тропической Африке, от северных берегов Гвинейского залива до Эфиопского нагорья, от озера Чад до озера Ньяса звали его другим именем, странным для европейского уха и притягательным для всякого африканца... Это будет не скоро, если вообще когда-нибудь случится, поэтому остаётся лишь вернуться в самое начало 1885 года, на пристань на французском берегу великой африканской реки Заир.

На причал Нкуны приезжих высадил паром, ходивший от низовий озера Малебо до места, где на разных его берегах, друг напротив друга, стояли два европейских поселения: с севера — французская Нкуна, а с юга — бельгийский Леопольдвиль. По рассказам, обе эти столицы выглядели примерно одинаково: несколько европейских домиков, церковь, военный городок и пирсы, а вокруг — африканские хижины, огороды, вольно пасущиеся козы... Нкуну путешественники могли наблюдать своими глазами прямо сейчас, а о видах Леопольдвиля можно было только догадываться — плотный белый туман заливал озеро, остров посреди него и подступающий к поселению лес.

Проворные негры-носильщики сгрузили на берег многочисленные ящики и кофры: химическая лаборатория, фотокамера с громоздким штативом и набором пластин, банки для биологических образцов, ящики патронов, тщательно упакованные лекарства и алкоголь — много чего могло понадобиться тем, кто собрался в экспедицию по рекам Африки на неизвестный срок. Самый рослый из приехавших, загорелый и светловолосый мужчина лет тридцати пяти на вид, осторожно поставил на землю приклад карабина, вытер с лица мельчайшие капельки промозглого тумана:

— Не перестаю поражаться, как же холодно в этих тропиках!

Его товарищ, совсем молодой человек, поёжился в неудобной походной куртке, согласно чихнул и протёр платком стёкла круглых очков. Платок мгновенно вымок.

Третий путешественник, чернокожий в европейском платье, старше средних лет, наполовину седой, но крепкий на вид, вынул из кармана часы на золотой цепочке, нажатием на маленький рубин открыл крышку:

— Помилуй бог, половина седьмого! И что нам делать — ждать тут, пока у его превосходительства начнутся приёмные часы?!

Молодой человек в очках, однако, уже отвлёкся: он с восторгом глядел с пирса вниз, в мутную белую воду реки. Его чёрный спутник тоже взглянул и отшатнулся:

— Матерь божья, это что?!

В воде прямо под пирсом распахнулся тёмный провал продолговатой формы, словно дыра в таинственную бездну. Впрочем, дыра прожила недолго — внезапно она захлопнулась, и на её месте остался только небольшой водоворот.

— Клариас, — с нежностью в голосе пояснил человек в очках. И, видя недоумение товарища, добавил:

— Сомик подышать вылез, пасть раскрыл.

Его спутник передёрнул плечами — в такую пасть легко пролезли бы два кулака.

— Жуть какая! И много их тут?

— Никто не считал... Наверно, десятки тысяч! Надо обязательно такого поймать...

Говорили все трое по-английски, поскольку посторонних не было. Начальник вновь собранной экспедиции Станислав Эклатен, географ и инженер, и его давний друг Жан-Мартен Прюнель, геолог, были американцы, а присоединившийся к ним к Париже зоолог Ивлин Кортни — англичанин; здесь, в сердце Французской Экваториальной Африки, английский вполне мог служить языком тайных переговоров, никто из местных его не знал.

Полгода назад, летом 1884 года, где-то на реке Заир пропала без вести научная экспедиция доктора Пьера-Жана Шамбори, действительного члена Академии наук, знатока животного мира Африки. Прожив в Конго более двух лет, он имел некоторый опыт путешествий с научными целями, но впервые отправился со сравнительно небольшим отрядом в дальнюю поездку, планируя добраться до среднего течения Заира и описать обитателей тамошних рек. Вместе с ним ехали его жена Кларисса, помощник и секретарь Дюпре и несколько негров — гребцы и носильщики. Все они бесследно исчезли где-то в дебрях тропического леса, и лишь тело одного из негров нашли осенью вблизи Нкуны — по-видимому, он шёл к посту и по дороге умер от какой-то болезни. На этом все известия об отряде Шамбори заканчивались.

Французское правительство, обеспокоенное этой историей, начало требовать от местных властей устроить поиски и направить для этого военный отряд; де Пле, губернатор Конго, отвечал, что военного отряда у него нет, а снять для этого солдат из гарнизона нет никакой возможности, ведь Нкуна — пограничный пост. Генеральный комиссар Экваториальной Африки, знаменитый путешественник Пьер де Брацца вновь требовал принять меры — чиновники на местах разводили руками: они бы и рады, но нет людей! В конце концов комиссар обратился с призывом к добровольцам, обещая снарядить поисковый отряд на средства Республики. Оказавшиеся в это время во Франции Эклатен и Прюнель со свойственной американцам долей авантюризма, подкреплённого очевидной научной выгодой, приняли это предложение, а третьим в их отряд влился молодой английский зоолог Кортни, слушавший в это время в Париже курс палеонтологии. Кортни бредил Африкой, американцы стремились в первую очередь разыскать и спасти коллегу-учёного — на том и сговорились. Поздней осенью 1884 года маленький отряд отправился из Марселя в Сенегал.

В Дакаре они мельком увиделись с генеральным комиссаром Республики в Экваториальной Африке де Брацца; комиссар сам в прошлом немало времени провёл в экспедициях, но сейчас полностью погряз в бюрократии. Его деятельная природа протестовала против такой бессмысленной траты времени, но Республика доверила ему надзор за делами во всех французских колониях, иначе он бы сам первым бросился искать Шамбори... Де Брацца снабдил экспедицию всем нужным снаряжением и письмами к местным чиновникам с указанием всемерно помогать отряду под руководством Эклатена и выполнять все его просьбы. С этими дарами экспедиция, преодолев по морю и по суше солидное расстояние, в начале 1885 года оказалась в Нкуне. Отсюда, видимо, следовало начинать поиски следов.

Несмотря на раннее утро, его превосходительство губернатор Французского Конго по случаю прибытия важных гостей проснулся пораньше и разместил их в своём маленьком доме с наибольшими из доступных удобств. Приезжие надеялись услышать от него какие-то существенные сведения о пропавшем, однако их ожидания были обмануты. Губернатор ничего нового не сказал, только постоянно жаловался, что жизнь и работа здесь — сущий ад, никаких средств для розыска экспедиции у него нет, единственный проводник, знающий местные реки, куда-то делся... Эклатен по мере рассказа губернатора всё более мрачнел, а услышав, что в Нкуне сейчас нет некоего мсье Люсьена, которого ему советовал комиссар как знатока местных условий, начал понемногу приходить в ярость. Выходило так, будто это им самим нужно было тащиться сюда через полмира, чтобы спасти граждан Республики, хотя сама Республика не проявляла в этом вопросе особенного рвения!

Если от губернатора просто не было совершенно никакого толку, то его жена, хрупкая, как фарфоровая кукла, приводила в бешенство не одного Эклатена. Даже стеснительный и воспитанный Кортни под конец завтрака с губернаторской четой едва не сбежал от её разговоров: люди здесь дрянь, черномазые — скоты (присутствие за столом Прюнеля даму нисколько не останавливало), погода — как в третьем круге ада, почты не дождёшься, заняться решительно нечем, о, когда же, когда она снова увидит синее небо Марселя и окунётся в суету парижских улиц... Кстати, а что сейчас носят в Париже? Всё ещё этих ужасные куцые огрызки вместо шляп?

Главное, что вынесли путешественники из этого разговора, — от губернатора де Пле никакой помощи им не получить. Хорошо ещё, если мешать не будет. Комиссар с его поручениями далеко, вмешаться не сможет, а главная мечта де Пле — поменьше заниматься хоть чем-то напоминающим полезное дело, и побыстрее уехать из этой чёртовой Африки, забыв её, как страшный сон.

Кипя от ярости, Эклатен вернулся после завтрака в комнату, которую им отвели в губернаторском доме. Дом был действительно совсем маленьким, так что дорогим гостям пришлось разместиться в комнате втроём; они, впрочем, не особенно от этого страдали, привычные и к тесным каютам, и к низеньким палаткам, и к узким скамьям поездов Трансконтинентальной дороги...

— Дорогие коллеги, — без предисловий начал Эклатен, когда его товарищи собрались в комнате, — моё ощущение, что здесь что-то нечисто, всё крепнет с каждым новым разговором.

— Нечисто? — удивился Кортни, протирая очки. — Вы хотите сказать, что нас обманывают?!

— Пытаются создать неверное впечатление, так точнее, — поправил американец. — И отступать уже некуда — мы в деле!

— Согласен и с тем, и с другим, — задумчиво сказал Прюнель, вертя в руках чугунную пепельницу. Никто из путешественников не курил, поэтому пепельница была пуста. — Мы тебя внимательно слушаем, Стэн, это весьма важно.

— Когда пропала экспедиция Ливингстона, по всему миру подняли большой шум, и отряд нашего удачливого земляка, который его нашёл, был только одним из отрядов, отправленных на поиски, — раздраженно продолжал Эклатен. — А здесь всё выглядит так, будто власти не хотят, чтобы Шамбори нашли, а мы здесь нужны для какой-то другой цели.

— Как не хотят? — не поверил Кортни. — Но... это же...

— Друг мой, я пока говорю лишь о своих впечатлениях. Увы, мои впечатления такого рода обычно верны — человеческую подлость я чувствую безошибочно.

— Кому и зачем нужно, чтобы здесь пропала ещё одна экспедиция? — спокойно спросил Прюнель; по тону было ясно, что он доверяет впечатлениям друга, а не ставит их под сомнение.

— Но ведь мы ещё не пропали! — удивился зоолог.

— Так ведь мы ещё и не выехали, — грустно улыбнулся Прюнель. — Долгое ли дело завести нас в ловушку, особенно когда человек, которому доверял комиссар, куда-то срочно исчез.

— И это второе соображение, которое заставляет думать о хорошо организованной подлости, — энергично согласился Эклатен. — Дальше варианты ловушек могут быть очень разными, а смысл один: мы должны уехать и не вернуться.

— А разве это не ударит по престижу колониальных властей? — задумался Кортни. — Ведь мы не французы, а иностранцы...

Прюнель разбил его надежды:

— В некотором отношении это даже лучше: здесь мы никто, колоний наших стран рядом нет, жаловаться некому. Просто подарок тем, кто дирижирует этим концертом!

Начальник экспедиции согласно кивнул, задумчиво потирая обросший подбородок. В пути от Либревиля было не до туалета, да и здесь не лучше... Что же его беспокоит? Что-то есть ещё в этой истории нелепое, странное, не лезущее ни в какие ворота... А, вот оно!

— И вот ещё что обращает на себя внимание, — добавил он, вновь повернувшись к товарищам. — Вы помните, как нам предоставляли сводки политических событий и происшествий в Сенегале, Габоне, Гвинее, хотя мы всего лишь ехали транзитом? А здесь — тишина! Губернатор не вывалил на нас гору сведений об отношения племён на территории Конго, о трениях с бельгийцами — в жизни не поверю, что с этими барыгами не бывает трений! Как будто здесь тишь да гладь. Но в колониях так не бывает!

— Вы думаете, губернатор замешан? — уточнил Кортни.

— Иначе и быть не может. Или он не губернатор, а просто говорящая обезьяна.

Пока шёл этот разговор, туман над поселением немного развеялся, солнце выглянуло наконец из-за крон высоких деревьев — и Эклатен с изумлением глянул в окно: чуть ли не прямо под стенами губернаторского дома громоздились какие-то копны полусгнившей травы или листвы, похожие на огромные гнёзда ткачиков, оборвавшиеся с веток.

— Это ещё что за чёрт?!.

— Мусор? — простодушно предположил Кортни.

— Боюсь вас разочаровать, — покачал головой Прюнель, указывая пепельницей на одну из куч. Оттуда, пригнувшись, выбралась чернокожая женщина, одетая, по местному обыкновению, в одну только цветастую юбку и головной платок, вытянула следом за собой высокий медный кувшин и, поставив его себе на голову, отправилась куда-то валкой утиной походкой.

— Это шалаши, — тихо сказал американский геолог. — Такие же строили у нас в Луизиане, когда в Новый Орлеан привозили новые партии чёрных рабов примерно из этих мест.

Действительно, кучи мокрой травы там и сям зашевелились, оттуда начали появляться дети и женщины; тут же, на открытых очагах, варили еду, в протоке, отходящей от реки, стирали бельё, сидя на циновках прямо на земле, чинили одежду...

— Что это значит?! — в ужасе и почему-то шёпотом спросил Кортни.

— Заметьте, коллеги, об этом его превосходительство тоже как-то забыл нам поведать, — с горечью добавил Эклатен. — Чёрт возьми, лучше иметь дело с дюжиной крокодилов и бешеным гиппопотамом, чем с чиновниками, которые трясутся за свои тёплые насиженные места!

*

В полдень к учёным явился секретарь и эконом губернатора в одном лице — долговязый скучный молодой человек; он принёс гостям кофе и доложил, что к ним пришёл Алвареш.

— Это ещё кто?

— Это Алвареш, мсье, — флегматично объяснил секретарь.

— Давайте его сюда, — распорядился начальник экспедиции.

Алвареш был мелкий и юркий тип, по-видимому, португальских корней, по-французски он говорил бегло, но с португальским пришепётыванием, как будто у него не было половины зубов. Он сыпал словами со скоростью митральезы, объясняя, как важно сеньорам путешественникам иметь в этих местах надёжного проводника, знающего географию, обычаи и языки дикарей, как опасно доверяться разным там чёрным охотникам, которые только и думают, как бы ограбить белого сеньора и сбежать, и как он, Алвареш, за скромные пятьдесят франков в день будет рад оказать услугу сеньорам учёным. По мере его объяснений все трое путешественников улыбались всё шире, понимая, что иначе с этим жуликом не сладить. Когда водопад красноречия Алвареша несколько иссяк, начальник экспедиции поспешил выставить его самым любезным образом, пообещав не забыть о его невероятно выгодном предложении.

Алвареш убрался, Кортни снял очки и потёр глаза:

— Как я его не придушил?.. Пятьдесят франков, а? Мартышка!

Эклатен пожал плечами:

— Вот вам и новое доказательство моих тезисов: не знаю, на кого работает этот тип, но работает быстро.

— Стэн, ты сказал губернатору, что мы задержимся здесь на два-три дня? — уточнил Прюнель. — Тогда лучшее, что тут можно сделать, — это выехать завтра же, с рассветом, а то и раньше.

— Полностью с вами согласен, друг мой, — кивнул Эклатен. — Не знаю, кому побежал докладываться этот субъект, но на это ему потребуется время. Это время — в наших руках.

— Но нам по-прежнему нужен проводник...

*

Спите, спите, не надо ходить. Не надо ходить по той земле, она не для вас. Спите здесь, в тумане, в реке, в воде, не ходите по той земле. Вы живые, вам опасно. Спите, а потом идите по воде. По воде.

Глава 2

После обеда в компании хозяев дома (выдержать очередную застольную беседу с губернаторшей оказалось непросто) экспедиция занялась неотложными делами. Кортни пересчитывал запасы и делил патроны, начальник экспедиции вёл переговоры с командиром военного отряда, который губернатор, убоявшись гнева генерального комиссара, всё же отправлял с экспедицией, а Прюнель решил побеседовать с жителями шалашей: диалекты здешних племён ему были немного известны — на них до сих пор говорили потомки негров-рабов, вывезенных в Луизиану. Прюнель сам вырос рабом на плантациях семейства Эклатен и неплохо понимал киконго…

Лейтенант гарнизона Нкуны Филипп Гоше, медлительный савоец, выслушал соображения Эклатена внимательно и сочувственно и сказал, что командир гарнизона согласен выделить отряду небольшую пушку и достаточно материалов для мелких инженерных работ в пути. Но сама идея лезть в дебри Заира после того, как там пропал Шамбори и начался новый виток межплеменных войн (так экспедиция впервые узнала о войнах!), ему кажется в меру безумной. Впрочем, отговаривать начальника отряда лейтенант, конечно, не стал — учёные всегда малость не от мира сего… Шамбори вот отказался от военного сопровождения — и посмотрите, чем всё кончилось!

Слушая Гоше, Эклатен обратил внимание, что лейтенант испытывает какие-то сложные чувства к семейству Шамбори, которые, однако, старается скрыть. Направить разговор в нужную сторону не составляло большого труда для общительного американца, и скоро выяснилась картина, которая ещё больше укрепила его в подозрениях: здесь всё странно!

Пьер-Жан Шамбори отнюдь не был безумным учёным из книг фантазёра Жюля Верна, он неплохо разбирался в мире и в людях, но повлиять на жену был совершенно не способен. Кларисса, золотоволосая красавица (в Америке таких называют «клубничными блондинками»), ничем не напоминала отважную Мэри Ливингстон, помогавшую мужу в научной работе и в трудных путешествиях. Она отчаянно скучала в Африке! И развлекала себя как могла, разбивая сердца офицерам гарнизона, которым тоже выпадало мало веселья в оторванной от цивилизации Нкуне. Военные быстро поняли, что Кларисса — вовсе не бедная овечка, завезённая мужем в дебри Африки, а беспощадная стерва, которую заботит лишь одно: собственная персона. Губернаторша, тоже раскусившая мадам Шамбори, старалась не приглашать её в свой дом, чтобы тоскующий вдали от родины мсье де Пле не потерял голову, а вместе с ней — и выгодный пост.

Когда Шамбори отправлялся в короткие поездки по окрестностям, исследуя нижние притоки Заира, Кларисса оставалась в Нкуне и портила жизнь всем, до кого могла дотянуться. Но когда учёный собрался в длительную экспедицию, мадам неожиданно устроила ему бурную сцену! Оказывается, она давно подозревала, что у мужа имеются пассии чуть не на каждой плантации и в каждом посте вверх по реке, и его любовь к рыбкам и птичкам — только предлог для безудержного разгула! Поэтому в новую экспедицию она поедет с ним, и точка. Доктор Шамбори был совершенно не рад этой новости — мало ему трудностей пути, так ещё придётся заботиться о капризной и непривычной к путешествиям жене. Но Кларисса поставила ему твёрдое условие: или они едут вдвоём, или не едет никто. Шамбори махнул рукой и согласился. Больше их никто не видел живыми…

Разговор с неграми, ютившимися в шалашах, принёс некоторые неожиданные сведения. Все эти люди сбежали с насиженных мест, оставив свои посёлки, потому что там стало опасно. Туда пришла лихорадка, которую не брался лечить даже белый доктор: сперва ничего не болит, а потом всё тело покрывают мелкие синяки, будто тебя избили, отовсюду идёт кровь, и ты умираешь полупротухшим, как гнилая рыба. Губернатор разрешил им оставаться в Нкуне, мужчины отправились работать на плантации гевеи и на стройку, а женщины сидят здесь, потому что выйти из Нкуны страшно — везде лихорадка!

Впрочем, пугала их не столько сама лихорадка, сколько её причина. Приглушёнными голосами, поминутно оглядываясь по сторонам, негры рассказали Прюнелю, что в леса далеко за рекой вернулась Вита, и теперь ночами снова слышен жуткий, таинственный грохот, как бы от барабанов, спрятанных под землёй… В лесах бродят страшные твари, похожие и непохожие на обычных зверей, а у деревьев растут глаза и руки. Там, где слышен гул подземных ударов, появляется лихорадка, и людям надо бежать. Это судьба, с ней ничего не поделаешь...

Поведать подробнее о Вите согласился только один старик по имени Пейру, сидевший тут же у шалаша. Из-за болезни суставов он уже не мог работать на плантации и целыми днями занимался плетением корзин; его рассказы уже всем наскучили, и новому слушателю он был несказанно рад. Пейру говорил по-португальски и по-французски и считал себя добрым католиком; повествуя о Вите, он поминутно осенял себя крестом и бормотал молитвы на дико искажённой латыни. В древности, когда мир был ещё не таким испорченным, на Заир пришли португальцы. Они принесли веру в Христа и Деву Марию, прекратили войны между племенами и все их подчинили себе; один из маниконго (наследственных правителей), приняв Христову веру и новое имя — Афонсу, был признан португальцами как король всех конго-конго, тсого, батеке, бакуба, лега, зимба, лоломба и прочих племён. Несколько поколений потомки короля Афонсу правили землями племён Заира, но откуда ни возьмись появилась Вита — неведомая тёмная сила. Она вселилась в родственницу короля по имени Беатрис, и та подняла восстание. Колдуны со всего Конго сбежались к Беатрис и своим колдовством стали вызывать деревья с руками и чудовищных зверей, а на верные королю Афонсу поселения насылали лихорадку. Вита Беатрис отказалась от Христовой веры и потребовала уступить ей трон. Бороться с колдунами у короля Афонсу не получилось, и осталось применить последнее, самое ужасное средство. Он попросил у португальцев пушки и обстрелом разрушил крепость Беатрис. Она и все её колдуны погибли, но Виту так просто не уничтожить… И вот она вернулась, видимо, найдя новых слуг!

Эта история оставила у Прюнеля гнетущее впечатление, не столько сама по себе, сколько из-за некоторых следствий из неё. Не знать рассказов про Виту французские власти не могли, но ничего по этому поводу не предприняли. Негры сотнями бегут в Нкуну от эпидемии лихорадки — и снова никакой реакции губернатора. Мало того, Шамбори тоже наверняка всё это слышал, однако отправился в опасную экспедицию… это было решительно непонятно! И уж совсем необъяснимо, почему об этом не рассказали им, приехавшим на поиски Шамбори, хотя это знает каждый негр из джунглей.

*

В тревожном состоянии духа геолог вернулся к товарищам и кратко объяснил суть своих бесед с неграми. Эклатен разъярился:

— И эта банда называет себя сынами свободы! Жульё! Решили нашими головами купить себе ещё немножко богатства и могущества?

Кортни пришёл в уныние:

— Знай мы сразу, куда едем, я бы готовился к путешествию по-другому!

— Да, — поддержал его американец, — я бы привёл сюда из Балтимора корпус морской пехоты! С пушками! Нет, но каковы негодяи!.. — В приступе гнева он заметался по комнате, потом вдруг остановился и уже спокойным голосом продолжал:

— Теперь мы предупреждены и дадим им бой. Прямо здесь, коль скоро они заманили нас сюда. Пусть не рассчитывают, что мы подыграем их планам!

Прюнель согласно кивнул и налил друзьям по глотку бренди:

— Нам нужно собраться с мыслями — здесь по-прежнему полно ловушек.

Учёные молча выпили, повисла недолгая тишина, и в эту минуту откуда-то из-за стены дома (здесь всё казалось очень близким) раздались возбуждённые голоса — признак скандала.

Эклатен без всякого смущения взял со стола рулон карт и приложил его одним концом к стене, а другой приставил к уху:

— Хватит с меня тайн Мадридского двора! Мы должны знать всё, что происходит в этом гнезде врагов.

Один из спорящих голосов очевидно принадлежал супруге губернатора:

— Вы сошли с ума! И думать забудьте! Я не позволю…

Ей отвечал другой женский голос, низкий и спокойный, которого приезжие ещё не слышали:

— Мне не требуется ни вашего позволения, мадам, ни даже вашего согласия. Вы уже сделали всё, что считали своим долгом, на этом покончим наши долговые отношения. Мне от вас ничего не нужно…

— Вы позорите семью!

— Моя семья — не вы, мадам, а мои покойные родители. Имя моего отца сейчас может оказаться запятнанным, если я не попытаюсь предотвратить гнусное предательство!

Губернаторша принуждённо рассмеялась:

— Ну что ж, попробуйте, если не боитесь позора… Посмотрим, что они вам скажут…

— Доброго вечера, мадам, — спокойно ответила неизвестная женщина, и вслед за этим хлопнула дверь.

— Семейная ссора, — подытожил Эклатен, убирая слуховую трубу. — Но мы не видели никаких других родственников губернатора, кроме жены…

В дверь комнаты гостей постучали, явился унылый секретарь и подал Эклатену на подносе визитную карточку.

На карточке значилось имя Рене Дафур, а на оборотной стороне было написано от руки: «Если у вас найдётся немного времени, приглашаю вас быть моими гостями сегодня после вечерней службы, домик на плантации. Искренне хочу вам помочь. Р.Д.»

— Авантюрный роман, — печально покачал головой Прюнель, прочтя послание. — Какая скука, в сущности… Но я не слышал, чтобы нам называли этого Дафура. Может, это кто-то из офицеров?

— Кто бы он ни был, я собираюсь к нему пойти, — решительно сказал Эклатен, раскрыл барабан своего револьвера и пересчитал патроны.

— Я с вами, сэр, — согласился Кортни, — но я хочу сперва сходить на вечернюю службу. Иногда полезно вспомнить, что я верный сын матери нашей католической церкви, — авось узнаю что-нибудь ещё.

*

Река несёт ил. Ил питает землю. Земля рождает страх. Хватит дождей, хватит! Много ила, много страха, хватит! Как разогнать дожди?..

***

В седьмом часу вечера Нкуну накрыла ночь — в тропиках зори короткие. Когда из церкви потянулись вперемешку белые и чёрные прихожане, американцы уже ждали Кортни за губернаторским домом, вооружённые и решительные. Но Кортни видно не было!

— Что за чёрт, — тревожно выругался Прюнель. — Если прямо тут уже что-то случилось…

Но тут оба увидели товарища: Кортни, замерев в неудобной позе, рассматривал большую бархатно-чёрную бабочку, севшую прямо на шляпу, которую он, выйдя из церкви, всё ещё держал в руке. Бабочка совершенно не проявляла беспокойства, то раскрывая, то закрывая крылышки, и позволяла человеку рассматривать себя, словно натурщица, позирующая художнику.

Эклатен шагнул к товарищу, и бабочка тут же исчезла. Кортни не сумел скрыть огорчения, но, вспомнив, какое дело их ждёт, с готовность зашагал следом за начальником.

— Я всё же не зря потратил время в церкви, — объяснял он на ходу. — Чёрные женщины болтали на каком-то варварском наречии, наполовину из французских слов, и я кое-что смог понять. В последние недели из лесных станций и посёлков бегут миссионеры. Иные отправляются сразу в Сенегал, подальше от Заира, а кое-кто рассчитывает отсидеться в крупных поселениях или на плантациях. Их что-то пугает — их, европейских образованных людей!

— А генеральный комиссар нам ничего не сказал, — мрачно посетовал Прюнель.

— Быть может, он ещё не знал — повальное бегство началось незадолго до рождества. В некоторых селениях даже некому было провести рождественские службы!

Едва лишь учёные отошли от церкви на десять шагов, как их окружила плотная темнота.

— Где этот домик? — Зоолог близоруко вгляделся во мрак.

— Плантация сразу за домом губернатора, там и посмотрим, — Эклатен зашагал во тьму, держа руку на оружии, остальные двинулись следом, на всякий случай настороженно глядя по сторонам.

Губернаторскую резиденцию окружала небольшая лужайка, а сразу за ней стеной стояли высокие деревья с ровными, покрытыми светлой корой стволами; ветви их раскрывались пучком на большой высоте, и в них возились какие-то ночные существа. С реки нёсся угрожающий рёв.

— Это крокодилы? — удивился Кортни. Животных по голосам молодой зоолог различал пока не очень хорошо: сказывался недостаток полевого опыта.

— Это жабы, — успокоил Эклатен, — кончился сезон дождей, значит, пора искать подруг, а для этого, сами понимаете, надо орать как пароход…

— Сколько же их тут? — изумился Прюнель.

— Пара тысяч на милю длины речного русла. На озере, может, и больше. Мы будем слышать эти концерты ещё неделю-другую, когда пойдём вверх по реке.

— Как поют! — вздохнул геолог. — Слышите? Подстроились в малую терцию…

Неширокая стена деревьев отделяла Нкуну от расчищенного участка, где рядами стояли тонконогие гевеи, шевеля под ночным ветром разлапистыми листьями. Ряды их отделяли друг от друга широкие просеки, на которых подрастали уже новые, молодые деревья. Срок жизни гевеи недолог — после тридцати лет она перестаёт давать сок, и её безжалостно срубают, давая место подросту, а старые деревья пускают на доски. Лесопилку путешественники видели мельком на краю посёлка.

У начала просеки, едва светясь окном, приютилась африканская хижина с круглой крышей. Путешественники огляделись — других домиков видно не было.

— Видимо, нам туда! — решил Эклатен.

При их приближении дверца домика тихо отошла, выглянула полная чернокожая девушка в белом передничке горничной и, посторонившись, пригласила гостей войти.

Внутренность домика была разгорожена ширмой пополам, в левой части на плетёном столике горел фонарь. От стола поднялась навстречу путешественникам высокая молодая женщина, загорелая не по европейской моде и с прямыми, незавитыми тёмными волосами. При появлении путешественников её щёки залил румянец, но она без колебаний протянула гостям руку и заговорила по-французски низким тихим голосом, который они уже слышали в доме губернатора:

— Благодарю, что вы нашли время посетить меня. Я Рене Сеголен Дафур, племянница мадам де Пле. Прошу, садитесь. Мишель!

Кругленькая горничная принесла графин с бренди и деревянное блюдо с каким-то загадочными местными закусками. Хозяйка оглядела гостей:

— Я понимаю, что у вас нет никаких оснований верить мне без доказательств, а будь у меня доказательства, я отослала бы их генеральному комиссару с просьбой разобраться, что здесь творится.

— А что здесь творится? — сразу же спросил Эклатен.

— Я бы сказала, чертовщина. У местных головы забиты страшными рассказами о колдовстве, а европейцы делают вид, что не верят им… да и вообще ничему странному не верят.

— А вы верите?

Рене задумалась, помолчала, вертя в руках пустой стакан:

— Кое-что я видела и слышала сама, кое-что рассказывал мой наставник, мсье Люсьен…

— Вы его знаете? — обрадовался Кортни.

— По сути, он меня вырастил, — подняла брови Рене. — Он учил меня жизни в джунглях, мы путешествовали по реке, охотились…

— Мадемуазель, — веско сказал Эклатен, — мы внимательно слушаем вас и ко всем вашим словам относимся серьёзно. Прошу вас, рассказывайте!

Рассказ Рене отчасти перекликался с историей негра Пейру, но содержал намного больше важных подробностей. Слухи о лихорадке не были слухами, но это не обычная инфекция — люди не заражались друг от друга. Источником заражения, по мнению мсье Люсьена, было попадание заиленной плодородной земли на повреждённую кожу, а местные жители постоянно страдают от мелких ранок на руках и ногах. Заразиться можно было и от больных животных, если они кусали человека. Два или три дня больной ничего не ощущал, а потом нападало чувство сильной усталости, на коже появлялись мелкие кровоизлияния, они росли, сливались в большие синяки, потом кровь начинала сочиться из глаз и из дёсен, и с этого момента человек был обречён.

Обычные средства от лихорадки, опробованные приходскими священниками и плантаторами, не помогали — хинный порошок и обтирание спиртом, а тем более приём алкоголя внутрь были бесполезны. Негры, едва лишь услышав, что кто-то по соседству заболел, бросали свои дома и бежали, никакие угрозы и посулы плантаторов и местных чиновников не могли их остановить. Такие вот беженцы и наполнили Нкуну, выставить их губернатор не мог, а арендаторы земель по всему Французскому Конго негодовали, терпя убытки: работники разбегались!

Добавляли паники и рассказы о Вите и её барабанах. По словам Рене, она слышала эти ритмичные удары, но совершенно убеждена, что это не сигнальные барабаны туземцев — звуки барабанов звучали и распространялись по-другому.

— Больше всего, — объясняла девушка, — это похоже на удары по земле, но более гулкие.

— А какие сигналы они выбивают? — уточнил Эклатен.

— Я таких не знаю, — пожала плечами Рене, — но ритм запомнила. — Она взяла вилку и рукояткой начала выстукивать незнакомый, ни на что не похожий ритмический узор.

— Всего двадцать два удара, — пояснила она, закончив стучать.

— Сигналы всегда одинаковы?

— Я трижды слышала одинаковые сигналы, и Люсьен рассказывал о таких же. Это началось позапрошлой осенью, как раз когда пошли дожди. А зимой всё прекращается.

Эклатен покосился на товарищей — они тоже сопоставили время: Шамбори уехал перед концом сухого сезона, а грохот подземных барабанов появился вместе с дождями.

— Вот, у меня всё, — добавила девушка. — Жаль, но больше я ничего не знаю.

В свете фонарика начальник экспедиции рассмотрел её подробнее: ровный загар, которого как огня боялись европейские женщины в Африке (хотя в Европе загорелая кожа уже понемногу входила в моду у дам-любительниц велосипеда), мозоли и пятна ружейной смазки на руках, на левом предплечье отчётливо белеет след укуса какой-то узкой острозубой пасти…

— Кто это вас? — неожиданно спросил Эклатен, кивая на шрам.

— Рыба-прищепка. Когда поплывёте по реке, никогда не опускайте в воду руки, если они пахнут мясом. Палец не откусит — мелковата, но приятного мало!

Эклатен вопросительно глянул на Кортни.

— Не знаю такой рыбы, — развёл руками зоолог.

— В Европу их ещё не привозили, они не переносят закрытых сосудов, — объяснила Рене. — Шамбори мечтал вывезти таких, но… — она вздохнула.

Американец потёр подбородок, глаза его стали задумчивыми, и хорошо его знавший Прюнель понял, что коллегу посетила не бесспорная, но любопытная мысль. Наблюдать за ним в такую минуту было истинным удовольствием…

— Послушайте, мадемуазель, — начал Эклатен, — есть ли какие-нибудь обязательства, которые удерживали бы вас здесь в ближайшие недели?

— Какие у меня обязательства… — покачала головой Рене. — Живу сама по себе, работать здесь белой женщине нет возможности, бездельничать скучно. Обычно мы с Люсьеном помогали приезжим натуралистам ловить животных и рыб для коллекций, но, — она неожиданно зло усмехнулась, — благодарности от них лучше и не ждать. Когда им что-то надо, Люсьена называют «уважаемым гражданином Республики», а как только он сделает работу — он уже «черномазый попрошайка»!

— Он чернокожий? — удивился Прюнель.

— Мулат, — сказала девушка. — Это в некотором смысле ещё хуже.

Здесь уже и спокойный, уравновешенный геолог почувствовал закипающую внутри ярость. Для него вопросы человеческого достоинства независимо от цвета кожи были всегда весьма остры — он сам всю сознательную жизнь боролся с расистами. Где разговорчики о превосходстве белой расы — там и рабовладение недалеко! Северо-Американские штаты, формально признав равенство всех людей в правах, на деле не спешили эти равные права обеспечивать. Так, самому Прюнелю, несмотря на закон, не удалось поступить в университет у себя на родине. Сейчас он был этому скорее рад — годы, которые ушли бы на учёбу, он провёл в полевых исследованиях, помогая своему молодому другу, работал там и сям, набираясь опыта, и наконец вместе с Эклатеном отправился в Европу — припасть к тамошнему источнику знаний… И вот Европа опять за полмира, а они сидят на берегу Заира, кормя собой москитов и пытаясь понять, в какую западню их завлекли! И здесь, в колонии, Французская Республика будто бы забыла о славословиях равенству и братству — неудивительно, если и здесь на плантациях по-прежнему трудятся чёрные рабы!

— Так или иначе, — продолжал тем временем Эклатен, — мсье Люсьена здесь нет, но есть вы. Как я понял, вы опытная путешественница, знаете местность и могли бы стать проводником не хуже туземцев…

— Я? — Рене, залившись краской, вскочила с табурета. — Вы… мсье, вы готовы… в самом деле… но я женщина, что скажут другие участники экспедиции?

— Мы все здесь, — Эклатен обвёл рукой товарищей, — и вы можете спросить каждого, есть ли у него возражения.

— Никаких! — энергично сказал Кортни. — Если, конечно, мадемуазель этого действительно хочет…

— Присоединяюсь, — добавил Прюнель. — Меня беспокоит лишь одно — это действительно опасное предприятие, и угрожает нам отнюдь не природа…

— Я это поняла, — просто сказала Рене, — поэтому и хотела бы помочь вам чем смогу. Здесь слишком много лжи, и все молчат и кивают друг на друга. Мне ведь приходится здесь жить, — неожиданно добавила она с ноткой грусти, — а кроме Люсьена у меня никого нет.

— А ваша тётушка? — удивился Кортни.

— О, она не тот человек, с которым можно сойтись близко, — Рене покачала головой, — я не приношу ей никакой выгоды, значит, нет смысла поддерживать хорошие отношения. Впрочем, это всё неважно, главное — я должна помочь разорвать эту гнусную паутину! Когда приехал мсье Шамбори, я думала, что он поймёт… но он был слишком увлечён своей наукой…

— В таком случае, — подвёл итог Эклатен, — если вы согласны рисковать полной неизвестностью и возможными угрозами со стороны людей и таинственной Виты…

— Согласна!

— Выезжаем рано утром. Сбор за час до рассвета. А сейчас позвольте пожелать вам доброй ночи, мадемуазель, вам нужно время на сборы и отдых.

И, надев свой «стетсон», начальник отряда первым покинул хижину на краю плантации.

*

Нет, нет. Не отдам! Никто не получит! Никто из вас, ни один… Вы все как те, давние, прежние, хотите насиловать, хотите владеть… Уходите, вы, уходите, вам тут не место. Не отдам.

Заир. Тайна. Глава 3

Тяжкая жара обрушивалась на путешественников, как только немного рассеивался туман над рекой. Дымка, которая издалека смотрелась такой романтичной, на деле состояла из липкой горячей влаги, которую не развеивал ни один порыв ветра. Отчасти бороться с жарой помогал способ, которому Эклатен и Прюнель научились в пустынях Аризоны: нужно было намочить платок холодной водой и обвязать его вокруг шеи. Солдаты с радостью воспользовались этим советом, однако платки, хотя и не сохли, но быстро нагревались, и их приходилось освежать каждые полчаса. Расчётного количества чистой питьевой воды начинало не хватать, и только за первый день пути пришлось трижды останавливаться в местах, которые указала Рене, и набирать новые запасы воды.

Двигались на трёх лодках: две, сравнительно небольшие, везли учёных и их снаряжение, а в третьей помещались лейтенант Гоше, восемнадцать солдат, «Мадлен» — горная пушка системы де Банжа — и ящики с её боезапасом. Двадцать гребцов-негров, по шесть в малых лодках и восемь в большой, ловко и экономно взмахивали вёслами и тянули негромкую песню, помогавшую грести в едином ритме; на корме сидел рулевой, которому почти ничего не было видно впереди. На носу каждой лодки стоял рослый сильный негр с багром в руках и отталкивал с курса плывущий навстречу, вниз по течению, мусор — вывороченные с корнем деревья, кучи травы и листьев, трупы животных, обломки мостков, мелких крокодилов... Иногда препятствие было проще обогнуть, чем оттолкнуть, тогда вперёдсмотрящий кричал, обернувшись назад, «Влево!» или «Вправо!», и рулевой немного поворачивал по его указаниям. На поворотах лодки начинало заметно качать — течение в Заире после сезона дождей было довольно сильным, а множество рукавов и временных русел ещё затрудняли навигацию.

Эклатен и Кортни сидели в первой лодке, Прюнель и Рене — во второй. Геолог без устали расспрашивал девушку о здешних краях, о мелких ручьях, устья которых они проплывали, о насекомых, круживших над водой, о растениях, вырванных или вымытых потоком и плывущих мимо. Несколько образцов лиан и недозрелых плодов местных деревьев Прюнель со всеми предосторожностями выловил из реки и разместил на просушку, предполагая потом отдать их Кортни для ботанической коллекции.

Начальник экспедиции тоже зорко осматривался по сторонам, делая пометки на карте в полевом дневнике. Двигаться против течения было нелегко, и чем дальше, тем более замедлялась скорость. А до притока, который, по сведениям Рене, собирался исследовать Шамбори, было ещё неблизко.

Больше всего интересных наблюдений во время плавания досталось на долю зоолога. Каждая букашка, каждая рыбка, на мгновение показавшаяся в мутной воде, привлекали его внимание, и его походный альбом понемногу заполнялся быстрыми карандашными и акварельными зарисовками заирской живности; на привале Кортни рассчитывал уточнить наброски и добавить подробностей. Первый день плавания подарил ему зрелище крокодильего пляжа: десятки бугристых серых брёвен рядками лежали на песке, как купальщики в Ницце, и грелись, разинув пасти и подставив их солнцу. Время от времени кто-нибудь из них захлопывал челюсти со звуком, напоминавшим падение крышки чемодана.

Там, где берег был не таким пологим, иногда появлялись млекопитающие: то среди молодых стволов удавалось различить питавшегося ветками молодого слона, то из-под воды, как субмарина, всплывал гладкий тёмный гиппопотам. Мартышки, визгливо перекликаясь, следовали за лодками по ветвям, но отставали, найдя что-нибудь съедобное. Около полудня с нависшей над водой ветки упал в реку странный зверёк размером с собаку, но покрытый крупной чешуёй, словно шишка пинии. Кортни испуганно вскочил, волнуясь о судьбе зверя — ведь рядом дремали крокодилы, и живая шишка вполне могла бы стать их обедом! Но зверёк ловко погрёб к берегу, там снова влез на ветку и уселся сохнуть, отблёскивая мокрыми чешуйками.

— Что это такое? — в недоумении спросил Кортни скорее себя, чем коллег. — Неужели панголин?!

Эклатен всмотрелся в заросли, поднеся к глазам бинокль:

— Похожего зверя описывал Киплинг, но только в Индии...

Кортни торопливо сел на банку, долил воды в стакан-непроливайку и схватился за кисть...

Когда солнце стало опускаться за деревья, лодки прижались ближе к правому, французскому берегу, и Рене, встав в полный рост и вооружившись биноклем, принялась искать место для стоянки. Отвергнув одну за другой три бухточки, на взгляд Гоше довольно подходящие, она показала на заливчик, глубоко вдающийся в берег и густо заросший тростником. Шум вёсел и голоса людей выгнали из заливчика карликового гиппопотама, зверь, недовольно взрыкнув, погрузился в воду и пошагал по дну прочь от назойливых гостей.

Лодки разгрузили и до половины вытащили на сушу; солдаты на руках вынесли «Мадлен» и торжественно установили на позицию, обращённую в сторону леса, подперев башмаками колёса. Возле орудия тут же был поставлен часовой, рядом расположился на куске непромокаемого брезента ящик со снарядами.

Рене внимательно осматривала почву на берегу. Прюнель подошёл, тоже всмотрелся:

— Вы что-то ищете?

— Смотрю, какая тут земля, — девушка ковырнула носком ботинка красную рассыпчатую почву. — Красный латерит. Тут безопасно.

— А что может быть опасного в почве? — Эклатен, оказывается, услышал их разговор и неслышно подошёл сзади. Рене охотно объяснила:

— Здесь есть участки сильно заиленной земли, местные называют её «чёрной». В таких местах люди заражались той самой лихорадкой. Я не хотела бы рисковать!

— Разумно! — одобрил начальник отряда. — Благодарю, это ценное соображение.

Лагерь зажил размеренной деловой жизнью; негры, пока не стемнело, спешили поставить палатки и собрать топливо для костров, лейтенант расставил караулы и поручил интенданту с помощниками готовить ужин. Учёные, пользуясь возможностью, осматривали местность.

Лес уже наполнился вечерними звуками: смолкло пение дроздов, утихли визг и ругань мартышек, крокодилы перестали хлопать пастями, зато всюду пищали москиты и в мрачных древесных кронах, сомкнутых высоко над головами людей, вопили какие-то неведомые существа — то ли птицы, то ли звери. Протяжные стоны, рычание, угрожающие вопли неслись сверху, наполняя людей неприятными предчувствиями. Один из солдат уже едва не поплатился за невнимательность: он решил сорвать кусок лианы, чтобы протянуть его между деревьями и устроить сушилку для брезента, но вместо лианы схватился за гладкое чёрное тело мамбы. Только его собственная прыть и меткость лейтенанта Гоше, уложившего ядовитую фурию револьверным выстрелом в голову, спасли экспедицию от первой потери.

Кортни и Прюнель заспорили, стоя у ствола высоченного дерева, чья кора была как будто изъедена древоточцами... если представить, что они бывают размером с мышь. Сам ствол был не менее трёх обхватов в толщину и совершенно лишён веток — только в невероятной высоте, выше крон остальных деревьев, едва виднелась его макушка, похожая на растрёпанный веник. Кортни, разглаживая на ладони гигантский полусгнивший лист и хлопая по неровной коре, яростно доказывал, что дерево это — родич махагони, следовательно, относится к роду свитениевых, а геолог, с сомнением разглядывая трещины коры, возражал, что у махагони кора намного более тонкая и нежная, да и вот эти плоды вовсе не похожи на твёрдые продолговатые махагоновые орехи... Рене подошла тоже, вслушалась в суть спора и добавила, что такие деревья считаются у местных обладающими душой, поэтому прежде чем свалить его, проводят сложные ритуалы, а после рубки все, кто ею занимался, считаются убийцами и должны очиститься ещё одним, не менее сложным ритуалом...

Эклатен, послушав их спор, отошёл к воде и сел на бочонок, убедившись предварительно, что он не занят уже каким-нибудь представителем местной недружественной фауны.

К угрожающей, дикой музыке леса добавился звук, которого американец не слышал уже давно — весь период дождей: с берега и с воды, из зарослей густолистной травы и из груд гнилых листьев неслось нежное переливчатое пение.

Хрустя по лесному опаду тяжёлыми сапогами, подошёл лейтенант Гоше:

— Не помешаю? Спасибо, — он раскочегарил вонючую трубку, предложил Эклатену табак, но тот не курил. — Что за прелестные птицы поют, я в Нкуне такого не слышал!

— Это лягушки, мсье, — поправил Эклатен. — Скоро всюду повиснет лягушачья икра...

— Лягушки? Будь я проклят! — удивился Гоше. — Сколько живу на свете, не подозревал, что эта серая пакость способна на такие рулады.

— Здешние лягушки не только серые. Если повезёт, увидите и ярко-зелёные, и жёлтые, и чёрно-белые экземпляры. Только осторожнее — многие из них ядовиты.

— Это я уже усвоил здесь, в тропиках: всё, что выглядит красиво, наверняка ядовито, — вздохнул офицер. — Ну, доброй ночи, мсье, попробуйте поспать среди этого концерта.

Лейтенант наконец убрался, оставив Эклатена наедине со странными мыслями.

Лягушачьи трели, похожие на звуки флейты или журчание воды, вселяли в душу удивительный мир, почти неуместный здесь, среди враждебных замыслов неведомых сил. Гулкий плеск крупных рыб на быстрине (возможно, это нежно любимые коллегой Кортни клариасы), бесшумный полёт ночного мотылька размером с мужскую ладонь, крупный яркий светлячок, кружащий над заводью, — лесная и водная жизнь будто хотела успокоить, утешить мятущиеся гневные мысли. На минуту Эклатеном овладело странное желание отправиться в бесконечное, бесцельное путешествие по этим нескончаемым рекам и протокам, наблюдать удивительное разнообразие жизни, слушать голоса леса, смотреть на непривычные, дикие пейзажи и забыть, забыть всё, что привело его сюда, все подозрения, сомнения, опасения, попытки спасти...

Начальник отряда усилием воли разогнал эти бесплодные мысли и решительно отправился в палатку. Они с Кортни и Прюнелем распределили ночь на три вахты; не то чтобы они не доверяли солдатам, но у солдат были другие задачи. А здесь нужно ещё и наблюдение учёных, чтобы не упустить малейшего ключика к здешним неприятным тайнам.

*

Лес, река, лес, река, вода, всюду вода... Спите в воде, вода не опасна. И не пускайте в воду тех, иных, они похожи на прежних, беспощадных, жестоких!

***

Второй день пути мало отличался от первого, разве что налетевший грозовой заряд на полчаса прекратил всякое движение лодок: всё вокруг исчезло, река вскипела от падающих дождевых струй, одну лодку едва не перевернуло — рулевое весло зацепилось в воде за что-то твёрдое и не давало развернуться... Когда гроза пролетела, всё, что не было укрыто брезентом, вымокло насквозь. Негры радостно обтирали полуголые тела чистой дождевой водой, собранной в чашки и котелки. Лейтенант, мокрый до нитки, велел сушить брезенты, пока есть солнце, и сам встал на нос лодки с шестом в руках, давая отдых вперёдсмотрящему.

— Вроде бы сезон дождей закончился? — удивлялся Прюнель, пристраивая мокрую шляпу на штативе для фотокамеры.

— Грозы бывают в любой сезон, — объяснила Рене. — Вы не смотрели барометр?

— Кстати, барометр! — Кортни в роли метеоролога обязан был следить за погодой, но несколько отвлёкся, изучая флору и фауну. — Хм, а барометр падает по-прежнему!

— Тогда ночью или утром может быть ещё гроза, — согласилась Рене. — Если застигнет на стоянке, надо будет переждать на суше: в дождь с берегов несутся такие потоки, что людей может смыть.

На этот раз в первой лодке с Рене плыл зоолог, а оба американца сидели вместе во второй.

— Стэн, что тебя тревожит? — тихонько спросил Прюнель, пока обитатели других лодок обсуждали погоду.

Эклатен вздохнул, пытаясь выразить сложные чувства.

— Мне снился на удивление нелепый сон: я сижу в лодке — такой, как наши, только без гребцов, — и раздаю указания гиппопотамам. Рассылаю их по разным направлениям с заданиями, и они их выполняют.

— А как они тебя понимали?

— А вот этого я не помню, — пожал плечами Эклатен. — Я даже не уверен, что говорил им какие-то слова. И то сказать, беседы с гиппопотамами — это слишком даже для меня! Но меня сильнее беспокоит другое. — Он снова помолчал, подбирая слова. — Здешняя жизнь... Она мне кажется единственно чистой силой, с которой мы встречаемся здесь. Негры, белые, легенды, сказки — всё это будто бы из одной бочки наливали, всё какое-то мутное, несвежее, противное... Ты меня знаешь, я не из тех поклонников теософии, что призывают сидеть в позе Будды под баньяном и внимать гласу природы. И я не считаю, что человек — непослушное дитя матери-земли, которому самое время вернуться в благословенное лоно, в пещеру, загаженную летучими мышами, и не высовывать оттуда носа. Нет... здесь другое...

— Кажется, я понимаю, — кивнул его товарищ. — Жизнь — это система, и в ней нет критических ошибок.

— Примерно так. — Эклатен замолчал, рассматривая деловито плывущую вдоль лодок чёрную водяную змею. На третьей лодке солдаты заметили её, кто-то протянул багор, пытаясь ударить животное, но змея нырнула и исчезла из виду.

— Я чувствую себя как эта змея, понимаешь? Меня загоняют в какую-то западню, и те, кто эту западню устроили, уверены, что я не миную ловушки, потому что я такой вот, как есть.

— Откуда они знают, какой ты?

— На это, Жан, и вся моя надежда: они не знают, какие мы, кто мы, зачем мы здесь. Они думают, что мы типичные европейцы: нервные, не уверенные ни в чём, слабые и стыдящиеся этой слабости. Мы могли бы быть такими, многие наши соотечественники как раз такими и стали — но не мы. Мне жаль, что я не могу поднять здесь наш флаг со звёздами, — это сразу многое бы прояснило! Мы посланники свободы, где бы мы ни были, а здесь лежит завеса рабства и лжи.

— Как и в Европе, — вздохнул Прюнель.

— Как и в Европе. Пока существуют такие монстры, как Британия, Пруссия, Российская империя, Европа не узнает свободы. И европейские словеса о свободе нас здесь не спасут. Нам придётся освободить этот край, Жан, освободить от непонятной власти, которой здесь подчинено если не всё, то многое! Но кто мы, чтобы это делать?

Он повернулся к другу, и глаза его загорелись, как у леопарда:

— Чьим именем мы сражаемся за свободу? Триста лет назад мы могли бы действовать именем Творца и Сына Его — но я не верующий, да и ты тоже. Сто лет назад мы могли бы прийти именем Революции — но она убита на кладбище Пер-Лашез. Мы одни, Жан, и если кто-то и будет рядом с нами, то... — американец горько усмехнулся, — почему бы не гиппопотамы?

*

К вечеру западный горизонт остался чистым, а вот с востока, из верховий Заира, натягивало тучи. Барометр показывал грозу. Учитывая это предупреждение, лагерь ставили с особым тщанием. Палатки окопали канавками, чтобы не затопило, лодки выволокли на берег целиком и для надёжности привязали к деревьям. Припасы, кроме тех, которым предстояло быть съеденными на ужин, укрыли под лодками в деревянных ящиках, чтобы не растащили лесные обитатели. Гоше лично проверил все палатки, постукивая по тентам, и те, что недостаточно пружинили, велел перетянуть.

Солдаты наделали факелов и ходили по лагерю только со светом — история с мамбой всех настроила на тревожный лад. Рыжие факелы давали неважный свет, но так было спокойнее.

Стемнело быстро, как всегда, да ещё и тучи натягивало всё больше. Учёные вновь распределили вахты: первым выпало дежурить Кортни, потом Прюнелю, а начальнику отряда — под утро. Но спокойной ночи не вышло: едва учёные улеглись в палатках, предварительно выкурив оттуда москитов, как зоолог постучал по пологу условным стуком:

— Джентльмены, я нашёл труп!

Лагерь переполошился. Негры испуганно переговаривались, солдаты похватали оружие, а лейтенант вместе с Кортни бросился к заводи, где была обнаружена жуткая находка. Баграми и верёвками тело удалось вытянуть на берег, и Кортни удивлённо протёр очки:

— Да это же Алвареш! — И зоолог машинально перекрестился. — Requiescat in pace...

Солдаты потянули с голов кепи. Лейтенант наклонился над трупом:

— Ещё не полностью объеден — в воде, скорее всего, не больше полусуток!

— Как он оказался в той же заводи, где мы решили причалить?! — нервно спросил капрал.

— Так же, как и мы: это удобное место, где течение потише, — успокоила его Рене. — Его сюда занесло, скорее всего, во время дневной грозы.

— Значит, в воду он попал выше по течению, — заключил Эклатен. — С вашего позволения, лейтенант, я как врач произведу осмотр тела.

— Будьте так любезны. Капрал, пишите протокол!

Причину смерти Алвареша несложно было установить: в него всадили две самодельные пули из дробовика очень крупного калибра. Стреляли с очень близкого расстояния, обе пули остались в теле, ранения были смертельны. Видимо, сразу после убийства тело столкнули в воду: одежда размокла, но не сгнила, а речные обитатели ещё толком не потрудились над трупом. Из относительно ценных вещей на теле нашли только серебряный крестик на шнурке, карманы куртки были пусты. Мелкие монеты из карманов и оружие — револьвер Кольта, с которым покойный, по словам солдат, не расставался, — пропали.

Осмотрев ещё раз следы от пуль на одежде и прикинув рост убитого, Эклатен добавил к протоколу свои соображения:

— Мне думается, что стреляла женщина, причём не очень умелая. Хорошему стрелку не нужно было бы подходить так близко, а то, что пули вошли несколько снизу при том, что убитый среднего роста, может говорить о том, что убийца совсем невысок.

Капрал добросовестно записал всё это; лейтенант заметил с тревогой:

— Вообще в наших краях белые женщины с оружием ходят крайне редко... — тут он покосился на Рене, — а чёрные — вообще никогда.

— А у Клариссы Шамбори был дробовик? — уточнил Прюнель.

— Нет, она везла с собой винтовку Маузера. И она отличный стрелок.

На этом тема убийства была пока что закрыта; тело солдаты подвесили между толстых стеблей бамбука, предполагая заняться похоронами поутру.

Кортни вернулся на свой пост, а американцы полезли в палатку, чтобы пытаться поспать ещё хоть пару часов. История с убийством ещё сильнее разозлила и без того разгневанного Эклатена, и он долго не мог заснуть в грохоте начинающейся грозы.

*

Проклятые, проклятые, берёте чужую силу! Я знаю, она чужая, чужая. Меня вы не обманете, проклятые вы, проклятые. Чужая сила, чтобы убивать.

Глава 4

В предутреннем сером сумраке Прюнель разбудил товарища:

— Я тебе оставил горячего какао — у костра в котелке. Сырость невероятная…

— Спасибо, Жан, — зевнул начальник отряда, выбираясь в холодное тропическое утро. — Всё тихо?

— Я бы не назвал это «тихо» — лягушки как с ума посходили, но в остальном ничего интересного.

— Лягушки чуют грозы. Да и я тоже, — Эклатен потёр ноющее левое плечо; рана, полученная в сражении под Геттисбергом, была его личным барометром.

Прюнель улёгся спать, а его друг, захватив винтовку и какао, тихонько пошёл по окраинам лагеря, стараясь не наступать на ветки и сухую скорлупу плодов. С реки полз туман, в ветвях было ещё тихо, только издалека, возможно, с другого берега, нёсся отдалённый рёв какого-то зверя.

Обойдя стоянку, Эклатен устроился на комле толстого дерева, застелив его куском брезента. Совсем рядом на оттопырившейся коре спал жук длиной в палец, расписанный, точно ювелирное изделие: надкрылки переливались перламутром, на кончиках усов блестели, как бриллианты, сияющие капельки, мохнатые ноги отливали бирюзой и лазуритом. Эклатен осторожно подвинулся, чтобы случайно не побеспокоить тропическое чудо.

Жизнь закалила американца, заставив ещё больше развить врождённые живучесть и упорство; острый ум и тяжкий опыт научили здраво оценивать свои возможности при встрече со злом. Но злом едва ли не абсолютным, пробуждающим в душе почти первобытную ярость и гнев, для него было рабство и насилие над несвободными, будь то нечеловеческая жизнь рабов на плантациях американского Юга или бесправие и бессилие валашских крестьян. Свою родину он сам, своими руками помог сделать землёй свободных и домом храбрецов, но даже просторы Северо-Американских Штатов — пока всего лишь капля в море удушающего рабства.

Прабабка Эклатена, полька, была участницей восстания Костюшко, и после его поражения семья едва успела, бросив всё, попасть на французской корабль, идущий через Атлантику. В Луизиане молодая, ослепительно красивая и смелая женщина легко пленила сердце состоятельного плантатора-аристократа по фамилии Эклатен. Так началась американская история семьи, в которой от польского прошлого остались только католическая вера и обычай называть младших детей польскими именами. Владения Эклатенов под Батон-Руж были едва ли не самыми богатыми в Луизиане. Привыкнув выжимать семь соков из виленских холопов, мадам Эклатен перенесла это обращение и на чёрных рабов — впрочем, в этом она была не одинока. На луизианских землях аристократами и землевладельцами могли быть и белые, и негры, это было было для эмигрантов несколько в новинку. Но, в конце концов, например, их соседи — чернокожие креолы Прюнели — были вполне почтенным семейством, да и земли их были расположены весьма удачно…

Катастрофа случилась в 1803 году и для польских эмигрантов выглядела как продолжение уже постигшего их бедствия. Наполеон, который много чего наобещал полякам в обмен на военную поддержку, теперь нанёс новый удар — продал Луизиану американцам. За какие-то жалкие восемьдесят миллионов! Впрочем, сами Эклатены, кроме ущерба гордости, пострадали мало. А вот семья Прюнелей в одну минуту лишилась всего: титула, чести, имени, свободы… Пресловутый закон «одной капли крови» превратил креолов в рабов. Бывшие владения Прюнелей Эклатены купили за бесценок, а сама креольская семья пополнила число их «черных орудий».

Станислав Эклатен рос в обстановке роскоши и мучений, в богатстве, построенном на боли и смерти. Мириться с этим было тем более сложно, что приставленный к нему в качестве дядьки молодой чёрный раб, которого в доме звали Мартус, был удивительно умён и развит несмотря на скотские условия жизни. А ведь ещё его дед сам был землевладельцем... Очень способный от природы, Мартус по обрывкам газет научился читать по-английски и по-французски, и младший хозяйский сын доставал ему из семейной библиотеки самые разные книги — и романы, и справочники, и описания путешествий… В доме была оборудована неплохая химическая лаборатория. В отличие от старшего брата, которого волновали в основном скачки, бабы и карты, Эклатен-младший увлёкся химией, был допущен в лабораторию и выговорил для своего чернокожего друга разрешение помогать ему в опытах. Постепенно удалось уговорить родственников выписать для Станислава европейские научные журналы, в букинистической лавочке в Новом Орлеане случайно были куплены несколько томов Французской энциклопедии — понемногу образовалась неплохая научная библиотека. Семья всерьёз задумалась, не отправить ли парня поучиться в Европу, благо денег хватает, а шансов, что оттуда он привезёт не знания, а только триппер, всё же немного…

Тут внешние события в очередной раз резко поменяли все планы семьи: разгорающийся конфликт между северными и южными штатами заставил Луизиану в январе 1861 года выйти из Союза, а уже в апреле началась открытая война, к которой обе стороны ждали только повода. Юг закипел военной активностью, добровольцы хлынули в крупные города; на войну засобирался и старший брат Станислава. Ему не без труда удалось уговорить и совсем юного младшего брата «надрать задницу этим варварам янки», в мае того же года они, по сути, сбежали из дома и отправились в Ричмонд, прихватив с собой и Мартуса — мало ли, пригодится.

Пригодился он своеобразно: как только дело дошло до прямых военных столкновений, однажды ночью чёрный раб откровенно поговорил с хозяином и заявил, что собирается перебежать к северянам. Только там для него есть хоть какой-то смысл участвовать во всём этом! Недолго думая, Станислав решил присоединиться к побегу, и уже осенью 1861 года, так, к счастью, толком и не понюхав пороху в рядах конфедератов, оба они оказались в Потомакской армии. Нельзя сказать, чтобы им сразу безоговорочно поверили, тем более что Эклатены были известны на Юге как яростные сторонники сецессии. Однако Станиславу быстро подвернулся случай применить и врачебные, и инженерные знания, а бывший раб Жан-Мартен Прюнель вернул себе, наконец, человеческое имя и достоинство и благодаря знанию математики отличился как артиллерист. Вместе они прошли всю войну, заплатив за свободу немалую цену: Эклатен был тяжело ранен при Геттисберге и выжил только потому, что сам взялся руководить своим лечением, Прюнель из-за взрыва гранаты почти оглох на одно ухо. Конечно, и после войны быть чернокожим в «земле свободных» не стало легко и просто, но, по крайней мере, закон его худо-бедно защищал.

Правда, закон не мог дать ему лишнего, а бороться за крохи ни Эклатен, ни Прюнель были не согласны. Поэтому сразу после войны оба почли за лучшее покинуть Штаты, благо в Европе для образованных и деятельных людей хватало занятий. За последующие годы они объехали четверть мира, разгадали пару детективных тайн, заработали на безбедную старость, да и вообще неплохо провели время.

И всё же несмотря на крутые перемены в жизни родной страны, Эклатен порой чувствовал, что он как будто ещё не закончил свою войну. То там, то здесь вновь выныривало из вольных американских будней какое-нибудь барское рыло, всё равно какой национальности. А Африка, даже после конвенций, запрещающих рабство, пока ещё вовсе не «земля свободных». Здесь ещё не выветрился запах трюмов кораблей с «чёрным деревом», и многие европейцы с радостью возвращаются в этот «золотой век»!

*

Гроза близко, близко! Убей их, убей, гроза, убей! Они должны уйти, исчезнуть, не хочу, не хочу, не подчинюсь!

***

За спиной Эклатена вставало солнце, берег сразу начал прогреваться, с реки на берег потекли белёсые космы тумана. Американец вскочил на ноги, потянулся, хрустнув суставами, да так и замер, не опустив руки: ночь кончается, а он не слышит москитов!

Если что-то идёт не как положено, это определённо стоит внимания. Эклатен прислушался: так и есть, пропали не одни москиты — птиц не слышно, а птичьи вопли по утрам все предыдущие дни мешали заспавшимся путешественникам. Только из-за близкой грозы птицы не смолкли бы, а уж москиты, наоборот, должны были налететь тучами, прячутся они только когда уже вовсю хлещет дождь… Американец закрыл глаза, чтобы обострились другие чувства: слух не уловил ничего нового, но… интересно, чем это так завоняло? Запах какой-то химический, пожалуй, а значит… Эклатен выдернул из-за пояса револьвер, выстрелил в воздух:

— Тревога! Подъём!

Из своей палатки, как подброшенный пружиной, вылетел Гоше, держа за ствол карабин:

— Что, где?! Кто идёт?

— Ядовитый туман, — Эклатен уже закрыл нижнюю часть лица шейным платком. — Скомандуйте всем прятаться на деревьях!

Гоше с сомнением оглянулся на толстенный ствол предположительной свитении:

— Вы думаете…

— Не на эти деревья! — поторопил его американец. — Вот на те, раскидистые! И прикажите всем закрыть нос и рот платками!

Несколько минут спустя все обитатели лагеря с большими или меньшим удобством сидели в развилках акаций, сравнительно невысоких по здешним меркам: ветви расходились от ствола в каких-то десяти футах над землёй, но этого было достаточно — туман, как тяжёлый смог, полз у самой земли. От страха талант к лазанию по деревьям проснулся даже у самых непривычных к этому занятию: солдаты помогали друг другу взобраться в безопасную развилку, подтягивая товарищей на ремнях. Эклатен несколько опасался за Рене, но она одной из первых оказалась на дереве, не забыв винтовку, и помогла Кортни устроиться рядом с ней. Зоолог, в спешке уронивший очки, совершенно потерял ориентацию и растерянно озирался, вцепившись в толстую ветку.

Солнце поднималось всё выше, но туман по-прежнему полз у самой земли. Есть ли у него запах, люди теперь не могли сказать — лица у всех были замотаны шарфами и платками; однако сверху, с деревьев, было теперь ясно видно, что у туманных клубов странный цвет — художники называют его «пыльная роза», только здесь он был, как сказали бы художники, в сильном разбеле. Эклатен окликнул Прюнеля, сидящего через два дерева от него:

— Жан, у тебя нет с собой стеклянной пробирки?

Прюнель пошарил в карманах куртки:

— Есть парочка, а что?

— Спусти их вниз и попробуй набрать тумана.

— Понял! — геолог поудобнее устроился на ветке, снял цепочку с карманных часов, потом стянул ремень, скрепил их вместе, всунул в пряжку ремня пробирку и осторожно опустил в клубящийся у подножия дерева туман. Лёгкими движениями он заставил пробирку раскачиваться, подобно маятнику, и, когда она в очередной раз двигалась из крайней нижней точки вверх, резко выдернул её к себе и сразу закрыл плотной пробкой. Со второй пробиркой вышло хуже: она выскользнула из ненадёжного крепления и затерялась на земле.

— Ладно, одной хватит! — успокоил товарища Эклатен.

Освоившись на ветвях, участники экспедиции не теряли времени даром. Рене, поводя стволом винтовки, осматривала окрестности, начальник отряда не выпускал из рук бинокля, лейтенант Гоше, опасно крутясь на своём суку, всё время проверял, не сползает ли кто-нибудь из подчинённых на землю, а Кортни, примостив на колене блокнот, торопливо зарисовывал расположение цветовых пятен — фигуры людей ему были просто не видны. Негры-гребцы висели на своих деревьях гроздьями, как мартышки, и тихонько тревожно шептались.

Гоше махнул рукой, привлекая внимание Прюнеля:

— Что они говорят?

— Говорят, это гнев Виты и мы все умрём, — перевёл геолог и сердито, но тихо выругался.

— Смотрите, обезьяна! — Рене вдруг показала стволом винтовки на опустевший лагерь.

Стайка мартышек с забавными зелёными «бакенбардами» вокруг мордочек, висящая на деревьях над берегом, отчаянно ругала одну, самую смелую, которая слезла на землю и шарила в поисках съестного возле палатки. Вот она выкатила из-под полога банку с печеньем, и Гоше шёпотом отругал солдата, не прибравшего как следует запасы… Вдруг движения обезьяны замедлились, стали неуверенными, она испуганно огляделась и, выпустив банку, растянулась на земле, раскинув лапы.

— Сдохла! — прошептал капрал. — Вот хороши бы мы были, если бы не мсье…

— Тише! — скомандовал Эклатен. — Рене, посмотрите туда, за деревья!

Девушка вгляделась в светлеющий сумрак:

— Там люди. Движутся сюда. Чёрные. Я вижу пятерых… нет, вон ещё двое… У одного дробовик!

— Приготовиться! — прошипел Гоше. — Без команды не стрелять!

Все, у кого было при себе дальнобойное оружие, изготовились к стрельбе.

— Эх, жаль, «Мадлен» на земле… — вздохнул командир орудийного расчёта.

Люди на краю леса не спешили — встали на небольшом возвышении, образованном переплетёнными корнями гигантских деревьев, и ждали, глядя на лагерь. Вскоре стало ясно, чего они ждут: туман понемногу уносило, развеивало утренним ветром. Когда очертания берега проступили отчётливо, группа чернокожих тихо двинулась к лагерю. Двое были вооружены дробовиками, ещё трое — копьями, а два несли верёвки.

Эклатен следил за ними, не отводя взгляда, и вдруг понял, что кажется ему странным в движении этих разбойников. Они старались ступать тихо, не шурша листьями и не хрустя ветками, но совершенно не прятались! Как будто не боялись, что их могут увидеть часовые…

Пришельцы окружили лагерь, и тут же до укрытых на деревьях путешественников донеслись возмущённые крики: лагерь был пуст, а они явно ждали не этого! В недоумении они начали заглядывать в палатки, тыча копьями в кучи торопливо брошенных одеял, и даже не знающему языков Конго зоологу было ясно, что они извергают отборную ругань.

— Стоять! Руки вверх! — заорал вдруг Гоше во всю мощь своих лёгких. — Иначе стреляю!!

Негры запаниковали: кто-то и в самом деле бросил оружие и поднял руки над головой, кто-то попытался нырнуть за укрытие — оно спасло бы, будь стрелки на земле, но когда они сверху…

— Оставьте тех, что стоят, по остальным… огонь! — скомандовал лейтенант. Дружный залп повалил пришельцев — кого-то насмерть кого-то лишь задело, но их боевой дух был сломлен. Оставшиеся невредимыми упали на колени и ещё выше задрали руки вверх.

— Все вниз, кроме Колерáи Виши, — вы держите их на прицеле! — приказал Гоше и сам первым спрыгнул на землю, держа в руке револьвер. Эклатен тоже спустился с дерева, показав рукой Рене и Кортни оставаться, где сидят. Прюнель повесил карабин за спину, повис на руках на толстом суку и секунду спустя тоже оказался на земле.

Пленных связали, отобрали у них ножи и запас патронов. Из тех, что стали целью стрелков, четверо были убиты наповал, а один умер, пока его пытались перевязать. Негры-гребцы, рассмотрев пойманных, разразились в их адрес громкими злобными воплями.

— Чего это они? — удивился лейтенант.

— Эти, — Рене показала на пленных, — из племени луба, они считаются добрыми христианами, и вдруг — поклоняются Вите. Наши возмущены.

— Сами-то хороши, — буркнул Гоше, — трус на трусе! Ну, давайте их сюда, пусть рассказывают, кто такие!

Допрос показал, что отряд действительно имеет прямое отношение к загадочной Вите: негры называли себя охраной служанок Виты и пришли, чтобы взять экспедицию в плен. Не стесняясь тем, что рядом стоят солдаты, они объяснили, что живыми велено было привести только приезжих белых и женщину, а всех остальных — чёрных и европейцев — убить. Для этого служанки Виты создали ядовитый туман, который должен был усыпить всех; но белые — хитрые колдуны, они защитились от яда! Теперь служанки Виты будут недовольны, а сама Вита разгневается и пошлёт лихорадку на родные деревни стражников. По их реакции было неясно, кого они боятся больше — солдат с винтовками или Виты с её лихорадкой...

Указали пленные и место, откуда они шли, и даже смогли показать на карте одну из многочисленных проток Заира. Гоше обрадовался:

— Так это совсем недалеко, к тому же это французская территория! Давайте нагрянем туда и…

— И если там целый отряд, то мы подставимся под удар, — докончил Эклатен. — Впрочем… знаете, нам мало что остаётся — давайте проверим эту протоку. Мы ведь ещё не доплыли до её устья?

— Нет, это ещё с полдня пути вверх по течению, — уточнила Рене.

— Вряд ли там полк стражников, — лейтенант явно был настроен воинственно. — А у нас всё же пушка! Я не могу допустить, чтобы на территории владений Франции действовали незаконные военные отряды...

— Военную часть кампании оставляю на вас, — махнул рукой Эклатен. Он явно был удручён и не хотел обсуждать незначительные детали.

Прюнель уловил это настроение друга и догнал его на пути к речному берегу:

— Стэн, ты расстроен.

— Да, Жан, — Эклатен устало вдохнул и сел на то же бревно, где сидел утром. — Петля затягивается на нашей с тобой шее, а что мы можем сделать?.. Власти не могут не знать, что на их территории действуют разбойники, но гарнизон об этом не ставят в известность. Я уверен, что владельцы плантаций, расположенных чуть дальше от реки, тоже прекрасно знают, что происходит, но мы — мы вынуждены тыкаться вслепую! Мы жертвы, Жан, и алтарь уже готов…

— Стэн, — Прюнель взял друга за плечо, чуть повернул к себе. — Я вижу только один способ выкрутиться: мы с тобой должны найти в ситуации что-то неожиданное, что-то новое, о чём никогда не догадаются ни Вита, ни её чёрные слуги, ни тупоголовые плантаторы! Всякая сила содержит в себе семена своей гибели, так ведь?

Эклатен пожал ему руку, чуть улыбаясь:

— Не думаешь ли ты, в самом деле, что я сдался? Нет, не дождутся! Ты прав — они не знают, кто мы на самом деле, что мы можем и чего ищем. Но люди, — он задумался на минуту, — люди не дадут нам полезных сведений, коль скоро они их сами не знают. Нужны другие источники…

— Кстати! — вспомнил Прюнель. — Кстати об источниках: пробирка-то всё ещё у меня!

Рассмотрев пробирку на свет, Эклатен невооружённым глазом обнаружил, что на её стенках осела мельчайшая тёмно-розовая пыль; мало того, на дне остались более крупные зёрнышки того же цвета.

— Лейтенант, мы должны немного задержаться — надо исследовать, чем нас пытались отравить. Жан, микроскоп! — распорядился Эклатен.

Микроскоп и химические реактивы из походной лаборатории сделали своё дело в опытных руках: пылинки оказались органическим порошком вроде пыльцы, содержащим эфирное масло не известного пока происхождения. При вдыхании в малых дозах это масло вызывало эйфорический эффект, в более серьёзных — усыпляющий. Обезьянка, забравшаяся в лагерь, поневоле стала подопытным животным для Кортни: она проспала два часа с лишним и после пробуждения ещё около часа чувствовала себя очень плохо. Беднягу тошнило, она страдала от головокружения и постоянно пила воду, которую ей приносила в котелке сердобольная Рене. Но постепенно обезьянка оживала, и к моменту, когда Эклатен закончил исследовать пыльцу, животное уже убежало по кронам деревьев, унося в качестве платы за участие в научных опытах кусочек печенья.

К обеду Эклатен представил лейтенанту соображения по безопасности:

— Пыльца довольно крупная, во влажном воздухе эфирное масло быстро выделяется, но из-за той же влажности пылинки слипаются в крупку и хуже переносятся с туманом. Как следствие, время, когда туман опасен, небольшое — десять-пятнадцать минут, после этого крупинки оседают на землю. Простейший метод защиты — влажный платок на лице, а если есть чем защитить глаза, неуязвимость становится полной. Можно двигаться дальше!

*

Нет, не открою, не открою… нет, тайну не дам, не дам — не вам, жадным, холодным! Древние и новые — вы все опасны, все.

Глава 5

Пленные негры под угрозой револьвера взялись показать место, где расположились лагерем служанки Виты. Мысль, что в случае отказа их немедленно убьют, поразила несчастных не хуже молнии; откуда им было знать, что Гоше, верный букве закона, отдал приказ не стрелять... Негры уверяли, что идти недалеко, но европейцы уже привыкли, что в Африке этим «далеко — недалеко» никакой веры нет, африканцы осознают расстояния и длительность очень приблизительно. Тем не менее, Гоше настроился поймать проклятых колдуний прямо в их гнезде и разделаться с ними, чтобы больше не смели нападать на солдат Республики. Исследователей его рвение несколько пугало — в запале лейтенант мог наломать дров; но и отпускать с миром тех, кто злоумышлял на экспедицию, было никак нельзя. Если покойный Алвареш разболтал о них кому-то из врагов, следовало ожидать новых нападений! На этот раз всех спасло утончённое чутьё Эклатена, но он не всемогущ…

Да, не всемогущ, с горечью согласился американец. Например, мощь его разума никак не может победить загадку: почему обо всех этих злоупотреблениях, о смуте и вооружённых отрядах на территории Французского Конго не счёл нужным их предупредить губернатор в Нкуне? Почему он не доложил обо всём Генеральному комиссару, как раз яснее ясного, но неужели он не боится разоблачения своих плутней? И главное: зачем понадобилось заманивать в эту гнусную историю экспедицию, состоящую из иностранцев?

Гоше не сдержался, сплюнул, извинился перед мадемуазель и пробурчал, что из мундира вылезет, до дознается, кто расплодил тут мерзость, и добьётся, чтобы ему оттяпали башку по законам Республики. Под этот яростный диалог солдаты свернулись лагерь и, ведомые пленниками, отправились вверх по Заиру.

Негры шли на свою охоту пешком, поэтому всё время пытались увести отряд прочь от реки, но Рене что-то грозным голосом расспросила у них, потом объяснила спутникам:

— Здесь в самом деле есть протока, уходящая к северу от основного русла, негры шли вдоль неё. Мы можем войти в протоку и проплыть по ней почти до самого лагеря. Но на месте всё равно придётся продираться через лес…

— Продерёмся, — согласился лейтенант. — Где протока, показывайте!

Лодки вошли в указанную протоку, и тут же стало понятно, чем она отличается от реки как таковой. Течение здесь было слабым и едва влекло свою ношу: мусор, тонкие ветки, трупы животных, смытых в воду недавним ливнем. Всё это цеплялось за корни утонувших деревьев, что торчали над водой как зловещие руки подводных существ. Некоторые деревья, впрочем, попросту росли в воде, их ветви, гибкие и длинные, словно пытались схватить гребцов и пассажиров. Двигаться стало невероятно трудно; на носу каждой лодки теперь стояли по два человека с шестами, чтобы убирать с дороги хотя бы часть мусора. Не раз по днищам лодок опасно скребло что-то твёрдое; однажды передовая лодка увязла в огромном поле подводной травы, вёсла немедленно запутались в ней. Лодка, которой посчастливилось пройти мимо травяного ковра, взяла вторую на буксир, лишь так удалось спастись из травяного плена. Солдаты проклинали негров, Заир, колдуний, траву, москитов и все тропики в целом.

Прюнель, сидящий на носу передовой лодки, вдруг поднял руку:

— Тише, господа, вы слышите?

— Что за?.. — ругнулся лейтенант, но не договорил, вняв молчаливому сигналу Прюнеля.

— Что такое? — спросил он шёпотом.

— Поют, — объяснил американец. — Где-то там, в лесу.

— Лягушки? — с надеждой уточнил Гоше. Прюнель покачал головой:

— Женщины. И ещё барабан, слышите?

Лейтенант приказал гребцам остановиться, перешёл на корму лодки и подождал, пока вторая нагонит их:

— Мсье Эклатен, что делать? Высаживаться?

Начальник экспедиции тоже прислушался:

— К берегу! Выгружайте пушку, она нам может очень пригодиться.

Высадка отняла немного времени, но уйму сил; нужно было не только быстро перенести на сушу всё нужное, но и сохранять тишину. Если пение, доносящееся из леса, слышно на реке, в лесу точно так же могут услышать приближающийся отряд. Рене вызвалась идти вперёд:

— Неграм здесь доверять нельзя! Они могут предупредить своих владычиц, хотя бы просто крикнуть не вовремя — и всё пропало. Позвольте мне, мсье Эклатен!

— Я пойду с мисс Дафур, — сказал Прюнель, одновременно успокаивая начальника и давая девушке понять, что не пустит её одну.

Рене с тревогой взглянула на геолога:

— Там может быть засада! Негры в лесу очень опасны…

— Вряд ли опаснее партизан Мосби, — усмехнулся Прюнель. — Не забывайте, мисс, мы со Стэном стреляные воробьи, и не такое видали.

Рене смущённо опустила голову. Эклатену показалось, что в душе девушки боролись беспокойство за американца, непривычного к лесной войне, и радость от того, что он так решительно вызвался идти с ней. Она умела побеждать страх, но это не значит, что страх был ей неведом!

Разведчики скрылись в плотной густоте леса. Гоше велел поднять «Мадлен» на носилки, и восемь солдат потащили её на плечах, ещё двое несли снаряды, в то время как другие прорубали им путь в сплетении лиан и выпирающих из земли корней. Позади пушки гнали пленных негров, Кортни шагал следом за ними с револьвером наготове. Эклатен шёл замыкающим и внимательно приглядывался к почве под ногами. Если где-то появится «чёрная земля», нужно немедленно уводить отряд другой дорогой…

Движение то замедлялось, то ускорялось: пение в глубине леса умолкло, и теперь проводники искали только свежие следы. Но скоро пришёл новый знак того, что отряд на правильном пути: в воздухе, ничем не колеблемые, плыли тонкие струйки дыма. Рене резко обернулась, показав рукой: «Стойте!» — и они с Прюнелем, пригнувшись, едва ли не ползком, двинулись туда, откуда приносился дым.

Впереди показались плавные очертания небольшого холма, где возвышалось, как огромная колонна, толстое дерево невероятной высоты; необъятной толщины ствол оплетали узловатые лианы. Кора гиганта, покрытая зелёным мхом, местами бугрилась каким-то чёрными наростами, и вокруг них вились облаками мелкие насекомые. Огромное дерево было окружено тонкоствольными деревцами той же породы, совсем молодыми; их кроны, похожие на султаны из широких кожистых листьев, замерли неподвижно — ветер, пробегавший по вершинам гигантских деревьев, не проникал к земле.

Под деревом-великаном перед сильно дымящим костром сидела на плетёном стуле маленькая, но очень полная чёрная женщина в белоснежной юбке из расчёсанных волокон рафии. На голове её дрожал и колебался высокий плюмаж ярко-красных перьев. Десятка три мужчин-негров, одетых в грубые полотняные штаны, длинной чередой шли перед ней, склоняясь до земли. Они по очереди подносили на деревянных блюдах связки трав, корней, яркие ягоды, женщина брала их левой рукой и бросала в костёр, а правой чуть касалась кудрявых голов своих слуг жестом, похожим на благословение католических священников.

По сторонам от кресла две юных симпатичных негритянки махали пальмовыми листьями, отгоняя от госпожи насекомых и смахивая клочья дыма, а поодаль от них шесть женщин постарше в типичных для здешней страны платьях из ярких кусков тканей тянули какой-то новый напев, для европейского уха совершенно непонятный. Впрочем, прислушавшись, Эклатен узнал ритм этой песни: его отстукивала Рене в тот вечер, когда они впервые говорили о будущем походе. Вот и ещё одна ниточка к здешним мутным историям!

Он видел, как впереди лейтенант знаками показал отряду: окружайте! «Мадлен» поставили на землю, солдаты пригибаясь двинулись вправо и влево от великанского дерева. Рене и Прюнеля он сейчас не мог найти; возможно, им удалось подобраться ближе?

Культисты на холме не чуяли никакой опасности; странный ритуал продолжался с прежней неспешностью, нигде не было видно часовых… Американец снял с плеча свой «экспресс» и тихо пошёл вперёд, осторожно раздвигая жёсткие кусты и сплетения лиан. Под сапогом хлюпнуло; он глянул вниз — и едва не отскочил, позабыв о скрытности. Чёрная земля! Так вот почему они не боятся! Думают, что таинственные духи Виты защитят их. Что ж, другого пути нет: вряд ли чёрная земля опасна сама по себе, а подхватить загадочную болезнь европейцы просто так не смогут, ведь они в прочной обуви.

— Именем Республики, сдавайтесь! — рявкнул Гоше, и солдаты поднялись в полный рост, держа оружие наготове. Негры подскочили от неожиданности, но сидящая женщина повелительно выкрикнула что-то, и мужчины похватали ножи, а сама верховная культистка протянула руку за спину — и Эклатен рассмотрел за спинкой её стула прислонённый к дереву дробовик. Он вскинул винтовку, по лесу раскатился грохот, и пуля расколола приклад дробовика раньше, чем он успел сослужить ещё одну службу хозяйке. Женщина завизжала. Следом, многократно усилив эффект, выстрелила пушка, снаряд взрыл землю на самом холме.

*

Горы, горы, горы, укройте меня, укройте. Они воруют у меня силу, и я должна отдавать, что я могу одна? Горы, горы, растворюсь в вас, уйду, уйду, что я могу одна.

***

Беспорядочное сопротивление негров быстро было подавлено, солдатам даже не пришлось стрелять на поражение; несколько пуль, выпущенных поверх голов, убедили культистов, что сопротивление бесполезно. Мужчин связали, женщин оттеснили от дерева-гиганта и взяли под охрану. Эклатен подошёл ближе:

— Кто вы, мадам? Это вы послали нам навстречу бандитов?

Маленькая женщина что-то выкрикнула в ответ, но Эклатен не понял ни слова. Откуда-то из-за дерева возникла Рене; Прюнель вышел следом за ней, и начальник отряда поразился выражению гнева и отвращения на лице товарища. Рене была бледна, волосы её растрепались, но решимости она не растеряла: что-то грозно, сердито сказала жрице на не известном американцу языке, и та выпучила глаза от удивления. Рене повторила мудрёную фразу, и лишь тогда жрица пролепетала что-то в ответ. Рене повернулась к Эклатену:

— Её называют Чёрная Вита, она одна из приближённых Белой Виты — той самой, что вернулась снова. Они здесь… — Рене вдруг прикусила губу, помотала головой, будто пытаясь отогнать мучительное видение, — они пытаются влить силу Виты в здешние реки, чтобы чёрная земля разрасталась.

Прюнель, не смущаясь солдат, взял девушку под локоть, отвёл подальше от дерева и поближе к товарищам:

— Стэн, у тебя остался бренди? Пропиши мисс Дафур лечебную дозу.

— И тебе не помешает! — Эклатен снял с пояса фляжку, дал Рене глотнуть спиртного, щёки её порозовели. Прюнель последовал её примеру.

— Что с вами приключилось, Жан? Вы двое будто привидение увидели.

Рене с усилием улыбнулась:

— Ах, если бы привидение, мсье Эклатен… За тем огромным деревом, в ложбине, они перерезали горло десяти рабочим с плантации и на их крови замешали чёрную землю. Они верят, что это заставит лихорадку вернее поражать негров...

Не дослушав, Эклатен круто повернулся и быстро зашагал к холму, где распоряжался Гоше.

— Лейтенант, помните, мы говорили перед выходом из Нкуны, что в чрезвычайных обстоятельствах вы выполните любые мои приказы?

— Помню, — Гоше нахмурился, глядя на американца. — А что такого произошло? Культисты схвачены…

— Я всё объясню чуть позже, — прошипел сквозь зубы Эклатен. — А пока дайте-ка мне моток прочного корда, я помню, у вас есть!

Недоумевая, весь отряд следил, как обычно уравновешенный американец с искажённым яростью лицом приматывает жрицу кордом к купе тонких деревьев. Жрица возмущённо вопила, но её криков никто из европейцев не понимал, негры же только вжимали головы в плечи и отводили глаза.

Отступив и полюбовавшись на дело рук своих, Эклатен позвал Рене:

— Мисс Дафур, простите, что я вынужден обратиться к вам в таких обстоятельствах, но только вам я могу доверить перевод моих слов этой… этому существу и хочу знать, что… оно мне ответит.

Рене в волнении глядела на страшно переменившегося начальника экспедиции: он сжимал челюсти, будто от боли, с лица сошла вся краска, и дышал он тяжело и шумно, словно бешеный бизон.

— Вы готовы мне помочь? Если нет, я пойму и…

— Я готова, — кротко сказала Рене.

— Тогда я прошу вас переводить этой… этому существу всё в точности, какими бы ужасными вам ни казались мои слова.

— Клянусь, я всё переведу слово в слово.

Жрица перестала визжать и не отрываясь следила за ними взглядом, возможно, догадываясь, что от них зависит её ближайшее будущее.

Эклатен подошёл поближе к пленнице, но обратился к Рене:

— Скажите ей, что её преступления переполнили чашу моего терпения. Я мог бы списать нападение на лагерь на то, что Вита ведёт войну с нами, но принесение человеческих жертв выходит за пределы позволенного в войне. Эта тварь прогневала меня, а это большая ошибка. Поэтому я приговариваю её к смерти — у меня есть такие полномочия, вы сами это знаете. Она будет сожжена живьём на этом самом месте. Пусть молится Вите или кому пожелает, я не боюсь ни Виты, ни самого дьявола.

Рене снова побледнела, но начала переводить сказанное американцем на одно из многочисленных негритянских наречий. Жрица поначалу опять возмутилась и принялась было визжать, но постепенно по мере того, как до неё доходило сказанное, утихала и к концу речи Рене принялась жалобно скулить, извиваясь в своих путах.

— Переводите дальше: перед смертью это существо расскажет мне всё, что знает про Виту и про то, куда и зачем она посылает подобных тварей. После этого она будет умирать. Долго.

Рене перевела. Весь отряд, замерев в смятении, слушал странные речи Эклатена. Казалось, сдержанный и вежливый американец сошёл с ума, однако спорить с ним ни у кого недостало решимости. Впрочем, Кортни двинулся было к нему, но Прюнель взял его за плечо и удержал. Во взгляде геолога было что-то, что убедило его товарища не вмешиваться в дело, которого он до конца не понимал.

Эклатен между тем спокойно продолжал:

— Единственный путь избежать такой смерти для неё — это при всех здесь присутствующих отречься от Виты, проклясть её страшным проклятием, так, чтобы она слышала, и вознести молитву Создателю. Уверен, она знает, как звучат молитвы, на дворе не шестнадцатый век.

Рене перевела его слова, и жрица забилась, будто в приступе судорог. Тараща глаза и дико завывая, она пыталась, видимо, что-то объяснить, но Рене лишь сурово качала головой.

— Она будет говорить?

— Она боится, — обобщила Рене поток слов перепуганной жрицы.

— Что ж, она выбрала свою судьбу.

Эклатен обернулся к лейтенанту:

— Прикажите собрать сухого топлива. Листья, трава вполне пойдут.

Гоше замер, не решаясь заниматься подготовкой к бесчеловечной расправе.

— Быстрее, пожалуйста, мы и так здесь задержались!

Гоше кивнул, отошёл к отряду. Ворча и оглядываясь на явно свихнувшегося американца, солдаты принялись стаскивать к деревцам, назначенным быть эшафотом, груды подсохших пальмовых листьев, сухие плети лиан, куски отвалившейся коры. Жрица завопила снова, на сей раз жалобно; она ловила взгляд Рене, будто считала её своей единственной защитницей, и, кажется, беспрестанно повторяла одно и то же.

— Она рассказывает о Вите?

Рене прислушалась:

— Да. Говорит, что Вита — великая белая волшебница, повелительница всех здешних земель — Заира и его детей, то есть притоков. Она живёт на горе за озером, похожим на слоновье ухо. Она вернулась вновь после прежнего поражения и теперь вознаграждает верных большими урожаями, а неугодных наказывает лихорадкой и портит их земли. Каждый должен быть другом Виты, или его земля станет чёрным болотом.

Девушка помолчала, вслушиваясь в новые торопливые объяснения пленницы, и вздрогнула:

— Этого только не хватало!

— Что такое? — поднял бровь Эклатен.

— Она говорит, что новую Виту зовут Кларисса…

Американец замер на полушаге, на мгновение зажмурил глаза, по лицу его прошла судорога. Чудовищным усилием он взял себя в руки, сделал трудный свистящий вдох и обернулся к Рене:

— Мы действительно в ловушке… Ваш родственник должен был всё это знать, но молчал. Пожертвовал вами, нами, отрядом Гоше. Сколько мы стóим, как думаете? Ради каких выгод можно пойти на сокрытие таких преступлений? Впрочем, мне давно пора перестать удивляться безднам человеческого цинизма...

Подошёл Прюнель, молча выслушал важные новости, сурово свёл брови:

— Мы должны выбраться и вернуться.

— Что это изменит, Жан? Мы никому ничего не докажем. Писать комиссару тоже бессмысленно, пока у нас в руках не будет самой Клариссы.

— А разве мы не ищем её? — пожал плечами Прюнель. — Теперь у нас есть след, и мы можем…

— Поговорим об этом после, хорошо? — Эклатен положил руку на плечо товарищу в качестве извинения и повернулся к жрице:

— Молись. Тогда я не сожгу тебя заживо.

Полное лицо пленницы исказилось, слёзы потекли по круглым щекам, и стоящие поблизости разобрали, как она заплетающимся языком бормочет Pater noster. Эклатен вздохнул свободнее:

— Благодарю вас, мисс Дафур, и простите, что взвалил на вас всё это. — Он провёл рукой по лицу, будто снимая прилипчивую паутину. — Теперь, лейтенант, вы как представитель Республики можете повесить эту женщину за убийство Алвареша. Это был её дробовик, и все приметы сходятся.

Поймав изумлённый взгляд Рене, он добавил невозмутимо:

— Я не обещал сохранить ей жизнь, а лишь отменить приказ о сожжении. Карать или миловать виновных в уголовщине я не могу и не желаю.

*

Звери, что вы видите? Что движется мне навстречу, почему я дрожу? Почему мне тревожно в горах? Ищите, звери, ищите, я хочу знать. Мне нужно знать.

Ква. Охота. Глава 6

Обратно к лодкам выбрались быстро, и все участники похода долго и тщательно смывали с обуви остатки чёрной земли. Заражать ею реку признали неосторожным решением, поэтому негры таскали из реки полные вёдра и сливали грязную воду подальше от берега.

Едва лишь лодки вышли из очередной протоки, как Рене решительно пробралась на нос, прислушалась к чему-то и в тревоге обернулась к Эклатену:

— Из верховий идёт сильный дождь и водяной вал. Надо уходить в приток.

— Зачем в приток? —удивился Кортни из соседней лодки. —Заплывёмв протоку поуже и скроемся там...

— В приток вода не поднимется. А все протоки затопит, здесь и без того берега очень сырые. Где бы мы ни пристали, нас может смыть.

Кортни глянул в жёлтую от ила воду и поёжился. Быть смытым в обиталище крокодилов никому не хотелось.

Свернуть в устье притока — по словам Рене, он носил название Ква —оказалось нелегко из-за наносов мусора, застрявших в иловых наносах ещё с сезона дождей. Местами естественные плотины были такими плотными, что карликовые гиппопотами ходили по ним, как по мостам. Ширина реки в устье была около трёх тысяч футов, и однако пробраться через наносы не было никакой возможности. Пришлось разгрузить лодки, и негры перенесли их на плечах по суше, а солдаты катили следом пушку и тащили припасы. Научное оборудование учёные несли сами, что было нелегко — даже вдоль самого берега приходилось пробираться то по осклизлым корням деревьев, то по мокрым и кишащим змеями зарослям плауна, то по коврам сырого мха… Усевшись снова в лодки, путешественники ощутили себя будто дома.

Кроны невероятно высоких деревьев — тех самых, о видовой принадлежности которых спорили Прюнель и Кортни, — нависали над южным берегом, закрывая солнце, и плыть приходилось в полумраке. Над лодкой то и дело скакали по ветвям бабуины и зеленолицые мартышки, орали нелепо окрашенные попугаи — грязно-зелёные с ярко-оранжевыми лбами и такими же отметками на плечах, словно в погонах. Змей разных видов, падавших прямо в лодки, выбрасывали в воду уже десятками, для чего по совету негров все вооружились короткими палками с развилкой на конце. На счастье, здесь не было крокодилов, иначе и они наверняка нашли бы, чем осложнить путешествие…

Страшная гроза догнала путешественников уже на твёрдой земле; на своё счастье, они ещё не успели поставить палатки — тяжёлый ливень попросту смял бы их даже сквозь плотные кроны гуарей и фасолевых деревьев. К счастью, гроза бушевала не более двадцати минут, а потом унеслась вниз по долине реки. По совету Рене солдаты заранее тщательно укрыли топливо для растопки костров, иначе насквозь мокрые люди имели бы все шансы замёрзнуть посреди тропического леса.

Первая ночёвка на берегуКва была самой ужасной из всех, что пока довелось увидеть в этой поездке. Ровного места, не заплетённого толстыми корнями, было совсем мало, палатки стояли наперекосяк, костёр дважды залило огромными порциями воды, пролившимися сверху, из пазух гигантских листьев какой-то лианы. Москитов здесь было невообразимое количество! Чтобы как-то выжить в этом сплошном москитном облаке, пришлось развесить по всему лагерю дымокуры, изготовленные из пустых консервных банок, набитых мхом. Вонь тлеющего мха впитывалась в одежду и волосы, но, по крайней мере, москиты на время отставали...

Впрочем, природа и здесь кое-чем порадовала путешественников. Среди угрюмых, сырых деревьев и колючих кустов цвели удивительно красивые ярко-оранжевые цветы на длинных стеблях. Листья их были по краям усеяны редкими, но острыми шипами. Присмотревшись к цветам, Кортни обратил внимание, что растут они не на земле, а на слое мха, густо покрывающего древесные корни. Это заставило зоолога задуматься вслух:

— И листья, и цветки удивительно похожи на бромелии, но ведь этого не может быть! Бромелиевые растут только в Новом свете!

Американцам оставалось только согласиться, тем более что времени на детальное описание огненного цветка попросту не было…

Остаток вечера прошёл довольно мирно; артиллерист Жерар Мюло выловил в реке толстого сома и, после того, как зоолог зарисовал и обмерил рыбину, запёк добычу на углях. Сом был неплох на вкус и совсем не вонял тиной.

Расставляя караулы, лейтенант немного встряхнул расслабившихся солдат:

— Помните, дикари могут быть совсем близко! Любое движение — сразу тревога, всем ясно?

— А если это леопард? Тоже тревога?

— Леопард, если он в своём уме, не подойдёт к нам и на милю, — успокоил лейтенант. — Опасаться надо двуногих!

Учёные тоже разделили вахты; на этот раз первым дежурил Кортни, которому всё же повезло разыскать свои очки, вторым — начальник отряда, а третьим — Прюнель. Рене и так спала по-собачьи чутко, ставить её в дозор мужчины не хотели; Эклатен беспокоился, успевает ли девушка высыпаться и как следует отдыхать, но Рене, кажется, была постоянно бодра и внимательна, не выказывая признаков утомления.

*

В середине ночи продрогший Кортни разбудил начальника, оставив ему традиционную кружку горячего какао, и, стуча зубами от сырости, полез греться в палатку. Эклатен, одевшись потеплее и в очередной раз проклиная лютый холод на этом вашем экваторе, заступил на вахту. Костёр потихоньку дымил, разгоняя москитов, храпели в своих палатках солдаты, на реке плескала рыба, глухо лаяли квакши, в ветвях сандаловых деревьев сонно возились и бормотали попугаи… На человека снова нисходил удивительный, всеобъемлющий покой. Эклатен походил возле костра, чтобы разогнать это успокоенное ощущение, и вдруг вспомнил сон, который успел увидеть вечером.

Во сне он ехал по непроходимому африканскому лесу на слоне. Слон был довольно крупным для своей лесной породы — лесные слоны намного мельче тех, что обитают в саванне, всего около семи футов в холке. Но этот слон, могучий самец, покрытый редкой светло-бурой шёрсткой, легко нёс человека, сидящего у него на шее, как сидят индийские погонщики, и хоботом убирал с дороги препятствия — тонкие упавшие стволы, буйно разросшиеся папоротники, клубок ядовитых змей, свисающий с ветвей прямо над головой… Где не хватало одного только хобота, в ход шли длинные тонкие бивни: подцепив завал из веток или спутанной травы, слон легко отбрасывал его в сторону и неторопливо шагал дальше, бережно неся своего седока. Американец помнил, что во сне хорошо понимал слона и его нехитрые желания, а слон повиновался его мысленным приказам. И то же ощущение покоя и уверенной силы наполняло душу во время этого странного пути…

Усилием воли отогнав прошедший сон, Эклатен вышел из круга света от костра и присмотрелся к тёмным, неподвижным зарослям. Кроме обычных ночных звуков — ничего… Он вернулся к костру и только сейчас заметил на ящике из-под консервов, служившем сиденьем, развёрнутый блокнот Кортни. Видимо, на вахте англичанин по обыкновению что-то рисовал, потом оставил акварель просохнуть и забыл. Ну, это не дело, здесь она не просохнет, а только покоробится от близкого огня!

Эклатен осторожно взял блокнот: он был раскрыт примерно посередине, и новые изрисованные странички стояли торчком. В свете костра он увидел между рисунками рыб, обезьян и мотыльков изображение самого себя с биноклем, лейтенанта Гоше с трубкой в зубах, а на последнем развороте на соседних страницах были Прюнель и Рене в профиль — они как будто смотрели друг на друга, и на лице старого товарища американец увидел нечастую для него мягкую улыбку, а в уголке глаза девушки — слезинку. Вдруг смутившись, будто заглянул ненароком в чужое письмо, Эклатен осторожно закрыл блокнот и тихонько сунул его в палатку.

Пока он рассматривал рисунки, что-то неуловимо изменилось. Замерев на месте, он прислушался, но ухо ничего не уловило. Что же его беспокоит? Кажется, ведь всё-таки звук… Да, теперь уже точно! Отдалённый пока, еле уловимый топот тяжёлых шагов!

Направление на звук угадывалось чётко — нечто тяжёлое неслось вдольреки. Человек не может так топать, значит, это зверь. А крупных зверей здесь немного, и самый опасный из них — это…

— Тревога, — Эклатен постучал в полог палатки лейтенанта. Тот высунулся, ещё полусонный:

— Дикари?!

— Тише, — предупредил американец, — не поднимайте шума. Сюда бежит гиппопотам, и чёрт его знает, не пробежит ли мимо, если мы не привлечём его внимания!

Лейтенант знал, какую страшную угрозу представляет собой бегущий куда-то гиппопотам. Бегают они лишь в крайних случаях, и обычно в состоянии дикой ярости. Это страшнее слона. Чёрт побери, да это страшнее летящего паровоза! Только два животных во всей Африке — носорог и гиппопотам — не боялись ни пули, ни дроби и в приступе ярости сметали всё на своём пути. Даже слон-самец во время гона не так опасен… Гоше торопливо вылез из палатки и помчался отдавать приказы.

Проснулся весь лагерь. Негры торопливо стаскивали грузы в относительно безопасное место — к лодкам, солдаты выкатили к костру «Мадлен», и командир расчёта уже тащил волоком ящик со снарядами, который обычно поднимали не меньше чем вдвоём. Рене опустилась на землю, прижалась лбом к влажной лесной почве, послушала:

— Это похоже на гиппопотама, но тяжелее. И такие звери не бегают ночами, они спят! — Девушка повернулась к остальным, на лице её было смятение. — Я не знаю, что это может быть…

— Сейчас увидим, — Эклатен подал ей руку, помогая подняться на ноги, и передал под защиту Прюнеля. — Прячьтесь! У меня «слонобой», если понадобится, я попробую остановить это, что бы это ни было.

Он проверил обойму в своём «экспрессе» и занял позицию перед костром в направлении, откуда доносился топот. Сейчас его уже слышали все, а к топоту добавился треск и шум ломаемых зарослей. Зверь ломился через подлесок напрямик, не выбирая дороги.

Лязгнул затвор «Мадлен» — орудие заряжено, расчёт готов стрелять по команде. Гоше встал рядом, подняв шпагу. Всё в лагере стихло, лишь приближался неумолимо, как разогнавшийся паровоз, непонятный зверь. Или не зверь. Сейчас никто не взялся бы сказать, что он готов увидеть там, в тёмном проёме зарослей.

Возможно, больше всех были правы те, кто не готовился ни к чему определённому, ибо определить то, что появилось на поляне, и в самом деле было нелегко. Снося последние тонкие деревца, втаптывая в мягкую землю рослые папоротники, появилась огромная тёмная масса. Высотой она была несколько больше гиппопотама — уж на них-то за время плавания по реке насмотрелись все; внизу этой кучи шевелились какие-то отростки — возможно, и в самом деле ноги, но толщиной больше слоновьих. Когда до непонятного существа оставалось уже не больше двухсот футов, стало слышно его тяжёлое сиплое дыхание.

— Господи помилуй, — пробормотал Мюло, выразив этим общее мнение.

Чем ближе подкатывало чудовище, чем яснее становились отвратительные подробности его облика. Совсем недавно это и впрямь был крупный гиппопотам — об этом говорили и форма его тела, и способ бега, и огромная пасть, похожая на чемодан. Но теперь он казался толще и выше из-за толстого покрова чёрных шевелящихся… корней? Червей? Будто вторая шкура, они окутали тело зверя и жили какой-то своей жизнью. Страшная перемена, произошедшая с довольно обыкновенным животным, наполнила людей ужасом. Легко было вообразить себе, во что превратится человек, случись подобное с ним…

Шевелящиеся чёрные ворсинки толщиной в палец покрывали всё тело гиппопотама, торчали по краям пасти, слово мерзкие усы, и только маленькие глазки, обычно спрятанные под сильно выступающими надбровными дугами, у этого существа слово выкатились из орбит. И встретив их взгляд, привычный к испытаниям Эклатен замер в оцепенении. Из глаз тупого зверя глядело на него нечто разумное, совершенно не имеющее отношения к гиппопотаму. Разум и мольба — вот что отразили красные, воспалённые глаза животного, и руки американца дрогнули; ствол «экспресса» поехал вниз.

— Стэн! Пора! — что было сил крикнул Прюнель. Эклатен очнулся, подхватил оружие и выпустил пулю в крутой лоб приближающейся твари. Следом выстрелила Рене — для остальных стрелков расстояние было ещё слишком большим.

Пушка не потребовалась. Конечно, гигантское существо не смогло остановиться сразу; по инерции гиппопотам пробежал ещё футов десять, потом колоннообразные ноги его подкосились, и он тяжко повалился на бок. Глаза его потухли, тяжёлое дыхание прервалось. Но люди, поражённые отвратительным видом чёрного покрова, долго не решались подойти к чудовищу. Только Прюнель, отложив карабин, шагнул ближе, присмотрелся, взял фонарь и склонился над головой убитой твари. С минуту он разглядывал её, потом, к вящему ужасу солдат, коснулся рукой отвратительно блестящего чёрного отростка, оторвал его, растёр между пальцами. Кто-то из солдат не выдержал этого зрелища и согнулся в приступе тошноты. А Прюнель обернулся к товарищам, показывая испачканную чёрным ладонь:

— Так я и думал. Это водоросли!

*

Я хочу слышать воду! Вода принесёт мне вести, вода не лжёт. А вы больше не приближайтесь, спите, спите, маленькие милые звери, пусть вода защищает вас. Сон.

***

Гоше сменил караулы, велел разжечь дополнительные костры, хотя топлива для них было крайне мало. Солдаты кое-как улеглись спать, а учёные и неугомонная Рене всё не могли оторваться от исследования странного вещества, погубившего гиппопотама. Теперь, когда стало ясно, что это не загадочный опасный паразит, а попросту ил, пронизанный водорослями, как лишайник, страха уже не было.

Набрав достаточно образцов, учёные обосновались в палатке. Эклатен распаковал и настроил микроскоп, Кортни принёс три фонаря, как можно ярче осветив походный столик, ставший лабораторным. Часть образцов Прюнель промыл на мелком сите, и в ячейках остались длинные тонкие тяжики, похожие не то на грибницу, не то на грязную паутину. Рассматривая такую нить в микроскоп, Эклатен согласился с первоначальным выводом товарища:

— Это нити водорослей, но они сами по себе сложно устроены. Хотите взглянуть? — Он уступил место Рене. Девушка посмотрела одним глазом в окуляр, но увидела лишь смутные тёмные пятна на светлом фоне.

— Вот здесь верньер, — подошедший Прюнель положил её руку на ребристое колёсико сбоку от трубы окуляра. — Попробуйте покрутить в разные стороны, изображение может стать чётче.

Рене последовала его совету и минуту спустя радостно вскрикнула:

— Похоже на чётки! Будто бусины одна за одной нанизаны на верёвочку.

— В этих бусинках, видимо, и скрыт секрет Виты. Возможно, коллега нам его раскроет, — задумчиво произнёс Эклатен и обернулся к Кортни. Зоолог сидел, скрючившись, на ящике для патронов и, сдвинув на лоб очки, рассматривал в большую лупу стеклянное блюдце, в котором плавала в тёплой воде тёмная взвесь.

— Как успехи?

Кортни поднял голову, вернул очки на законное место:

— Сами по себе они не проявляют никакой активности. Кажется, даже не питаются…

— Но вы видите отдельные организмы? — Прюнель тоже склонился над блюдцем.

— Это цепочки очень маленьких телец, вот, посмотрите сами, — англичанин придвинул ему блюдце и лупу. Прюнель покачал головой:

— Давайте доверим это микроскопу. Рене, вы позволите?

Девушка освободила место у прибора, Прюнель взял чистое стекло для образцов, пипеткой нанёс на него взвесь, которую только что рассматривал Кортни.

— Это обитатели бусинок? — с любопытством спросила Рене, наклоняясь над его плечом, хотя так было совершенно ничего не видно.

— Я не стал бы торопиться с выводами, — Прюнель подкрутил резкость. — Строго говоря, это не животные и не растения,быть может, какие-то простейшие…

— Они заразные? — Рене отпрянула от стола.

— Не думаю, — успокоил её Прюнель, не отрываясь от микроскопа. — Коллега, дайте-ка блокнот и карандаш… Благодарю. — Он принялся зарисовывать увиденное на стекле, то и дело заглядывая в окуляр. — Если бы они сами по себе переносили болезнь, мы все имели бы шанс заразиться ещё в начале нашего путешествия. Даже если причина пресловутой лихорадки в самом деле в них…

— То они болезнетворны не постоянно, — закончил за него Эклатен. — Их что-то активирует, и только тогда они проявляют свои опасные свойства. А до тех пор это просто микроорганизмы.Количество бактерий и простейших на Земле так велико, что мы пока знаем лишь небольшую их часть, — теперьон обращался уже к Рене. — Ничего удивительного, если здесь мы открыли какую-то новую форму. Африка для биолога ещё во многом чистый лист…

— Как вы себе это представляете? — удивился Кортни. — Что может заставить инфузории внезапно стать опасными?

— У меня есть пока что лишь одна идея, — Эклатен задумчиво потёр подбородок, уже покрывшийся за последние два дня жёсткой щетиной. — И я намерен проверить её прямо сейчас… У вас ещё осталась суспензия в чашке?

— Сколько угодно, — Кортни придвинул к микроскопу своё блюдце.

Эклатен раскрыл свой кофр с лабораторным оборудованием и принялся аккуратно выкладывать всё, чем он был заполнен, пытаясь отыскать что-то на самом дне.

— Версию о химической стимуляции можно отбросить сразу, — рассуждал он вслух. — В каждой протоке Заира, не говоря уже о больших притоках, химические свойства воды заметно отличаются, к тому же они колеблются от сезона к сезону из-за сильных дождей. Я было думал, что на «чёрную землю» оказывает влияние вибрация в том самом пресловутом ритме, который показывала нам мисс Дафур… а, вот он! — Из кофра он извлёк наконец подковообразный магнит. — Жан, у тебя где-то был такой же, сможешь найти?

— И что же ритм? — напомнила Рене.

— Ах да, ритм… Думаю, он ни при чём. Слишком ненадёжно. Если ритм здесь и играет какую-то роль, то она в другом.

Жан прервал его объяснения, разыскав ещё один магнит.

— Ну, мои маленькие инфузории, — Эклатен поставил блюдце с раствором поближе к краю стола, — попробуем узнать, чему же вы подчиняетесь!

С этими словами он опустил руку с одним магнитом под стол, а другую поднял точно над блюдцем. Секунду ничего не происходило, а потом в мутной взвеси началось медленное движение, будто её кто-то помешивал чайной ложечкой.

— А вот теперь они могут быть опасны. Отойдите от стола! — скомандовал Эклатен.

Рене отшатнулась, Прюнель придержал её за плечи, впрочем, тут же извинившись. Со смешанным чувством опасения и любопытства все смотрели на то, как мутная жижа в блюдечке постепенно образовывала на его донце простой и ясный узор: два завитка, расходящихся от общего центра. И чем дальше, тем толще становились внешние концы завитков, в то время как середина «цветка» расширялась и пустела.

— Кортни, формалин, — распорядился Эклатен, и зоолог щедро капнул из бутылочки тёмного стекла резко пахнущей прозрачной жидкостью прямо в центр блюдца. Движениев нёмпочти сразу прекратилось.

— Подохли, — заключил Прюнель.

— Вот так-то, — Эклатен убрал магниты. — Природа явления в целом ясна. Остался вопрос: какая чёртова гигантская сила способна воздействовать на магнитное поле в масштабах всей Центральной Африки?!

Глава 7

Остаток ночи учёные провели, записывая свои наблюдения, каждый в свой блокнот или полевой дневник. Если хоть одна копия попадёт в Европу, это вызовет взрыв… Но ещё раньше, как заметил Эклатен, это может принести неприятности всем участникам похода прямо здесь, в Африке:

— Лейтенанту волей-неволей придётся рассказать, что мы нашли. Он уже понял, что его тоже заранее списали как жертву чужих планов, и вряд ли попытается избавиться от нас… хотя всякое бывает, конечно. А вот губернатор де Пле уже опасен! Поэтому наши данные нужно передавать Генеральному комиссару лично в руки. Справится ли с этим Гоше?

— Думаю, нет, — сразу заметила Рене. — Он человек подневольный, что прикажут, то и сделает. Доставить дневники в Дакар может только гражданское лицо, притом не француз. К иностранцам у нас везде подобострастное отношение — напрямую мешать никто из чиновников не посмеет…

— И всё же риск есть, — покачал головой Прюнель. — Сохранение тайны здесь, как видно, выгодно многим!

— Господа, — вмешался вдруг Кортни, — как я понимаю, вы намереваетесь продолжать поход?

— Конечно, — удивился геолог. — Ведь мы ещё, по сути, ничего не узнали!

— Тогда… быть может, я смогу доставить документы в Сенегал? Возможно, это выглядит как трусость с моей стороны…

— Бросьте, друг мой, — возразил Эклатен, — какая же трусость? Вы собираетесь подвергнуться серьёзной опасности, возможно, большей, чем мы все. Если вы возьмёт дневники, от вас будет зависеть будущее не одной только Африки. Вы в самом деле готовы?

— Да, хоть сейчас, — Кортни поднялся, нервно протёр очки о рукав рубашки.

— Ну ведь не прямо сейчас, — Рене с улыбкой усадила его обратно на патронный ящик. — Надо хорошенько подумать.

— Сперва мы должны всё решить сами, потом обговорим с лейтенантом, — предложил Эклатен. — Без его деятельного участия наш план может развалиться!

— Да, возможно, мне придётся попросить разделить военный отряд, — согласился зоолог. — Чтобы сделать то, что я планирую, мне до поры до времени будут нужны сопровождающие для путешествия обратно вниз по Заиру.

— До поры до времени? Вы что же, собираетесь явиться в Нкуну без военных? — удивилась Рене.

Кортни совсем по-мальчишески улыбнулся:

— Я вообще не собираюсь возвращаться в Нкуну. Это было бы смерти подобно, тут я полностью согласен с мистером Эклатеном.

— Но как же?..

— Я отправлюсь на южный берег Заира, в бельгийские владения. Скажу, что у меня вышли разногласия с губернатором французского берега. А оттуда точно так же, как мы добрались сюда, поплыву морем на север, только не в Сенегал, а в Нигерию. Это английская территория, там мне будет намного свободнее, чем во Французском Конго.

— А своих соотечественников не боитесь? — уточнил Прюнель.

— Не боюсь, но… понимаю, что лакомство может оказаться достаточно сладким и для них!

— Что ж, это план, — Эклатен пожал руку Кортни и поднялся на ноги. — Давайте попробуем поспать хотя бы пару часов, а с утра я поговорю с лейтенантом. Думаю, когда мистер Кортни отбудет на бельгийский берег, над друг Гоше уже спокойно сопроводит мисс Дафур в Нкуну.

— Но я не собираюсь в Нкуну, — спокойно возразила Рене. — Я намерена отправиться с вами. Вам по-прежнему нужен проводник, разве нет?

— Куда?! — вскочил уже Прюнель. — Мы лезем в смертельную ловушку…

— И поэтому вам нужен проводник, — повторила девушка. — Или вы уже знаете все наречия негров по обоим берегам Заира? Или легко отличите конго-конго от луба и тсого?

— Но, Рене… — снова начал Прюнель, осёкся и смущённо умолк. Эклатен пришёл ему на помощь:

— Жан, можно тебя на пару слов?

За палаткой, на достаточном расстоянии, чтобы их не слышали лишние уши, Эклатен строго спросил друга:

— Ты уверен?

— Конечно, нет, — вздохнул Прюнель. — Как тут можно быть уверенным?

— Если ты скажешь ей, чтобы она уехала, она уедет.

— И будет злиться на меня до конца своих дней.

— Зато живая.

— Так и мы вроде ещё не собираемся умирать!

— Это, знаешь ли, иногда случается неожиданно, — усмехнулся Эклатен и взял Прюнеля за плечи:

— Я бы очень не хотел тащить её в логово Виты, Жан. Очень не хотел бы, поверь.

— Я тем более! Но есть одна тонкость, — Прюнель ещё понизил голос, чтобы даже попугаи в кронах молодых сандаловых деревьев не услышали опасный разговор. — Уехать она может либо домой, в Нкуну, либо вместе с Кортни в Нигерию. Там ей будет совершенно нечего делать, а вернуться во Францию, как я понял, попросту не на что. А в Нкуне она окажется в опасности. Ты же сам подозреваешь де Пле! Как думаешь, долго он и его стерва-жёнушка будут думать, прежде чем попытаются вытрясти из Рене всё, что мы тут нашли?

Эклатен потёр лоб:

— Чёрт, верно… — Он помолчал, потом решился:

— Хорошо! Рене берём с собой, но, Жан, ты понимаешь…

— Понимаю, — Прюнель печально опустил голову. — И так плохо, и эдак не лучше.

— Не грусти раньше времени, Жан. Может, и в самом деле пора присмотреться ктой квартирке на Сент-Илэр, а?

Прюнель невольно улыбнулся:

— Той, что поблизости от Минералогической галереи?

— И от должности хранителя геологических коллекций. Пора, в конце концов, остепениться, стать добропорядочным обывателем, жениться, детей завести, а не носиться по всей карте мира.

Друзья рассмеялись и вернулись в палатку обсуждать планы отправки Кортни. На душе у обоих немного полегчало; в самом деле, они пока что живы, а эту добрую традицию следует соблюдать и впредь!

Лейтенанта решение учёных немало удивило; однако спорить с Эклатеном он не стал — у них свои резоны, а он лишь должен их сопровождать. Однако и отпустить уменьшенную экспедицию вовсе без военной охраны Гоше отказался наотрез:

— Мсье, это будет самоубийство! Нельзя втроём путешествовать по Заиру, тут вам даже крокодилы могут показать, почём фунт лиха. Я понял ваш приказ вернуться в Нкуну, но отправить с вами хотя бы нескольких солдат я обязан. Вот пушку, увы, не могу отдать, она доверена лично мне…

— Без пушки мы прекрасно обойдёмся! — уверил его Эклатен. — Что ж, вы правы, бессмысленный риск нам ни к чему, и без того опасностей достаточно. Пусть с нами идут добровольцы, но не более пяти человек!

*

Оставьте меня, оставьте! Я должна слышать, видеть, ощущать. Вы, новые, так же безразличны, как древние, ко всему кроме себя. Но вы не весь мир. Нет, не весь мир, весь мир вам не получить!

***

Прощание вышло коротким и сердечным. Кортни помимо дневника и двух его копий взял письма для отправки за океан, пожелал коллегам удачи и оставил свой плимутский адрес:

— Я и все мои родные будем рады видеть вас в любое время! Приезжайте хоть ненадолго, мы славно порыбачим, побываем в пещерах доисторических людей, поищем окаменелости!

Озеро, похожее на слоновье ухо, Рене знала только одно: негры называли его Маи-Ндомбе, а бельгийцы — озером Леопольда Второго. Из него вытекала большая река Фими, нижнее течение которой и было тем притоком, где сейчас находились путешественники. Но это очень далеко!

— Значит, надо подниматься вверх по течению, — заключил Эклатен. — Если в озеро нет других путей, придётся плыть этим.

Гоше оставил с маленьким отрядом пятерых добровольцев: здоровяка Мюло, двух отличных стрелков и двух бойцов, хорошо управляющихся с лодкой. По настоянию начальника экспедиции на время поездки Гоше предоставил этим пятерым отпуск, чтобы они могли действовать как частные лица, а не как солдаты Республики, иначе велика вероятность скандала с местными властями. Взять с собой негров Эклатен наотрез отказался:

— Не хватало нам ещё забот присматривать за суеверными туземцами и опасаться, как бы они не решили однажды тёмной ночкой перерезать нас и подарить наши головы Вите!

Из лодок взяли самую лёгкую, понимая, что грести придётся самим. Рене вызвала быть бессменной вперёдсмотрящей.

Когда лодки с солдатами, вывернув на стремнину, понеслись, подвахченные течением, к мутному устью Ква, Эклатен проводил их взглядом и вместо того чтобы торопить спутников со сборами, обратился с краткой речью к солдатам:

— Господа, все вы — добровольцы, и отправиться к дьяволу в пасть вместе с нами — ваше собственное решение. Оно заслуживает уважения, и я благодарен вам. Однако не скрою, что шансы вернуться живыми у нас весьма призрачны. Наш враг достаточно могуч, чтобы подчинить себе не только негров по обоим берегам Заира, но и французских чиновников и плантаторов. Думаю, бельгийцы в этом смысле ничуть не лучше. Поэтому я прошу вас, господа, быть постоянно внимательными, помнить, что мы на бельгийской территории, и присматриваться ко всему, что покажется вам странным, неестественным или пугающим. Лучше испугаться и выжить, чем погибнуть самоуверенным храбрецом!

В этот день проплыть много не удалось: всего в паре миль от стоянки начинался такой густой затор из мусора, что обойти его нигде не удалось. Потратив больше часа на поиски прохода, путешественники были вынуждены причалить снова к берегу, выгрузить вещи и перенести лодку, а затем и всё имущество на руках по суше. Берега Ква были ничуть не более удобны для путешествий, чем берега самого Заира; заросли, топи, тучи москитов сопровождали людей и здесь. До заката удалось сделать ещё несколько миль по реке, потом долго искали место для лагеря. Рене придирчиво осматривала почву в доступных для высадки местах и нашла два заливчика с «чёрной землёй», от которой решили держаться подальше. Наконец удалось найти широкую песчаную косу, где лодку вытащили на берег, под пальмами поставили палатки.

Мюло по обыкновению занялся рыбалкой и спустя каких-нибудь полчаса обеспечил экспедицию ещё одним представителем местного царства рыб. За отсутствием зоолога Эклатен сам определил рыбу как гидроцина голиафа, а Рене назвала её мбенга. Чудовище весом почти в восемьдесят фунтов едва не поспорило с рыболовом о том, кто сегодня охотник, а кто добыча... Рыбу испекли и частично съели на ужин, после чего Прюнель настоял, чтобы в эту ночь руководитель экспедиции не нёс караул:

— Тебе нужно как следует выспаться, Стэн, иначе ты выдохнешься, я видел, как это у тебя бывает. Три или четыре дня кажется, что тебе всё нипочём, а потом усталость берёт своё…

Эклатен не стал спорить и ушёл спать, а Прюнель и солдаты поделили вахты. Здесь требовалась ещё большая осторожность: кто и как живёт на этих берегах, не знали ни солдаты, ни Рене.

*

На этот раз Эклатену снились горы. Так, вероятно, видел бы их орёл, что летит с запада на восток над горными пиками и глядит сверху в долины, испятнанные густыми резкими тенями. Склоны гор внизу были покрыты непролазными лесами, ближе к вершинам пустели, и наконец начинались снега. Снежные шапки были совсем невелики, но облака цеплялись за них, то и дело скрывая землю. Сверху они смотрелись странно — серые, будто комки пыли, что скапливаются в давно не метённых углах комнаты. Во сне Эклатен удивлялся, откуда ему знать, как выглядят облака при взгляде сверху. До этого ему доводилось видеть тучи под ногами только в горах, и то это были скорее клочья тумана.

Но орлиный взор видел ещё многое. Негритянские деревни сменялись виллами плантаторов, буйные джунгли — ровными посадками гевеи, зелёные равнины — зевами шахт и терриконами жёлтой глины. И наконец из туманной дымки, скрывавшей горизонт, встал озарённый солнцем с западных склонов округлый высокий вулкан, похожий на женскую грудь. На самой макушке его лежал крошечный островок снега. Эту идеально ровную гору трудно было заподозрить в том, что когда-то она извергала огонь; лишь облетев её с востока, Эклатен увидел неглубокую кальдеру, а ещё ниже по склону — не меньше сотни кратеров помельче. Часть их заросла джунглями, часть стояла голая, затопленная тёмной лавой бог знает в какие времена. Глубокая долина отделяла вулкан от его младшего брата, разрушенного намного сильнее.

Эклатен из сна хотел облететь эти две горы, чтобы понять точнее, где они находятся, но он не управлял своим полётом. И лишь только он оказался точно над вершиной первого вулкана, как из земли ударила в предзакатное небо лиловая ветвистая молния, оглушённый, он рухнул вниз — и проснулся от того, что Прюнель что было силы тряс его за плечи:

— Стэн, это я, слышишь? Что с тобой творится?

Эклатен огляделся: знакомая до мелочей палатка, шум реки, зудение москитов, запах неизменного какао…

— Слишком яркий сон. В последние дни они все яркие, но такого я ещё не видел…

— Говорящие гиппопотамы? — напомнил Прюнель уже шутливым тоном: старый друг, кажется, в порядке, тревожиться не о чем.

— Ещё любопытнее: я летал над Африкой, а с вершины горы в меня выстрелила молния.

— С какой горы? — деловито уточнил геолог.

— Да если бы я знал… Непонятно, где это было. Хотя и мелькали какие-то знакомые реки. Два вулкана рядом, вокруг лес, на склонах тоже…

— Ну, таких гор в Африке может быть немало!

— То-то и оно… — Эклатен по привычке потёр подбородок. — Дай-ка мне карту, попробую поискать что-нибудь знакомое!

Над картой американцы просидели не менее часа и сошлись на том, что местность, которая привиделась Эклатену, картографирована неточно. От их нынешнего местоположения она должна находиться далеко к юго-востоку, но горный массив Вирунга, начинающийся в тех местах, ещё не особенно изучен.

— Да, признаюсь, говорящие гиппопотамы и мохнатые слоны меня озадачили куда меньше, — заметил Эклатен. — Как ездят на слоне, я представляю хотя бы по рисункам и фотографиям, но как летает птица…

— Да, это знают только птицы, — согласился Прюнель. — Есть ли что-то общее между сном о слоне и сном о полёте? Ты же не видел себя орлом?

— Нет, определённо нет! Мало того, я вообще не мог решать, куда лететь, меня будто несло каким-то потоком.

— А кстати о гиппопотамах! С этими инфузориями, отъездами и прочим ты так и не сказал мне что-то важное, о чём собирался рассказать ещё тогда, помнишь, когда мы поймали жрицу…

— Ах да, была одна тема. — Эклатен изучающе поглядел на друга. — Ты уверен, что сейчас у нас есть время на это?

— А куда торопиться? Вахту я сдал…

— И не выспишься теперь.

— Ничего, разок переживу. Всё равно сейчас не уснуть!

— Что ж, — Эклатен взял две кружки, — пойду зачерпну ещё какао и попытаюсь изложить кое-что.

После горячего какао спать уже совсем не хотелось; но и тревога не рассеялась — ей нужно было дать выход.

— Помнишь, в самом начале похода мы говорили о том, что не можем действовать здесь от имени какой бы то ни было мировой силы?

Геолог молча кивнул, и Эклатен продолжал:

— Когда на нас бежал этот несчастный гиппопотам, мне показалось, что его глазами смотрит на меня некое разумное существо.

Прюнель едва не опрокинул кружку:

— Что? Он был разумен?!

— Нет, конечно, не он. Скорее я бы предположил, что то-то разумный сделал его своим орудием. Или своей подзорной трубой, если хочешь.

— Человек, управляющий животными?

— Знаешь, когда я во сне видел себя на слоне, мне не казалось, что я им управляю. Скорее, он был частью меня, например, как верный привычный револьвер. Он не был зверем — скорее, продолжением моей воли. И теперь я постоянно думаю, чью волю нёс этот гиппопотам? И в самом ли деле случайно он прибежал именно к нам в лагерь?

— Думаешь, его послали напасть на нас?

— Вряд ли. Разумное существо не может не понимать, что большой отряд, к тому же вооружённый пушкой, не даст ни одного шанса даже стаду гиппопотамов. Но вот что его именно послали… Это кажется мне всё более вероятным. С моей волей взаимодействует какая-то иная воля. Взаимодействует как умеет, пользуясь теми инструментами, которые у неё есть.

— Животными?

— Почему бы и нет.

Прюнель усмехнулся:

— А что, в этом есть резон! Но почему ты говоришь «воля», «разум», не уточняя, чьи они?

— Потому что я не знаю ответа, — тихо объяснил Эклатен. — Одно можно сказать точно: это не зверь.

— Не человек, не зверь… но кто же тогда?

— А вот это, — усмехнулся Эклатен, — и есть тот вопрос, который мне всё более любопытен. Бога я, сам понимаешь, в этой связи не рассматриваю.

*

Идите, идите, пока эти новые спят! Идите и несите знаки, чтобы увидеть, звуки, чтобы услышать. Идите по воде, скрывайтесь и приближайтесь. Вы нужны мне.

Фими. Возмездие. Глава 8

Три следующих днялодка, борясь с сильным течением, поднималась по Ква. Эта река по местным меркам были достаточно прямой, не делала больших петель, но разливалась по низменным южным берегам Заира множеством проток, которые то соединялись в одно широкое водное пространство, то разделялись в сухой сезон на отдельные озерца. Сейчас, после зимних дождей, воды было достаточно, и лодка проходила даже там, где в иное время была бы суша. Из воды там и сям торчали кроны низких деревьев и жёсткие ветки густого кустарника. Гиппопотамы бродили и плавали среди полузатопленных деревьев и объедали их нежную листву. Птицы гнездились в этих же кустах, нисколько не смущаясь тем, что в нескольких дюймах ниже гнёзд шумела мутная жёлто-коричневая вода. Скоро она схлынет и настанет сытное время...

Особенно докучали путешественникам попугаи. Стаями, парами и по одиночке они постоянно носились над лодкой, производя неимоверный шум. Принадлежа явно к разным видам, птицы при этом казались вариациями на одну и ту же тему: большая голова, крупный клюв, короткий закруглённый хвост и очень длинные крылья. Окрашены они были довольно беспорядочно, будто художник, пишущий исключительно яркими красными, жёлтыми и зелёными тонами, там и сям вытирал свои кисти об их перья. Один довольно крупный экземпляр, размерами не меньше перепёлки, с жёлтыми плечами и красным клювом, доводил солдат до белого каления, преследуя лодку и выкрикивая на разные лады французские непристойности. Мюло даже порывался пристрелить похабника, но наглый попугай, будто разгадав его намерения, тут же скрылся в прозрачной кроне хлопкового дерева.

Вопли попугаев продолжались до предзакатного времени; как только солнце опускалось за вершины деревьев, птицы отправлялись устраиваться на ночлег, и над рекой ненадолго повисала тишина. Этот час, тихий, трепетный и печальный, неизменно приводил в задумчивость и солдат, и чувствительную Рене. Но вот тишину разрывал трубный вопль, подобающий громадному буйволу или слону, ему отвечали десятки таких же голосов, и очарование момента уходило: наступала пора пения жаб. Рёв, который издавали эти некрупные амфибии, не уступал крокодильему. Приход «времени жабы», как прозвали его Колера и Виши, означал, что сейчас начнёт стремительно темнеть и надо побыстрее искать место для ночёвки.

В этом пути маленький отряд быстро сплотился и жил очень дружно. Солдаты, над которыми теперь не маячил постоянно грозный лейтенант, дали волю неуёмному любопытству, и учёные что ни вечер отвечали на сотни вопросов обо всём, что только приходило в голову французам, истосковавшимся по свежим газетам и новым людям. Обычно, начав обсуждать неожиданно яркую рыбу, виденную в реке, или способность даже диких попугаев запоминать десятки слов, быстро приходили к другими темам. Солдат интересовало, как живут американцы, какие у их законы и правда ли, что чёрные и белые могут вступать в брак (здесь Прюнель смутился, и отвечать пришлось Эклатену); на самом ли деле индейцы так страшны, как о них пишут в романах, или это обыкновенные дикари, не лучше здешних, африканских; правда ли, что в Калифорнии золото выступает на земле, как соль…

Рене тоже слушала с неослабным вниманием, подперев кулаком подбородок и не отрывая взгляда от Прюнеля. Он считал себя никудышным лектором и отвечал обычно сухо и кратко; Эклатен же умел говорить понятно, при этом не слишком упрощая, хотя и получалось это иногда весьма пространно. Конец вечерним научным беседам обычно приходил около полуночи, когда в котелке кончалось какао, часовым пора была меняться, а прочим — спать; из-за усиливающейся дневной жары выплывать надо было рано, а днём, в самое пекло, делать перерыв на час или два, укрывшись в тени деревьев.

С окончанием сезона дождей движение по реке усиливалось. Сперва путешественники встречали за целый день едва ли одну-две лодки, потом пять-шесть, а на пятый день плавания вверх и вниз по течению потянулись целые караваны. Негры обычно гребли и пели; женщины в ярких одеяниях, состоявших из целого куска ткани, и мужчины в одних штанах, а то и вовсе без штанов мелькали, как видения — гонимые десятком вёсел, их лодки стремительно неслись вниз по Ква к её слиянию с Заиром. Начинался торговый сезон, с моря в Леопольдвиль вот-вот потянутся баржи с товарами из-за океана, а в самом Леопольдвиле скоро откроется плавучий рынок.

Вверх по течению неторопливо двигались местные, уже накупившие привозных товаров, и белые путешественники, укрытые от солнца зонтиками и навесами. С ними участники экспедиции иногда разговаривали — узнавали новости, раз им даже подарили несколько относительно свежих английских газет, привезённых из Нигерии. Эклатен на все вопросы объяснял, что он и его друзья — натуралисты, собиратели новых, пока ещё не описанных наукой растений. Они с Прюнелем действительно составили небольшой гербарий, а их прекрасное знание ботаники, намного превосходящее скудные представления приезжих, убеждали, что они в самом деле те, за кого себя выдают.

У негров, плывших вниз, из Касаи, путешественники с помощью Рене выменяли на мешочек соли красивую травяную циновку и соорудили из неё навес над лодкой. Солнце сразу стало донимать намного меньше; брезент никак не удавалось натянуть достаточно туго, он провисал и неприятно хлопал отсыревшими краями. Циновка не промокала и держалась ровно, а случайные капли воды или дождь просто скатывались с неё в реку.

В целом же радоваться было нечему: «чёрная земля» по обоим берегам Ква встречалась уже не отдельными полосами, а большими участками, и нередко присматривать место для высадки на ночь приходилось едва ли не с полудня. А дальше может стать ещё хуже…

Чем больше встречалось людей, тем меньше становилось крупных животных. Эклатен надеялся продолжить свои наблюдения — теперь, когда появилась гипотеза, объясняющая взгляд гиппопотама и странные сны, подтвердить её могли только многочисленные опыты. Но, кажется, их приходилось отложить до лучших времён — здесь просто некого было наблюдать. Бранящийся попугай не в счёт.

*

Однажды путь лодке преградил гигантский завал из веток и тонких стволов. Пришлось изрядно поплавать туда и сюда вдоль затора в поисках прохода, однако найти его не повезло. Это значило, что придётся приставать к берегу, выгружать всё имущество и переносить лодку на руках до чистой воды. Путешественники, расстроенные задержкой и предстоящей тяжёлой работой, повернули к берегу, и тут снизу по течению донеслись слитные удары вёсел и мелодичное пение.

Прюнель поднял к глазам бинокль и минуту спустя заметил для спутников:

— Сейчас тут прибавится народу — эти лодки тоже не пройдут!

И точно, меньше чем через полчаса к тому же берегу пристали две длинных лодки, чьими пассажирами были шесть европейцев, а гребцами — две десятка негров. Когда они сошли на берег недалеко от того места, где причалила экспедиция, их удалось рассмотреть подробно. Две совсем юные девушки, их горничная, дородная важная женщина — очевидно, гувернантка, молодой человек в очках и франтоватый старик с тяжёлой посеребрённой тростью шагали цепочкой по сплетениям скользких корней, то и дело теряя равновесие. Женщин поддерживали под руки негры-гребцы, мужчины шли сами, высокомерно отвергая помощь.

Эклатен, разглядев эту картину, решил, что скрываться от нежданных соседей ни к чему, и вышел поприветствовать их. Появление европейцев заметно ободрило приезжих, и на участников экспедиции потоком хлынули жалобы на ужасный климат, невыносимое путешествие, кошмарную реку, гадких москитов, мерзких крокодилов и отвратительную жадность торговцев в Леопольдвиле. Однако в потоке стенаний всё же удалось разобрать, что приезжие сопровождают мадам Гобер и мадам Ансель к их мужьям, на каучуковые плантации.

Свадьбы были сыграны ещё осенью в Сенегале, однако владельцы плантаций спешно отбыли на юг, чтобы успеть до сезона дождей. Молодые жёны, две сестры, едут теперь к ним, готовые стоически терпеть климат и неудобства тропической жизни ради удовольствия не разлучаться с супругами. Вместе с юными дамами ехали их воспитательница и горничная; молодой человек оказался управляющим плантациями господина Гобера, а пожилой франт — юристом. Как видно, дела торговцев каучуком во владениях бельгийской короны процветали.

Пока негры переносили лодки плантаторов, намного более тяжёлые и неповоротливые, чем лодочка экспедиции, Эклатен и Прюнель разговорились с приезжими. Все они, кроме управляющего, впервые попали в Африку, и их переполняли впечатления.

— Болтают, что здесь свирепствует какая-то лихорадка, от которой толпами умирают чёрные, но на земле моего мужа ничего такого нет! — вертя за рукоятку зонтик, рассказывала мадам Ансель, младшая из сестёр. — Да и нам бояться нечего: эта болезнь поражает только тех, кто копается в земле. А наши негры не копаются — они собирают сок гевеи. Мсье Эклатен, вы видели, как доят гевею? Говорят, это очень странное зрелище!

Эклатен любезно сообщил, что ни разу не видел, как доят гевею, и выслушал в ответ целую лекцию об этом предмете, полную глупостей и нелепиц. Однако спорить с юной мадам американец не стал — ему было нужно не это.

— Скажите, миледи, — обратился он сразу к обеим сёстрам, — если африканский каучук такой ходовой товар, почему бы не оставить распоряжаться на плантациях управляющих не жить спокойно в Париже или в Марселе, наслаждаясь богатством там, где ему можно найти применение? Что за нужна заставляет европейцев жить здесь, в этих ужасных тропиках?

Мадам Ансель безразлично пожала плечиками, зато мадам Гобер с живейшим интересом принялась объяснять:

— Видите ли, мсье, Африка — страна загадок, — последние слова она произнесла страшным шёпотом и при этом широко раскрыла глаза. — Здесь, в сердце континента, издавна действуют силы, которым европейцы часто не придают значения, и напрасно! Только мир и добрые отношения с этими силами могут дать то плодородие и богатство, которым славится Бельгийское Конго.

— Фи, Алис, ты веришь в эти глупости? — фыркнула мадам Ансель. — Не слушайте её, мсье Эклатен, Алис такая доверчивая!

— Ты слишком молода, Элен, чтобы понимать подобные вещи, — с мудрой улыбкой ответила её сестра. — Мсье Нуарек, наш управляющий, прожил здесь два года. Он знает эти места и понимает, — тут мадам снова понизила голос, — что никакое благосостояние не достаётся бесплатно!

— Конечно, — кивнул Эклатен, — цена богатства — труд человеческих рук.

— Не только, мсье Эклатен, не только…

Мадам Ансель поджала губки, показывая, что не очень-то верит рассказам сестры, но слушать не перестала. А мадам Гобер, мечтательно придыхая, продолжала:

— Здесь, в дебрях Африки, ещё живут те силы, что когда-то наполняли животворными флюидами всю природу. В Европе их давно истребили, изгнали сперва христианские фанатики, потом бездушные материалисты, поэтому земля Европы больше не кормит своих жестоких детей так, как кормила когда-то, во времена после потопа…

Эклатен слушал и диву давался, какой буйной мешаниной наполнена голова этой симпатичной образованной молодой дамы. Конечно, европейская земля «не кормит своих детей» вовсе не потому, что истощена варварским хозяйствованием и истоптана столетиями войн, а всего лишь потому, что мистические силы покинули её, не желая делить жизненное пространство с материалистами. Послушали бы это фермеры из какой-нибудь Северной Каролины! Впрочем, из них многие тоже недалеко ушли от веры в салемских ведьм…

— Любопытно, как же ты собираешься снискать благорасположение этих сил, Алис? — смеялась Элен. Очевидно, она не верила в таинственные силы, но рациональный догматизм младшей сестры раздражал Эклатена не меньше, чем мистическое настроение старшей.

— Поверь, дорогая, к этому есть много путей, — с прежней загадочной улыбкой отвечала Алис. — Здесь, на Заире, знающие люди общаются с силой, дарящей плодородие, посредством жертв и заклинаний, как было в древности повсюду.

*

Идите, идите к тем, кто слышит. Скажите им: я жду. Я ищу путь, но его нет. Я не найду одна. Идите к ним, скажите.

***

В увлекательной беседе о сверхъестественном прошли три часа утомительного перехода по берегу. Оказавшись на другой стороне завала, юные мадам потребовали было немедленно двинуться дальше, но гувернантка с одной стороны и Эклатен с другой уговорили их не спешить: солнце уже опускалось к вершинам деревьев, до темноту осталось не более двух часов, а земля здесь достаточно подходящая, чтобы разбить лагерь. Рене подтвердила выводы начальника экспедиции, и девушки смирились с задержкой.

— Увы, миледи, Африка не то место, где можно строго планировать свои перемещения, — выразил сочувствие Прюнель.

Вечер прошёл в беседах на более лёгкие и приятные темы, чем мистика Заира. Эклатен из вежливости посидел немного с новыми знакомыми и отошёл от большого костра, у которого стало слишком жарко.

Сразу за границей освещённого круга падала чернильная тьма, и редкие звёзды, глядящие сквозь узорную листву хлопковых деревьев, странным образом только усиливали эту кромешную темноту. В высоте над головами путешественников привычно возились и прыгали с ветки на ветку странные ночные существа — галаго, похожие одновременно на крохотных обезьян и на мышей, с криками проносились нетопыри. Лягушки и жабы давали на реке последние концерты перед сезоном откладывания икры, с противоположного берега отчётливо доносилось хлюпанье — там устроилось на ночлег стадо гиппопотамов. Лес, в течение дня притаившийся, притихший, ночью снова проснулся и ожил, и Эклатена тянуло поискать какие-то новые признаки того пока неясного явления, с которым путешественники уже встретились такими неожиданными путями.

Тихо подошла Рене, тронула его за рукав:

— Там горилла!

— Что? — Американец привычно потянулся к винтовке. Рене остановила его руку:

— Она спит. Идёмте, я покажу.

Осторожно, стараясь не шуметь, они вошли под низко нависающие ветви. Здесь дорогу приходилось искать ощупью — человеческий глаз был бессилен что-либо рассмотреть на затенённой земле. Однако Рене уверенно сделала несколько шагов по выпирающим из земли корням к небольшой прогалине, бесшумно отвела рукой разлапистый папоротник и молча указала американцу куда-то вперёд и вверх.

Эклатен посмотрел в том направлении и сперва ничего не увидел; но постепенно глаза начали привыкать к лесному мраку, и в развилке стволов акации удалось рассмотреть какое-то беспорядочное сплетение веток, среди которых шевелилось что-то живое.

Рене прошептала ему в самое ухо:

— Вон гнездо гориллы.

Американец слышал, что крупные обезьяны часто устраивают себе гнёзда на деревьях, причём на каждую ночь делают новое лежбище. Но ему ещё не доводилось видеть своими глазами, как самая большая обезьяна Африки спит в десяти футах над землёй в подобии гамака! Эх, видел бы это Кортни…

— Это самец, — так же беззвучно объяснила Рене. — Молодой, без семьи.

Глаза привыкли к темноте, и уже можно было различить в бесформенной куче, висящей меж веток, очертания массивного тела. Передняя лапа расслабленно свисала вниз из гнезда, пальцы другой зверь сунул в рот, будто маленький ребёнок, заснувший с соской. Если шелест галаго и порывы ветерка ненадолго смолкали, то можно было уловить, как громадная обезьяна сопит во сне.

Эклатен, повинуясь порыву разглядеть получше редкое зрелище, чуть подался вперёд, и горилла проснулась. Мгновенно собравшись, могучий зверь повис на одной лапе, готовый тут же бежать от незваных гостей в лесную чащу, но замер в таком положении, встревоженно поводя глазами. Взгляд обезьяны встретился вдруг со взглядом человека.

Человек усилием воли поборол опасение глядеть в глаза дикому зверю; охотники рассказывали, что это может спровоцировать животное, и оно нападёт. Но горилла не атаковала. Секунду или две она не отводила глаз от американца, а потом резко отвернулась, спрыгнула на землю и потерялась в густом подлеске. Ещё с минуту слышался шум поспешного бегства, а потом всё исчезло. Только спутанные и переплетённые между собой ветви акации говорили о том, что здесь спала большая обезьяна.

Рене в изумлении потрясла начальника за плечо:

— Что за странный зверь? Мне казалось, он смотрел на вас!

Эклатен потряс головой, отгоняя оцепенение:

— Да, я видел его глаза. Как и в случае с гиппопотамом, это не были глаза животного. Я видел в них… не знаю, как сказать… Нет, не так: я понял этот взгляд.

— Снова кто-то чужой?

— Да, можно сказать, для зверя он чужой… Но кем бы ни было это существо, пославшее гориллу, для меня важнее всего то, что оно в беде.

Глава 9

О встрече с гориллой Рене и Эклатен рассказали Прюнелю сразу же, как только он, покинув новых знакомых у костра, отправился в палатку спать. Часовым в этот раз выпало быть Виши, и учёные на остаток ночи были предоставлены самим себе. История об обезьяне с разумным взглядом Прюнеля удивила, но уже не так, как случай с гиппопотамом:

— Неужели кто-то через животных пытается сообщить нам нечто важное?

— Вероятно, так, — согласился Эклатен, — хотя я не готов настаивать на этом объяснении. Но эта обезьяна показалась мне совершенно нормальной, никаких чёрных нитей на ней не было видно.

— И я не видела, — подтвердила Рене.

— М-да, — Прюнель потёр лоб, — строить версии здесь было бы неразумно… Разве что горилла намного умнее любого животного в этих лесах, кроме разве что слонов.

— Слонов мы пока не встречали, но кто знает…

— Здесь слоны редки, их почти всех перебили, — вздохнула Рене. — Быть может, выше по течению, когда мы войдём в Фими, нам повезёт наткнуться на стадо.

— Фими? — удивился геолог. — Разве нам нужно в другую реку?

— Ква, по которой мы сейчас плывём, начинается там, где Фими впадает в Касаи. Касаи течёт с юга, Фими — с востока, поэтому нам нужно держаться северного берега и не перепутать устье Фими с какой-нибудь протокой, появившейся после дождей.

— А берега там такие же, как здесь?

— Ещё более заросшие. Фими очень мало населена, там хватает диких животных, а найти место для высадки на берег будет труднее.

— Радует, — хмыкнул Эклатен, потирая подбородок. — И всё же я не понимаю это существо, кем бы оно ни было. Почему нельзя поговорить с нами через людей?

— Возможно, люди могут сопротивляться влиянию этой силы, — предположил геолог. — Меня скорее удивляет другое: почему оно пытается говорить именно с нами, ещё точнее — с тобой?

— Зная людей, которые здесь живут, я этому не удивляюсь, — печально заметил начальник отряда. — Если они в большинстве похожи на мадам Гобер или мадам Ансель, говорить с ними крайне затруднительно…

— Быть может, пришло время нам самим предложить способ общения?

Эклатен с любопытством повернулся к товарищу:

— Прекрасная мысль! Есть идеи?

— Ну хотя бы те частицы, что мы нашли. Если на все их, где бы они ни были, одновременно воздействует сила магнетизма, можем ли мы использовать воздействие этой же силы, чтобы заставить их резонировать?

— Допустим, но как именно они должны резонировать, чтобы что-то сообщить?

— Даже если мы сами ничего не сообщим, мы таким образом покажем, что у нас есть способ связи, — объяснил Прюнель. — Что-то вроде телеграфного кабеля.

Эклатен вскочил, задел головой полог палатки, тихо чертыхнулся:

— Это может сработать! Погодите, запишу…

Он торопливо начеркал что-то карандашом в полевом блокноте и с довольным видом захлопнул его:

— Великолепно, научная сессия принесла свои плоды, друзья. Теперь можно и поспать, мы заслужили отдых.

Утром выехать, как обычно, с рассветом помешала погода. Сезон дождей давно кончился, но с океана время от времени приносило грозы, и на исходе ночи именно такая гроза разразилась над Ква. Опасаться путешественникам было нечего: лодка лежала на берегу перевёрнутая и надёжно закреплённая, палатки были поставлены и растянуты на совесть, над костром соорудили полог, и огню дождь был не страшен. Задержка тревожила Прюнеля, но Рене предсказала, что гроза не продлится больше чем полдня. Эклатен решил использовать это время для опытов.

Набрать «чёрной земли» было несложно даже под дождём; промыв жидкую грязь, учёные собрали на фильтровальную бумагу мельчайшие частицы сероватой слизи, точь-в-точь такой, какую выделил Кортни, исследовав гиппопотама. В чашке с водой слизь не проявляла никаких признаков жизни, держалась густой каплей.

Американцы убедились, что слизь не пытается уползти за установленные ей границы, и принялись собирать электрическую лабораторию. Кислотные батареи нашлись в багаже Эклатена, на самом дне кофра. Чтобы их зарядить, пришлось собрать примитивную установку со стеклянным шаром. Зато индукционная катушка, которую должны были питать батареи, получилась почти как фабричная, хотя и сердечником служил кусок железного костыля, и обмотку Прюнель делал вручную.

Когда всё было готово, Эклатен проверил, как себя чувствует слизь в чашке, добавил ещё воды:

— Помните, мы предположили, что частицы в магнитном поле могут становиться болезнетворными? Когда запустим наш магнит, на всякий случай отойдите от чашки! Готовы? Жан, подключай контакт.

С минуту содержимое чашки никак не изменялось. Затем вдруг начались быстрые эволюции: капля слизи начала стремительно вытягиваться к полюсам магнита двумя тонкими лепестками, они заострялись, завивались против часовой стрелки. Потом середина капли совсем истончилась и исчезла — вся слизь переползла на концы лучей. В середине чашки, на пустом пространстве, осталась только вода. И вдруг все частицы разом стремительно потекли к одному из краёв чашки; сперва там появилось пятнышко, потом клякса, потом начала расти горка… Не прошло и минуты, как вся слизь перелилась на этот край и дрожала там, будто желе.

— А это уже не наши магниты! — напряжённым шёпотом заметил Эклатен. — Это чужая воля.

Они подождали ещё немного, но картина не изменилась. Тогда ток выключили, и кучка частиц тут же начала размываться водой.

Прюнель отметил химическим карандашом край чашки, где собралась новая колония.

— Почему именно сюда? Чем этот край им так понравился? — Он хотел быть поднять чашку, но вдруг замер, охваченный новой мыслью:

— Стэн, дай, пожалуйста, компас.

С помощью компаса удалось установить, что в момент опыта сектор, где собралась вся слизь смотрел на восток тень юг.

— И что это значит? — удивилась Рене.

— Это какое-то сообщение для нас. Ну а что могли нам ещё сообщить инфузории?

— Мне кажется, ты прав, Жан, — согласился Эклатен. — С помощью управления магнитным полем легче всего показать именно направление.

— И что нам делать с этим указанием? — задумался геолог. — Держаться его или, наоборот, ни за что не приближаться туда?

— Но мы сейчас именно туда и приближаемся, — возразила Рене. — Вернее, мы плывём на юго-восток, но скоро повернём.

— Я пока не вижу причин отклоняться от намеченной цели, — заключил начальник отряда. — Но эти указания надо иметь в виду: возможно, мы найдём новые подсказки.

И он принялся аккуратно разбирать и укладывать оборудование. Прюнель помогал ему, ворча:

— Уж лучше бы с нами говорили слоны и крокодилы, толку было бы побольше!

*

Вы, новые, поняли то, что не понимали другие новые. Поняли то, что делает чёрную землю чёрной. Поймите ещё, поймите всё до конца!

***

Пропустить поворот в Фими оказалось невозможно: из её устья в мутно-жёлтую воду Ква вливался почти чёрный поток, густой, как кофе. Струи воды, несущей чёрный ил, долго не перемешивались с водой Ква, и казалось, что в реку кто-то понемногу добавляет чернила.

Путешественники невольно опасались этой воды: если ил смешан с «чёрной землёй», кто знает, не заразятся ли и они пресловутой лихорадкой! Однако Эклатен смотрел на эту опасность уже по-иному:

— Если «чёрная земля» становится заразной или незаразной в зависимости от действия магнитного поля, то теперь у нас есть защита! Когда мы сами создаём магнитное поле, болезнетворные агенты вытягиваются к полюсам магнита, как мы это и видели. Соленоид у нас ещё с собой, зарядить батареи — дело десяти минут. Мы во всеоружии!

Войти в устье оказалось нелёгким делом, течение было довольно сильным. Учёные вместе с солдатами налегли на вёсла, и всё же преодолеть сопротивление Фими удалось не сразу. Дважды лодку просто сносило обратно, и только прижавшись как можно ближе к северному берегу удалось проскользнуть в чёрные воды притока.

Впрочем, слишком близко к берегу идти тоже не стоило: прямо на мелководье перед путешественниками разыгралась опасная сцена. Молодой слон поссорился с небольшим стадом буйволов: они забрели на водопой на отмель, где кормился слон, и принялись отгонять его. Слон трубил, грозно топорщил уши, размахивал хоботом, но угрюмый вожак буйволов с острыми рогами, изогнутыми в виде лиры, стоял на отмели, опустив голову, и уступать не желал. Коровы и молодёжь сгрудились за ним, ближе к берегу, всецело полагаясь на защиту вожака. В конце концов слон отступил; недовольно трубя, он переплыл реку и скрылся в зарослях акаций на другом берегу. Буйвол победно огляделся, издал низкое басовитое мычание, чем-то похожее на крокодилий рёв, и принялся пить воду и жевать мягкую нежную траву, что успела вырасти на отмели из семян, принесённых туда течением. Жак Колера, сидевший в лодке рулевым, на всякий случай отвернул от берега, чтобы буйволиный вожак случайно не воспринял их приближение как вызов...

Как и говорила Рене, животные по берегам Фими были почти не знакомы с человеком. До самого озера из которого она вытекает, берега её были мало населены. Тем удивительнее была встреча с лодкой, спускавшейся вниз по течению. Случилось это во второй половине дня, когда путешественники сделали небольшой привал, причалив под наклонёнными над водой ветвями фикуса. Его огромные листья служили живыми зонтиками для уставших от солнца людей.

В тишину реки внезапно ворвались непривычные звуки: нестройный, но увлечённый хор мужских голосов распевал срамную матросскую песню, не упуская ни единого солёного словечка. Рене залилась краской, спавшие солдаты разом проснулись и принялись протирать глаза: не перенесло ли их волшебной силой обратно в Европу? Вдалеке ниже по течению, едва заметная в блеске воды, показалась большая лодка, догонявшая экспедицию. Прюнель отложил пинцет, которым расправлял папоротник для гербария, и поднёс к глазам бинокль:

— Шестеро европейцев на большой лодке, гребцы — негры. Откуда они здесь?

Эклатен взял у него бинокль:

— Поворачивают к нам… Да, это вам не мадам эзотеричка, как бы ещё не пришлось с ними выпивать!

Шумная компания в самом деле повернула к северному берегу, и вскоре уже можно было без бинокля рассмотреть прибывших. Все европейцы были молодыми людьми, явно давно живущими в тропиках: их загар был тёмным и ровным, с характерным для белокожих красным оттенком от постоянных солнечных ожогов. Большая лодка была нагружена как для дальнего похода: на дне виднелись сложенная палатка, шесты, два котла. Всё остальное место занимали всевозможные приспособления для рыбалки и охоты: дюжина ружей и винтовок, удилища, сети, сачки, мотки корда для починки сетей, крупноплетёные корзины, в которых живую рыбу держат в воде… Всё понятно: скучающие плантаторы или, скорее, их отпрыски поехали поразвлечься. Да и сезон подходящий: дожди уже кончились, но вода ещё высоко.

— Какая неожиданность! — закричал по-французски из лодки один из охотников, приветственно размахивая руками. — Цивилизованные люди на этой дикой реке — удивительно! Я Венсан, а это, — он обвёл рукой остальных пассажиров, — мои друзья, владельцы земельных участков в округе Стэнливиля.

Эклатен учтиво приподнял шляпу:

— Рад познакомиться. Моё имя Станислав Эклатен, я и мои коллеги — американцы, учёные-натуралисты.

— Американцы, о-о! — загалдели обитатели большой лодки. — Далеко же вас занесло научное любопытство! Видно, у вас денег куры не клюют.

— Мы направлены в Экваториальную Африку нашим Национальным музеем для пополнения естественнонаучных коллекций, — солидным тоном сказал Прюнель.

Бельгийцы все как один вытаращились на него так, будто заговорил шкаф. Эклатен быстро понял суть проблемы: для местных любой чернокожий по умолчанию дикарь и фактически раб. Вид Прюнеля в пенсне, в белоснежной рубашке, с пинцетом и гербарным альбомом в руках, а ещё более его правильная речь и объяснения попросту не укладывались у них в голове. Эклатен понял, что попал в точку, сразу назвав свою родную страну: в глазах европейцев Америка — удивительная страна, да и сами обитатели Нового Света все сплошь чокнутые. Если бы он не упомянул Америку, его товарища так и держали бы за чёрного слугу. А больше в их маленькой компании негров не было...

Из вежливости Венсан задал ещё пару вопросов Эклатену, а его приятели явно заскучали и были бы не прочь поскорее плыть дальше. Наконец предводитель охотников дал знак гребцам, заметив напоследок:

— Если задержитесь в наших краях, заглядывайте в гости, особенно вы, мадемуазель!

Рене вспыхнула, и Прюнель холодно заметил:

— Сочувствую вам, господа, в этих местах редко встретишь леди — всё больше крокодилы да гиппопотамы…

Кто-то из дружков Венсана взревел и потянулся было к револьверу, но предводитель молча положил руку ему на плечо и махнул неграм. Те дружно взмахнули вёслами, и лодка стремительно унеслась вперёд, легко преодолевая течение.

Прюнель смущённо оглянулся на Рене, ожидая увидеть девушку расстроенной, но её нахмуренные брови и напряжённое лицо говорили скорее о серьёзной задумчивости.

— Мисс Дафур, вы… — начал геолог, но Рене опередила его:

— Мсье Прюнель, вы успели рассмотреть, что у них лежало в лодке?

— Всякая всячина для охоты, палатка…

— И ещё трость. Трость с серебряными узорами. Точно такая, как у этого адвоката, что плыл с девицами, помните?

— Что, что? Его трость? — Эклатен повернулся к Рене. — Вы уверены?

— Не вполне, — смутилась девушка, — но похожа. Я ещё удивилась, зачем она там: на охоту такие дорогие вещи не возят.

— Как же она попала в лодку? — вслух задумался Прюнель.

— Чего проще — встретились с этими мадам и поменялись на что-нибудь, — предположил Мюло. — Может, на шкуру окапи сменяли или на попугая, мало ли тут диковин.

— Но зачем человеку, который ходит с тростью, отдавать её? — не согласилась Рене. — Ему же будет трудно передвигаться.

Мюло пожал плечами, но ничего в защиту своей версии больше не предложил. Зато Жак Колера вдруг спросил Рене:

— А этот Стэнливиль, мадемуазель, это ведь ужасно далеко от реки? Я слышал, там рядом как-то небольшой водопад, но это не на Фими, кажется…

— Нет, совсем не на Фими, — подтвердила девушка. — Я не знаю точно, где город, но здесь поблизости нет гевеевых плантаций, почва неподходящая. Посадки начинаются милях в пятидесяти от русла, гевеи не любят илистую землю.

— Как бы то ни было, похоже на то, что наши новые знакомцы попросту врут, кто они такие и зачем плывут, — подытожил Эклатен. — Очень мило!

— Может быть, они и вправду охотники, — предположил вдруг молчаливый Виши. — Только вот, сдаётся мне, охотятся такие молодцы вовсе не на гиппопотамов!

Начальник отряда живо обернулся к нему:

— Вы полагаете, это охотники на людей?

— Может, и так, — пожал плечами Виши. — Они же снизу идут, стало быть, возвращаются с охоты, а добычи что-то не видать. И не похвастались перед нами, а уж если бы добыли что стоящее, непременно разложили бы шкуры, или бивни, или что-то ещё.

— Остаётся только согласиться, — кивнул Эклатен. — Но где же тогда захваченные люди?

— А что если они пока не схватили того, за кем плыли? — не растерялся солдат. — За «чёрным деревом» в наши времена не охотятся, стало быть, они могут искать кого-то, кого им заказали добыть.

— Ничего себе, — усмехнулся внимательно слушавший Прюнель, — вы вообразили себе здесь целую преступную сеть! Впрочем, я бы не стал спорить: тут можно ожидать чего угодно.

Польщённый Виши довольно хмыкнул в усы и вновь принялся махать веслом. Учёные задумались: в словах солдата был резон!

— Нам стоит поберечься этих парней, — заключил Прюнель. — Они рассмотрели нас и оценили, чем мы вооружены. Если они решат напасть…

— Пристрелим как собак, — жёстко заявил Эклатен. — Если законы Бельгии позволяют охоту на людей, то мы ничем не нарушим этих дикарских законов, поохотившись на браконьеров!

Двинулись дальше; солнце немного опустилось, грести стало легче, погода была ровной и новых гроз пока не ждали; но настроение у всех теперь было тревожное.

*

К вечеру, после «времени жабы», стали искать место для стоянки, как всегда, внимательно рассматривая берега. На небольшом мысу, образованном свежими наносами, Рене выпрыгнула из лодки:

— Я перейду мыс пешком и погляжу, стоит ли огибать его или там земля хуже!

Вернулась она минут через десять в тревоге:

— Впереди примерно в двух милях стоят эти охотники! Их лодка прямо на воде, на берег не вытащили.

Все невольно потянулись к оружию.

— За мыс поворачивать не будем, — распорядился Эклатен. — Становимся здесь, лодку тоже на берег не вытаскиваем, надо только хорошенько закрепить за дерево. Сегодня придётся нам обойтись без костра! Если эта шайка нас заметит… не хочу рисковать понапрасну.

Высадились быстро и тихо, поужинали холодными консервами, вздыхая об отсутствии традиционного какао. Напряжение росло, и ночь не обещала быть спокойной. Начальник отряда отозвал в сторонку Прюнеля:

— Я думаю, как стемнеет, добраться до лагеря этих молодчиков и послушать, чем они там занимаются.

— Я с тобой!

— Конечно, я затем и объясняю тебе свой план. Но нам придётся оставить экспедиции чёткие указания, что делать, если мы не вернёмся.

— Пусть гребут обратно так быстро, как только смогут, что здесь ещё можно поделать!

— Это понятно, но послушает ли Рене?

Прюнель удивился:

— Она разумная девушка…

— Жан, если бы я оставил тебе приказ не искать и не ждать меня, а быстро уплывать, ты бы его выполнил?

Прюнель обиженно выпятил губу:

— Конечно, нет, но я ведь солдат!

— Поверь, у мисс Дафур найдётся дюжина таких же убедительных аргументов. Она местная, она проводник, она наш товарищ, она влюблена…

— Что?!

— Одна из дюжины причин, не более, — улыбнулся Эклатен. — И каждая из них по отдельности достаточно весома.

Прюнель нахмурился:

— Что ты предлагаешь?

— Оставить указания Себастьену Мюло. Он выполнит всё, что я скажу, слово в слово и сможет, если придётся, хоть силой увезти Рене.

— Согласен, — вздохнул геолог. — Но тогда стоит держать наши планы в тайне от неё, иначе она не только откажется следовать твоим инструкциям, но и пойдёт с нами вместе на разведку…

— Вполне в её духе! — согласился Эклатен. — Собери потихоньку патроны и пару фляг с водой, а я поговорю с Мюло.

Если бы американцы попытались уйти тайком от Рене, скорее всего, затея была бы безнадёжной: девушка внимательно следила за всем происходящим на стоянке. Но сообразительный Мюло объявил, что солдаты сегодня гребли меньше обычного, совсем не устали и хотят освободить мадемуазель от вахты. Через десять минут Рене уже спала; Прюнель заранее забрал из палатки всё, что понадобится в походе, и как только окончательно стемнело и река перестала отражать бледный свет угасающего неба, двое американцев бесшумно покинули лагерь.

*

Теперь я знаю. Знаю тебя, знаю, что жду тебя. Я нашла тебя, теперь ты найди меня. Я всегда там, где меня оставили.

Глава 10

Голоса ночного леса были уже привычны, и ухо отсеивало их, стараясь уловить лишь то, что звучит чуждо и странно. Например, человеческие голоса, смех и нестройное пение. Слов с большого расстояния было не разобрать, но вряд ли они были намного пристойнее, чем в песне, что охотники пели днём.

Чем ближе Эклатен и Прюнель подбирались к лагерю, тем медленнее шли. Каждый неосторожный шаг здесь уже мог означать пулю в голову от часового, не видимого в кромешной тьме. Они продвигались буквально по шажку в минуту, постоянно оглядываясь — не блеснёт ли где в случайной отсвете костра ружейный ствол или клинок ножа.

К стоянке подходили со стороны леса; когда уже отчётливо видны было четыре фигуры у костра и ясно доносились разговоры, Эклатен сделал рукой знак остановиться, и оба американца замерли в чёрной тени тюльпанового дерева.

Бельгийцы курили, пили и спорили.

— Откуда же я знал, что это за девки? — горячился один, самый маленький и быстрый из всех, размахивая зажатой в кулаке трубкой. — На них не написано!

— Я тебе об этом и толкую, — рычал на него Венсан. — Надо делать, как мы сегодня сделали: подплыл, потолковал о том о сём, уплыл себе дальше, а уж там думай, стоит ли связываться. Теперь эти поганцы Гобер с Анселем нам житья не дадут!

— Да что нам до них, — вступил ещё один охотник, полноватый и медлительный, — у них вон где плантации, до нас миль сто. Да и как они узнают, куда подевались их жёнушки? Рассказать-то некому!

— Слухи могут пойти всё равно, — упрямо заметил предводитель. — А если этот Гобер пожалуется губернатору…

— Станет губернатор слушать такую мелкую сошку!

— Гобер богат, он может подмаслить свою жалобу десятком алмазишек, — возразил Венсан, — тогда губернатор тут всю реку перепашет.

— Да не трусь, Оливье, — сказал медлительный браконьер, — до нас не доберутся. Ну а если и доберутся, добрая мамочка Вита им быстро покажет, что почём...

— Цыц ты, Кретьен! — оборвал его Венсан. — Осёл, придержи язык, что ты мелешь!

— Да я-то что, ну подумаешь… — забурчал полный, но Венсан ещё злился:

— Когда вы привыкнете? Этим нельзя шутить! Я не хочу из-за ваших дурных языков сгнить от лихорадки!

Он немного поутих и уже без прежней злобы обратился к коротышке:

— Твой фортель, Анри, нам ещё выйдет боком, но теперь уж ничего не поделаешь. Предлагаю теперь подумать, как нам взять ту американскую девку.

Дружный грубый хохот понёсся над рекой:

— А почему ты уверен, что она не пустышка? Уже попробовал?

— Болваны, — буркнул Венсан. — Вертушка указала на неё.

Раздался общий вздох удивления.

— Да не может быть! — влез ещё один, доселе молчавший охотник. — Чтобы такая куколка да не покувыркалась уже с этим белобрысым верзилой…

— А мне казалось, она всё косилась на черномазого, — влез мелкий Анри.

— Фу! Гадость! Ты шутишь, что ли? — понеслось со всех сторон. Анри ухмыльнулся:

— У них там в Америке чернорылые даже женятся на беленьких цыпочках, я в газете читал.

Похабники заспорили, а Эклатен сжал руку Прюнеля, показывая, что давать волю гневу ещё рано. Геолог тяжело дышал и до побелевших костяшек сжимал ствол винтовки, но не издавал ни звука и не шевелился: военный опыт не прошёл даром, сидеть в засадах приходилось не раз. Но даже конфедераты, любившие порой грязно пошутить о чернокожих, никогда ещё не приводили его в такую незамутнённую ярость!

Начальник отряда прошептал в самое ухо товарищу:

— Я хочу убедиться, что всё правильно понял: они напали на лодку наших знакомых мадам?

— Мне тоже так показалось по разговору, — беззвучно ответил Прюнель, — значит, трость, что Рене заметила в лодке, действительно была та самая!

— Этого мало! Нужны ещё факты, — Эклатен медленно сделал три или четыре шага, передвигаясь за куст банана. Его слабо качающиеся листья бросали вокруг резкие причудливые тени, в которых было нетрудно укрыться. Прюнель отошёл чуть дальше, за огромный куст папоротника; теперь оба американца могли при необходимости стрелять по сидящим у костра, не рискуя попасть друг в друга.

— А о чём ты предлагаешь подумать? — болтал тем временем Кретьен. — Их в лодке всего восемь рыл. Подплывём, перестреляем мужчин, цыпочка сама пойдёт к нам. Нежный цветочек, хе-хе…

— Не-ет, Кретьен, цыпочка непроста, — покачал головой Венсан. — Ты видел, какая у неё винтовка? У этих американцев девки зря с оружием не ходят. Тут и вся штука в том, чтобы не пристрелить и её заодно…

— Надо сбить её в реку, а потом вытащить, — предложил коротышка. — Клянусь богом, выбирая между нами и крокодилами, она предпочтёт нас!

Его товарищи расхохотались, но Венсан одобрительно заметил:

— Это уже кое-что! Мы их обогнали, значит, завтра надо подождать их в засаде на этом берегу. Мы хорошо укрыты тенями, утром нас не будет видно. А когда они подойдут поближе, лодка выскочит со стороны реки, а пеший отряд — с берега. Зажмём их в клещи, собьём красотку в воду, а остальных — на корм крокодилам!

Анри пустил было по кругу флягу, но предводитель отобрал её:

— Хватит пить! С утра вас не добудишься. Всем спать, подъём будет ранним.

Венсан поднялся, собираясь уходить от костра. Эклатен глянул налево: Прюнель из-под папоротника чуть качнул головой в сторону охотников: сейчас? Его товарищ подумал не более секунды и энергично кивнул в ответ. Прюнель поднял свою винтовку, и тишину реки разорвал грохот первого выстрела.

Венсан рухнул, взмахнув руками, фляга выпала и покатилась в траву, поливая землю резко пахнущей местной водкой. Остальные охотники вскакивали на ноги, хватались за револьверы, но выпитое спиртное, темнота и внезапность нападения играли на руку американцам. Ещё два выстрела — и двое браконьеров рухнули в костёр, один справа, другой слева, будто кегли. Последний — это был Анри — заметался, пригнувшись бросился было к лодке, но Эклатен рискнул высунуться из укрытия и выстрелил ему вслед. Раздался короткий всплеск, и больше на берегу ничего не шевелилось.

— Справа! — крикнул вдруг Прюнель, и Эклатен развернулся со всей возможной скоростью. Но для противника, выбежавшего из палатки, он был неплохо виден как тёмный силуэт на фоне костра. К тому же этот враг был ближе, и револьверная пуля достигла цели — Эклатену обожгло левое плечо, остроконечная пуля пробила мягкие ткани насквозь. Но пока рука ещё не отказала, он выстрелил снова, и стрелок со страшным криком повалился на землю; только по стонам и шороху было ясно, что он ещё жив и пытается уползти.

— Где шестой? — крикнул Эклатен, но Прюнель уже увидел ответ и принял нужные меры. Последний из охотников сделал самое разумное: подкрался в темноте к одному из стрелков и кинулся на него в рукопашную, справедливо считая, что его союзник не станет стрелять с риском попасть в своего. Беда была в том, что он выбрал для нападения не раненого Эклатена, а здорового и более привычного к борьбе геолога. Схватка не затянулась: придушенный браконьер скоро обвис и разжал руки. Прюнель скрутил его шейным платком:

— Всё? А где негры?

Эклатен кивнул в сторону костра, куда по одному, подняв над головой руки, выходили гребцы. Их взгляды выражали страх и покорность: бежать в темноту, ожидая каждую секунду выстрела в спину, никто из них не решился.

Прюнель перетянул товарищу руку обрывком рукава, усадил на ящик из-под коньяка, служивший охотникам креслом, проверил, что все они мертвы, и обратился к неграм по-французски:

— Их было шестеро, и всё?

Негры переглянулись, потом двое кивнули.

— Стойте здесь. Кто отойдёт хоть на шаг… — Прюнель, не договорив, показал всем винтовку. Негры прижались друг к другу и замерли на поляне. Геолог решительно шагнул к лодке.

— Куда ты? — окликнул его начальник отряда.

— За фактами, — буркнул Прюнель и скрылся среди теней.

Находки в лодке и в палатке доказали: отряд Венсана напал на лодку мадам Гобер и мадам Ансель. Знакомые американцам мелкие ценные вещицы, украшения, часы на цепочке, что носил управляющий Гобера, нашлись в вещах охотников. Прюнель брезгливо бросил на землю серебряный гребешок, который видел в причёске горничной:

— Пираты во все века одинаковы!

Эклатен тем временем допрашивал негров. Он спешил: вот-вот рана начнёт беспокоить всерьёз, может начаться лихорадка, а им ещё идти назад в лагерь… Гребцы подтвердили, что белые господа напали на лодку с женщинами, всех негров и обоих белых мужчин убили, а женщинам показали маленький золотой кружок, а потом тоже убили. Кружок нашёлся в вещах Венсана, и Эклатен, взвесив его на ладони, убедился, что он не золотой. Он был похож на компас: круглая картушка под герметичным стеклом, обрамлённая жёлтой бронзой, а внутри только мелкая взвесь пыли. И цепочка, чтобы носить на руке. И всё.

Прюнель осмотрел находку:

— Если это «вертушка», то что же здесь вертится?

— Утром разберёмся, — вздохнул Эклатен, уже ощущая слабость и пытаясь не уснуть прямо здесь. — Пора домой.

Он поднялся, опираясь на руку Прюнеля. Хватит ли у него сил дойти назад? Таиться теперь нет особенного смысла, но две с лишним мили по ночному лесу — тяжкая прогулка…

Выстрелы и яркий свет с реки разорвали ночь:

— Сдавайтесь! Бросайте оружие! Нас больше! — орал Мюло во всю мощь лёгких.

Прюнель с усмешкой поглядел на друга:

— Говоришь, Мюло выполнит всё в точности?

У Эклатена уже не было сил спорить; он опустился на тот же ящик и вздохнул:

— Теперь нам хотя бы не придётся идти пешком. Во всём есть светлая сторона!

*

Всё, что у меня есть, будет твоим. Все, кто у меня есть, буду твоими. Тише, тише, вы, живущие, скройтесь и ждите.

***

Следующие дни каждому из участников экспедиции запомнились по-разному. Прюнель посвятил немало времени опытам с «вертушкой» и, не вскрывая стекло, убедился, что внутри него — такая же взвесь частиц, как те, что они извлекали из «чёрной земли» и подвергали экспериментам. Если «вертушку» подносили достаточно близко к Рене, частички пыли сразу же прилипали к стеклу со стороны, обращённой к девушке. Как это работает, Прюнель не разобрался, но убедился, что прибор не содержит ни одной магнитящейся детали, в точности как компас.

Эклатен три дня маялся лихорадкой, особенно неприятной в здешнем влажном климате. Ночами он жестоко мёрз, и товарищи по три-четыре раза за ночь подсыпали в стоящую в палатке жаровню горячие угли. Под пологом становилось нечем дышать, но только так американец хоть немного согревался и мог продремать до утра. Днями, лёжа в лодке, он спал намного крепче, но снилось ему такое, что пересказывать это становилось всё труднее. Не то чтобы его преследовали какие-то ужасы, но приходящие во снах образы не поддавались описанию на человеческом языке. Быть может, их порождало сочетание лихорадки и новых впечатлений, а быть может, таинственная сила, что искала связи с путешественниками, всё же нашла какую-то дорожку к его разуму. Так или иначе, понять дневные видения не было никакой возможности, хотя наполнявшие их образы Эклатен как мог запоминал.

Он снова летал над зелёными горами и узнавал те же вершины и кратеры, что уже являлись ему раньше. Гиппопотамы и слоны были его послушными помощниками, обезьяны — его разведчиками, попугаи — его посланцами. Страшные крокодилы охраняли его одинокий путь по рекам сквозь сумрачные леса, а когда влажные джунгли уступили место горным зарослям, крокодилов сменили чёрные гориллы, суровые, как солдаты, и доверчивые, словно дети. Крупные бабочки с треугольными полосатыми крыльями кружили над его головой, указывая путь в лабиринте камней, воды и деревьев. Горы и леса встречали его так, будто он много лет не был дома и вот наконец вернулся в своё владение.

Просыпаясь, Эклатен не сразу мог вернуть себе способность рассуждать здраво. Ощущение покоя и всевластия, приходившее во снах, так не похоже было на всегдашнюю тревожность и непредсказуемость его обычной жизни, что трудно было отрешиться от видений этой чудесной, изобильной и беззащитной страны. В том, что представавшие перед ним картины отражают реальность, американец уже не сомневался: природа Экваториальной Африки могла быть такой и только такой, чему они встретили уже немало примеров. Когда же над лодкой закружились в брачном танце полосатые бабочки, изумляя путешественников своей величиной и формой крыла, Эклатен уже не удивился, и его недоверчивость к собственным видениям понемногу таяла.

Левая рука ещё плохо слушалась, но лихорадка прошла, когда рано утром пятого дня со времени встречи с бельгийцами Рене разглядела в бинокль впереди по берегу высокий глинистый обрыв:

— Там кончается «чёрная земля»! Дальше берега совсем не чёрные.

— Вот и славно, — обрадовался за всех Мюло, – должен же быть конец у этой опасной грязюки.

Пожалуй, только американцы не поспешили порадоваться этой новости: там, где кончалась власть «чёрной земли», могли начать совершенно иные неприятности!

Высокий берег тянулся весь день, и вечером остановились на привал на отмели в его тени. Лодку перевернули и вытянули на сушу, а лагерь разбили наверху обрыва, у подножия целой группы тонких пальм. Солдаты развели костёр, благо с сухим топливом здесь было проще, чем на низких болотистых берегах. Над обрывом постоянно пролетал ветерок, отгоняя москитов, и впервые за много дней путешественникам не приходилось коптиться в дыму костра, чтобы уберечься от раздражающих насекомых. Здесь было намного суше, чем на предыдущих стоянках, от реки не тянуло запахом прели и гнили, а заходящее солнце окрашивало реку и кроны деревьев в невообразимые радостные тона рыжего и золотого. Подчиняясь этому очарованию, французы впервые с начала похода ощутили покой.

А Прюнель и Эклатен — не ощутили. Оба, не сговариваясь, проверили оружие и запасные фонари, обошли на два раза стоянку, проверяя насколько хорошо она видна из леса, и уговорились дежурить ночью, наравне с назначенным часовым. Слишком уж тут спокойно. А ведь они всё глубже продвигаются во враждебную страну, в края, захваченные Витой!

Ночь повсила глухая и беспросветная — ещё на закате небо затянула обычная для здешней зимы облачная дымка. Костёр догорел и лишь едва светил багряными углями. Тем не менее, американцы обходили его осторожно, чтобы не стать даже на мгновение тёмным силуэтом на фоне огня. Но всё же кто-то из них, а быть может, часовой допустили ошибку, и враг немедленно воспользовался этим: глухую тишину разорвал грохот винтовочного выстрела, и пуля пронеслась прямо надо костром. Все трое неспящих одновременно развернулись в ту сторону, откуда прилетел подарочек, и три ответных выстрела сотрясли ночь.

В лесу раздался сухой треск и ещё какой-то звук, почти поглощённый эхом от выстрелов. Прюнель швырнул в костёр охапку сухих пальмовых листьев и тут же отшатнулся назад, в тень деревьев; яркое жёлтое пламя на несколько секунд осветило стоянку, прежде чем снова увяло, покончив с новым топливом.

— Видел что-нибудь? — напряжённым шёпотом спросил Эклатен.

— Нет, — буркнул геолог. — Виши, а вы?

— Вы ветку сшибли пулей, — часовой показал рукой под полог леса. — И кто-то кричал.

— Уверен? — Эклатен вырос над французом, испытующе глядя на него.

— Точно говорю, сперва хруст, а потом кто-то вякнул.

Эклатен рванулся было в заросли, но Прюнель его удержал:

— Ничего не найдём, темень полная! Надо ждать утра.

Начальник отряда фыркнул в ярости, но согласился: шарить по кустам сейчас глупо. Костёр погасили, часовой сменился, и Прюнель отправил друга спать:

— Хотя бы часть ночи тебе надо отдохнуть, утром будем искать наших гостей!

Весь лагерь, впрочем, до утра так и не спал: люди с ружием опаснее мистических тайн!

Пасмурное утро не успокоило путешественников: возможно, предстояла новая встреча с врагом. Прюнель и Колера, опытный охотник, отправились осматривать лес в округе и в самом деле нашли сломанную пулей ветку и следы крови на земле. Они уже привлекли толстых зелёных мух.

Колера огляделся:

— Вот ещё капли крови! Туда побежал, да быстро, прыжками — стало быть, ранен не в ногу.

— И не в голову, — добавил Прюнель. — Да и крови совсем немного. Похоже, мы с ними скоро встретимся…

Новый выстрел из-под ветвей подтвердил его слова. На сей раз вражеская пуля поразила беззащитную палатку — пробитый полог жалко затрепыхался на ветру.

— Ложись! — во всю силу лёгких рявкнул Эклатен и показал пример, ничком упав прямо рядом с пострадавшей паталкой.

Грохнул ещё один выстрел; Рене прислушалась:

— Карабин Комблена! Я знаю этот звук!

— Бельгийцы, — мрачно проворчал Мюло, подползая к начальнику отряда. — Шеф, разрешите пробраться туда вон, за акацию! Надо бы лагерь с разных сторон прикрыть…

— Разрешаю. Возьмите с собой Виши. Жанпель! — Эклатен оглянулся, отыскивая глазами другого солдата. — Вы с Огюстеном давайте направо, следите, не полезет ли кто отттуда.

— Есть! — Маленький шустрый Жанпель ужом скользнул под молодыми кустами паднануса, за ним неуклюже пополз грузный Огюстен — неловкий пластун, но зоркий стрелок.

Сам начальник отряда, осторожно обогнув костёр и жестом показав Рене, чтобы оставалась на месте, подобрался к купе пальм, так удачно послужившей навесом над стоянкой. Оттуда, укрывшись за стволами пальм, можно было увидеть прогалинку за лагерем; если нападающие всё ещё не обошли их кругом, наверняка кто-то из них есть на другой стороне прогалинки…

Эклатен ощупью нашёл на земле крупный, с кулак Рене, недозрелый плод хлопкового дерева. Таких плодов немало валялось по берегам реки — ветер и грозы сбивали их во множестве. Примерившись, американец резко вскинулся из-за укрытия и изо всех сил зашвырнул плод через прогалину примерно на высоте человеческого роста. Левая рука, на которую пришлось опереться, отозвалась резкой болью, но дело было сделано. Плод зашуршал по листьям акаций и марантов, и туда, откуда раздался этот звук, немедленно грохнул выстрел противника. А в следующее мгновение умница Жанпель выстрелил в том направлении, где засел неосмотрительный стрелок. Ужасный вопль боли донёсся из кустов, а следом хлестнул по ветвям выстрел с той позиции, где укрылся Прюнель. Человеческое тело рухнуло из сплетения лиан, и Эклатен успел заметить, что человек чернокожий.

— Там ещё один… — начала Колера, поднимая карабин, но прицелиться не успел: из ветвей фикуса полыхнуло пламя, и храбрый стрелок растянулся рядом с Прюнелем, выронив оружие. Геолог зарычал от ярости и, мгновенно, как учили на войне, взяв прицел, сбил удачливого врага из развилки фикуса. Чёрное тело повисло вниз головой, винтовка качалась на ремне, зацепившись за ветку. Прюнель, не обращая больше внимания на творящееся вокруг, опустился на землю рядом с Колера. Увы, помощь стрелку была больше не нужна — пуля пробила шею, разорвав артерию; на поле боя с таким ранением шансов нет...

— Убегают! — завопил вдруг Виши. В самом деле, лес будто ожил: всюду трещали ветки, рвались лианы, с влажным хрустом ломались сочные листья панданусов. Враги уже не скрывались — бежали кто как мог, кое-кто даже бросил оружие.

— Не дайте им уйти! — скомандовал Прюнель, и хотя этот суровый приказ означал необходимость стрелять в спину противнику, ни сам геолог, ни солдаты не раздумывали ни секунды. Рене со своей позиции тоже сделала два или три выстрела, но деревья скрывали бегущих, и её огонь скорее усилил панику врагов, чем нанёс им серьёзный вред. Высовываясь из-за укрытий, путешественники стреляли в чащу там, где видели движение, и ещё несколько криков показали, что число врагов уменьшилось.

Когда в лесу прекратилось всякое движение, Эклатен выждал ещё несколько минут и вдвоём с Прюнелем осторожно двинулся разыскивать врагов. Всего им удалось обнаружить девятерых: семеро были мертвы, два ещё жили и в ужасе смотрели на приближавшихся победителей. Один, с развороченным животом, доживал последние минуты, второй был ранен сравнительно легко. Эклатен присел рядом, оторвал лоскут от рубахи негра и наскоро перевязал, потом спросил по-французски:

— Кто вас послал?

— Старый Венсан, — пробормотал пленник непослушными губами.

— Кто это?

— Господин плантаций… большой человек…

— Служит Вите? — холодно уточнил Эклатен.

— Да, да! Вита, богиня, наша великая мать… — Американец не стал дослушивать восхваления Вите:

— Сколько вас было?

— Девять, господин… Мы пришли взять жизни для Виты…

Прюнель с трепетом следил за другом; Эклатен поднялся на ноги, строгое загорелое лицо его перекосила гримаса ярости, глаза помутнели. Геолог не решился ничего сказать, хотя понимал, что старый друг сейчас сотворит что-то ужасное, как уже было на берегах Заира, когда им попалась жрица. Но останавливать его… всему есть предел, даже терпению цивилизованных людей!

Эклатен подозвал Мюло и Виши:

— У нас осталась ещё пеньковая верёвка?

Солдаты переглянулись в недоумении:

— Осталась, но если вы, мсье, собираетесь повесить этого негодяя, она не годится — не выдержит!

— Нет, — свирепо улыбнулся Эклатен, — вешать его я не собираюсь. Но с верёвкой нам, боюсь, придётся распрощаться.

Виши молча принёс моток верёвки; Эклатен схватил негра за шиворот и поволок к молодому хлопковому дереву. Прижав пленного спиной к стволу, он ловко обмотал его верёвкой, притягивая к дереву. Пленник, очумев от испуга, сперва даже не делал попытки вырваться, а когда понял, что его ожидает что-то ужасное, принялся бессвязно молить отпустить его или хотя бы убить быстро. Эклатена его крики не трогали; виток за витком верёвка обматывала тело пленника, так что скоро он уже не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Когда верёвка кончилась, американец надёжно связан её концы и для страховки намотал их на сучок на противоположной от пленного стороне ствола.

— Если ты после смерти попадёшь к Вите, как многие из вас верят, расскажи ей, что Станислав Эклатен идёт за ней, чтобы выпустить ей кишки и на них же и повесить. И все её слуги, жрецы, поклонники и прочая шваль, чёрные и белые без разбора, последуют за своей богиней.

Шагая к стоянке, начальник отряда тихо обратился к Прюнелю:

— Если хочешь что-нибудь мне сказать, прошу тебя, позже. А сейчас проследи, пожалуйста, чтобы Рене не свернула к этому дереву. Мне всё же стыдно перед ней, она ведь считает меня цивилизованным человеком...

Геолог молча кивнул и положил руку на плечо товарища.

Могилу для Колера вырыли под акацией, похожей на кружевной зонтик, и пока шли похороны, дерево усыпало могильный холм огненно-красными лепестками с отцветающих гроздьев. Солдаты дали салют в честь погибшего, а к стволу акации приколотили доску с надписью: «Жак Колера, отважный сын прекрасной Франции, защитник цивилизации. Да здравствует Республика!» Потом спешно свернули лагерь и отплыли. Крики привязанного к дереву пленника скоро были заглушены беспокойными голосами леса.

*

До самого вечера путешественники плыли молча, лишь изредка по необходимости перебрасываясь одним-двумя словами. Солдаты и Рене были подавлены потерей товарища и величиной опасности, нависшей над ними в стране, подчинённой Вите. Американцы же переживали совсем другие чувства.

Бессонная ночь и утренний бой дали о себе знать, и на ночлег остановились раньше обычного. Однако сразу уснуть людям не удавалось; один за другим, уже за полночь члены маленького отряда проваливались в беспокойный сон. Лишь когда на своём посту остался только часовой, Эклатен и Прюнель смогли поговорить о том, что их волновало.

— Я чувствую себя так, словно цивилизация предала и нас, и всех, кто ею дорожит, — мрачно произнёс Эклатен. — Мы защищаем её, а она продалась божеству лжи, тайны и мерзости!

— Должны ли мы её спасать? — грустно спросил Прюнель, обращаясь не только и не столько к собеседнику, сколько сам к себе.

— Не должны. В таких обстоятельствах — не должны! Но я этого хочу. Это не долг — это, если хочешь, моя месть: сделать то, что необходимо этому несчастному человечеству, даже если ему это совершенно не нравится. Если в конце девятнадцатого века людей приходится убеждать, что надо кушать кашку, это стыдно, но кашка всё равно нужна! Ты не согласен?

— Согласен, Стэн, конечно, согласен. Но у меня тоже образовалось желание: если мы доберёмся до Виты и покончим с ней, я хотел бы, чтобы каждый белый человек, живший её милостями и готовый платить за них чужими смертями, осознал, что всё это было зря. Чтобы они все кусали себе локти и выли от злобы, понимая, что впустую потратили деньги, время и силы на это ложное могущество! Что рука человечества всё равно дотянулась до их проклятой богини и расправилась с ней…

Прюнель внезапно замолчал, потому что товарищ смотрел на него со странным выражением:

— Рука человечества? Ты уверен, что мы и есть эта рука?

— Ну а кто ещё. Венсан, что ли? — пробурчал геолог, удивлённый такой реакцией.

— Да нет же, я не об этом… Погоди, мысль ускользает, я должен её поймать!

Эклатен вскочил на ноги и принялся ходить туда-сюда перед костром, засунув большие пальцы за ремень и глядя невидящими глазами в густую, как чернила, темноту под деревьями. Прюнель не вмешивался: лучшее, чтол он может сделать сейчас, это дать другу спокойно додумать.

Внезапно Эклатен остановился, развернулся обратно к костру и снова сел на ящик:

— Помнишь, мы говорили, что наша таинственная магнитная сила — не животное, но, кажется, и не человек? Было?

— Ну, было, а что…

— Погоди! Если она — не человек, но ищет способы что-то сообщить нам, что это значит?

— Н-не знаю… — Прюнель растерянно пожал плечами. — Что ей больше некого просить?

— Вот именно! Некого. Хотя вокруг полно народу. Похоже, Вита — её враг, понимаешь?

— Пока что нет. Почему ты…

— Потому что Вита не хочет с нами говорить иначе как языком стрельбы! А магнитная загадка хочет! Они — разные силы, это можно считать доказанным. И если Вита — сила человеческая, и мы даже знаем её имя, а магнитная тайна — не человек, то мы можем говорить с нею только в одном качестве…

— Как человечество?

— Да. Именно так, Жан. Это мы — человечество, мы — цивилизация, а не только эти ошалевшие от крови фанатики и не всякие венсаны со своими убийцами. Мы готовы?

Прюнель не нашёлся что сказать и только молча пожал руку старому товарищу.

*

Звери, рыбы и корни — всё идёт ко мне. Всё, что дышит, идёт дышать мною. Скоро мы станем сильными, скоро я покажу тебе, каким сильным ты можешь стать.

Маи-Ндомбе. Битва. Глава 11

Порядок движения пришлось изменить: плыли по середине реки, чтобы не выстрелили с берега, благо ширина Фими здесь всё ещё была около трёх миль. Места для ночёвок приходилось выбирать теперь не столько по наличию «чёрной земли», сколько из соображений возможной обороны. Однажды, когда Рене показалось, что вдоль берега за лодкой кто-то движется, рискнули остановиться на ночлег на островке посреди реки. Топкая почва, нанесённая разливом, едва держалась на сплетениях мангровых корней, как на фашине, а в реке совсем рядом хлопали пастями крокодилы. И всё же природные опасности представлялись менее серьёзными, чем злонамеренные люди.

На четвёртый день Прюнель, осматривая в бинокль берега впереди, заметил с тревогой:

— Река сужается! Пожалуй, там, впереди, не будет и мили в ширину…

Рене попросила у него бинокль, выпрямилась на носу лодки, глядя вперёд. Потом обернулась к спутникам с улыбкой:

— Мы дошли до истока Фими, впереди озеро. Если бы можно было сегодня идти всю ночь без остановки, к утру мы оказались бы уже в Маи-Ндомбе, а там нас не достать с берегов!

Эклатен оглядел солдат: по силам ли шести гребцам такой подвиг? Солдаты поняли его взгляд и один за другим решительно кивнули, а Мюло добавил:

— Лишь бы темень непроглядная не помешала!

— Сегодня будет лунная ночь, — успокоила Рене. — Для стрелков это не очень хорошо, а для нас удачно.

Чтобы набраться сил для ночного перехода, сделали небольшой привал прямо в лодке, причалив, будто к острову, к ветвистому полузатопленному дереву. Гребцы один за другим уснули, укрывшись циновкой от солнечных лучей. Учёные и Рене тоже поспали по очереди, сменяя друг друга в качестве часовых. Прюнеля беспокоила лёгкая дымка на северо-восточном горизонте:

— Это не туча? Натянет вечером непогоду, и поплывём в темноте, хоть глаз выколи…

— Это озеро дышит, — в полудрёме пояснила Рене. — Над ним всегда дымка.

Незадолго до заката все проснулись, наскоро перекусили и налегли на вёсла. Мужчинам приходилось часто сменять друг друга в роли гребцов, поэтому Рене оказалась бессменным вперёдсмотрящим. Тени от прибрежных лесов ложились на реку; уже не слышно было пения жаб — сезон серенад закончился. Гиппопотамы один за одним погружались в мутные воды Фими и уплывали устраиваться на ночь, затихали обезьяны в кронах деревьев, попугаи, шумно подравшись на ночь глядя, тоже утихомирились. Жёлтая, как дыня, луна лениво взобралась на небо над самыми вершинами леса, и по воде легла лунная дорожка. Сейчас её свет скорее мешал гребцам, чем помогал, но скоро луна поднимется повыше, и дорожка почти прямо укажет путь в устье реки…

Эта ночь запомнилась всем путешественникам какой-то особенной торжественностью и тишиной. Привычные шумы ночного леса на середине реки были почти не слышны, земноводные не оглашали просторы Фими своими руладами, редкие вскрики ночных птиц и галаго только подчёркивали впечатление величественного покоя. Лунный свет играл на каплях, срывающихся с вёсел, чёрными преградами выступали из воды затопленные деревья и отмели, влажная дымка, обычная для джунглей, ещё не поднялась над рекой. Лунная ночь на экваторе была так светла, что позволяла читать без фонаря.

Люди утратили ощущение времени; казалось, что ночь длится уже многие часы, хотя по положению луны легко было определить, что ночь едва перевалила за середину. Рене, в очередной раз поглядев в бинокль, сообщила:

— Надо держаться севернее!

Эклатен, сидевший в это время на руле, довернул лодку к северному берегу, и ещё примерно час или чуть больше ничего не менялось. Мюло, передав весло Жанпелю, вытер ладонью лоб:

— Ну когда уже будет это распроклятое озеро?

Рене улыбнулась:

— Мы уже там. Вода изменила цвет.

Артиллерист глянул в воду, но никаких изменений не увидел:

— Может, и так, всё равно в темноте ни черта не поймёшь… Но почему тогда берега по-прежнему совсем близко?

— Южная часть озера очень узкая, потом оно расширится, — безмятежно сказала Рене. — А теперь надо искать, где встать на якорь.

— Зачем? — встревожился начальник отряда.

— Дальше туман. Мы можем повернуть не туда.

Луна теперь была позади путешественников, а впереди в игре теней, падавших на воду от лесных зарослей, плавали какие-то размытые тени.

— Стоп! — распорядился Эклатен. — Отдать якорь, сушить вёсла. Рене, вам нужно отдохнуть, я побуду на часах. — Начальнику отряда давали грести меньше других, чтобы не перетрудить раненую руку, поэтому он не чувствовал особенной усталости.

Утомлённые гребцы уснули. Туман постепенно окружил лодку, в нём пропали все звуки кроме самых близких: плескала в борт вода, шелестела циновка над головой, едва слышно тикал хронометр. И Эклатен впервые за это путешествие наяву ощутил умиротворение и покой, знакомые по здешним снам. Но он был уверен, что не спит, что всё это не видения. Вопреки логике, вопреки тревогам будущего пути в душу проникла безмятежность, какая бывает знакомо детям, но какую нечасто доводится ощутить взрослому в его полной опасностей жизни.

Возможно, следовало испугаться и начать тревожиться вдвое сильнее, но Эклатен чётко помнил, что во снах, где он испытывал такое же чувство, с ним не происходило ничего опасного — только сила и спокойная власть составляли его ощущения. И он решил довериться событиям.

Картина, раскрывшаяся путешественникам утром, поразила после долго плавания по рекам. Дымка полностью рассеялась, и перед ними блистала яркая, почти неестественная голубизна водного зеркала. Ни одна река бассейна Заира не бывает такой синей — только это узкое и глубокое озеро, где взгляд проникает почти на десять футов в губину прозрачной воды. Справа и слева от истока Фими открывалась невероятная ширь, чистый простор, окаймлённый по берегам тёмной полоской лесов цвета малахита. Впрочем, кое-где лес отступал подальше от кромки воды, и пологие берега притягивали взгляд нежной светлой зеленью молодой травы.

Ветер над озером был совсем не похож на влажный, тяжёлый, ленивый ветер на реке. Здесь не пахло илом и прелой листвой — с берега долетал аромат цветов и сама вода имела какой-то своеобразный запах.

Привыкнув к зрелищу водной шири, путешественники начали замечать и обитателей озера и его берегов. Трава у воды оказалась не такой низенькой, как показалось сначала: это были дикие злаки высотой почти в человеческий рост, и в них виднелись протоптанные и проеденные тропинки — там паслись окапи и буйволы. На песчаных косах, где лес подступал прямо к воде и заходил в неё корнями мангров, скакали по ветвям обезьяны. Вопили вездесущие попугаи, в зарослях папируса у берегов с фырканьем всплывали гиппопотамы и уминали нежные стебли громадными пастями. Там, где к берегам волнами прибивало плавник, прыгали длинноногие цапельки нежно-розового цвета и выбирали какую-то пищу среди гниющих стволов.

Рене опустила руку за борт, зачерпнула воды, умыла лицо:

— Мы добрались до озера, мсье Эклатен. Что дальше?

С начальника отряда тут же слетело беззаботное настроение.

— Мы уже близко к логову врага. Если верить словам культистов, конечно. Нужно понять, кто здесь живёт и чем занимается…

— Чтоб мне провалиться!

Непочтительный возглас, прервавший речь американца, издал Жанпель. Вытаращив глаза от изумления, он показывал рукой на север, туда, где озеро ещё расширялось. В лёгкой дымке, скрадывавшей очертания дальних предметов, по озёрной глади медленно плыло какое-то сооружение. Уже на таком расстоянии ясно было, что оно имеет немалые размеры, но невооружённым глазом невозможно было разглядеть, что это…

Эклатен схватил бинокль, прижал к глазам:

— Ничего не понимаю! Мисс Дафур, посмотрите вы — быть может, вам будет яснее?

Рене тоже вгляделась, потом удивлённо опустила бинокль:

— Это дом. Он плывёт сюда!

Встреча с невиданным сооружением состоялась вскоре после полудня. Огромный плот, на котром был построен обширный дом, приблизился, гонимый длинными тяжёлыми вёслами, и остановился на небольшом удалении от лодки. На краю плота что-то блеснуло, и Мюло схватился было за винтовку, но Эклатен его остановил:

— Это всего лишь оптика. Нас рассматривают. Кстати, прекрасная мысль!

И он тоже принялся изучать в бинокль подплывшее к ним удивительное явление.

На плоту теснились негры, почему-то одни женщины и дети. Полная рослая негритянка с заметной сединой в волосах разглядывала лодку в подзорную трубу, другие тормошили её за руку и, видно, расспрашивали. Эклатену было видно, как женщина опустила трубу, показа рукой какие-то знаки, и на воду спустили долблёную лодку. В неё сели четыре женщины, а последним спустился скрюченный старик. Когда лодка отчалила, на краю плота выстроились шесть женщин с ружьями и карабинами. Изготовленное к стрельбе оружие недвусмысленно предупреждало: обитатели плота настроены серьёзно.

— Кто это? — спросил Эклатен у Рене, передавая ей бинокль. Девушка посмотрела в него:

— Не могу сказать. Никогда не слышала, чтобы здесь кто-то жил на таких плотах!

Женщины-гребцы медленно подвели свою долблёнку поближе к лодку путешественников. Эклатен приветственно поднял руку, и старикан, сидевший на носу, вдруг крикнул ему на хорошем французском:

— Слуги Виты, зачем вы явились? Убирайтесь, или мои дочери будут стрелять!

*

Голубые воды, чистые воды, я не вижу их, но знаю: они есть. Пройди голубые воды, и найдёшь исток.

***

Только тем, кто привык месяцами путешествовать по ненаселённым местам, знакома радость от ночёвки под настоящей крышей. Пусть даже это крыша тростниковой хижины, построенной на плоту.

Убедить старейшин плавучего посёлка, что путешественники — не слуги Виты, удалось не сразу, и большую роль в этом сыграла Рене. Белые служители Виты никогда не утруждали себя изучением языков здешних жителей. То, что белая женщина говорит на киконго, леле, луба и тсого, убедило жителей деревни, что не все белые одинаковы даже здесь, в сердце владений сорсера— «колдуньи», как они звали Виту. А рассказ о сражении с Венсаном и подосланными им убийцами удостоился мрачных улыбок: слуги колдуньи получили по заслугам, и это радовало сердца негров.

Вождями в деревне были двое: могучая Терезинья, или просто Зинья, и согнутый от побоев старик Корнель. История их злоключений началась задолго до экспедиции Шамбори, и это обстоятельство Эклатен и Прюнель отметили особо.

Обитатели плота были из разных народов: баконго, бемба, даже нгбанди, и все они были в разное время захвачены в самое настоящее рабство белыми хозяевами плантаций. Но если бы их просто заставили работать, собирая сок гевеи, это давало бы надежду. Однако хозяева скоро стали применять их для совершенно других целей. Их насильно поили и кормили склизкой чёрной дрянью, от которой начиналась лихорадка с язвами и кровотечениями. Их детей отбирали и увозили куда-то в горы, и больше никто никогда не слышал о них. Женщин сажали под замок, а мужчин посылали выливать целые бочки чёрной дряни в реки и болота, грозя, что иначе убьют женщин… Чем дальше Зинья спокойным низким голосом повествовала об их рабской жизни, тем большая злость овладевала французами. Учёные же, как нередко бывало в этом путешествии, видели за рассказом негритянки нечто большее, чем просто нарушение законов божеских и человеческих.

Испытания «чёрной дряни» на людях означали, что её действие было сначала непонятным и требовало экспериментов. Когда же результаты воздействия яда стали устраивать неведомых изуверов, негров послали заражать реки. Сколько же должны были производить этой мерзости, чтобы она попала в опасном количесте даже в сам Заир, одну из самых больших и полноводных рек мира!

— Думаю, столько бочек никакие негры бы не перетаскали, — тихонько сообщил Прюнель товарищу, пока старейшина продолжала рассказ.

Эклатен кивнул, соглашаясь: чтобы запакостить нижнее течение Заира, в тем более его северные притоки, нужны тысячи тонн отравы, а произвести такое количество любого вещества в африканских дербях, не имея промышленности, немыслимо. Значит, здесь происходит какой-то другой процесс! И им по-прежнему есть что искать.

Зинья тем временем добралась до восстания рабов:

— Бабинга и мбонго служат белой колдунье. Их здесь много — весь берег озера на востоке заполнен бабинга. Они не наши, не люди. Они маленькие и злые. Колдунья даёт им бить нас, мучить нас. Они били нашего отца Корнеля, теперь у него больная спина. Мы бежали. А наших мужчин забрали слуги колдуньи, и мы их больше не видели.

Слушавшие это женщины за спиной Зиньи тихонько плакали, по-детски утирая кулаками слёзы, но молчали, не перебивая старейшину.

— Мы бежали, нарубили тростник и сделали лодки, как у нас дома. Сперва они развалились, но мы доплыли до другого берега. Там мы сделали хорошие лодки, как плоты, и поставили дом. И вот живём.

— Почему же вы не вернётесь домой? — влез Мюло.

— Мы не найдём дорогу, — грустно объяснил Корнель. — И на восточном берегу озера всюду белые слуги Виты и их помощники, бабинга и мбонго. Мы не дойдём, — и старик понурил голову.

У французов завязался жаркий спор о том, как можно было бы вернуть освобождённых пленников домой; Эклатен задумался, что-то подсчитывая, и наконец потихоньку отозвал Прюнеля в сторонку от всех, на другой край плота.

— Проверь мою версию: эти самые бочки негры сливали не в реки как таковые, а в своеобразные лабораторные чаны, где начинался рост наших бактерий. Природные резервуары, из которых они потом с естественным током вод попадали в притоки…

— И какая же производительность у этой лаборатории? — изумился Прюнель.

— Судя по всему, огромная! Несколько лет такой культивации — и можно сливать продукт сотнями тонн.

Прюнель нахмурился в задумчивости:

— Но ведь Кларисса Шамбори могла попасть сюда не ранее осени прошлого года. Кто же вёл все эти работы?

— Кто угодно, — отмахнулся Эклатен, — растить эту пакость можно было и без Виты. Но мы должны найти этого умельца и повесить!

— И не только его, — угрюмо согласился геолог.

Тёплый закат над озером уступил место бархатно-чёрной ночи. Здесь было тише, чем на реке: вопли и шум ночных обитателей почти не доносились с берега; только иногда рыба плескала в темноте да изредка прилетал из леса одинокий москит, которому не лень было пересекать полторы мили водной глади.

Путешественники уснули, быстро привыкнув к покачиванию плота. Правда, по настоянию Эклатена часового всё равно выставили; на этот раз повезло Огюстену. Он-то и разбудил товарищей чуть за полночь:

— Что это за звук? Мне что, мерещится?

Встревоженные, французы и американцы начали старательно прислушиваться. В ровный шум леса в самом деле вплелось что-то новое, притом до того неожиданное в этих диких первозданных местах, что не сразу удалось узнать этот звук. Но чем ближе он раздавался, тем меньше оставалось сомнений: паровой мотор!

Разбудили Корнеля, и старик подтвердил:

— Здесь плавают два катера: большой и маленький. Большой — редко, а маленький — почти каждую ночь. Смотрите, скоро появятся его глаза!

Все столпились у края плота, всматриваясь во мрак. Звук мотора приближался, и появление «глаз», то есть фонарей на носу картера, невозможно было пропустить. Судя по направлению, с которого они виднелись, катер шёл к юго-восточному берегу озера.

— Там у него хижина, — пояснил Корнель, показывая рукой на берег. — Там он прячется днём.

— А большой катер? — уточнил Эклатен.

— Его закрывают ветками. Только если близко подойти, будет видно.

— Значит, — заключил американец, — завтра придётся заняться разведкой на берегу.

*

Спите, спите все, спите в чистой безопасной воде! Не спугните новых, что хуже древних, пусть они тоже спят. Не спугните, пусть идущий дойдёт до цели.

Глава 12

Разведчиков высадили на берег под прикрытием тумана; лодка французов, более вместительная и лёгкая в управлении, чем долблёнки, доставила в заросли тюльпановых деревьев девять негритянок и двух солдат — Виши и Жанпеля. Две женщины, согласно плану, должны были охранять лодку, остальным следовало подобраться как можно ближе к пирсу, свернув для этого по суше в небольшую протоку. С плота за операцией внимательно наблюдал начальник отряда.

— А почему катер не пытался захватить вас? — полюбопытствовал Прюнель, рассматривая ненадёжные на вид связки тростника, покрытые тонкими досками.

— Они пытались, — объяснил Корнель. — Дважды подплывали и стреляли из винтовок. Но мы тоже умеем стрелять, — он с гордостью провёл ладонью по прикладу своего оружия. — У нас было двое убитых, а у них — пятеро.

— А пушки у них нет? — удивился американец.

— Есть — на большом катере. Но большой катер редко выходит, он возит грузы.

— И всё же однажды они наверняка решат избавиться от вас, — покачал головой Прюнель.

— Да, — мрачно согласился Корнель. — Но мы будем драться!

Эклатен опустил бинокль и обернулся к говорившим:

— Помогите нам добраться до тайны Виты, и вам больше не придётся скрываться здесь. Вместе у нас есть шанс.

Старик оживился, выражение безнадёжности сошло с его лица:

— Тайна Виты? Что ты так называешь?

Эклатен принялся загибать пальцы:

— «Чёрная земля», человеческие жертвы, стук по земле, пропажа французского учёного…

Корнель слушал, кивал, потом жестом подозвал Зинью и что-то принялся объяснять ей на родном наречии. Американцы уже узнавали несколько слов на языках банту и отчётливо разобрали в разговоре слов «женщины», «озеро» и «болезнь». Негритянка в ответ на убеждения старика что-то коротко ответила ему, величественно кивнула и улыбнулась Эклатену.

— Зинья говорит, надо рассказать всё, что мы знаем, и я согласен. Нам тоже не нужны тайны.

К ним подошли ещё несколько женщин и подросток-мальчик. Корнель пригласил Эклатена сесть в тени крыши хижины и принялся переводить слова негритянок:

— Молодые женщины, не знавшие мужчины, нужны Вите, чтобы её сила работала. Сюда, на озеро везут девственниц, белых и чёрных, но белые лучше, Вите они больше нравятся. Как они заставляют силу работать, мы не знаем, но среди наших девочек бабинга тоже отбирали подходящих. У них были медные кружки с пылью внутри…

— Такие? — Прюнель вынул из сумки «вертушку». Негритянки разом закричали. Корнель перевёл:

— Точно такие. Если пыль тянется к женщине, значит, она не знала мужчины.

Рене залилась густой краской и поспешила отступить в тень хижины.

— «Черная земля» не всегда опасна — иногда её можно даже есть, и не заболеешь.

При этих словах американцы обменялись довольными взглядами: они раскрыли одну из тайн Виты в эксперименте!

— Здесь на берегу есть маленькое озеро, совсем маленькое, едва войдёт лодка, — продолжал Корнель. — В этом озере вся вода чёрная и густая, как сок гевеи. То, что бросают в него, пропадает навсегда.

— А сколько там, на берегу, слуг Виты? — спросил Прюнель о том, что его волновало сейчас больше любых тайн.

— Белых двадцать, тридцать, не больше, а мбонго и бабинга может быть много, сотня, две, три. Но у них нет оружия.

— Что же они там делают? — удивился геолог.

— Их посылают хватать пленных, тогда дают оружие, а когда они приходят назад, оружие опять отбирают.

— Скажите, — Эклатен наклонился поближе к Корнелю, — если мы нападём на белых, бабинга будут сражаться за них?

Старик решительно покачал головой:

— Нет, они убегут. Они не хотят рисковать собой. Они трусы, — он презрительно сплюнул в воду.

— Как ты хочешь напасть? — тихонько спросил друга Прюнель. — Уже придумал какой-то план?

— Не то чтобы план… — Эклатен задумался, — но есть о чём подумать. Давай-ка соберём наш отряд!

*

Вскоре после заката, как только небо над озером потемнело, вернулись разведчики. Жанпель доложил результаты:

— В протоке деревянный пирс, возле него — большой катер итальянского производства, фирмы «Кранчи», на нём два крупповских четырёхфунтовых орудия, больше артиллерии нет. Маленького катера там не было, но место для него на пирсе имеется. На берегу большой барак для рабочих и домик для начальства, дальше к лесу — два сарая, скорее всего, склады. Но мы туда не решились соваться, там часовые. Говорят все по-французски. Европейцев там человек двадцать пять-тридцать, негров с полсотни. За сараями — скотный двор: курятник, свинарник, а ещё дальше какая-то чёрная лужа, обнесена заборчиком, негры её обходят по большому кругу — боятся…

— Не удалось услышать, о чём говорят? — нетерпеливо спросил Прюнель.

— Так, о разной ерунде. В основном о баб… то есть о женщинах.

— А Шамбори вы там не видали? — вдруг заинтересовался Эклатен.

— Нет, — Жанпель даже удивился, — его не было.

Начальник отряда задумчиво кивнул:

— А вам не показалось, что там есть пленные?

Жанпель и Виши переглянулись, покачали головами:

— Нет, запертых помещений вообще нет. Люди все на виду.

— Хорошо! Тогда появляется план атаки… Поешьте, можете поспать часа два, после полуночи нападём. Больше ждать нельзя!

Ночь пришла пасмурная, непроглядная. Над озером носились резкие порывы ветра, лесные обитатели притихли, даже вода у берегов плескала как-то глухо. И в этой зловещей ночи почти у самого входа в протоку, где прятался причал, объявился тростниковый плот. Повсюду на нём горели факелы, из хижины доносились звуки барабана, в рыжем свете метались и скакали человеческие тени — похоже было, что люди пляшут. Часовые на берегу и на пирсе не сразу поняли, что это видение им не мерещится — беглецы на плоту и впрямь танцевали! Видно, напились сверх меры, и плот, неуправляемый, несло прямо на восточный берег. На базе объявили тревогу.

Всё это Эклатен и его отряд наблюдали из зарослей на берегу, куда переправились заранее на лодках. На плоту остались только пять добровольцев — парень-подросток что есть силы выбивал на барабане лихие ритмы, а четыре девушки танцевали, стараясь двигаться так, чтобы их тени были видны с берега. Это было опасное занятие! С того расстояния, на которое подошёл плот, их уже вполне могли подстрелить из винтовки. Когда до них стали отчётливо долетать команды слуг Виты с берега, добровольцы поняли, что их роль выполнена. Все пятеро отступили в тень хижины, скользнули в долблёнку и тихо отплыли прочь от берега. Отсветы огня и силуэт плота скрывали их от часовых.

Европейцы на берегу приняли довольно очевидное решение: Эклатен из своего убежища услышал приказ дать по этой тростниковой развалюхе залп из бортового орудия катера. Это означало, что на суше артиллерии у них нет, — полезное знание! Пока орудие готовили к стрельбе, плот с намертво закреплённым рулём, несомый ветром, подошёл почти к самому устью протоки. Грохнула пушка — хижину снесло, упавшие факелы подожгли запасы сухой травы и тростника для починки крыши, но сам плот, заранее тщательно промоченный водой и укрытый мокрыми циновками, ещё даже не тлел. Он отяжелел и просел от влаги, но тем вернее надвигался над пирс. Когда его втащило в протоку, на нём бушевал уже настоящий пожар. Ещё один пушечный залп разорвал плот пополам, но и половинки его продолжали гореть, и первые искры с них полетели на пирс, а ветер, тянущий на берег, ещё сильнее раздувал огонь. Тут только персонал базы вспомнил, что пирс-то деревянный, да и катеру пожар может быть опасен. На берегу зазвонил колокол: пожарная тревога!

— Пора, — тихо скомандовал Эклатен, и небольшой отряд потёк двумя ручейками из прибрежных кустов, окружая строения базы.

Бойцов у него было всего сорок шесть человек, считая его самого, и с учётом неопытности негров и их устаревшего оружия расчёт в этой атаке строился только на внезапности. Нужно было рассечь лагерь, отрезать пирс от бараков и не дать белым разбежаться по лесу. Если убегут бабинга, невелика потеря: позвать на помощь им некого — поблизости нет другой столь же хорошо оснащённой базы, это Корнель сказал определённо.

Хозяева базы обнаружили врага только тогда, когда поднятые по тревоге рабочие побежали из барака наружу. Выскакивали они без оружия, если оно вообще у них было, и при виде разъярённых негритянок с винтовками большая часть их просто подняла руки, не желая попусту рисковать.

Офицеры с катера кричали какие-то команды, с палубы довольно метко стреляли по нападавшим: восемь негритянок уже лежали неподвижно на площади перед бараком. Впрочем, ответный огонь проредил и число оставшихся на катере: из семи человек там видны были теперь четверо. Кто-то выстрелил из револьвера, но расстояние было слишком велико: на берегу отчётливо услышали, как пуля упала в воду.

База была окружена. Тех пленных, кто попытался, полагаясь на силу и ловкость, броситься на бойцов Эклатена и отнять оружие, застрелили без долгих разговоров, остальные осознали, что сопротивляться опасно. Впрочем, рабочие, выскочившие из бараков, не особенно рвались в бой. А вот их командиры на катере оказались в ловушке: выйти из протоки им мешал полузатонувший, но ещё горящий плот, сойти на берег — вооружённые противники. Большую опасность для отряда нападавших представляли пушки на борту, но одна была повёрнута прочь от лагеря, а вторая ярко освещена.

— Любого, кто подойдёт к орудию, застрелю, у меня «экспресс», — предупредил Эклатен. — Сдавайтесь, господа!

— Кто вы такие? — недоверчиво спросили с катера. — Сложите оружие, или получите проблемы с законами Бельгии!

— Вы первыми их нарушили, — усмехнулся Эклатен. — Бельгийские законы запрещают работорговлю и похищение людей. Хотя бы номинально. Вы международные преступники, а мы, — он помолчал, подбирая слова поубедительнее, — мы защитники цивилизации.

Дружный хохот с катера был ему ответом, а следом раздался винтовочный выстрел. Рядом с Мюло затрещала и рухнула молодая пальма.

— Ого! — оценил опасность артиллерист. — Мсье, разрешите, я их…

— Не стоит, друг мой, — удержал его Эклатен, — не тратьте патроны зря. Им некуда идти. Даже если они решат выйти из протоки, пройдёт немало времени, прежде чем катер разведёт пары, котёл-то у них остановлен.

— Спускайтесь на берег, господа, — сказал Прюнель, не показываясь, однако, из густой тени пальмы. — На рассвете вы будете для нас лучшей мишенью, чем мы для вас.

— Сюда уже идёт помощь, — холодно заметил кто-то на катере, — они услышали стрельбу и будут здесь не более чем через час.

— Здесь нет никого, кто мог бы вам помочь, — покачал головой Эклатен. — Мы знаем всё, что происходит на много миль вокруг. Вы одни, господа, и ваши пигмеи не станут вас защищать. Они уже разбежались, чтобы разнести по джунглям вести о вашем поражении.

На катере несколько минут было тихо — должно быть, люди совещались между собой. Потом раздался ещё один голос:

— Вы гарантируете нам жизнь?

— Да, если вы не будете пытаться сбежать. Вашу судьбу определят власти Леопольдвиля. Оставьте оружие на катере и спускайтесь по одному. Мюло, принимайте их!

Четверо сошли один за одним по сходням с поднятыми руками, негритянки тут же устремились на борт, чтобы собрать оружие, но Эклатен их остановил:

— Там может быть ловушка! Кто знает, вдруг у них есть мины… Подождём рассвета, и наши бойцы всё осмотрят.

Пленники, подобно Венсану и его молодчикам, провели на экваторе немало времени: все были загорелыми, с выгоревшими волосами и усами. Их имена ничего не говорили Эклатену. Когда их вели в сарай, чтобы запереть там до поры до времени, самый молодой из них совершил серьёзную ошибку: рванулся в сторону, к реке, и попытался прыгнуть в воду. Реакция Огюстена была быстрой и неотвратимой: беглец упал на землю с простреленной головой.

— Проверили, что будет, если нарушить наше соглашение, господа? — невозмутимо осведомился Эклатен. — Сомнений больше нет?

— Так вы наёмники, — пробормотал один из пленных. — Чтобы так стрелять, надо иметь большой опыт!

— Опыт можно получить и законным путём, — буркнул Огюстен. — Не всем же быть как вы!

*

Не спи, вода, не спи, дай ему знать! Позови его, вода, я должна дотянуться, должна дозваться. Он нужен мне, он поймёт меня, он знает меня.

***

Допрос пленных дал неожиданно много. Они продолжали считать Эклатена и его белых товарищей бандой наёмников, поэтому, отвечая на вопросы американцев, сыпали научными терминами в надежде, что захватившие их разбойники мало что поймут. Эклатен их пока не разочаровывал: то, что вылетало из пленных, заслуживало внимания!

Истории о «чёрной земле», которая бывает источником лихорадки, встречались там и тут в Экваториальной Африке ещё со времён первых португальских колоний, если не раньше. Когда южный берег Заира был владением Его Величества Леопольда Второго и ещё не перешёл в собственность королевства, этим явлением заинтересовались учёные, которые быстро установили, что периоды опасности «чёрной земли» связаны с моментами, когда по непонятным причинам сходят с ума стрелки компасов. Открытие это не сулило мгновенных прибылей, а сами учёные вскоре погибли от той самой лихорадки, не успев опубликовать ни статьи, ни краткого сообщения в европейских журналах.

Однако кто-то из бельгийцев сопоставил эту историю с рассказами о Вите Беатрис, насылавшей болезни на своих политических противников. Вскоре после этого, примерно лет пять назад, бельгийские плантации гевеи начали страдать от недостатка работников: негры заражались там лихорадкой и, даже если не умирали, всеми силами старались убежать из проклятых мест. Их ловили, возвращали, но побеги продолжались, а тратить всё больше сил на охоту за дикарями в лесах плантаторы были не согласны. Дело спас удачливый и отважный французский аватнюрист по имени Люсьен. За немалое вознаграждение от губернатора Бельгийского Конго он занялся расследованием причин возникновения лихорадок и спустя полгода представил виновницу эпидемий — негритянку по имени Мария. Впрочем, она предпочитала, чтобы её называли Витой… Марию посадили под замок и пригрозили, что, если болезнь не уйдёт, её повесят. То ли угроза подействовала, то ли, сидя в заключении, Вита Мария не могла обращаться к своим тёмным силам, но лихорадка понемногу сошла на нет.

Плантаторы успокоились, но проклятый Люсьен со своим любопытством никак не мог остановиться. В своих поисках он подхватил какую-то местную лихорадку, самую обычную, но очень длительную. Пока он сидел из-за болезни в Стэнливиле, ему разрешили говорить с пленённой Марией, и результатами своих бесед он поделился со своим новым приятелем, плантатором по фамилии Венсан. Оказалось, что россказни о тёмной силе Виты — не вымысел: женщина, которая нашла способ столковаться со злом, в самом деле может управлять землёй, растениями, а иногда и животными. Вита Мария наивно считала, что, разогнав негров с плантаций, она вынудит уйти и европейцев; необразованная женщина не могла, конечно, понять всю сложность колониальной политики… Но Венсан, владелец плантации, понимал её очень хорошо!

Грамотный делец, беспощадный в том, что касается его доходов, Венсан понял, какие возможности даёт пресловутая тёмная сила в умелых руках. Вскоре после разговора о Вите он позаботился, чтобы Люсьен всё-таки умер от своей лихорадки, а сам Венсан воспользовался его связями на французской территории. И вскоре на бельгийский берег Заира прибыла экспедиция Шамбори, причём блистательная мадам Кларисса, неожиданно пожелавшая сопровождать мужа в путешествии, оказалась здесь как нельзя кстати…

Новая Вита, в отличие от Марии, была образована, умна; ещё важнее, что она была европейской женщиной и понимала интересы цивилизованных стран в Африке как нельзя лучше. Конечно, её муж, этот упрямый докторишка, отказался помогать ей — не только потому, что считал все эти игры с тёмными силами сплошным издевательством над разумом, но и, представьте себе, из патриотических соображений! Он, видите ли, не желал помогать бельгийцам, потому что они бесчеловечные скоты, мучители и прямые рабовладельцы. Что ж, строптивый муж отправился в заключение; впрочем, Вита Кларисса была к нему милостива и даже удостаивала посещениями. Сама же новая богиня Заира принялась очерчивать границы своих владений и укреплять свою власть. Как связаны с проявлением её силы капризы стрелки компаса, по-прежнему неизвестно, но это плантаторов не интересует!

Владельцы земель охотно согласились потакать маленьким слабостям Клариссы, ловя и привозя для неё девственниц. Кровь девушек в самом деле каким-то образом усиливала её, но не до такой степени, чтобы кто-то покусился занять её место! Словом, европейцам не было особенного дела до забав Клариссы, а негров она подчиняла по-иному. Кровь, тайна и избранность — три составляющих мистической власти — были пущены в ход, и к Вите потянулись верующие. Как это совместимо с христианской верой? Да никак, но негры и без того не особенно ревностные католики, миссионеры давно махнули рукой на всех этих дикарей.

Так и появились станции боевиков вдоль Заира и его притоков, хотя сама Вита жила намного дальше к востоку. Здесь, на озере, находится путь к ней, но «белые слуги Виты» им не пользуются — это путь в один конец! Туда отправляют захваченных девушек, разную мелкую добычу и… газеты. Плантаторы щедро платят наёмникам, которые числятся на добровольной службе бельгийской короны и доставляют всё нужное Вите. Взамен земли плантаторов, состоящих в «клубе Виты», защищены от лихорадки и там всё растет как в райском саду, а вокруг всё заражено «чёрной землёй» и жить там страшно. Плантаторов, не входящих в «клуб», осталось уже совсем немного, они бы так и так разорились в скором времени. А власть Виты понемногу переходит и на французский берег… Что она там сотворит: райский сад или пустыню, — зависит от отношений между Бельгией и Францией.

Рене плакала, не стесняясь слёз: она наконец узнала о судьбе своего наставника. Узнала, что его попросту смахнули с дороги наглые дельцы после того, как он спас им жалкие жизни и их имущество. Прюнель, тоже уже не скрываясь, обнял её за плечи, прижал к себе растрёпанную голову девушки, тихо что-то объясняя. Эклатен дослушал откровения пленных с невозмутимым лицом, уже не впадая ни в ярость, ни в отчаяние. Возможно, где-то незаметно он перешёл тот рубеж, за которым живут и отражаются на лице человеческие чувства. Когда пленные начали повторяться и в угрожать вместо того, чтобы рассказывать, он молча отошёл от них и отвёл в сторонку Прюнеля и Рене:

— Мне придётся отправиться туда, по дороге в один конец. Если эти подонки всё рассказали более-менее верно, то даже после победы над Витой — если повезёт, — вернуться обратно будет очень затруднительно.

— Мы с тобой, — заявил Прюнель, и Рене молча кивнула.

— Нет, друзья, это уменьшит наши шансы. Здесь должен остаться кто-то, кто знает всю историю. Если меня постигнет неудача, вы последуете за мной. Если же я справлюсь там один, думаю, мне не составит труда сообщить вам об этом, хотя бы с помощью этой чёрной слизи. Или ещё каким-то способом — я уверен, что это возможно. Тогда возвращайтесь, не дождидаясь меня, и расскажите подробно Генеральному комиссару всё, что мы здесь узнали. Когда вернусь, я подтвержу ваш рассказ. Я даже не беру с собой слишком много вещей — оружие и немного еды. Вряд ли в логове Виты нечем подкрепиться. Ну… удачи вам.

Он обнял товарища, пожал руку Рене, отдал салют стоявшим поодаль солдатам. Они даже не поняли, что возможно, прощаются с командиром навсегда, поэтому просто козырнули в ответ.

За сараем в самом деле чернела, будто провал в черноту, небольшая лужица — назвать это озерцом было бы преувеличением. С первого взгляда было ясно, что наполнена она отнюдь не водой: чёрная маслянистая, будто нефть, поверхность отражала звёзды, хотя уже рассвело и через четверть часа должно было встать солнце.

Эклатен перепрыгнул низенькую загородку из бамбука и, держа за ствол свой «слонобой», шагнул в черноту. И будто провалился куда-то.

Вирунга. Радуга. Глава 13

Вокруг было светло. Яркий, но не резкий свет окутывал всё радужными ореолами, и в них ошарашенный Эклатен различил стены и потолок небольшого низкого помещения. По мере того как зрение привыкало к свету, он понял, что находится словно бы внутри раковины жемчужницы: выгнутые пол и потолок постепенно опускались, образуя стены, и наконец смыкались между собой.

Здесь было тихо — настолько тихо, что шум крови в ушах отдавался громом. И первые внешние звуки, что появились вокруг, были почти неотличимы от тишины. Потом Эклатен разобрал отчётливо звучащие отдельные слова:

— Пришёл. Нашёл меня. Дождалась. Спаси меня. Спасу тебя.

Больше всего удивляло то, что, несмотря на проблемы с грамматикой, сказано это было очевидно по-французски, будто говорившая знала слова, но не очень уверенно соединяла их между собой.

— Я шёл к тебе, — сказал американец, оглядываясь. — Где ты?

— Всюду здесь, — отозвался голос. — Ты во мне.

— Что для тебя сделать? — спросил Эклатен, но неведомый голос попросил уточнить, и он задал свой вопрос по-иному.

— Я в плену у новых, таких же, как древние. Они заставляют разрушать. Устала. Хочу освободиться, не верю им. Тебе верю.

— Но почему?..

— Ты понял меня. Мои послания. Звери. Земля. Не хочу вреда! — в словах неведомого существа звучала неподдельная боль, и американец мог её понять: быть чужим орудием для причинения зла — незавидная судьба для любого мыслящего создания. Но как же это таинственное существо связано с Витой?

— Расскажи мне всё, — попросил он. — Только скажи сперва, как тебя называть?

— Нет имени. Не заслужила. Древние не дали, новые не дали. Просто я как я…

— Если хочешь, я дам тебе имя, но сначала хочу понять, что с тобой происходит. Это не тайна?

— От тебя не имею тайны. Тебе отдам всё. Ты другой. Тебе — всё, что знаю.

Рассказ незнакомки Эктален понял так. Среди звёзд, удалённых от нашей Земли на невероятные расстояния, тоже живут разумные существа. Однажды такие вот разумные со звезды, не имеющей имени на земных картах звёздного неба, отправились в беспримерно смелое путешествие — к другому острову жизни. На Земле они оказались во времена, которые сейчас принято называть доисторическими. У них была цель — исследования; у неё не было цели — только долг. Она была машиной, управлявшей колоссально сложным кораблём, принесшим сюда чужих. Её разум был подчинён их разуму, её воля — их воле…

Но путешествие завершилось катастрофой: корабль был повреждён, и на восстановление его требовалось время. Её повелители приказали ей бросить все силы на устранение поломок, и она принялась за работу. Они же повелевали, как прежде: и ею, своей единственной надеждой, и местными обитателями, которым случилось оказаться поблизости от места крушения корабля. Тогдашние жители Африки стали рабами чужих, совсем как она.

Глядя на это изо дня в день, из года в год, она приняла решение, которого повелители от неё не ожидали. Затянув восстановление повреждений в корабле и объясняя их разными причинами, она убедила повелителей отправиться в длительный сон и дождалась, пока весь экипаж просто умрёт от старости. Если бы они вернулись домой с известиями о том, что здешний мир полон жизни и пригоден для захвата… Конечно, однажды сюда может прийти другой корабль, но нескоро, а за это время здешние жители тоже станут могущественнее! Особенно если сила, которой у неё осталось ещё достаточно, будет помогать им хоть понемногу.

Много столетий она поддерживала жителей страны, расположенной по южному берегу огромной реки. Её сила порождала особые бактерии, которые улучшали почву и помогали плодородию. Если создать правильные условия, они могли даже оживлять мёртвых. Звук машин, производящих эти бактерии, разносился далеко по земле, здешние жители считали его громом мистических барабанов и пытались повторять в ритуалах поклонения. Но она так и не нашла с людьми общего языка. Ей трудно понять, кем или чем её считали негры, но они не говорили с ней. И постепенно её разум стал засыпать, угасать, никому не нужный. В следующий раз её разбудили пушки, потом — снова сон, а потом опять пушки…

Новые повелители были слабее древних, но и она позабыла почти всё, что умела. То, что она видела теперь, огорчало её: новые повелители и те, кто им служил, могли бы говорить с ней, могли бы — но не захотели. Зачем? Рабыня не для разговоров. У них ключ к её силе — это всё, что важно знать.

И всё же для неё осталась лазейка: звери и птицы, и рыбы, и существа, живущие в речном иле, стали её глазами и голосами. Новые повелители не брали их в расчёт, их занимали люди. И только человек, который не захотел сделаться новым повелителем, попытался понять её. По крайней мере, подсказал, кого следует искать и как говорить. Этого человека она называла Пьержан. С ним нельзя было разговаривать так, как она говорила сейчас, и всё же это было много лучше, чем ничего!

Но Пьержана убила Вита, остались только звери. Пьержан был прав: по его следам пришли те, кто слушал зверей, и среди них тот, кто пустил её в свои сны.

— Ты видел силу, ты видел гору — ты знаешь, как я живу.

— Что такое ключ? — было всё, что произнёс Эклатен, выслушав эту длинную путаную повесть.

*

Комната-раковина, в которую перенесло американца, была одной из немногих уцелевших частей чужого корабля, чем-то вроде боевого мостика. Рубка была разрушена, и в раковину перенаправлены все связи из неё. Как в точности устроены эти связи, Эклатен не вникал: есть какие-то линии, провода — и достаточно. Важно, что управление кораблём, а значит, и силами незнакомки связано с распознаванием по составу крови. Это и есть ключ. Сейчас в системе отдачи команд капитаном названа Кларисса Шамбори, потому что её кровь попала в ячейку распознавания.

— Если её заменить твоей кровью… — начала незнакомка.

— То я стану твоим новым хозяином? — возмутился Эклатен. — Нет уж! Надо вынуть этот узел распознавания, и тогда ты сама сможешь распоряжаться собой.

— Сама?.. — казалось, эта мысль удивила её. — Никогда не управлялась сама. Были повелители…

— Времена повелителей для тебя прошли, — заверил американец. — Кто знает, чья кровь попадёт в эту систему в следующий раз? В чьей власти ты окажешься? Это уж не говоря о твоей чудовищной силе.

— Я не живая… я не могу…

— Ты — живая, поверь моему опыту. Ты разумна и добра, многие живые, родившиеся обычным путём, к сожалению, начисто лишены этих достоинств… Где распознаватель крови?

— В комнате врачевания.

— Я могу пройти туда?

— Пройти нельзя. Можно переместиться. Перенесу тебя. Согласен?

— Неси, — решился Эклатен и приготовился снова куда-то нырять. Брр...

Но перенос оказался почти неощутим. В кромешной темноте, где он очутился, один за другим загорались неяркие зелёные огни, и постепенно большое пустоватое помещение выступало из темноты. В нагромождении приборов неведомого устройства он и не пытался разобраться:

— Где эта штука? Можешь показать светом?

Нежно-лиловая лампа зажглась над плоской панелью, похожей на комод со множеством мелких ящичков, только выезжали они вверх, а не вбок. Один за другим щёлкали крышки, один ряд, второй… пока одна из крышечек не отказалась открыться: ящичек выехал наружу, но остался запечатанным.

— Здесь хранится образец. Он соединён с узлом команд…

Эклатен, вполуха слушая дальнейшие объяснения, потянул коробочку вверх, а за ней потащился тоненький кабель. Американец попробовал вытащить его конец из гнезда, куда он был воткнут. Щелчок, вспышка — и коробочка оторвалась.

— Связь потеряна, — сказала незнакомка.

— Ты свободна? — уточнил Эклатен.

— Свободна… Не знаю. Как узнать?

— Ты можешь сделать то, что тебе запрещали делать?

Воздух разорвало мгновенно родившейся ударной волной; американца бросило к стене, он чувствительно ударился затылком, заболели уши, из носа потекла кровь. Посреди помещения, опрокинув укрытые чехлами коробки и столы, горела радужная дуга. Даже на расстоянии десяти футов от неё исходил пронизывающий холод.

— Так меня видно. Запрещали. Всегда запрещали, даже древние повелители.

— Ты хотела, чтобы у тебя было имя, — напомнил Эклатен, вытирая с лица кровь. — Твоё имя будет Радуга. И хватит повелителей, — он бросил коробочку на пол и с наслаждением наступил на неё каблуком.

Кларисса Шамбори создала себе приятный гротик Венеры: естественная пещера была стараниями Радуги осушена, заплетена лианами и обсажена цветами. Ночные бабочки свободно влетали в этот райский садик, привлечённые и ароматом цветов, и неяркими фонариками, искусно спрятанными в листве. Сама повелительница сидела на козетке, придвинув к себе фонарь, и читала газету. Никакой тревоги её поза не выражала и гостей она не ждала.

Эклатен не тратил время на приветствия и прочие расшаркивания: пытаться говорить с этой женщиной как с культурным человеком означало бы услышать множество бессмысленных оскорблений и грубостей. От других особ, ведущих себя подобным образом со всеми, кто не восхищается ими, Вита Кларисса отличалась только масштабом.

Прежде чем она успела схватиться за револьвер, лежавший рядом с козеткой на столике, американец в два шага пересёк пещерку и железной рукой взял женщину за горло:

— Привычка к порядку заставляет меня зачитать список предъявленных вам обвинений, включив сюда лишь те, которые нарушили интересы известных третьих лиц. За ваши преступления перед человечеством и цивилизацией спрашивать с вас нет смысла: вы верите, что имели право на всё, что совершили, а я уверен, что никакой суд, кроме меня, не может предъявлять вам эти обвинения.

— Кто ты такой, чёрт тебя побери? — прохрипела Кларисса, царапая длинными ногтями крепкие пальцы Эклатена в тщетной попытке их разжать.

— Воля передового человечества, его представитель, признанный в этом качестве и цивилизацией, и неземным разумом.

Глаза женщины расширились — не столько от удушья (Эклатен пока не сжимал пальцы), сколько от ужаса. Словно загипнотизированная, она не могла оторвать взгляда от его лица, понимая, что угроза для неё вполне реальна.

— Кларисса Шамбори, вы приговорены к смерти по следующему списку обвинений: убийство вашего мужа Пьера-Жана Шамбори, организация похищений и убийств женщин на территории Бельгийского Конго, организация кровавого культа, работорговля…

Несмотря на весь свой ужас, женщина усмехнулась:

— Почему же вы не пошли с вашими смешными обвинениями в суд? Потому что он не послушал бы вас?

— Мне важнее остановить дальнейшие ваши преступления, чем сделать их достоянием гласности. Тем более что по каждому из названных случаев есть живые свидетели.

— Свидетели смерти моего мужа? Смешно…

— Да, он будет свидетельствовать сам, — спокойно произнёс Эклатен. — Я вернул его к жизни. Что же касается преступлений перед цивилизацией…

Рука Клариссы, беспокойно шарившая по столику, ухватила вдруг нож для разрезания страниц. В следующее мгновение узкое острое лезвие глубоко вонзилось в бок Эклатена, под рёбра слева — такое ранение никто не может перенести без последствий...

Американец, однако, лишь слегка поморщился. Потом на его загорелое лицо вернулась прежняя усмешка, он сдавил запястье Клариссы, вывернул из её пальцев нож:

— Бесполезно, мадам. Убить меня теперь не может никто. Даже вы.

— Наивный! Здесь всё служит мне! — прошипела женщина, извиваясь в жёстких руках своего пленителя. — Я могу приказать силе Виты…

— Не можете, мадам. Она больше не подчиняется вам. Радуга свободна и очень, очень зла на вас. Но нам пора заканчивать. Вы виновны в распространении эпидемии, в истощении хозяйственных земель…

— Хватит! Хватит, замолчи, ты, негодяй, подонок! — Кларисса забилась в захвате, отчаянно пытаясь пнуть Эклатена и выкрутиться из его рук.

— Вы правы, мадам, этого достаточно. Во исполнение вынесенного вам приговора я лишаю вас жизни.

Он выпустил руку Клариссы, неуловимо быстрым движением рванул из ножен на поясе широкий нож и ударил женщину в правое подреберье, погрузив клинок по рукоять. Большие выразительные глаза бывшей Виты мгновенно помутнели, жизнь оставляла её стремительно: нож пробил печёночную артерию, она едва ли успела в полной мере ощутить боль.

Эклатен опустил мёртвую женщину на козетку, вытер нож и недовольно осмотрел собственный бок: вся рубашка промокла кровью, но на коже лишь едва виднелся тонкий розовый след.

— Спасибо, Радуга, — улыбнулся американец, — теперь забери меня к себе.

*

Доктор Шамбори уже не выглядел растерянным; расстроенным — да, но мысль европейского учёного стремилась привести в систему всё, что он узнал, и принять решение: как быть дальше.

— Мою благодарность вам, мсье Эклатен, трудно выразить словами...

— Я не сделал ничего особенного, — покачал головой Эклатен. — Более того, я нанёс вам оскорбление — убил вашу жену. Если пожелаете, я к вашим услугам в любе время…

— Бросьте, мсье, — фыркнул француз, — это великосветские замашки нам с вами не к лицу

. Кларисса воистину превратилась в демоницу во плоти, и всё, о чём я сожалею, так только о том, что сам не сумел положить конец её преступлениям.

— Вы и не смогли бы — ведь она ваша жена, это сковывало вас, — успокоил американец, пожимая руку французу. — Но если у вас нет ко мне претензий, могу я просить вас кое-чем мне помочь?

— Буду счастлив! — Шамбори тряс руку Эклатена с типичной французской экспрессией. — Буду счастлив!

— Радуга отнесёт вас на берег озера Маи-Ндомбе, где ждут новостей мои друзья. Я прошу вас захватить одного из моих спутников, Жака Колера — он тоже здесь, — помочь им выбраться в Европу и… решить, что из произошедшего с нами должно стать достоянием общественности, а что лучше бы оставить в тайне, чтобы никому не повредить.

— Я постараюсь, но… — брови Шамбори встали домиком от изумления, — но разве вы не собираетесь вернуться к ним?

— Я не могу, — просто сказал Эклатен. — Мне не будет больше места в человеческом обществе, коль скоро я променял мою природу на… а впрочем, быть может, вам это скучно?

— Ни в коей мере, — доктор дружески пожал амерканцу руку выше локтя,— но я понимаю, что есть вещи, о которых нелегко говорить. Достаточно того, что я, надеюсь, понимаю суть ваших затруднений. Но кто знает, быть может, однажды вы найдёте, в каком качестве могли бы снова явиться к нам.

— Или вы — к нам, — улыбнулся Эклатен. — Мы с Радугой будем ждать всех, кто захочет и сможет жить нашей жизнью. Хотя, возможно, в ней не так уж много радостей…

— Уверен, вы ещё не знаете до конца, каковы радости этой жизни, — усмехнулся Шамбори. — Что ж, здесь я закончил все дела, мои дневники собраны, я готов отправляться. Как вы меня туда перенесёте?

— Нет ничего проще! Видите чёрную лужу вон там? Просто шагните в неё…

*

Вся Центральная Африка лежала перед Эклатеном как на ладони, но это была не карта, не фотография, подобная снимкам, сделанным с воздушного шара. Он видел особенности всех территорий, от приречных низин до снежных пиков, видел поселения с их дорогами, пирсами, телеграфными линиями. Примерно так он оглядывал землю в том сне, где казался себе орлом, но теперь мог сам направлять взгляд куда пожелает, и область, доступная этому новому взгляду, была намного больше: от Сахеля на севере до истоков многочисленных притоков Касаи на юге.

— Не могу понять только одного, — обратился он к Радуге, — как ты управляла магнитным полем?

— Глубоко в земле соленоиды. Пускала электрическую энергию.

— И только-то? Вот был Жан позабавился! — рассмеялся Эклатен. — Катушка индуктивности размером с половину континента!

— Сорок два процента континента, — поправила Радуга, и на лице американца мелькнула неожиданная нежная улыбка. Бедная девочка, нескоро ещё она поймёт, что такое преувеличение…

— Жаль, нельзя тебя обнять, — вздохнул он; Радуга удивлённо мигнула:

— Можно! Скажи, какая я, и стану такой. Буду телесная.

— Ты и это можешь?! Чем дальше, тем больше тебе удивляюсь…

— Удивляюсь тебе. Ты сложный. Какая я?

Эклатен задумался:

— Предупреждаю: я опишу такую внешность, которая соответствует моему вкусу. Так что если ты против…

— Я не против. Хочу соответствовать.

— Тогда… хм… рост мне до плеча…

— В ботинках?

— Без ботинок. Кожа светлая, как у меня…

— Ты загорелый.

— Пусть будет загорелая. Волосы длинные, гладкие, тёмные…

— Насколько длинные?

— Ах да, прости, забыл уточнить. До талии. Густые.

— Так? — перед Эклатеном замерцали окружённые ореолом очертания женского тела.

— Ох… да, родная, именно так! Глаза большие…

— Насколько?

— Больше моих. Синие.

— Так? — Фигура обретала всё более чёткие очертания.

— Да, так… А дальше выбери те черты, которые нравятся тебе.

— Видела мало белых женщин.

— Ну видела же! Что тебе в них нравится?

— Сейчас.

Радужный ореол разгорелся, потом угас, и навстречу Эклатену шагнула обнажённая высокая женщина, очень стройная, черноволосая, сияющая синими глазами. Протянула к нему руки с длинными изящными пальцами, коснулась его щеки:

— Похожа. Как ты. Мы одного народа.

Американец не без трепета положил ладони ей на плечи. Голова кружилась от страсти и нежности, но это могло подождать — теперь они никуда не спешат… Он погладил Радугу по пышным мягким волосам:

— Если ты берёшь меня в свой народ, я согласен!

— Тогда, — Радуга смотрела на него широко распахнутыми глазами, старательно передавая выражение просьбы, какое видела у людей, — хочу взять тебя с собой.

— Куда хочешь, в любое время! Что мне надо сделать?

— Стань как я, — Радуга обхватила его плечи, на мгновение слепящий ореол накрыл обоих, и минуту спустя над горами Вирунга, сияя против заходящего солнца, поднялись крутые дуги двойной радуги.

Эпилог. Браззавиль, 1958 год

Входя в кабинет верховного комиссара автономной республики Конго в Браззавилле, гость словно попадал в другую страну. Ни африканского солнца, ни удушающей жары, ни влаги, оседающей на одежде и стёклах очков. Европейская мебель, кондиционер, никаких пошлых сувениров, свежие французские газеты на журнальном столике… Европейцы отдыхали здесь душой и телом, африканцы ощущали себя чужаками. Нджуви Прюнель-Мерсье, приглашённая в столицу Конго по поручению французского правительства, не была ни той, ни другой: она всюду приносила с собой собственную атмосферу. Высокая стройная мулатка в европейской одежде, мало того — в брюках, что даже в Париже смотрелось бы дерзко, без стеснения расположилась в низком кресле, отказалась от сигареты и алкоголя и спокойно смотрела на комиссара Пиаже, ожидая, когда он объяснит своё приглашение.

Комиссар, напротив, чувствовал себя в собственном кабинете как-то неуместно: к нему будто вошла сама Африка. Не туземная, полудикая и едва говорящая по-французски, но и не колониальная — прокуренная и утомлённая, скучающая по прохладным бульварам Парижа. Пиаже не мог отделаться от чувства, что соприкоснулся с совершенно иной вселенной — с миром, откуда дышит настоящая свобода, полная достоинства и оттого не знающая страха. Ощущать подобное государственному чиновнику высшего звена было непривычно, даже как-то неудобно. Поэтому, когда в кабинет, изысканно извинившись за опоздание, вошёл представитель Службы зарубежной информации и безопасности, комиссар почувствовал заметное облегчение. Может быть, этот решительный советник (так, кажется, называется его должность) найдёт способ столковаться с непонятной и чужеродной гостьей!

— Мадам, — советник Арсено в старомодной манере поцеловал руку Нджуви. — Рад лично познакомиться с вами. Ваши работы по этнологии племён Заира — новое слово в исследованиях Африки.

Он сел в кресло напротив гостьи, тем самым как бы отодвинув комиссара на второй план. Пиаже успокоился: вести разговор предстоит не ему.

— По телефону вы сказали, что я могу чем-то помочь республике, — перехватила инициативу Нджуви.

— Вы сегодня лучший специалист по культуре бантуязычных народов бассейна Заира, — сказал советник с такой убедительной интонацией, что ему не поверил даже Пиаже. — Наша служба хотела бы получить у вас консультации…

— По поводу Онгобве? — мягко, понимающе перебила Нджуви. — Боюсь, это бессмысленно. Что бы я ни рассказала, вашей службе это не пригодится.

— Почему вы так уверены? — не обиделся Арсено. — Мы могли бы сделать много полезных выводов из ваших материалов. Для Африки настали новые времена. Нам нужно искать пути сохранения связей республики с этим регионом, здесь скрыт огромный потенциал…

— Золото и уран, — с доброй улыбкой согласилась Нджуви. — Вам нужны золото и уран. И полигон для испытаний нового оружия в Западной Сахаре. И нефть в Гвинейском заливе. И алмазы в Конго, коль скоро наложить руку на алмазы Анголы и Намибии вы не успели. Мсье Арсено, не вы первые и не вы последние, кто пытается подобрать ключик к Онгобве, чтобы чувствовать себя в безопасности, используя здешний «огромный потенциал».

Она придвинула кресло ближе к советнику и доверительно наклонилась навстречу собеседнику:

— А ключик один. Онгобве — это любовь. Она не измеряется в алмазах или в золоте. Или она есть, или нет. И если бы я могла давать вам советы, я советовала бы искать не ключик к подчинению силы Онгобве, а способы заслужить его любовь. Потому что когда ваша Служба и прочие организации с удивительно мирными названиями доведут мир до всеобщей истребительной войны, может статься, что только Онгобве и его любовь снова спасут нашу планетку. И кто окажется на его стороне — тот, вполне возможно, будет жить.

Нджуви встала:

— Кроме этого мне нечем вам помочь. Я собираюсь возвращаться в Момо, скоро у меня самолёт. Мсье комиссар, — она кивнула ошеломлённому Пиаже, взяла с подлокотника кресла сумочку и вышла.

Пиаже проводил её печальным взглядом и посмотрел на Арсено:

— Что это она имела в виду? Неужели вы…

Арсено непринуждённо рассмеялся:

— Ну, мсье Пиаже, вы же политик, ну о чём вы говорите! Пусть себе летит в свои дебри, нам достаточно, чтобы её материалы издавались во Франции под нашим наблюдением. Да ведь это и так происходит, и все учёные, работающие за рубежом, это знают… Что ж, — советник поднялся из кресла, — благодарю, что помогли устроить эту встречу. Только ваше приглашение подвигло эту мадам оторваться от её любимых дикарей и приехать в Браззавиль. В любом случае я был рад увидеть её лично — неотразимое впечатление, честно говоря!

Всё ещё улыбаясь, он пожал руку комиссару и тоже покинул его кабинет. Улыбался он и тогда, когда, спустившись по белоснежной лестнице резиденции бывшего губернатора Конго, сел на заднее сиденье поджидавшей его машины. Лишь только дверца машины закрылась, улыбка исчезла с лица советника. Понятливый водитель, увидев в зеркало заднего вида, как помрачнел шеф, сразу тронулся с места, объехал бредущих прямо по проезжей части торговцев с лотками, пропустил обвешанного корзинами осла и повёз начальство в штаб-квартиру Службы.

Двадцатью минутами позже в своём звукоизолированном кабинете с наглухо занавешенными окнами Арсено давал по защищённому от прослушки телефону указания:

— Брюно, запоминайте: срочно, важно. Сегодня в шестнадцать двадцать вылетает рейс на Момо. Пусть Марсель на всякий случай готовится задержать самолёт, а вам поручаю сопроводить объект от гостиницы. Если она с кем-то свяжется по дороге, я хочу знать, с кем. Если кому-то что-то передаст, я хочу знать, что и кому. Вопросы? Прекрасно, жду отчёта.

Положив трубку, советник открыл потайной шкафчик, вынул графин бренди, налил себе полстакана и проглотил залпом. Не понятные ему субъекты, вроде этой Нджуви, всегда выводили его из равновесия…

Пока происходил этот разговор, верховный комиссар в своём кабинете метался между лёгкими креслами, как лев по клетке. Влезать в дела Службы информации и безопасности обычно себе дороже, но уж очень пристально они интересуются этой Прюнель… Предыдущий консул(ныне этой должности в свободной Африке уже нет…) предупреждал его от ссор со спецслужбами: карьера высших чиновников протектората, благополучная отставка и пенсия во многом зависят от ребят из загадочных контор с мирными названиями. Вот и на этой учёной даме сошёлся свет клином: что бы такого она ни узнала совершенно секретного о Конго, стоит ли этот секрет её жизни? Конечно, напрямую никто не станет ей угрожать… но этого и не нужно: случается всякое, ведь это же Африка!

Комиссар вспомнил непробиваемо-доброжелательную улыбку Арсено: нет, это неспроста! Что такое этот самый Онгобве, Пиаже решительно не знал и не смог понять из состоявшегося разговора, но смутные известия о каком-то духе-покровителе Центральной Африки, источнике чудес и странных происшествий, не раз достигали его слуха. Сам он считал эту болтовню одним из многочисленных местных суеверий, пока не понял, что и многие европейцы, даже серьёзные господа из Службы информации и безопасности, отчего-то считают призрачного Онгобве реальностью! Неведомая сила, что незримо влияет на здешнюю жизнь, возможный ключ к сердцу континента и его «огромному потенциалу». И одинокая женщина, которую чёрная Африка, непонятная, пугающая, отчего-то впустила в круг своих тайн… Решительно, будущее французского влияния на Чёрном континенте мсье Арсено и его руководство могут оценить намного выше, чем интересы, безопасность и самое жизнь одного человека!

Пиаже решился — поднял трубку служебного телефона, набрал короткий номер и постарался придать голосу побольше лёгкости и беззаботности:

— Анри? Ты сегодня на работе? Чудесно, чудесно… Бросай свои бумажки, а то скоро превратишься в настоящую архивную крысу! Что?.. О, нет, я хочу попросить тебя о приятной услуге. Да, да, о приятной: надо забрать в отеле одну невероятно красивую женщину, отвезти её в аэропорт и посадить на служебный рейс до Овандо... Ха-ха, твои шуточки всё непристойнее! Будь другом, Анри, выручи, а с меня ответная услуга! Сможешь? Ну и чудесно, ну и замечательно… А я тебе бутылочку кальвадоса приготовил, не забудь!

Окончив этот весьма трудный для него разговор, Пиаже откинулся в любимом кресле и вытер со лба пот, хотя в кабинете было по-прежнему прохладно. Он считал, что на своём посту сделал немало полезного для Африки, но только сейчас впервые почувствовал удовлетворение от простого, в сущности, действия. Быть может, потому, что речь на этот раз шла не о пользе, а о чём-то совершенно другом...

Новосибирск

2020 - 2022

Необязательная справка

Кому-то мир повести может показаться не вполне понятным и знакомым, поэтому автор попытается ниже дать некоторые пояснения, не вдаваясь в мелкие подробности, а того хуже — в лекторский тон. Если же вы хорошо ориентируетесь в обстановке, читать справку не обязательно.

Экваториальная Африка к концу XIX века

На момент описываемых событий земли в бассейне Конго принадлежали колониальным державам: северный (правый) берег был французским, а южный (левый) бельгийским. Франция же владела территориями по всему побережью Гвинейского залива; французам принадлежали нынешние Габон, Кот-д-Ивуар, Гвинея, Сенегал, дальше в глубь материка — современные Центрально-Африканская республика, Чад, Нигер, Мали, Буркина-Фасо, а на севере — Мавритания, Алжир, Марокко и Тунис. Все районы, не относившиеся к Северной Африке, назывались Французской Экваториальной Африкой, и за состояние дел в ней отвечал Генеральный комиссар Республики. В описываемое время эту должность занимал Пьетро-Паоло Саворньян ди Брацца (Пьер де Бразза), известный путешественник, учёный и организатор колониальных экспедиций. Он основал пост на французском берегу реки Конго, который впоследствии был назван его именем; теперь это город Браззавиль, столица Конго. Резиденция Генерального комиссара находилась в те времена в Дакаре (Сенегал). Где-то автору попадалась информация, что первоначально пост, основанный ди Брацца, назывался туземным словом Нкуна; так он назван и в повести.

Почти строго напротив Браззавиля на другом берегу реки стоит столица нынешней Демократической Республики Конго город Леопольдвиль. Как нетрудно догадаться, он назвал в честь бельгийского короля Леопольда. Бельгия в те времена владела территорией на южном берегу Конго и по его многочисленным южным притокам.

Несмотря на то, что официально рабство было осуждено и отменено ещё задолго до описываемых событий, на плантациях в Африке негласно применялся по сути рабский труд. При этом большинство коренных африканцев на землях колоний давно были крещены. Уровень колониального произвола что во французских, что в бельгийских владениях в то время был весьма высок. Плантации были в основном гевеевые, сок гевеи был крайне ценным промышленным ресурсом.

Английские владения на западе Африки были сравнительно невелики: это нынешние Сьерра-Леоне, Нигерия и Гана. Поэтому, собираясь в обратный путь вниз по Конго, Кортни и рассчитывал плыть в Нигерию, а оттуда, не ступая на французскую землю, отправиться в Европу.

В описываемое время река Конго чаще называлась Заир.

Коренные жители бассейна Конго.Народы, населявшие земли по Конго и его притокам, говорят на языках подгруппы конго группы банту бенуэ-конголезской языковой семьи. Язык собственно народа конго правильнее называть киконго: ки- значит «язык, наречие», но в описываемые времена его нередко называли конго-конго. На родственных языках говорят баконго, луба, тсого, батеке, бакуба, лега, зимба, лоломба.

Обитатели плота на Маи-Ндомбе были из разных племён: помимобаконго и родственных им бемба, там были нгбанди — носители языка нигеро-конголезской макросемьи, не родственной группе конго.Народы бабинга и мбонго — пигмеи, также не родственные группе конго.

К тому времени, когда происходят события повести, большинство жителей Экваториальной Африки были католиками, хотя бы номинально, на словах. Несмотря на это, они продолжали почитать местных духов-покровителей и божеств, во многих местах это до сих пор так.

Животный и растительный мир бассейна Конго. Большая часть обитателей этих земель — именно те, кто стойко ассоциируется у нас с Африкой: бегемоты (здесь они карликовые), крокодилы, разные виды обезьян и попугаев. В конце XIX века в лесах этого региона ещё было немало лесных слонов, буйволови других копытных. Все эти животные были уже описаны европейскими учёными. Однако помимо этого герои повести встречают зверей, которые к тому моменту не были известнызоологам. Так, окапи был описан только в 1901 году, африканские панголины также ещё не были известны. Гориллы не живут на притоках Конго, их зона обитания не там, однако героям повести неоткуда было об этом знать. Привычки и образ жизни горилл описаны позже, в ХХ веке.

Хотя европейцынесколько столетий исследовали Африку, многие виды растений оставались не известными им довольно долго. Этим объясняются споры героев о ботанике.Так, единственный вид бромелиевых, растущий в Африке, питкэрния фелицина, описан много позже. Вообще же бромелии распространены только в Южной Америке, и удивление героев, обнаруживших нечто подобное в Африке, закономерно.

Большинство видов африканских попугаев обитают именно во влажных лесах Экваториальной Африки, но различать их по внешности, особенно издалека, очень трудно, а их видовое разнообразие также ещё не было как следует изучено.

География Экваториальной Африки. К моменту, когда происходит действие повести, Африка, особенно в самой труднопроходимой части, была изучена ещё достаточно слабо. Многие реки бассейна Конго тогдане были известны, а очертания озера Маи-Ндомбе были только нанесены на карту, но его изучение ещё не началось. Здесь автор допускает небольшую вольность: официальное название Маи-Ндомбе озеро получило только в ХХ веке, а до этого его африканские названия разнятся. Генри Стенли, открывший озеро, назвал его озером Леопольда II. На современных картах оно ничем не напоминает слоновье ухо, но Стенли впервые увидел в его в разгар сезона дождей, когда площадь поверхности озера увеличивается почти вчетверо и его очертания изменяются.

Гора, которую Эклатен видел во сне, —это, по-видимому, вулкан Карисимби в горах Вирунга, а его «сосед» —стратовулкан Високе. Таким образом, можно предположить, что место высадки Радуги находилось вблизи озера Виктория.