Вейся над нами

Часть шахтеров начала расходиться.

Александр Ефимович Власов, Аркадий Маркович Млодик

Вейся над нами

Битва в тростниковых зарослях

Главное жилище рода Тота[1] стояло у холма, куда воды великого Хапи[2] не доходили даже в годы самых бурных наводнений. Это была невысокая, но довольно просторная хижина с глинобитным полом, со стенами и крышей из переплетенных стеблей папируса и тростинка. Снаружи плетенку обмазывали глиной и илом.

Главное жилище принадлежало Ахаверу — старшине рода Тота. Сюда часто заходил Нехси, старый седой жрец. Остальные люди рода старались не приближаться к хижине. Ахавер хоть и мудр, но кто знает, что может набрести в его большую угловатую голову с черными густыми волосами. Единственный, кто решался приходить к Ахаверу, был Уахен — любимец всего рода…

Но вот уже трижды разливался Хапи, а Уахена нет: пропал где-то в стране Иаа[3]. Ахавер послал его туда за слитками красного мягкого металла, из которого делали лопаты и мотыги. В Кеме[4] меди не было, а каменные лопаты и мотыги гораздо хуже медных.

Не только родственники вспоминали об Уахене. Сам Ахавер часто всматривался вдаль, на восток. Но на тропинке, убегавшей к границам Кеме, никто не появлялся. Вот и сегодня старшина напрасно вглядывался в голубые тени равнины.

Ахавер спустился с холма. У самой хижины он встретился с Нехси. Старик почтительно склонился перед старшиной рода. Большой священный Тота, выточенный из слоновой кости, тяжело свесился с тощей шеи жреца.

— Ты, мудрец! — хмуро сказал Ахавер. — Где Уахен?

— Я только след на пыли от ног мудрости, — смиренно возразил жрец. — Мудрость и знание — в руках Ра![5]

— Я направил его в Иаа по твоему совету! — продолжал Ахавер. — Ответь мне, где Уахен? Где лучший виноградарь рода Тота? Не по злому ли умыслу нашептывал ты мне его имя, когда я решал, кого послать за медью?

Нехси нахмурил брови, но его голос по-прежнему звучал тихо и смиренно.

— Я сказал ему на прощанье: «И обнимешь ты детей своих, и успокоишься в гробнице своей!»[6] Такие слова даром не говорят! Вернется Уахен… Три осла, навьюченных просом, кожами и вином, ушли с ним. А это много! Будет у нас медь…

Ахавер молчал. Он знал, что старый жрец боится умных людей и будет рад гибели Уахена. Но что мог Нехси сделать отважному смельчаку, который отправился в далекую страну Иаа? В этом долгом и опасном пути все зависело от самого Уахена.

— Не говори плохих слов, — прервал молчание Нехси, видя, что Ахавер все еще хмурится. — Взгляни — Ра вступает![7] В такое время нехорошо браниться!

Ахавер посмотрел на солнце, уплывающее за горизонт, потом еще раз взглянул на тропинку. Тени сгущались. Но его глаза уловили на равнине движение. Он вздрогнул и приподнял голову. Жрец тоже посмотрел на тропинку.

— Человек!.. — произнес он.

Ахавер не ответил.

— К нам идет, — добавил жрец.

Ахавер молча наблюдал за темной человеческой фигурой, чуть видневшейся среди зарослей.

— Не Уахен! — со скрытым облегчением определил Нехси.

Ахавер и сам видел, что это не Уахен. Он отвернулся и, пригнувшись, вошел в хижину.

Не торопись! — прошептал вдогонку Нехси. — От радости не прячутся, а от горя не спрячешься. Но радости ждать неоткуда. Быть беде…

И беда пришла.

Это был вестник, посланный соседним мирным племенем. Он сообщил, что из Пунта[8] идут кочевники. Они уже не раз совершали набеги на племена земледельцев и скотоводов, поселившихся по берегам Хапи. Хорошо вооруженные, привыкшие к охоте на зверей, кочевники были сильными воинами. Земледельцы и скотоводы отвыкли от оружия и не могли дать отпор врагам. Они пытались защищаться, но всякий раз пришельцы оттесняли их к прибрежным зарослям. Потеряв друг друга из вида, мирные жители бросались в разные стороны и прятались поодиночке в тростнике и папирусе. Большинству удавалось спастись, потому что никто не знал тайные тропы у Хапи так хорошо, как они.

Разграбив селения, перебив скот и разрушив хижины, кочевники уходили. И тогда из тростников появлялись хозяева опустошенных земель и превращенных в руины селений. Справив погребальные обряды и похоронив убитых, они принимались за работу: восстанавливали засыпанные оросительные каналы, заново строили хижины, собирали оставшееся зерно, чтобы весной засеять поля, пересаживали поломанные и выдернутые с корнями виноградные лозы.

Плодородная земля быстро залечивала раны. Жрец произносил заклинанья, обращаясь к богам с просьбой уберечь род от набегов. Но проходил год-другой, и кочевники вновь появлялись из Пунта, неся с собой смерть и разрушение…

Выслушав гонца, Ахавер приказал накормить его и заперся в хижине с Нехси.

А наутро был созван Большой Совет. Весь род Тота собрался у главного жилища. Из хижины вышел Ахавер, за ним — Нехси. Жрец был увешан бусами из морских раковин. Причудливой формы побрякушки торчали из его ушей. Такой наряд не предвещал ничего хорошего. В толпе воцарилось тревожное молчание.

— Люди Тота! — мертвенным голосом воззвал Нехси. — Богиня Сохмет[9] гневается на нас! Она снова послала кочевников на берега Хапи! Готовьтесь к пляске Муу![10]

Ряды собравшихся заколебались. Раздался плач.

Жрец поднял над головой выточенную из слоновой кости священную птицу Тота.

— Готовьтесь к пляске Муу! — повторил он.

— Готовьтесь к битве! — возразил кто-то громким голосом.

Руки жреца, поднятые кверху в заклинании, замерли. Ахавер привстал с обрубка дерева. Все повернулись на голос. В задних рядах стоял Уахен.

— Готовьтесь защищать свои жилища и поля! — продолжал он. — Я привез медь. Готовьтесь делать топоры и наконечники стрел! У кочевников нет медного оружия. Мы сильнее их!

— Уахен! Уахен! — пронеслось по толпе.

К Уахену бросилась жена, стройная черноволосая Тентира. Бронзовый от загара крепыш Вади повис на шее отца.

— Уахен! — злобно сказал жрец. — Ты нарушаешь все законы Тота! Ты прервал мою речь! Разве тебе не страшен гнев Ра?

Повелительным жестом старшина рода остановил жреца.

— Ты привез медь, Уахен? — спросил он.

— Да, Ахавер! Два осла вернулись со слитками меди. Третий пал в дороге. Я выполнил твой приказ! Мы успеем подготовить к приходу кочевников много хорошего оружия.

— Нет, Уахен! — возразил Ахавер. — Люди Тота не должны тратить металл на оружие. Оно будет отнято кочевниками, и медь пропадет даром. Мы зароем драгоценные слитки в землю, выждем в тростниках, когда враги уйдут с нашей земли, и тогда разожжем большие костры, чтобы ковать лопаты

Люди стали расходиться по своим хижинам. Тревога щемила их сердца.

— Готовьтесь к пляске Муу! — кричал им вслед жрец Нехси.

Далекое эхо повторяло этот мрачный призыв: «У-у, у-у, у-у!».

В хижине Уахена все осталось таким, каким было, когда виноградарь покинул родное селение. Глиняным ковшиком Уахен зачерпнул холодную воду из большого кувшина, врытого в пол хижины, отпил несколько глотков и присел на скамейку. Снаружи доносилось потрескиванье огня в очаге: Тентира готовила еду. Пахло рыбой, горячим хлебом и ароматными корнями.

Вади не отрываясь смотрел на отца. Он ждал, когда тот начнет рассказывать о далекой стране Иаа. Но мысли Уахена были заняты другим.

— Слушай, сын! В прошлый набег тебя спасла мать. Она по пояс в воде пряталась с тобой в зарослях папируса, согревала тебя своим дыханием. Теперь ты совсем большой. Сам должен помогать нам… Найди потайное место и вырой яму. Мы спрячем туда посуду и одежду.

Вади вскочил, но остановился в дверях.

— Отец, скажи, Неужели ты, такой большой и сильный, боишься кочевников? И все в нашем роде сильные! Почему же мы бежим от них, как козы от льва?

— Иди, сын! — строго сказал Уахен. — Тебе еще рано обсуждать дела старших. У нас нет хорошего оружия и мы не привыкли воевать.

Вади ушел. Уахен долго сидел, глядя в земляной пол. Он думал над тем же, над чем и Вади. Почему их род должен терпеть набеги кочевников? Почему люди Тота не могут разбить их и спокойно зажить на плодородной и богатой земле Хапи? Ахавер говорит не надо тратить медь на оружие. Нехси призывает не к борьбе, а к пляске Муу. Может быть, они хотят, чтобы несчастье не уходило из рода Тота? Напуганные люди послушны жрецу и верят, что только его заклинанья могут помочь им. Может быть, в этом причина?..

В тот день люди Тота работали до глубокой ночи. Они прятали все ценное, что накопилось за годы напряженного труда, и готовили старое оружие: луки и копья. Такое же оружие имели и кочевники, но они умели ловко пользоваться им. А люди Тота привыкли держать в руках лопаты и серпы, а не луки.

Восток уже алел, когда погасли последние костры. Селение заснуло. Уахен устроился рядом с хижиной на циновке. Тентира и Вади спали внутри.

Над Хани висел рогатый месяц. На равнине лаял шакал. Из зарослей тростника доносилось тяжелое чавканье — какие-то крупные животные шли на водопой.

Вдруг над водами широкого Хапи пронесся низкий гортанный крик. И, точно по команде, замерли все остальные ночные звуки. Крик повторился, но уже гораздо ближе. Когда он прозвучал в третий раз — все жители селения были на ногах. Это караульные передали сигнал о приближении кочевников.

Мужчины, схватив оружие, бросились к главному жилищу и столпились здесь, молчаливые и угрюмые. Женщины с детьми стали отходить к Хапи, туда, где предутренний ветерок шелестел высокими тростниками.

Минут через двадцать прибежал караульный, который первым заметил врага. Мужчины расступились, чтобы он мог подойти к Ахаверу, стоявшему вместе с Нехси у самого входа в хижину.

— Ахавер, — с трудом переводя дух, сказал караульный. — Их много! Они идут по обоим берегам Хапи… Я видел, как они переговаривались языком факелов.

— Далеко они?

Караульный не успел ответить. Из-за туч, прикрывавших горизонт, показался околышек солнца. Лучи брызнули на холм и неярким ласковым светом залили хижину и толпу смуглых мускулистых людей Тота. Все склонили головы, приветствуя появление светила. И в этот момент над согнутыми спинами мужчин просвистела первая стрела. Она ударилась в стену хижины рядом с Ахавером и, пронзив ее, ушла в плетенку по самые перья. Раздался боевой клич кочевников. Из леса высыпало полсотни черных полуголых фигур.

Мужчины рода бросились за хижину, а Нехси нырнул в темную дверь главного жилища. Жрец чувствовал себя здесь в безопасности. Он знал, что кочевники побоятся вступить в рукопашную схватку. Оставаясь недосягаемыми для стрел осажденных, они начнут обходить холм. Их кольцо не сомкнется лишь в одном месте — у тропинки, которая ведет к берегу Хапи. Окруженные со всех сторон, осыпаемые стрелами, люди Тота начнут отступать к реке. Тогда и он, Нехси, кинется по тропинке в тростники.

Так было уже не раз. Так произошло и в этот день. Кольцо врагов подковой охватило холм. Теперь стены хижины больше не защищали осажденных. Один за другим падали люди Тота, пораженные стрелами кочевников. Уахен выпустил по врагам три стрелы, но ни одна из них не долетела до цели.

Ахавер дал сигнал отступать. Мужчины кинулись по тропинке к зарослям. Они бежали в панике, ни о чем не думая, лишь бы добраться до зеленой стены.

Впереди Уахена бежал Нехси. Он отчаянно размахивал руками и тяжело дышал, вобрав голову в плечи. У зарослей жрец поскользнулся и упал. Но точно пружина подкинула его старое тело. Он вскочил и скрылся в тростнике. Священный Тота, оброненный жрецом, остался лежать на тропинке. Уахен на бегу подхватил тяжелую костяную птицу и тоже скрылся в зарослях.

Солнце стояло уже высоко, а кочевники все еще шарили по тростникам. Разбившись на небольшие отряды, они разошлись по звериным тропам и вылавливали поодиночке тех, кто не успел хорошо спрятаться. Короткий предсмертный крик взлетал над зарослями — и опять все замолкало, пока в руки кочевников не попадала новая жертва.

Уахен вместе с Вади, который разыскал отца в гуще тростника, лежал под огромной корягой, занесенной сюда во время разлива. Бессильную ярость чувствовал Уахен, прислушиваясь к каждому шороху. За всю жизнь ни разу не пришлось ему схватиться в рукопашную с врагом. Он ощущал силу своих мускулов. Они невольно напрягались — и упругие желваки перекатывались под кожей. Встретиться лицом к лицу с кочевниками — вот чего хотелось ему больше всего. И тогда ни один из пришельцев не устоял бы перед ним. А если бы весь род Тота плечом к плечу вплотную подошел к кочевникам? Не многие из них вернулись бы из набега.

Но это понимали и кочевники. Поэтому они не вступали в открытую схватку, предпочитая вылавливать людей Тота поодиночке.

Вблизи коряги, под которой прятались Уахен и Вади, послышались шаги. Отец и сын прильнули к земле и замерли. Показались черные фигуры кочевников. Их было пятеро. Они медленно шли сквозь тростник, внимательно осматриваясь по сторонам. На таком расстоянии Уахен легко мог выпустить из-за укрытия смертоносную стрелу. Но не успел бы он второй раз натянуть тетиву, как кочевники пронзили

Черные фигуры проскользнули мимо. Уахен в порыве злобы сжал пальцы в кулак и вдруг почувствовал: ведь он сжимает в руке священного Тота, потерянного жрецом.

Смутная догадка мелькнула в голове Уахена. Взгляд остановился на куче бамбуковых палок, занесенных половодьем.

— Вади! Ползи… Притащи! — прошептал он, указывая на бамбук.

Вади послушно пополз между кочек. Пока смуглое тело мальчика ящерицей скользило по болоту, догадка Уахена превратилась в уверенность…

Разбежавшиеся по тростникам люди лежали в своих временных убежищах. Когда поблизости не было ничего подозрительного, они взбирались на кочки и, вытянув шею, вглядывались сверху в сплошное зеленое море. По легкому покачиванию тростника они определяли, где находятся враги.

Один из мужчин выглянул поверх зарослей и замер в удивленной позе. Он увидел над тростниками бамбук с лоскутком кожи. На самом верху палки сидел священный Тота. Что мог означать этот непонятный сигнал? Может быть, враги уже покинули заросли и жрец созывает людей, чтобы обратиться к богам с благодарностью за спасенье? Поколебавшись с минуту, мужчина пополз к знаку.

Вскоре к Уахену подползли еще четверо из тех, кто прятались поблизости и заметили сигнал. Уахен расставил их вдоль тропки, по которой недавно прошли кочевники. Мужчины притаились. Ждать им пришлось недолго. Раздалось легкое похрустыванье, из зарослей показались трое кочевников. Пять стрел почти одновременно сорвались с тетивы. Выпущенные с близкого расстояния, они били наповал. Только один кочевник успел издать хриплый вопль.

Люди Тота оттащили убитых с тропки и приготовили новые стрелы.

— Стойте здесь! — сказал Уахен. — А я со священным Тота поползу дальше — соберу людей рода. — И он исчез в тростниках. Вади скользнул в заросли за отцом.

То тут, то там над высокими метелками тростника взлетала священная птица, призывая к отпору. Уахен зигзагами пробирался по зарослям, собирал людей и оставлял у троп засады.

К вечеру на топких берегах Хапи лежал не один десяток сраженных кочевников. Пришельцы поздно догадались, что тростниковые заросли стали для них ловушкой. С воплями бросились они на чистое место, подальше от болота.

— За мной! — крикнул Уахен, потрясая бамбуковой палкой.

Люди Тота кинулись преследовать врагов. Заросли остались позади. Но теперь уже ничто не могло остановить окрыленных победой мужчин рода. Они бежали, видя впереди Уахена с высоко поднятым над головой костяным ибисом.

Кочевники миновали селение и устремились к лесу, откуда они появились на восходе солнца. Их осталось совсем немного…

Ночью на холме запылал большой праздничный костер. На торжество собрались все люди Тота. Ждали, когда Ахавер и Нехси выйдут из главного жилища, у входа в которое стояла бамбуковая палка с куском кожи и священной птицей наверху. А в жилище решалась судьба Уахена.

— Он не выполнил волю богов! — глухо говорил жрец. — Он должен понести наказание.

Ахавер насмешливо посмотрел на него.

— Он присвоил власть старшины рода и вместо тебя повел людей Тота! — повысил голос старик.

Ахавер нахмурился.

— Берегись! — продолжал Нехси. — Люди могут отвернуться от тебя, и Уахен займет почетное жилище старшины рода и будет есть и пить из твоей медной посуды.

— А что говорят твои боги? — спросил Ахавер.

— Смерть! — торжественно произнес жрец.

Наступило молчание.

Нехси взял со стола грубую медную кружку, наполнил ее какой-то жидкостью и протянул Ахаверу.

— Позови Уахена! — сказал жрец. — Пусть он выпьет из твоих рук вино истины. И если он останется жив, — значит, я неправильно понял волю богов.

Ахавер принял кружку.

Уахен послушно явился в главное жилище.

— Ты звал меня, Ахавер?

— Да, звал! — ответил старшина рода, не глядя на него. — Ты привез медь… Ты был мужественным в бою с кочевниками… Прими мой дар — эту медную кружку — и выпей вино.

Глаза Уахена радостно блеснули. Он залпом осушил кружку.

— А теперь идемте на праздник, — сказал жрец.

Они вышли из хижины и остановились в дверях, освещенные пламенем костра.

— Люди рода! — пронзительно крикнул жрец. — Что ждет того, кто осквернит священную птицу Тота?

— Смерть! — прозвучал хор голосов.

Это был обычный вопрос жреца и обычный ответ людей рода. Так начинались многие обряды. Только Уахен вдруг покачнулся, схватился за горло и упал. Лицо его почернело.

Пораженные стояли у костра жители селения. Даже Тентира и Вади не шелохнулись. С ужасом смотрели они на тело Уахена.

Жрец не дал людям опомниться.

— Он не выполнил волю богов, которую я поведал ему перед битвой! — кричал Нехси, указывая пальцем на Уахена. — Он должен был освятить бамбук божественным ликом Ра! Только тогда священный Тота мог вознестись на это древко.

Жрец сорвал с бамбуковой палки кусок кожи, прикрепленный Уахеном, вытащил из-под одежды белый отрезок ткани с изображением бога Ра и привязал его под костяным ибисом.

— Тота милостив! — продолжал кричать Нехси. — Он спас наш род от кочевников и покарал только Уахена. Поклонимся же нашему священному и справедливому Тота!

Люди рода склонили головы и вытянули руки к костяной птице, гордо сидевшей на высоком бамбуке с белеющим в полутьме отрезком ткани.

А Уахен — тот, кто спас род от кочевников, — лежал неподвижный и безучастный под одним из первых древнейших знамен, рожденных народной мудростью.

Золотой дракон

Орула знали все ремесленники Гетского царства[11]. Никто не мог сделать лемех плуга лучше, чем он. Ничьи ножницы и садовые ножи не были такими острыми и крепкими, как изделия его проворных рук. Ни у кого монеты не получались такой правильной формы, с таким четким изображением греческих монархов и римских завоевателей, как у Орула.

Его маленькая мастерская стояла на берегу реки Берцавы. И часто к нему, простому труженику, не имевшему никакой татуировки на груди и не носившему войлочный колпак[12], скакали гонцы из столичного города Аргедавы от самого Биребисты[13]. Первый и величайший из царей гетских снисходил даже до того, что разрешал Орулу самому привозить во дворец изготовленные по царскому приказу изделия.

Неделю назад к Орулу приехал гонец Биребисты с новым заказом: вылить из золота большой царский кубок в виде рога буйвола. Гонец передал умельцу два тяжелых слитка драгоценного металла и сказал, что в оплату за труд Орул может взять себе одну седьмую часть золота. Это была щедрая плата, но не золото обрадовало мастера. Больше всего на свете он любил работать над каким-нибудь новым изделием. А такой кубок ему еще не приходилось делать. Говорили, что скифы[14] пьют

Для формы, в которую заливают расплавленный металл, Орул выбрал огнеупорную глину и смешал ее с особым порошком своего изобретения. Этот порошок придавал глине вязкость, и она не трескалась от жара. Затем ремесленник приступил к самой ответственной и тонкой работе. Ему надо было в большом глиняном коме сделать углубление в форме рога и вставить в него рогообразный вкладыш с таким расчетом, чтобы между стенками углубления и вкладышем остался тонкий зазор. Его заполнит расплавленный металл. Когда он застынет, форму можно разбить и вытащить из нее готовый золотой рог.

Но это еще не все. Орул хотел, чтобы кубок был украшен рисунками. Что же изобразить на нем? Ну, конечно, — подвиги Биребисты! И вот в глиняных стенках углубления появились вдавленные очертания крепостей. Такие крепости строили по приказу царя Биребисты. В них спасались даки и геты[15] от постоянных нашествий римских легионов[16].

Появился на глине и другой рисунок. Большая человеческая фигура шествует впереди войска. В первых рядах шагают люди в войлочных колпаках. За ними идут и едут на телегах простые даки и геты без головных уборов. Так изобразил умелец еще одно свершение Биребисты, который создал в стране единую армию.

Раньше племена, населявшие царство, пытались бороться с римлянами поодиночке. Каждое племя имело своего вождя и воевало отдельно от других. Биребиста подчинил себе всех вождей и слил многочисленные отряды воинов в одну большую армию.

На пятый день мастер закончил форму. Теперь оставалось высушить ее, расплавить золото и вылить металл в углубление. Прошло еще два дня. Форма подсохла. Огненная струя металла, шипя и потрескивая, заполнила ее. Орул вытер пот, ополоснул в глиняном горшке обожженные, закоптелые руки и вышел из мастерской.

Стоял яркий солнечный день. Внизу голубела Берцава. Даль была ясной и ласковой. Но Орул не замечал ничего. Он прислонился к двери и старался не думать о возможной неудаче. Но все-таки где-то в душе у него шевелилось маленькое сомнение. Металла вошло в форму больше, чем он предполагал. Его не беспокоило, что та часть золота, которая предназначалась ему, тоже ушла в глину. Волновало другое: в чем же он мог ошибиться?

Задумавшись, он не услышал пофыркиванья за своей спиной и очнулся только тогда, когда Бату: — рослый красивый конь, который пасся рядом с мастерской, грубовато ласкаясь к хозяину, толкнул его в плечо.

— Иди! Не до тебя! — буркнул Орул, но все-таки потрепал коня по крутой шее.

Часов тогда не существовало. Вместо них служило солнце. А у Орула было еще и какое-то внутреннее чутье, которое безошибочно подсказывало ему время, когда надо вынимать изделие из формы.

Несколько осторожных ударов — и горячая глина растрескалась, распалась на части. Обжигая пальцы, Орул выхватил из осколков блестящий рог и… ужаснулся. Кубок не получился. Там, где должно было находиться острие рога, зияла дыра. Внутри кубка образовались золотые перекладинки. Вероятно, глиняный вкладыш растрескался, металл проник в трещины, соединил стенки рога и затвердел тонкими поперечниками.

Такой неудачи Орул не переживал давно. Угрюмо вышел он из мастерской, зажав в руке испорченный кубок. Бату, увидев хозяина, перестал щипать траву и вновь направился к нему. Орул сердито замахнулся на коня искалеченным рогом… Раздался ужасающий, пронзительный вой. Бату ударил разом копытами, захрапел, взвился на дыбы и отпрянул прочь. Орул выпустил из пальцев кубок и присел от неожиданности.

Проскакав шагов двадцать, конь остановился. А его хозяин долго смотрел на сверкающий рог, потом нагнулся и осторожно, с опаской, поднял его с земли, повертел свое изделие в руке, наконец осмелился и заглянул внутрь. Ничего страшного там не было: узкую часть рога перегораживали перекладинки. Когда Орул взмахнул рукой, воздух с силой пронесся между тонкими перегородками, и они зазвучали. Да как! Дакийские охотники и скотоводы умели делать дудочки, рожки, свирели, но ни один из этих инструментов не издавал таких пронзительных воплей.

Орул легонько поводил рогом по воздуху. Раздалось низкое негромкое завывание. Бату опять насторожился. Орул сильнее замахал рогом — завывание усилилось. Конь галопом понесся к реке. Но стоило Орулу крикнуть: «Ба-а-ту!» — как конь остановился, прядая ушами, и повернул назад.

— Ты достоин награды! — сказал Орул. — Ты мне подал хорошую мысль!..

Орул жил одиноко. Жену и дочь несколько лет назад римляне угнали в рабство. Бату был единственным близким существом. Орул разговаривал с конем, как с человеком, и тот внимательно слушал хозяина, покачивая длинной головой.

— Собирайся в дорогу, — продолжал Орул. — Если и Биребиста похвалит тебя, — получишь торбу с овсом!..

К вечеру Орул доскакал до Аргедавы. Спрыгнув у ворот дворца с лошади, он снял мешок с золотым рогом и назвал стражнику свое имя.

Биребиста ужинал. Вместе с ним сидели за столом трое приближенных царя в войлочных колпаках. Один из них, самый старший, с белесыми страшными глазами, убеждал Биребисту не посылать свои войска навстречу римским когортам[17].

— Первый и величайший из царей! — говорил человек с белесыми глазами. — Воевать с Римом так же бессмысленно, как стремиться выпить море! И чего ты страшишься? Римляне — народ умный. Они не тронут ни тебя, ни твоих приближенных. Они заберут в рабство несколько тысяч дулов[18] и наложат дань на царство. А мы сил не пожалеем и соберем ее с избытком! Есть с кого брать!

— Не бывать этому! — твердо ответил Биребиста.

— А ты прислушайся к голосу людей твоих! — возразил собеседник.

— Что ты хочешь сказать, Раку? — грозно спросил царь.

— Кто хвалит тебя? — вопросом на вопрос ответил Раку. — Скотоводы хвалят, ремесленники, земледельцы! А люди в войлочных колпаках молчат. И это недобрый знак!

— Глупы эти люди, и я не боюсь их! Так и передай им! А еще скажи, что не для дулов стараюсь! Когда будет власть моя непоколебимой и могучей, когда никто не сможет требовать с меня дани, тогда и людям в колпаках станет еще лучше и смогут они брать со своих дулов еще больше! А сейчас — идите и будьте верны царю своему!

Как только приближенные Биребисты вышли из комнаты, слуга ввел Орула.

— Ты хочешь обрадовать меня? — спросил царь, и лицо его разгладилось, морщины гнева сбежали с высокого лба. — Я даже не прикажу взвешивать кубок, лишь бы он был похож на скифские рога. Сколько взял золота, — все твое!

— Первый и величайший из царей! — воскликнул Орул. — Не знаю, обрадую ли тебя. Только золота у меня не осталось ни крошки!

— Разве дулы стали богаче

— Об этом судить тебе, а не мне! Я простой мастер и лишь в металлах разбираюсь. Да и в них не до конца… По твоему приказанию делал я кубок царский, а вышло…

Орул вытащил из мешка кубок. Биребиста взял его, осмотрел. Морщины опять набежали на лоб.

— Не спеши с судом! — сказал Орул. — Тайна здесь сокрыта! Вели выйти слугам…

Утром во все концы страны поскакали посланные царем люди. Они собирали лучших ремесленников в Аргедаву. А к Берцаве, где стояла мастерская Орула, двинулось несколько телег. Впереди на Бату ехал Орул. Конь шел ходко и легко, — видно, он хорошо полакомился в ту ночь царским овсом.

Погрузив на телеги все свое имущество и оборудование мастерской, Орул вернулся в Аргедаву. С тех пор долго никто не видел знаменитого мастера и ничего не слышал о нем. По городу ходили разные слухи. Поговаривали, что Орул с другими дакийскими мастерами делает по приказу царя новое оружие. Но мало ли что говорят в народе…

К концу лета на западных границах Гетского царства опять стало неспокойно. Римляне перешли реку Истр, взяли несколько пограничных крепостей и двинулись в глубь страны. Биребиста собрал войско и начал готовиться к отпору.

Накануне выхода воинов в поход царь послал слугу за Орулом.

— Сколько драконов ты успел сделать? — спросил Биребиста.

— Сорок шесть бронзовых и один золотой — из твоего кубка! — ответил Орул. — Вот он!

Мастер подал царю свое изделие. Это был тот же рог, только его широкому концу-раструбу умелец искусно придал сходство с угрожающе оскаленной пастью дракона. Биребиста повел драконом по воздуху — в комнате раздался пронзительный вой. Оба — и царь, и Орул — с удовольствием прислушивались к этому душераздирающему звуку, от которого хотелось зажать уши.

— Бронзовые драконы еще больше и звук у них громче, — сказал Орул. — И еще хочу сказать тебе, первый и величайший из царей… Если дракона посадить на длинную палку, то звук усилится!

— Делай! В твоем распоряжении ночь! — милостиво сказал царь. — А в награду я надену на твою голову войлочный колпак!

— Я и так обласкан тобой! — Орул низко поклонился. — И лучшей не будет для меня награды — разбей римлян! Народ в сердце твое имя высечет!..

На рассвете ожила, задвигалась, зашумела столица Гетского царства. Зажглись костры на полях вокруг Аргедавы. Тут ночевали те отряды, которым не хватало места за городскими стенами.

На дорогу, ведущую на запад, вышли первые ратники. Они уже были далеко от города, а в путь трогались все новые и новые отряды. Они пристраивались к бесконечному потоку и безостановочно двигались вперед. Длинной пестрой лентой растянулись войска Биребисты.

Были здесь и пешие бойцы с луками, мечами и щитами, и конница, вооруженная копьями и саблями. Двигались и телеги, груженные воинскими доспехами и домашним скарбом. На телегах ехали женщины и дети. Это была не только армия, — весь народ вооружился и шел защищать свою родину. Позади оставались пустые селения. Даки и геты от мала до велика выступили в поход.

В голове колонны продвигался конный отряд ремесленников. У каждого был изогнутый меч и палка, на конце которой торчал какой-то продолговатый предмет, укутанный в кусок материи. Впереди ремесленников ехал Орул в новом войлочном колпаке.

Биребиста возглавлял войско. Он был в хорошем настроении и самодовольно поглядывал на отряд ремесленников. Раку, сопровождавший царя, тоже смотрел на них. Но в его белесых глазах горела только злоба.

— Орул еще ничего не сделал! — сказал он довольно громко. — Не рано ли возвел ты его в число знатных людей царства? По голове ли ему колпак?

Биребиста повернулся в сторону Раку, поднял руку с тяжелой плеткой и хлестко стегнул своего жеребца. Конь кинулся вперед. Раку помчался за царем и, догнав его, молча поехал рядом.

— Смотри! — угрожающе сказал Биребиста и указал на толстый рубец, вздувшийся на крупе коня. — Тебе предназначалось!..

Раку заморгал белесыми глазами и больше не произнес ни слова.

Три дня продвигалось на запад войско Биребисты. На третью ночь ветер донес до раскинувшихся лагерем отрядов запах гари. В той стороне, откуда он дул, полыхало зарево пожаров.

В полдень следующего дня две армии сошлись на берегу неглубокой безымянной речки. Биребиста знал, что римляне вначале бросят в бой пехоту. Затем слева или справа появится их конница.

Даки и геты могли противостоять пешим римским воинам. Но царь не помнил случая, чтобы удалось выдержать атаку конницы.

Он выставил на берегу реки заслон из лучников и воинов, вооруженных мечами. А конный отряд ремесленников разделил на два отряда и послал их на фланги своего войска.

Орул оказался слева. С ним было двадцать ремесленников. Они въехали на пригорок, куда не могли долететь стрелы римлян, и стали ждать.

Во вражеском лагере шла подготовка к атаке. С пригорка было хорошо видно, как отряды римлян подтягивались к реке. Конница стояла пока в отдалении. Поблескивали на солнце щиты и копья. Изредка через реку перелетали стрелы. И вдруг туча стрел взвилась над водой. И сразу же воздух огласился громкими криками.

Стрелы даков и гетов обрушились на римлян. По воде поплыли убитые. А с того берега шли и шли новые отряды, и вскоре первые римляне преодолели реку. Началась рукопашная схватка.

Чем больше римлян появлялось на берегу, тем шире раздвигался фронт битвы. В ней уже участвовал не только заслон, поставленный Биребистой, но и другие отряды, находившиеся позади.

Когда все даки и геты были втянуты в кровавую стычку, конница римлян стала продвигаться к реке. Ей предстояло обойти место битвы и, переправившись вброд, ударить с фланга. Обычно даки и геты не выдерживали такого удара. Начиналась паника, которая кончалась полным разгромом.

Конница римлян направилась как раз в ту сторону, где ее поджидал Орул с ремесленниками. Вздымая каскады брызг, кони с ходу пересекали реку.

Орул, сжимая поводья, ждал, когда все римляне окажутся на берегу. Ремесленники нетерпеливо поглядывали на своего предводителя.

— Вперед! — приказал он.

Горсточка даков понеслась навстречу лавине римской конницы. Между ними оставалось не больше двух сотен шагов. Казалось, что сейчас эта широкая волна коней и всадников обрушится на ремесленников, сметет их, раздавит, и праха не останется от кучки безумцев.

Орул на всем скаку поднял руку. По этой команде ремесленники сдернули чехлы с продолговатых предметов, прикрепленных к палкам. Будто пламя полыхнуло над ними — засияли на солнце драконьи пасти и хвосты. Многоголосый вой пронесся по берегу.

Приученные к страшным звукам, кони

Конница рассеялась. Но пехота римлян еще продолжала драться.

Орул оставил ремесленников на пригорке, а сам поскакал к Биребисте, чтобы сообщить о полном успехе и получить новые указания. Биребиста отличался силой и смелостью. Найти его можно было только в гуще схватки. Туда и помчал Бату своего хозяина.

Вдруг конь почувствовал, что ослабели поводья. Орул выпустил их и схватился рукой за стрелу, которая пробила ему грудь ниже левой ключицы. Голова его бессильно опустилась, и он увидел тупой конец стрелы. В гаснущем сознании мелькнула пугающая мысль: стрела была своя, дакийская…

Бату остановился. Орул склонился к его шее и замер. Войлочный колпак упал на землю. Подбежавший Раку злобно втоптал его в грязь.

Битва утихала. Оставшиеся в живых римляне бежали и привезли в Рим известие о страшных ревущих драконах.

Изобретение Орула скоро перестало быть секретом. Но даже и тогда, когда драконий рев никого уже не пугал, даки ходили в бой с палками, на которых укреплялось изображение дракона. Это был символ победы. Потом драконов стали рисовать на кусках материи, и долго у разных народов Европы существовали флаги с рисунком дракона-ревуна, изобретенного дакийским ремесленником, которого мы назвали в этом рассказе Орулом.

Мальчик с Везувия

Везувий в ту пору был высокой мирной горой. Внизу на склонах обильно росла трава. Чуть повыше стояли густые леса. А на самом верху громоздились голые скалы, покрытые шапкой снега и льда.

Загородная вилла Люция — богатого рабовладельца из города Помпеи — находилась на склоне Везувия, в центре горных пастбищ. Здесь рабы пасли скот хозяина, доили коров, стригли овец. Рядом с виллой стояла кузница. В ней работали Люципор и его сын Николо.

Люципор — не настоящее имя отца Николо. Рабам не полагалось иметь своих имен. Люципор означало — «раб Люция». Для Николо хозяин почему-то сделал исключение. Мальчик и в рабстве продолжал носить имя, которое дали ему на родине — в далекой Фракии[19], откуда три года назад его вместе с отцом пригнали в плен.

На рынке рабов Люций отдал за них немалые деньги, потому что и отец и сын были ремесленниками. Сразу же после того, как их с рогатинами на шее привели на виллу, рабовладелец направил отца и сына в кузницу и лично проверил, действительно ли они мастера.

Николо быстро развел горн. Отец приготовил инструменты. И когда положенная в уголь пластинка железа накалилась, сын ловко перебросил ее на наковальню. Застучал молот. Отец ковал, а Николо поворачивал пластинку, которая на глазах у Люция стала принимать форму изогнутого кинжала.

Хозяин остался доволен.

С тех пор Николо с отцом не выходили из кузницы. Они и спали здесь же на куче соломы. Но и это было проявлением большой милости рабовладельца. Остальных рабов Люций запирал на ночь в сырые темные землянки.

В минуту благодушия Люций поговаривал даже о том, что придет день, и он отпустит Николо с отцом на откуп. И Люципор работал без устали, в надежде, что хозяин исполнит обещание. Выйти на откуп — это значит самому распоряжаться своей работой, выплачивая значительную часть дохода рабовладельцу. Из откупщиков — прямой путь в вольноотпущенники, которые считались полузависимыми от рабовладельца людьми. Внуки вольноотпущенника становились полностью свободными. Иными словами, — дети Николо могли освободиться от рабства. Этой мечтой жили Николо и Люципор.

— Давай, давай, сынок! — то и дело покрикивал отец, с утра до вечера махавший тяжелым молотом.

К ночи они так уставали, что часто, не дождавшись ужина, ложились на солому и ничто не могло разбудить их до восхода солнца.

Но в эту ночь они все-таки проснулись. Люципор первый поднял голову и посмотрел в темноту кузницы. Все вокруг было спокойно, и он удивился своему неожиданному пробуждению. Его голова опять склонилась на солому, и он услышал далекий гул, который, казалось, шел из-под земли.

Люципор привстал. Гул пропал. Он приник ухом к соломе и понял, что гудит земля, как будто рядом с кузницей проходит стадо коров или овец.

«Не воры ли?» — подумал Люципор и, толкнув в бок Николо, побежал к двери. Верный раб хотел услужить господину. Это могло приблизить день выхода на откуп.

Николо вскочил и тоже подошел к двери.

То, что они увидели, поразило их. Над тропинкой, которая вела к вершине Везувия, горела цепочка передвигающихся огоньков. В их беззвучном безостановочном движении было что-то таинственное и страшное. Лишь приглядевшись, Люципор понял, что это факелы. Их несли полуголые люди, молча и быстро поднимавшиеся в гору.

— Кто это? — шепотом спросил Николо.

— Наверно, беглые рабы, — ответил отец. — Добрым людям незачем ночью бродить в горах… Никогда не следуй их примеру. Бегство приводит только к гибели. Мы с тобой не так дешевы, как сарды[20]. С нами считаются. Мы и так станем свободными.

Цепочка огоньков уходила все дальше и дальше и, наконец, исчезла. Люди вошли в лес. А наутро стало известно, что на Везувий из Капуи убежала группа гладиаторов.

Обеспокоенный близким соседством с беглыми рабами, Люций приказал надсмотрщикам надеть кандалы на рабов. Хозяин на этот раз не пощадил Николо и Люципора. К грохоту молота на кузнице добавилось надоедливое позвякивание цепей, надетых на ноги.

— Мы и так не убежим! Зачем еще эти браслеты! — ворчал отец, но работал по-прежнему быстро и ловко, стремясь заслужить одобрение хозяина.

Через неделю на скотном дворе Люция не досчитали дюжину коров. Вместе с ними пропали два пастуха. Хозяин устроил короткий суд. Все оставшиеся пастухи получили по десять ударов плетью. Но прошла неделя, и снова не вернулись домой еще восемь коров и три пастуха. Стало ясно, что скот угоняют гладиаторы. Туда же, в лагерь на вершине Везувия, уходили и пастухи. Люций выстроил рабов, отсчитал каждого пятого и приказал надсмотрщикам запороть их до смерти. Приказ был выполнен.

— Видишь, к чему приводит бегство рабов! — сказал Люципор сыну. — Они не только погибнут сами! Из-за них умирают и другие…

Однажды Николо возвращался из леса, где жгли уголь для кузницы. Он нес на спине тяжелый мешок с углем. Шел он под гору, но и вниз идти со скованными ногами очень трудно. Весь черный от угольной пыли, Николо еле брел по тропинке. Вдруг кто-то взял его сзади за плечи,

— Отдохни! — сочувственно сказал незнакомый голос.

Николо тяжело передохнул, вытер заливавший глаза пот и посмотрел на незнакомца. Это был рослый белокурый мужчина с красным клеймом на лбу. В стороне от тропинки стояли сгрудившись другие люди. Все они, улыбаясь, глядели на страшного черномазого мальчонку. Николо растерялся.

— Ты кто такой? — спросил человек с клеймом.

— Я… я… мальчик, — заикаясь, сказал Николо и добавил: — Мальчик с Везувия…

— Вот тебя-то нам и надо!

Николо попятился.

— Да не бойся! Раз ты мальчик с Везувия, — значит, ты должен знать эту гору! Вот и скажи нам, какая тропа ведет на вершину?

Николо указал пальцем на тропинку, по которой поднимались ночью гладиаторы.

— А теперь скажи, где ты сам живешь? — продолжал незнакомец.

— Внизу… У Люция… В кузнице…

— Жди нас в гости! Придем со Спартаком — выкупим тебя на свободу!

Человек с клеймом приподнял брошенный на землю мешок с углем, осторожно положил его на спину Николо.

— Иди, да не упади! — сказал он и повернул мальчика лицом к подножию горы.

Сзади Николо затрещали кусты. Он обернулся. В лесу было пусто, будто все это пригрезилось усталому мальчику.

Николо никому не рассказал о встрече в лесу. Но вечером он все же спросил у отца, знает ли он, кто такой Спартак.

Люципор задумался. Он плохо знал историю своей страны, но все же в его памяти сохранились рассказы старых людей о фракийском городе Спартакос, о древнем племени спартов. Легенды говорили, что на том месте, где раскинулась родина Николо и Люципора, раньше жил огромный дракон. Его убили, а драконьи зубы посеяли по всей стране. И выросло из них племя сильных, гордых, смелых людей — спартов, многие из которых носили имя Спартак.

Выслушав отца, Николо, несмотря на усталость, Долго не мог уснуть. А когда уснул, ему приснился огромный дракон. Ласково виляя хвостом, он спустился с Везувия, проглотил Люция и перегрыз цепи на ногах Николо.

Но сон не сбылся. Люций не погиб на страшных зубах дракона. Утром он вошел в кузницу довольный и радостный.

— Скоро я сниму с вас цепи, — сказал он. — Из Рима идут войска. Завтра с беглыми будет покончено.

Войско претора[21] Клодия в тот же день подошло к Везувию. Сам претор остановился в вилле Люция. Высланные на разведку воины вскоре возвратились и сообщили, что подняться на гору и спуститься с нее можно только с одной стороны. Здесь и расположилось войско. Клодий избрал безопасную тактику. Он решил запереть гладиаторов на Везувии и выждать, когда рабы, лишенные пищи, сами сложат оружие. Вместе с тем претор задумал послать на гору лазутчиков, чтобы иметь точные сведения о численности и планах восставших. Ни один воин не мог выполнить такую задачу, — римского легионера сразу бы опознали. Нужен был настоящий раб, который бы присоединился к беглецам, а затем вернулся к Клодию. Найти такого раба вызвался Люций.

Подумав, он предложил Клодию послать к гладиаторам Николо.

— Мальчишка вернется! — сказал он. — У нас останется его отец. Да и рабы меньше будут следить за ним. Он не вызовет никаких подозрений.

Претор одобрил план рабовладельца. Николо и Люципора привели в виллу.

— Ты хочешь выйти на откуп и стать вольноотпущенником? — спросил Люций у Люципора.

— О да, господин.

— Кажется, время это пришло!

Люципор, звеня цепями, упал на колени. Николо опустился рядом.

— Больше того, — продолжал Люций, — ты минуешь откуп, я сразу подарю тебе свободу! И подарю в тот час, когда вернется твой сын, выполнив наше задание! А не выполнит, — не сносить тебе головы, Люципор! Это говорю я — твой господин! А ты знаешь, я умею держать слово!

Когда стемнело, с Николо сняли кандалы.

— Иди, сынок! — сказал отец. — Теперь наша свобода и моя жизнь в твоих руках.

Освобожденные от цепей ноги казались невесомыми. Николо не чувствовал, что дорога идет в гору — так легко ему было бежать. Он не раздумывал над тем, что произойдет, если ему удастся выполнить задание Люция. Но зато Николо прекрасно знал, что будет с ним и с его отцом, если он не вернется или не сумеет рассказать, как устроен лагерь гладиаторов, сколько у них воинов и что они собираются делать.

Он миновал горные пастбища и, прежде чем войти в лес, оглянулся назад. Внизу широким полукругом горели костры — там стояло войско Клодия. А наверху — ни звука, ни огонька, точно, ни одного человека не было на Везувии. Но это только казалось. Не успел Николо вступить в лес и пройти по тропе шагов двадцать, как крепкие руки схватили его и оторвали от земли. Он вскрикнул от страха, но широкая грубая ладонь зажала ему рот.

— Кто тебя послал, змееныш? — свистящим шепотом спросили его.

Николо ничего не мог ответить, потому что чужая ладонь по-прежнему зажимала ему рот.

— Молчишь? Ну подожди, — сейчас я заставлю тебя петь!

Николо сжался в комочек, ожидая, что на него обрушится град ударов. Но занесенную руку гладиатора остановил его товарищ.

— Как же он заговорит? Ты своей лапой и льву пасть заткнешь! Да и незачем возиться с ним здесь. Пойдем в лагерь — пусть Спартак сам допросит его.

Гладиатор отпустил Николо и подтолкнул его в спину.

— Пошел! Не вздумай убегать!

Николо и не думал о бегстве. Услышав, что его ведут к Спартаку, он почему-то перестал бояться и, когда гладиатор снова грубо пихнул его в спину, Николо сказал:

— Не толкайся! Я сам к Спартаку шел!

— А зачем? — вкрадчиво спросил гладиатор.

— В войско к нему!

Оба гладиатора рассмеялись.

Шли долго. Наконец лес кончился и впереди показался лагерь Спартака. Горели костры. На высоком валу стояли караульные в боевых доспехах. Они пропустили гладиаторов и Николо. Мальчика провели в центр большой площадки. Здесь у отдельного костра сидел Спартак и еще несколько военачальников. Николо вытолкнули к костру.

— Поймали на тропинке в лагерь! — сказал гладиатор.

Спартак посмотрел на мальчика. И Николо с любопытством уставился на гладиатора. Несколько секунд длилось молчание. Все, кто был у костра, приглядывались к Николо.

— Да ведь это мальчик с Везувия! — воскликнул один из гладиаторов. — А ну-ка, подойди поближе!.. Конечно, это он!

Николо узнал человека с красным клеймом на лбу.

— Верно, это я! — обрадовался Николо.

— А зачем ты сюда пришел?

— Я не дождался, когда вы со Спартаком выкупите нас.

Человек с клеймом улыбнулся и рассказал Спартаку о встрече с Николо, о своем обещании освободить мальчика от рабства.

Судьба Николо была решена: его оставили в лагере. Он побродил между

Дойдя до восьмидесяти, он сбился, начал снова, опять сбился и решил сказать Люцию, что здесь пятьсот гладиаторов.

Николо побывал и у вала, ограждавшего лагерь. Там непрерывно прохаживались часовые. Проскочить мимо дозорных было трудно. Но Николо надеялся, что днем он найдет удобную лазейку.

Ему очень хотелось спать. Он вернулся к костру Спартака и лег поодаль.

— Иди ближе к огню! — сказал Спартак. — Замерзнешь!

Николо послушно придвинулся к костру. Теперь он был между Спартаком и потрескивающими поленьями. Слипающимися глазами смотрел он на вождя восставших рабов.

Сидевшие у костра совещались.

— Клодий поймал нас в ловушку, — произнес Спартак. — Спуск с горы закрыт. Римляне не могут взять нас штурмом, но и мы не в силах разгромить их. Тропинки узкие, нам не развернуться, нас перебьют поодиночке. Надо искать другой путь, чтобы перехитрить врагов.

Николо боролся со сном, но его голова опускалась все ниже и ниже, а слова Спартака звучали все глуше, отдаленнее и, наконец, перестали доходить до его сознания.

Проснулся он утром, заботливо укутанный в плащ Спартака. Костер давно погас. Вокруг никого не было. Николо вскочил, осмотрелся. Большинство гладиаторов находилось на верхней окраине площадки. Они сидели на земле и перебирали какие-то длинные прутья. Высокая фигура Спартака виднелась там же.

Николо подошел к нему.

— Ну, проснулся? — спросил Спартак.

Все гладиаторы посмотрели на мальчика. В их глазах светилась грубоватая мужская доброта. Николо стало легко и весело.

— А я знаю, почему ты такой сильный! — сказал он, дотронувшись до упругой руки Спартака. — Твое племя выросло из зубов дракона!

Спартак погладил его по голове.

— Есть хочешь?

— Да, хочу!

— Накормить мальчика с Везувия! — крикнул Спартак.

Никогда еще Николо не был так счастлив, как в то утро. Никто его не ругал и не погонял. И все эти незнакомые люди стали сразу близкими и родными. С мальчиком шутили, посылали с поручениями из одного конца лагеря в другой. И Николо с готовностью бегал по крутым каменистым тропам. Когда поручений не было, он садился рядом с другими и помогал плести из прутьев и лоз какую-то бесконечную длинную лестницу.

— Для чего она? — спросил Николо.

— Это лестница свободы, — ответил человек с клеймом на лбу. — Мы спустимся по ней с горы, неожиданно нападем на римлян и разобьем их. Клодий ждет нас на тропах, а мы появимся совсем с другой стороны. Понял?

Николо понял и вдруг испугался. «А что будет с отцом? — подумал он. — Люций убьет его!» И померкла радость мальчика. Он вспомнил кузницу, скованного отца. Ведь он ждет его, ждет, чтобы получить свободу! Сердце у Николо заколотилось, мысли спутались. Ему не хотелось уходить от Спартака. Николо понимал, что это предательство. Но ведь отца убьют, если он не вернется к Люцию! И мальчик решил бежать.

Он вскочил, прошел несколько шагов и увидел Спартака. Тот задумчиво смотрел вдаль. Николо остановился и прошептал, глядя на вождя восставших гладиаторов:

— Спартак! Клянусь тебе — я ничего им не скажу! Ничего!.. Я только прибегу назад, чтобы спасти отца! Ничего не расскажу!.. Клянусь!..

Спартак не услышал клятвы и не заметил Николо. А мальчик проскользнул к валу. Но, куда он ни бросался, — везде были караульные. Один из них, заметив, что Николо крутится около вала, объяснил ему:

— Туда нельзя! Там можно на римлян наткнуться! Они все время бродят в лесу около лагеря…

Пришла пора обеда. Вкусно запахло жареным.

— Мальчик с Везувия! Эй, где ты? — крикнул кто-то из центра лагерной площадки.

Николо поплелся туда. Ему дали печеный коровий язык. Затем и остальные получили свою порцию мяса. Такой вкусной пищи Николо у Люция не едал. Но сейчас он не чувствовал вкуса. Сразу же после обеда он пошел опять к валу и стал издали рассматривать его, но нигде не было никакой лазейки. Он видел, как сменились караульные, как несколько римлян-разведчиков выскочили из леса и, бросив в лагерь пару дротиков, снова спрятались за деревьями. Это еще больше насторожило Караульных. Выйти из лагеря Николо не удалось.

Стало темнеть. Измученный Николо пригрелся у костра и заснул. Но восставшие в ту ночь не спали. Они спустили с отвесной скалы длинную лестницу и бесшумно покинули лагерь. К утру в нем остались только спящий Николо да те, кто стоял на валу или поддерживал огонь костров. Римские разведчики, шнырявшие вокруг лагеря, так и не догадались, что основные силы Спартака спустились с Везувия.

Рабы ударили с тыла по войску Клодия и разгромили легионеров.

Николо проснулся от восторженных криков. Это караульные встречали Спартака, который с небольшой группой воинов поднимался по тропинке, еще вчера находившейся в руках врага.

— Слава Спартаку! — кричали в лагере.

Николо понял, что проспал большие события. Он тоже обрадовался, но снова вспомнил об отце и расплакался.

Спартак вошел в лагерь. Среди ликующих лиц, горящих возбужденных глаз он увидел маленькую жалкую фигурку мальчика. Голова его вздрагивала, плечи то подымались, то опускались, худенькие грязные ручонки были прижаты к лицу, и сквозь пальцы струились слезы.

— Что ты плачешь, мальчик с Везувия? — спросил Спартак.

Николо не выдержал и все-все рассказал ему.

— Маленький предатель! — презрительно сказал кто-то из толпы.

— Он не предатель! — возразил Спартак. — Он нам все рассказал. Предатели так не поступают. А отца твоего мы постараемся выручить…

Вилла Люция пустовала. Хозяин бежал вместе с остатками разгромленных войск Клодия. Рабы с утра присоединились к спартаковцам. Один Люципор остался. Он даже не снял цепей с ног. Люципор все еще надеялся, что Николо вернется, что гладиаторы уйдут с Везувия и Люций даст свободу верному рабу и его сыну.

В полдень Люципор услышал перестук лошадиных копыт. Он вышел из кузницы. К вилле скакало несколько всадников. На переднем белом коне ехал Спартак. Он придерживал Николо, который сидел впереди него.

— Отец! — радостно закричал мальчик и клубком скатился с лошади.

Спартак остановился у дверей кузницы.

— Ты оружейник?

— Да, — ответил Люципор, обнимая сына.

— А можешь ли ты сделать знамена для моего войска? — спросил Спартак. — На верху древка надо посадить не проклятого орла римлян, а две руки, соединенные в братском рукопожатии — символ союза восставших рабов. А ниже — фригийскую шапку[22]; пусть все знают, что мы боремся за свободу.

Люципор нерешительно переступил с ноги на ногу. Цепи зазвенели. Спартак удивился.

— Да сними ты эти кандалы! Твой сын принес тебе свободу!

— У моего сына нет такой власти, — возразил Люципор.

— У меня есть такая власть! — возвысил голос Спартак. — Я

— Ты тоже раб, — сказал Люципор. — Твоя свобода — на час. А я хочу получить ее законно.

Спартак грозно нахмурился.

— Да, я был рабом! — гордо сказал он. — Но в душе я оставался свободным. А ты раб душой! И умрешь рабом!..

Спартак пришпорил коня и, не оглядываясь, поскакал прочь. За ним поскакали остальные всадники.

Николо растерянно посмотрел на отца. Он ничего не понимал.

— Работа ждет нас, — сказал ему Люципор. — Пойдем!..

Люций вернулся на виллу к ночи, когда гладиаторы покинули Везувий. С ним явились и надсмотрщики. Рабовладелец ожидал увидеть виллу разгромленной и сожженной. Но дом стоял на старом месте, а в кузнице горел огонь.

Люций трусливо заглянул туда. При виде Люципора и Николо он сначала удивился, а потом страшная злоба вспыхнула в нем:

— Взять его! — приказал он надсмотрщикам, ткнув пальцем в Люципора.

— Может быть, мы оставим ему жизнь? — робко спросил надсмотрщик. — Он еще сможет сделать не одну сотню мечей и дротиков…

— Взять! — повторил Люций. — Чем меньше рабов, тем меньше врагов! А с этим зверенышем, — он с ненавистью посмотрел на Николо, — мы поговорим завтра. Заприте его в кузнице!

Люципора выволокли на улицу. Николо бросился за ним, но надсмотрщик так пнул его ногой в живот, что он растянулся на полу и опомнился лишь глубокой ночью.

Мальчик долго сидел у еще теплого горна и смотрел на волчьи глаза угольков, чуть мерцавших в темноте. Потом он взял тонкий лист бронзы, ножницы, которыми отец резал металл, и принялся что-то мастерить.

У него получились две бронзовые руки, не очень похожие на настоящие человеческие руки, но все-таки напоминавшие их. Узкий фригийский колпак вышел более похожим. И то и другое Николо приколотил к палке и, приподняв нижнюю доску в стене кузницы, выскользнул наружу…

Утром караульные в лагере Спартака заметили на дороге, идущей от Везувия, мальчика. Он еле передвигал ногами, а на плече нес палку с какими-то поблескивающими фигурками. На вал высыпали любопытные воины. Раздались оживленные голоса.

— Мальчик с Везувия!

— И со знаменем!

Спартак выслал навстречу Николо гладиатора. Тот взял мальчика на руки и внес его в лагерь вместе со знаменем…

Три года воевал Спартак с рабовладельцами. Три года в битвах и походах вместе с восставшими шел мальчик с Везувия.

Теперь уже в каждом центурии[23] войска было знамя, вроде того, что сделал Николо, только больше и красивее. Свое маленькое знамя Николо всегда нес сам.

А когда рабовладельцы подавили восстание Спартака, мальчик с Везувия не попал в их руки. В народе говорят, что он долго прятался в горах, а затем сумел добраться до своей родины — Фракии — и принес с собой знамя братства и свободы.

Легенда

Эту легенду рассказал нам старый-престарый казак, который жил в одной из станиц на Хопре.

Попали мы к нему не случайно. Собирая материалы о знаменах, мы побывали на Волге и на Дону, вдоволь полазали по пыльным полкам областных архивов, расспрашивали старожилов о гражданской войне, о годах первых пятилеток.

Однажды в городе Серафимович нас спросили, не интересуемся ли мы более отдаленными временами. Мы, конечно, не отказывались ни от каких предложений, и нам дали адрес старика, который, по словам очевидцев, знал много былей и небылиц из жизни донского казачества.

И вот мы в станице, в маленькой мазанке, что стоит на самом берегу Хопра. Мы представились и рассказали казаку о наших поисках знамен. Чтобы заинтересовать старика и завязать разговор, мы сообщили ему, что красное знамя появилось давно — в конце XVIII века и что впервые в истории подняли его восставшие французские ткачи.

Казак насмешливо перебил нас.

— Я, конечно, против французов, ткачей там али кого, ничего не имею, — дипломатично начал он. — Но от верных людей слышал: знамя красное и у нас издавна водится. И всему тому начало положила Матрена Говоруха. Знаете такую?

Мы недоуменно пожали плечами.

— А надо бы знать! — неодобрительно заметил старик. — Она Степану Тимофеичу Разину родной матерью приходится…

Там, где река Яик[24] круто поворачивает на юг и несет свои воды в Каспийское море, стоял Яицкий городок[25].Скорей не городок, а крепость. И жили в нем стрельцы да рыбаки — народ подневольный. Тяжело жили. Стрельцы несли караульную службу, но жалованье от царя получали редко и, чтобы прокормиться, нанимались на работу к боярам. А рыбаки рыбачили, да только доходы шли мимо них. Весь улов за бесценок брали купцы. Солили они эту рыбу и по всей России рассылали. Деньгу выколачивали немалую.

Часто сетовали стрельцы и рыбаки на свою горькую долю. А что поделаешь? До царя далеко, а до кнута и до плахи — близко.

Но вот однажды до крепости долетел слух, что идет вниз по Волге большое войско Степана Разина. Астраханский стрелец, высланный из Москвы за участие в бунте, сообщил эту новость под великим секретом и хитро подмигнул лукавым глазом:

— Степан Тимофеевич в поход за зипунами собрался! Пошарим по Каспию, в Персию заглянем… А там — сил наберемся и своих бояр пощупаем! Ждите гостя дорогого да встречайте хлебом-солью!..

И застыла, притаилась крепость. Стали поджидать Разина.

Слух дошел и до коменданта. Велел он пушки зарядить и ворота запереть.

Раз как-то подошли к воротам странники, в пыли, в лохмотьях. У кого вериги на груди висят, кто хромает — с палкой тащится. Впереди всех — высокая дородная женщина с ярко-красной шалью на плечах. В волосах — прядки седые.

Остановились у ворот, стучат:

— Богомольцы мы, идем в Соловецкий монастырь грехи отмаливать. Впустите, ради Христа!

Не пустили.

— У нас не монастырь — идите своей дорогой!

Но богомольцы не отступились.

— Путь далек, а грехи тяжкие. Впустите в церковке вашей помолиться — может, легче идти будет!

Доложили коменданту крепости. А он богобоязненный был, сам на богомолье собирался — разрешил. Ворота отперли. Богомольцы вошли. Только в крепости оказались, как отбросил один из них свой костыль, распрямился, саблю из-под лохмотьев выдернул:

— За мной, казаки!

И началась сеча. У ворот стояли отборные, богатые, верные царю и боярам стрельцы. Насели они на «богомольцев» со всех сторон. И пришел бы им конец у ворот Яицкого городка, да силен был тот, кто первый клич крикнул. Куда он бросится, — там и валятся стрельцы под его саблей. А женщина с красной шалью сзади него поспевает. И все остальные на нее равняются. Чуть увидят: кровью ее

Полчаса бились у ворот. Но тут прибежали стрельцы победнее, из тех, что ждали Разина с хлебом-солью. Догадались они, что за странники ворвались в крепость, и ударили сзади по своим же воинам. Те и сабли с ружьями покидали — сдались на милость Разина.

А он только в битве суров и беспощаден был. Вытер он саблю о лохмотья, обнял женщину в красной шали. «Спасибо, — говорит, — матушка, Матрена Говоруха! Помогла ты нам победу одержать». Потом посмотрел Разин на стрельцов, бившихся против него, и сказал:

— Кто со мной пойдет, — приму. А кто не хочет, — скатертью дорога. Ни удерживать, ни взыскивать не стану! И еще скажу: обнищал народ, голод и смерть по Руси гуляют. Задумал я в поход вас вести за добром, за свинцом и волею. А куда пойдем, — вместе решим. Нам дороги открыты всякие. Да и сил у нас немало.

И подошло к Яицкому городку войско: казаки голутвенные[26], крестьяне беглые, трудовой люд из ремесленников. И стал Яицкий городок столицей Разина.

Ввел он свои порядки в городе. Чуть что важное, — собирает круг и совет держит.

На одном таком кругу затеяли разговор о походе. Большинство за Персию голос подало. Решили так: если не примет шах добром, не позволит спокойно расселиться у моря да пожить вдали от бояр ненавистных и воевод царских, то силой поднажиться оружием и запасами всякими и вернуться в края родные, выгнать бояр из Москвы и освободить царя от боярского влияния.

Тогда еще казаки и крестьяне крепко в царя верили. Думали, что он справедлив и милостив, а бояре толкуют его приказы по-своему, мешают с народом в дружбе жить.

На том и остановились.

Весной поплыли струги по Каспию. Над стругами знамена царские развеваются — с иконами неопалимой купины и божьей матери, с орлом двуглавым и с кремлем московским. Издали их и не различишь: все на одно лицо. И где струг со Степаном Тимофеевичем, — узнать трудно, особенно в ненастную погоду. Но приглядятся воеводы Разина и видят — горит на одном из стругов шаль Матрены Говорухи. Значит, там и Степан Тимофеевич. На тот струг и курс держат.

Так и доплыли до Персии.

Шах персидский принял их не добром. Ударили пушки, ружья заговорили. Только и войско Разина было наготове. Отбили они персов и раз, и два, и три. А на четвертый вышла заминка. Шах двинул несметное войско. Но разницы не теряли мужества и силы свои не разбрасывали. Видят, — алеет шаль Матрены Говорухи, — сюда и стягиваются, друг друга поддерживают. А Степан Тимофеевич в первых рядах, рубится.

Подскочил к нему перс с большим щитом. Ухватил Разин врага поперек туловища и бросил через голову, но не рассчитал. Угодил тот перс прямо на матушку Степана Тимофеевича, сшиб ее с ног. И слегла Матрена Говоруха без памяти. Шаль упала на землю.

Смотрят разинцы — пропала красная шаль. Поднялась паника. И почувствовал Степан Тимофеевич, что редеет войско. Обернулся. Подбежал к Матрене Говорухе, вскинул шаль над головой, и ударили вновь казаки и стрельцы по персам и разбили их.

Тут Матрена Говоруха и очнулась. Степан Тимофеевич поклонился ей низко и подал шаль. Отказалась от нее матушка.

— Уж стара я стала не поспеть за тобой, соколик мой! Носи ты эту шаль материнскую при себе. И пусть она тебя из беды выручает, как ныне выручила.

С того дня не расставался Разин с подарком Матрены Говорухи — всегда с собой носил шаль. В битвах она не раз алела над ним, вселяя в его соратников силу и мужество.

Долго гулял Разин по Закаспию. Наконец струги его повернули к северу. И пошел Степан Тимофеевич вверх по Волге, взял Астрахань, Черный Яр, Царицын, другие города. Всполошились бояре. Не давал Разин им опомниться. Кого в воду сажал, кого саблей рубил. Ликовал народ по всей реке.

По ночам Степан Тимофеевич строил планы новых походов. Выйдет под утро из лагеря к Волге, поднимется на крутой утес и смотрит вдаль. Шаль краснеет у пояса. Вокруг просторы великие. Но не радуют они Разина. Вспомнит он бедных пахарей и ремесленников. Взмахнет шалью красной, будто весь народ поднять хочет. Да глуха степь — никто не отвечает.

Но однажды его приметили.

Жили невдалеке от утеса старик с внуком. Слава о старике ходила по всему междуречью. Из всех станиц от Волги до Днепра ехали к нему немощные и болезные люди. Лечил он их без всякой платы. Но не колдун он был, не шептун полуночный. Светлая, мудрая голова! Лечил травами. А какими, — жизнь ему подсказывала. Знал он много полезных степных трав да от отца своего перенял немало тайн врачеванья. И не было ему равных в этом деле.

Идет, бывало, старик с внуком, под ноги смотрит. Увидит что-то, остановится, подзовет внука:

— Глянь, Кузька, — чернобыльник. Клади его в кузов. Он от червей брюшных спасенье дает…

Вот так и шли они однажды утром на зорьке. Старик вел внука на утес лишайники собирать, которые простудную хворь из тела выгоняют. А утес занят был. Скрестив руки, стоял на нем Степан Тимофеевич. Старик сразу смекнул, кто это на утесе высится. А внук не догадался. И смешно ему стало, что у большого бородатого мужика шалька бабья у пояса болтается.

— Ты чего, замерзнуть боишься, что шальку-то прихватил? — спросил Кузька и фыркнул.

Разин посмотрел на них.

— То не шалька! — сказал он. — То флаг мой. И нет его лучше в войске.

Кузька не понял.

— А коль не знаешь, что такое флаг, — добавил Разин, — спроси у деда. Он умен — объяснит.

— А что ж, и объясню, — ответил старик. — Да и ты, Степан Тимофеич, послушай — сгодится!.. Идет туча черная — быть грозе, бегут барашки-облачки — солнцу греть, а коли полосатое над нами небо — ветра жди. Вот так и флаг в точности. Раз взвился — знать объявлено, за что воюют воины. Слыхал я, что только в минуту трудную вздымаешь ты шальку материнскую. Но хоть и смел ты, и могуч, и люб народу, а нет в тебе такой силы, чтобы все дела под красным флагом вершить.

Разин гневно обернулся.

— А ты не гневись, — сказал старик. — Не проснулся еще богатырь, которому под силу носить — не спускать красный флаг. Спасибо тебе, что хоть иногда его над войском

— И выходит по-твоему, — сказал Разин, — что нет богатыря, который смог бы народ к воле привести?

— Как нет? Есть! Но спит он. Пробудить надо.

Призадумался Степан Тимофеевич. И решил он взять старика к себе в советчики. Посмотрел, а их уже и нет — ни старика, ни его внука.

Долго вспоминал Разин мудрого старца. Но войско двинулось в новый поход, и остался позади облюбованный утес. И думал Степан Тимофеевич, что никогда больше ему не придется встретиться со старцем. А пришлось.

Уж в Саратове и в Самаре отпраздновали победу над царскими воеводами. Все чаще и чаще стали поговаривать стрельцы и казаки о Москве. Но попался на пути Симбирск, и задержалось войско Разина. Три раза шли на приступ и не взяли крепости. А тут принесли известие, что идет к Симбирску царева рать. Вышел Степан Тимофеевич навстречу вражеским полчищам, а назад вернулся на чужих ногах. Чуть живого вынесли его с поля боя.

— Помирать буду на родине! — прошептал Степан Тимофеевич.

И повезли его на Дон. Трудно приходилось раненому. Но, когда подъехали к утесу, на котором он недавно стоял, приподнялся Степан Тимофеевич с подушек, глянул и увидел на дороге старика с внуком. Подозвал их.

— Не удалось мне богатыря поднять! — сказал Разин старцу. — Чую, смерть с гор спускается. Рад, что встретились. Вот возьми и храни.

Протянул Степан Тимофеевич красный флаг.

— Коль появится еще отчаянный, вроде меня, грешного, то снеси от моего имени. А проснется богатырь, — ему вручи!

— Подожди читать отходную! — возразил старик. — Покажи-ка раны свои.

Но не слышал его Разин, Тогда старик принес лекарства и наложил их на раны Степана Тимофеевича. И под вечер очнулся Разин.

— Телу будто полегчало! — сказал он. — Спасибо тебе, лекарь великий. А вот на душе темным-темно! Сердце сжалось от предчувствия. Не гулять больше по Волге… Дай мне слово, что волю мою о флаге ты выполнишь.

Старик поклялся.

— Как поправишься, — приходи за ним. Не поправишься, — передам его твоим наследникам…

На Дону, в краю родном, вернулись силы к Степану Тимофеевичу. Раны затянулись. Но не обманули его предчувствия. Не гулял он больше по Волге. Схватили Разина предатели из богатых казаков придонских станиц и передали воеводам царским. Склонили палачи его голову на плаху на лобном месте у Кремля.

И опять бояре с воеводами всю Волгу к рукам прибрали. Наступило черное время для стрельцов, ремесленников, пахарей, казаков голутвенных. Прошел не один десяток лет, но просвета в жизни так и не было.

А старик с внуком по-прежнему своими травами лечили людей от разных недугов. Старик к народу внимательно приглядывался, но не встретил он достойного, кому мог бы вручить красный флаг. Так и умер он, поручив внуку выполнить завет Разина.

В последний день дед сказал:

— Велика земля русская и богата людьми разными. Но такой, как Степан Тимофеевич, рождается раз в сто годов. И пусть не ты, так дети твои героя нового дождутся и отдадут ему флаг Разина.

Сбылись слова старца. Миновало около ста лет, и опять на Руси загудел набат. Всколыхнул людей Емельян Пугачев. К нему и флаг перешел по наследству от Разина. Сохранили его правнуки старика-врачевателя. Только и Пугачеву носить — не спускать красный флаг оказалось не под силу. Захватили Емельяна Ивановича и казнили в Москве на Болотной площади. Вместе с ним и флаг врагам достался.

Искромсали они его на кусочки, запихали в жерло пушечное и пальнули с кремлевской стены, чтобы ни духу, ни цвету красного и в помине не было. Разлетелись по ветру кусочки флага во все стороны. И пролежали они еще сто лет.

Вот тогда и проснулся богатырь. Подобрал он кусочки флага. И заалели они в тысячах рук, высоко вскинутых к небу.

Поскакали воеводы царские, чтобы руки рубить богатырю. Да где там! Рук этих — что стволов в лесу! И крепки они, неподатливы. Силы нету той, чтоб заставить богатыря опустить вниз красный флаг.

Зеленая улица

На посту в учебном зале, где хранились знамена Московского полка, стояли два гренадера[27]. Один — рослый усатый Степан Дядев с нашивками на левом рукаве за долгую и безупречную службу, другой — новобранец, статный широкоплечий детина, по фамилии Добрушин.

На посту разговаривать не полагалось, поэтому они стояли молча, прислушиваясь к отдаленному топоту солдатских ног. Казарма просыпалась.

Добрушин посмотрел на Дядева, кашлянул, чтобы привлечь его внимание, и кивнул головой на потолок: проснулись, мол, ребята. Степан Дядев показал три оттопыренных пальца. Это означало, что их сменят только через три часа.

— А может, сегодня и раньше? — чуть слышным шепотом спросил Добрушин.

Дядев повел плечами. Он и сам думал, что сегодня их караульная служба окончится раньше срока. Надвигались события, которых он ждал с надеждой и страхом.

В коридоре раздались торопливые шаги. Гренадеры замерли. К ним подошел офицер.

— Все в порядке? — не по-уставному спросил он, оглядывая учебный зал.

— Так точно! — рявкнул Дядев.

— Назначена переприсяга, — сказал офицер. — Ты все помнишь, Степан?

— Так точно, помню!

— А он не подведет? — офицер посмотрел на Добрушина.

— Никак нет! Добрушин за Константина! С нами он!

— Хорошо! Когда придут солдаты, — выдайте знамена и присоединяйтесь к ним!.. Уже скоро…

Офицер ушел. В учебном зале опять стало тихо.

— Слышь-ка, Степан? — прошептал Добрушин. — А верно, что Константин обещал сократить нам службу? Оплошки какой не выйдет? Не зря мы колыхнемся?

Дядев пожевал сивый ус, презрительно плюнул.

— Ты делай, что старшие, а не рассуждай! — сердито сказал он. — Тебе не все равно, какой царь — Константин аль Николай? Лишь бы облегчение солдатам вышло!

— Мне-то все равно! Потому и спрашиваю… А то подымемся, отстоим Константина, а с ним еще хуже будет. Вот почему спросил-то я…

— А ты не спрашивай! Может, мы и не будем у царя милости ждать, а сами себе срок сократим. Все от бога, — как обернется!

— Как же без царя-то? — удивился Добрушин. — А кто бумагу подпишет?

— Вот и видно, что ты глуп! — отрезал Дядев.

Степан боялся раскрыть затаенные мысли перед этим молодым парнем. Но в душе старый солдат сознавал, что не от царя надо ждать облегчения их доли. Да и

Дядев улыбнулся, и была эта улыбка робкой и неуверенной, как у спящего.

Добрушин заметил, как подобрело лицо Степана, и решил возобновить свои вопросы.

— А коли без царя, так пошто же мы знамена царские понесем? — спросил он и посмотрел в угол зала на пересеченные крестом полотнища с двуглавыми орлами.

— Ух ты, серость непроглядная! — рассердился Степан. — Да кто тебе сказал, что они царские? Я вот под этими самыми знаменами на Бородинском поле был, французов сокрушал! Меня бог миловал — жив остался. А сколько тогда полегло наших! Может, тысяча али две солдат пало! А ты… царские! Этак и Россия, по-твоему, царская? Русь-то сермяжная, она потом нашим и кровью пропитана, как те знамена! Понял, дурья башка?

Добрушин шмыгнул носом. Дядев что-то еще проворчал в усы и замолчал. Больше они не разговаривали до самого прихода солдат.

Гвардейцы появились в коридоре неожиданно. Они уже были вооружены и, громко топая, бежали возбужденные и радостные. У дверей зала они приостановились, не зная, придется ли им вступать в схватку с караульными, или нет.

Дядев шагнул к Добрушину, легонько подтолкнул его в плечо, и они вместе отошли от двери.

— Ур-р-а-а Константину! — прокричали солдаты и устремились в зал за знаменами.

Через минуту возбужденная толпа вывалила на двор. Дядев не отставал от одного из гвардейцев со знаменем.

На дворе ударили барабаны восставших. Но не весь полк присоединился к ним. Часть солдат и офицеров стояла у аналоя[29], приготовленного для принятия присяги. От этой толпы отделился офицер.

— Что вы делаете! — отчаянным голосом завопил он. — Константин добровольно отрекся от престола! Присягайте Николаю! Вспомните устав: «Кто войско вооружит и оружие предпримет против его величества, тогда имеют тот и все оные четвертованы быть и их пожитки забраны»!..

Кто-то из восставших пронзительно и насмешливо засвистел на весь двор. Офицер побагровел.

— Отнять у них знамена! — приказал он солдатам, сгрудившимся у аналоя.

Поднялась суматоха. На знаменосцев кинулись человек пятнадцать. Никто не пускал в ход оружие. Действовали только кулаками. Дядев бросился в самую гущу свалки. За древко ухватились десятки рук. Оно затрещало и разломилось. Знамя упало вниз.

На помощь знаменосцам бросились другие солдаты. Нападавших оттеснили. Знамя на укороченном древке опять поднялось над толпой восставших. Оно было помято. Не хватало одной серебряной кисти. От нижнего обреза полотнища оторвалась небольшая полоска материи.

Шелковый лоскут оказался в руках у Дядева. В драке он не заметил, как это произошло, и сейчас с огорчением смотрел на израненное знамя. Сокрушенно покачав головой, Степан спрятал полоску материи за пазуху.

Восставшие выстроились и направились к выходу на улицу. Навстречу гвардейцам вышел полковой командир. Он встал перед воротами, грозно насупив брови. Еще вчера его взгляд поверг бы солдат в панику. Но сегодня генеральские эполеты потеряли свою силу.

Первые ряды восставших попридержали шаг, но задние напирали.

— Поди прочь, убьем! — крикнул кто-то.

Генерал не шелохнулся. Тогда вперед выскочил ротный командир. Блеснула сабля. Генерал упал.

Добрушин, широко открыв удивленные глаза, с испугом и восторгом смотрел на все, что творилось вокруг. Ему даже не верилось. «Не сон ли это?» — думал он.

Но это был не сон. Молодой солдат видел, как тот же ротный командир замахнулся саблей на второго генерала, как убегал полковник под громкое улюлюканье солдат. Удивительные события не укладывались в сознании Добрушина, но он принимал их от всей своей души.

Восставшие высыпали на Фонтанку, затем на Гороховую улицу и пошли к Неве на Сенатскую площадь.

Морозный воздух был свеж и звонок. В нем чувствовалось что-то бодрящее. И во всем облике холодного, сурового Питера проступали новые, незнакомые черты.

Вначале народу на улице было немного. Но всякий, кто встречал солдат, останавливался и долго смотрел на проходившие мимо роты Московского полка. Возбужденное настроение солдат передавалось прохожим. И вскоре за полком потянулась говорливая разношерстная толпа. Весть о том, что гвардейцы вышли из казарм и с развернутыми знаменами двинулись на Сенатскую площадь, понеслась по городу.

Никто не отважился вслух произнести слово «восстание», но казалось, в самом воздухе носилось что-то грозное. Это чувствовали все. Полицейские поглядывали на толпу, следовавшую за полком, но ни одно обычное «Рр-р-разойдись!» не прозвучало на улице. Хозяева лавочек и кабаков торопливо навешивали замки на двери своих заведений. А народу на улице все прибывало.

Когда полк вышел на площадь и начал выстраиваться в каре[30] у памятника Петру I, со всех прилегающих к Сенату улиц стали стекаться люди. Площадь забурлила, как в большой праздник. Одни держались поближе к домам и оттуда смотрели на солдат. Другие подходили прямо к строю и расспрашивали гвардейцев.

— Болтают, что вы за Константина? — обратился к Степану старик в плохонькой шубенке, в суконной шапке с наушниками.

— Верно! — подтвердил Дядев. — Присягать Николаю не будем: незаконный он царь.

— А кто их разберет, который законный! — ответил старик.

— Законный тот, который народу облегченье даст.

— А ежели ни один не даст, тогда что? — не унимался старик.

— А вот мы и вышли к Сенату, чтобы потребовать!

— Ну-у! — старик по-новому, с большим уважением посмотрел на Степана. — А насчет свободы крестьянам никаких разговоров нету? — спросил он.

— Может, заведем и такой разговор, — неопределенно ответил Дядев.

Все настороженно прислушивались. Последняя фраза Степана вызвала оживление.

— Так что ж стоять? — крикнул какой-то мужик из ремесленников. — Эх, солдаты, солдаты! Нам бы ваше оружие, мы бы вмиг весь Петербург вверх дном перевернули!

К толпе подошел офицер.

— Отойдите от строя! — приказал он. — Не ваше дело! Не вмешивайтесь!

Толпа отхлынула.

— Дядев! — сказал офицер. — За мной!

Степан вышел из строя и направился за ним. Они подошли к группе офицеров, командовавших восставшими. У них шло короткое совещание. Говорил не знакомый Степану офицер.

— План восстания нарушился! На площадь вышел только Московский полк. Где остальные, — не знаем. Нет диктатора[31] князя Трубецкого… Что будем делать, господа?

— Надо найти Трубецкого! — предложил офицер, с которым пришел Дядев. — Разрешите сделать это мне! Я возьму посыльного и обойду все места, где может оказаться князь.

С ним согласились. Офицер и Дядев покинули площадь. Шли быстро навстречу людям, со всех концов спешивших к Сенату. По

— Николай стягивает к дворцу войско! — заметил на ходу офицер и ускорил шаги.

Остановились у какого-то дома. Офицер вошел в парадную. Дядев остался внизу. Через минуту дверь с грохотом распахнулась.

— Нету здесь! — сказал он. — Говорят, с утра уехал.

Они зашли еще в один дом.

— Нету и здесь! — произнес офицер, выбежав обратно.

Со стороны Сената донеслась оружейная стрельба. Солдат и офицер переглянулись.

— Подлец! Предатель! — прошептал офицер и зажмурил глаза.

Стрельба стихла. Подхлестнутый выстрелами народ теперь уже не шел, а бежал к Неве, на площадь.

— Дядев, иди, браток, в полк! Ты там сейчас нужнее… Доложи, что Трубецкого пока не нашли. А я еще в одно место загляну.

Степан пошел назад. Вокруг него бежали люди. И он невольно побежал, вскинув поудобнее ружье. Впереди него семенили два паренька. Они обменивались отрывистыми фразами.

— Полицейских лупят! — восторженно крикнул один.

— Что полицейских! — презрительно ответил другой. — Царя свергают! Во!..

Степан не поверил мальчишке, но в груди у него что-то дрогнуло, и он понесся вперед так, как не бегал и на плацу во время учебной штыковой атаки.

Пробиться на площадь было уже трудно. Все улицы, выходящие к Сенату, оказались перегороженными. Ровными сплошными квадратами виднелись солдатские спины. Степан догадался, что это выстроили полки, которые не присоединились к восставшим. Он сунулся в одну улицу, в другую. Прохода не было. Выбежав на третью, он увидел не солдатские спины, а лошадиные крупы. Вдруг эта лавина стала удаляться: конная гвардия пошла в атаку на площадь.

Степан воспользовался этим и проскочил к Сенату. Здесь все было в движении. Толпа народа, будто рассеченная ударом сабли, разваливалась на две стороны. По образовавшемуся проходу скакали гвардейцы. Кони неслись прямо на ощетинившееся ружьями каре восставших. Грянул залп. Но никто из гвардейцев не упал.

«Мимо целят!» — удивился Степан, проталкиваясь к полку. Но удивление сменилось радостью, когда он увидел, чем кончилась атака конной лавы. Лениво помахивая саблями, гвардейцы доскакали до каре и, сбив строй, начали заворачивать лошадей. Солдаты не хотели убивать друг друга.

Конная гвардия схлынула. Толпа вновь овладела площадью. Степан заметил, что у многих в руках появились доски, колья и камни.

Добравшись до строя, Дядев нашел офицера и доложил, что князя Трубецкого не нашли. Потом он занял свое место в строю.

Добрушин обрадовался и накинулся на него с вопросами, но тут в толпе опять произошло движение, замелькали искрящиеся серебром белые одежды. К Московскому полку вышел митрополит[32].

— Братия! — неуверенно закричал старец. — Смиритесь! Не проливайте кровь одноземцев!

В ответ послышались гневные выкрики:

— Сами кровь проливаете!

— Кто конную гвардию на нас двинул?

— Правильно! — гудела толпа. — Хорош царь: брата на брата посылает!

К митрополиту приблизился офицер.

— Полно, батюшка! — громко сказал он. — Не прежняя пора обманывать нас! А кровь одноземцев мы сами страшимся проливать. Идите лучше и просите Николая не нападать на нас. Мы сошлись с тем, чтобы в законном порядке предъявить свои требования Сенату.

По площади прокатилась барабанная дробь. Митрополит испуганно отпрянул от офицера и заторопился прочь.

В это время от набережной донеслось ликующее ура. К восставшим пришло пополнение.

— Гренадеры! — раздалось в толпе.

Не успело улечься волнение, вызванное приходом солдат Гренадерского полка, как новое ура возвестило о появлении матросов. Вновь прибывшие стали пристраиваться к каре Московского полка.

— Живем теперь! — сквозь радостный гул крикнул Степану Добрушин. — А я, того… испугался, было!

— Обожди радоваться! — одернул его Степан. — Дело еще не сделано. Вот двинемся — тогда и обрадуешься.

Но никто не отдавал никаких команд. Солдаты по-прежнему стояли вокруг памятника Петру I и ждали.

Мороз крепчал. Гвардейцы Московского полка, которые вышли из казармы в мундирах, мерзли. Но никто не нарушил строя. Солдаты терпеливо ждали. Каждый понимал, что в эти минуты решается судьба восстания.

А народ на площади волновался все больше. Кто-то подбежал к офицеру и крикнул:

— Преображенский батальон идет сюда! Доколе топтаться на месте будете?

По толпе прокатился рев. Чувствовалось, что стоит солдатам вскинуть ружья и пойти к дворцу, как вся эта масса ринется туда же и поддержит восставших в любом сражении.

Вдруг крики умолкли. Что-то зловещее нависло над площадью. Тишина треснула и взорвалась с диким грохотом. Толпа в страхе пригнулась, потом подалась в разные стороны и стала редеть.

— Что это? — шепотом спросил Добрушин.

Степан не успел ответить — последовал новый залп. Картечь с визгом врезалась в каре. Добрушин присел, икнул, глаза его остановились, и он лег на левый бок, подсунув под щеку руку. Степан склонился над ним. Молодой солдат был мертв. Слизывая с булыжника снег, текла кровь.

Воздух огласился криками раненых. Упал гвардеец со знаменем. В каре восставших поднялась паника. Ряды распались. Одни бросились к Неве, другие заметались по площади. Степан подхватил знамя и очутился у забора, который огораживал строительную площадку Исаакиевского собора, проскочил в пролом и залег между обтесанными каменными глыбами.

Темнело. Зарницы пушечных выстрелов отражались в стеклах домов. Доносился топот ног, приглушенные рыдания, предсмертные выкрики. Прогрохотали колеса пушек — царская артиллерия переместилась ближе к Сенату. Еще залп, другой — и все стихло.

— Отвоевали! — сказал Степан и присел на гранитную глыбу. — Вместо воли теперь не миновать зеленой улицы.

И опять вспомнилось ему родное Завеченье, жена, сын Митька.

— Прощайте!

Редкие солдатские слезы капнули на мундир, на знамя, продырявленное картечью. Степан приподнял за угол тяжелое полотнище и поцеловал его.

— Вот тебе и царское… — прошептал он, припоминая спор с Добрушиным: — Вон тебя царь как искромсал!

Ему стало жарко. Он расстегнул мундир и вдруг обнаружил забытый лоскуток, оторванный от знамени. Степан поцеловал и его.

Через час солдат вернулся в казарму. Сдав знамя и ружье, он пошел под арест. Когда проскрежетал ржавый засов двери карцера и Степан остался один, он вытащил лоскуток знамени — и зашил его в пояс.

* * *

Пищали флейты. Бил барабан. Во дворе казармы стояли солдаты, выстроенные в две линии. У каждого — гибкий прут.

Первым по «зеленой улице» повели Степана Дядева. Пройдя шагов десять, он насчитал двадцать ударов и почувствовал, как теплая струйка крови потекла по иссеченной прутьями спине за пояс как раз в том месте, где был зашит лоскуток знамени. «Измажется!..» — подумал Степан.

А удары сыпались и сыпались на него слева и справа. Скоро солдат сбился со счета. В голове загудело. «Жив останусь — привезу кусочек знамени сыну Митьке…» — прошептал он, теряя сознание.

Трудный путь

Почти все крестьяне

Долги никогда не уменьшались. Наоборот, они росли из года в год. Чтобы покрыть их, не хватило бы всего имущества, которым владели крестьяне.

Задумал как-то Цзу Сяо-фу — единственный грамотный человек в деревне — точно подсчитать долг. Дело свое он до конца не довел, зато заслужил жгучую ненависть помещика, который не хотел, чтобы кто-нибудь вел учет долгов. В деревне стали смотреть на Сяо-фу как на обреченного. У помещика были тысячи способов расправиться с ним. Он мог сообщить в ямынь[33], что видел у Сяо-фу желтый пояс. Этого было вполне достаточно, чтобы суд приговорил крестьянина к смертной казни. Желтый цвет — привилегия китайского императора, «Сына Неба», — и ни один смертный не смел носить одежду такого цвета. Помещик мог объявить Сяо-фу туфэем[34] или морским пиратом, или, наконец, мог сказать в ямыне, что Сяо-фу нелестно отзывался о ком-нибудь из многочисленных «принцев крови» — родственников императора. За любое из этих преступлений полагалось одно и то же наказание — смерть.

Но Сяо-фу удалось избежать мести помещика по той простой причине, что крестьянин не стал ждать, когда его потащат в суд. Не было у Сяо-фу ни детей, ни жены. Взял он ночью свое одеяло и навсегда покинул родную деревню.

Не знал он, куда пойдет и что будет делать. Вышел к реке, присел на берегу и решил двинуться в ту сторону, куда упадет первая звезда. Долго смотрел в небо. Но звезды не хотели падать. Гордо глядели они сверху на Сяо-фу и насмешливо подмигивали ему. Но вот одна из них сжалилась над бедняком, а может быть, ей надоело висеть в пустоте. Сорвалась она с небосклона и указала Сяо-фу путь на восток.

К утру он дошел до города Кайфына, что стоит на правом берегу Хуанхэ. Городские ворота были уже открыты. Сяо-фу робко проскользнул мимо стражи и очутился в толпе людей, хлынувших в смятении в разные стороны. Он не понял, что происходит, но твердо знал, что для бедняка самое безопасное положение — стоять на коленях. И Сяо-фу, не раздумывая, грохнулся на каменную мостовую.

Люди вокруг тоже опустились на колени, склонив головы в низком поклоне. По улице шел мандарин в зеленом халате. На круглой зеленой шапке виднелись шарики. На груди зеленел четырехугольный кусок сукна с изображением птицы.

Сяо-фу еще никогда не видел такого большого начальника.

Впереди мандарина вышагивали прислужники. Один бил в медный таз и орал на всю улицу:

— Дорогу мандарину! Дорогу!.. Шесть поклонов! Шесть поклонов!

Остальные свирепо поглядывали по сторонам и щелкали бичами по спинам тех людей, которые медленно отвешивали земные поклоны.

В эту минуту в ворота города въехал верхом на лошади купец, мясистый, круглолицый, с отвисшим тяжелым животом. Увидев мандарина, он заерзал на лошади. Но живот мешал ему быстро соскочить на землю. Купец замешкался, и бичи со свистом опустились на его жирные плечи, мягкую, как подушка, спину.

— Шесть поклонов! Шесть поклонов! — кричал прислужник, бухая в медный таз.

Купец совсем растерялся. Он лег на шею лошади и молча вздрагивал при каждом ударе бича.

Мандарин подал знак. Купца стянули с лошади и поволокли по улице. Люди поднимались с колен и повалили толпой за процессией — посмотреть, как будут судить купца, который не успел отдать почести мандарину.

Сяо-фу тоже пошел поглазеть на суд.

Купца привели на широкий, вымощенный каменными плитами двор. Вытолкнули на середину. Зрители выстроились у стен. Зеленый мандарин занял место за длинным столом, накрытым зеленой материей.

Купец стал лихорадочно отбивать поклоны.

— Поздно! — произнес мандарин, цепким взглядом прощупывая богатую одежду купца. — Разве тебе не известно, как надо приветствовать мандарина? Ты нарушил повеление Сына Неба!

Между двумя поклонами купец приметил жадный взгляд мандарина и опустил руку в глубокий карман. При следующем поклоне он вытянул руку с мешочком, туго набитым серебром, и закричал:

— Я бы никогда не посмел это сделать! Это не я!

Прислужник подскочил к нему, выхватил мешочек с деньгами и положил его на стол перед мандарином.

— А кто же этот дерзкий? — спросил мандарин.

Купец не глядя ткнул жирным пальцем в толпу зрителей. Сяо-фу с ужасом увидел, что этот палец указывает прямо на него. Он остолбенел.

— Схватить преступника! — приказал мандарин и добавил купцу:

— А ты свободен. Иди своей дорогой…

К Сяо-фу побежали двое прислужников. Но столбняк у бедняка прошел, и бросился он со двора с такой скоростью, что стража не успела задержать его.

Прислужники были молоды и длинноноги. Подгоняемые гневными выкриками мандарина, они побежали за Сяо-фу. И, как он ни старался скрыться от них, топот двух пар ног неотступно следовал за ним.

Сяо-фу свернул в переулок, который шел под гору. Бежать стало легче. И прислужники свернули туда же.

Впереди блеснула река. Уткнувшись носом в илистый берег, лениво покачивались джонки. Сяо-фу, потеряв от страха остатки разума, прыгнул в одну из них и начал отгребать веслом от берега.

Теперь он стал совсем пропащим человеком. За вину купца ему могли присудить десять — пятнадцать ударов бамбуковой палки по пяткам, а за кражу лодки полагалась смерть!

Отчаяние придавало ему силы. Весло гнулось в крепких жилистых руках. Пела и журчала вода под острым носом лодки, а он все гнал и гнал ее на середину реки, не отрывая взгляда от прислужников, которые плыли за ним в другой джонке.

— Эй, на лодке! — раздалось над головой Сяо-фу.

Бедняк резко обернулся. Джонка накренилась, черпнула воды и опрокинулась. Сяо-фу вынырнул у самого борта красивой белопарусной яхты. Ему бросили конец веревки. Он посмотрел наверх: на яхте были европейцы. Их Сяо-фу боялся не меньше, чем мандаринов. Но сейчас эта опасность показалась ему меньшей. Он подтянулся на руках и, очутившись на палубе, упал на колени перед высоким поджарым англичанином.

— Встань! Я не бог! — произнес англичанин по-китайски. — Что натворил на берегу?

— Клянусь предками, — ничего! Спасите меня! — взмолился Сяо-фу.

В это время к яхте подошла джонка с прислужниками мандарина.

— Господин капитан! — крикнул тот, что стоял на носу. — Не видели ли вы беглеца? Он бежал от справедливого суда и успел уворовать лодку!

Сяо-фу побледнел. Но прислужники даже не взглянули

Англичанин полез в карман. В воздухе сверкнула монета и упала на дно джонки.

— Он утонул! — бросил англичанин и посмотрел прямо в глаза Сяо-фу.

— Ай-яй-яй-яй! — запричитали прислужники. — Ушел на небо, не заплатив земных долгов! Ай-яй-яй!.. Добавьте, господин капитан, чтобы и мандарин пожалел о нем!

Англичанин кинул еще одну монету. Джонка отвалила от яхты. А Сяо-фу стоял и не верил ни глазам, ни ушам своим.

Англичанин рассмеялся. За ним рассмеялись и другие.

— Не верится, что спасся? — спросил англичанин. — Ты думаешь, что сильнее мандарина и зверя нет?.. Как тебя зовут?

— Цзу Сяо-фу.

— Смотри, Сяо-фу! — англичанин приподнял за подбородок голову китайца и указал на английский флаг, трепыхавшийся над яхтой. — Видишь? Вот где настоящая сила! Этому флагу ты обязан своим спасением! Отныне он должен стать для тебя святыней! Понял?

— Да, господин!

— Зови меня Челстоном… И помни: пока ты служишь мне, пока ты живешь под защитой английского флага, тебе не страшны ни мандарины, ни принцы, ни сам император!

Яхта Челстона возвращалась в Шанхай после удачной продажи опиума купцам провинции Хэнань. Настроение англичан, получивших хорошие барыши от торговли запрещенным товаром, было приподнятое. Может быть, поэтому Челстон вмешался в судьбу Сяо-фу и выручил его из беды. Кроме того, в штате слуг, которые обслуживали дом англичанина в Шанхае, пустовало место дворецкого, и Челстон подыскивал подходящего китайца на эту должность.

По пути в Шанхай англичанин занялся, как он говорил в кругу своих, приручением Сяо-фу. Впрочем, «приручить» бедного китайца было не трудно. Сяо-фу шел сороковой год. И никогда еще он не чувствовал себя человеком. Первые дни на яхте показались ему чудом. С ним разговаривали, шутили. Он ел такую пищу, какой не видывал никто в его родной деревне. Спал в каюте на койке, которая даже отдаленно не напоминала жесткое земляное ложе в старой хижине.

Иногда он просыпался ночью и лежал, не: открывая глаз, — боялся, что удивительный, волшебный сон улетит. Но за бортом булькала вода, поскрипывали снасти. И холодный комок под сердцем Сяо-фу оттаивал. «Значит… не сон!» — думал он и беззвучно смеялся.

И еще одного боялся Сяо-фу — встречных и обгоняющих яхту кораблей. Завидев приближающийся парус, китаец поспешно спускался вниз, чтобы никто не заметил его на палубе. Снились ему страшные мандарины — то черный, то зеленый.

Однажды Челстон, увидев, что Сяо-фу бросился к люку, приказал ему остаться наверху. Китаец повиновался, хотя колени у него дрожали от страха. Две яхты поравнялись, приветливо хлопая парусами. На палубе встречного корабля сидел в синем шезлонге богатый китаец в парчовом синем халате с нагрудником, украшенным драконом. Встав с шезлонга, синий мандарин что-то крикнул повелительным голосом. Команда выстроилась у левого борта и встретила английскую яхту приветствием. Челстон ответил небрежным жестом руки и повернулся к Сяо-фу.

— Ты знаешь, с кем мы повстречались? — спросил он.

— Н-н-нет…

— Как же ты не знаешь? Синий халат, дракон на нагруднике: — это одежда принца. Я надеюсь, ты теперь забудешь свой нелепый страх? Повторяю: пока ты под английским флагом, — ничто тебе не угрожает! Береги и сохраняй этот флаг — в нем твоя жизнь!

И Сяо-фу уверовал в могущество английского флага…

Яхта вышла в Желтое море и прибрежными водами направилась к Шанхаю. В нескольких десятках миль от города, где река Янцзыцзян нанесла на морское дно ил и песок и образовала обширную отмель, команда увидела потрясающее зрелище. Даже невозмутимый Челстон поджал свои сухие прямые губы. Все море было усеяно плавающими трупами. Их принесла река.

Челстон поджал губы не из сожаления к сотням и тысячам погибших китайцев. Его волновало другое. Уже давно доходили до него слухи, что в Южном Китае неспокойно. У города Юнань объявились какие-то тайпины. Было известно, что выступили они против правительственных войск, одержали ряд побед и двинулись на север к реке Янцзыцзян.

Появление трупов в море могло означать только одно: повстанцы достигли реки и ведут бои в городах на Янцзыцзяне.

Челстону было о чем задуматься. Как отнесутся повстанцы к англичанам? Не вздумают ли они вышвырнуть из страны и европейских колонизаторов? Англичанин забеспокоился и приказал поднять все паруса. Яхта заметно прибавила ход.

Но напрасно волновался Челстон. Английское представительство в Шанхае не дремало. Как только пришли известия о том, что движение тайпинов охватило ряд южных провинций, дошло до реки Янцзыцзян, англичане через посредников связались с тайпинской армией и обещали держать строгий нейтралитет. Таким образом, не потеряв доверия у китайского правительства, англичане застраховали себя от неприятностей со стороны восставших.

Все эти новости Челстон узнал в сеттльменте[35], а Сяо-фу впервые услышал о тайпинах от портового грузчика. Услышал и не поверил. Да и кто из родной деревни Сяо-фу поверил бы в такие сказки? Грузчик говорил, что на юге Китая образовалось Тайпин Тяньго — небесное государство великого благоденствия, что правит им тяньван — царь небесный, и правит так, что во всем государстве нет ни одного бедняка. Все, что отбирают тайпины от мандаринов — земля, скот, рис, деньги, бобы, — идет в общую казну и делится поровну между китайцами. Императорское правительство посылает войско за войском, чтобы разгромить тайпинов, но они соединились в огромную непобедимую армию и идут на север.

— На Янцзыцзяне кровопролитные бои! — продолжал грузчик. — День и ночь река несет трупы!..

Но Сяо-фу уже не слушал его. Когда нет веры, тогда нет и внимания. Китай видел на своем веку много войн, но Сяо-фу не помнил, чтобы какая-нибудь из них принесла беднякам радость. Одних мандаринов сменяли другие, а народ жил все так же — в нищете и голоде. Даже смена императоров не приносила изменений в жизнь простых людей. Это же подтвердил и Челстон, когда Сяо-фу рассказал ему о разговоре с грузчиком.

— В Китае слишком большое население, — объяснил он. — Тесно — потому и воюют. Это полезно: меньше людей — больше бобов и риса. Но все равно на всех хватить не может. Тебе, Сяо-фу, повезло! Ты стал китайцем вне Китая. Под английским флагом ты никогда не будешь голодать. И пусть тебя не интересует, что делают твои сородичи…

Прошло несколько недель. Сяо-фу постепенно входил в роль дворецкого. Чем больше узнавал его Челстон, тем больше убеждался, что Сяо-фу можно поручить не только обязанности главного слуги. Был Сяо-фу неподкупно честен и беспредельно предан англичанину. Сравнивая его с английскими моряками из команды яхты, Челстон чувствовал, что доверяет китайцу больше, чем

Вскоре яхта Челстона отошла от причала в Шанхае, чтобы вновь развести опиум по тайным притонам на реке Хуанхэ. Команда была прежней. Не было только Челстона. Он поручил Сяо-фу все коммерческие операции. Правда, от него требовалось немного. Челстон вручил ему адреса и фамилии купцов, которым следовало доставить товар и получить взамен деньги.

— Храни флаг! — сказал на прощанье Челстон. — Это для тебя самая верная защита. И всегда помни, что ты обязан этому флагу жизнью!

— Да, мистер Челстон! — ответил Сяо-фу. — Я всегда это помню! Флаг не спустится с мачты, пока моя голова держится на плечах!..

Яхта без задержек перешла из Восточно-Китайского в Желтое море и с попутным ветром устремилась в устье Хуанхэ. Погода благоприятствовала путешествию. В день делали миль по сто с лишним. Купцы не заставляли себя ждать. Завидев белокрылый корабль с английским флагом, они садились в джонки и плыли навстречу.

Сделка совершалась быстро: Сяо-фу передавал тщательно упакованные пакеты и получал ровно столько ланов, сколько было написано на них. Купцы не торговались — опиум приносил им огромные барыши.

Однажды матросы яхты присутствовали на одной такой сделке. Когда торг кончился, старый моряк с большой серьгой в левом ухе с ухмылкой посмотрел на Сяо-фу и сказал:

— До чего ж ты глуп, китаёза! Ты бы хоть по десятку лан на пакет накидывал, — была бы и тебе прибыль! Что ты на цену Челстона оглядываешься? Назначай свою — купцы заплатят!

— У меня совесть есть, — ответил Сяо-фу.

— Хе! Совесть! Все продается и покупается!

— Так говорят мандарины, — возразил Сяо-фу. — Англичане не мандарины. А ты англичанин! Как же ты можешь говорить это?

Моряк сплюнул и отошел. Посмеиваясь, отошли и другие матросы. А Сяо-фу продолжал брать за опиум только ту цену, которую указал Челстон.

Миновало три недели. Сяо-фу продал последний пакетик с опиумом. Перед тем как плыть назад, команда решила устроить на яхте праздник по случаю удачного завершения рейса. Матросы надеялись получить от Челстона хорошую плату. Кроме того, каждый использовал поездку для своих частных коммерческих операций, и серебро позвякивало в глубоких матросских карманах.

Встали на якорь невдалеке от того места, где Великий Китайский канал пересекал Хуанхэ и шел дальше, на юг, к реке Янцзыцзян. Поначалу вынесли из капитанской каюты бочонок рому. Тугая ароматная струя ударила в оловянные кружки. Пригласили и Сяо-фу. Но он отказался. А через час охмелевшие матросы забыли о китайце.

Кто-то затянул старинную песню о пассате. Загремели в кружке игральные кости.

На западе догорало Солнце. Небо было в барашках. Они медленно брели к горизонту и там, казалось, опускались на землю. Оттуда, от невидимого моста между небом и землей, шли к реке самые настоящие бараны и овцы. Пастухи гнали их к овчарням помещика.

Матрос с серьгой уставился на берег пьяными глазами, разъехавшимися от рома в разные стороны.

— Смотри-ка! — воскликнул он и указал матросам на стадо. — Пугнем?

С радостным гиканьем матросы повскакали с палубы и бросились на нос яхты, где стояла небольшая медная пушчонка, заряженная картечью. Хобот пушки задвигался, мелькнул огонек фитиля. Но вдруг среди матросов появился Сяо-фу.

— Нельзя! Нельзя!.. Очень нехорошо! — закричал он, смешивая английские слова с китайскими.

Моряк с серьгой посмотрел на него в упор раскосыми глазами.

— Твои, что ли?

— Зачем мои? Не мои — помещика!.. Его не жалко, — жалко пастухов. С них взыщут!

— А нас тебе не жалко? — заорал моряк. — Как проклятые торчим мы тут в гнилой дыре, которая называется твоей родиной! Нам что — и повеселиться нельзя? Да кто ты такой, чтобы запрещать нам? Одно слово: фу — вот ты кто!

Сяо-фу оттеснили в сторону, и пушка выпалила.

Точно ветром завернуло овец сначала в одну, потом в другую сторону. Долетело встревоженное блеяние. Стадо понеслось вдоль реки. Заклубилась пыль, и все смешалось в наступивших сумерках.

Матросы загоготали на всю реку.

Сяо-фу ушел на корму и оттуда с отвращением смотрел на разгулявшуюся команду. Что-то надломилось в его сознании. Он впервые увидел англичан не такими, какими они казались ему раньше.

«Мы — миссионеры! — не раз слышал он от Челстона. — Мы несем вам европейскую культуру: учим торговать, управлять страной и народом, прививаем свою религию вместо вашей, дикой и никому не нужной. Ну, а за всякую услугу положено платить, поэтому часть ваших ланов должна перейти к нам!»

Сяо-фу был слишком благодарен Челстону за спасение и верил каждому его слову. Даже сегодняшний случай не поколебал его веру в Челстона. Сяо-фу рассуждал так: «Разве среди китайцев нет плохих людей? О-о! Еще сколько! Разве все англичане должны быть хорошими? Есть пьяные матросы, но зато есть и Челстон! И, наверно, большинство англичан таких, как он!»

Эти мысли успокоили Сяо-фу. Он присел у борта и наблюдал, как матросы вынесли еще одну бочку и чокались оловянными кружками до тех пор, пока не свалились тут же, на палубе. Лишь немногие нашли в себе силы, чтобы уйти в кубрик.

Сяо-фу пробрался мимо храпящих тел к своей каюте, открыл дверь и отшатнулся: там спали три человека. Один лежал на койке, двое — на полу. Челстон строго приказал никому из команды в каюту Сяо-фу не заходить. И матросы до сегодняшней ночи выполняли его приказ. Но ром оказался сильнее страха перед Челстоном.

Сяо-фу осторожно вытащил из-под койки металлический ящик с секретным замком, прихватил сброшенное на пол одеяло и вернулся на корму. Он решил здесь провести остаток ночи и уселся на ящик с деньгами, накинув на плечи одеяло.

Когда клонит ко сну, время нарушает свой размеренный ход: оно то совсем останавливается, то вдруг исчезает, проваливается целыми часами. И Сяо-фу быстро потерял счет времени. Очнулся он от тихого стука дерева по дереву. Стук повторился. Кто-то палкой или веслом вежливо постукивал по борту яхты. До Сяо-фу донесся елейный голосок:

— Господин капитан!.. Господин капитан?

— Что нужно? — по-китайски спросил Сяо-фу, свешиваясь за борт и пытаясь рассмотреть, что за гостя прислала ночь.

— Капитана нужно! Очень нужно!..

Сяо-фу, наконец, увидел в темноте джонку, прильнувшую к борту яхты, и смутную фигуру китайца. Он был один.

— Нету капитана! — не очень дружелюбно ответил Сяо-фу.

— А помощника?

— И его нету! Пьяны все!

— А кто же заплатит помещику за овец? — вкрадчиво спросил китаец и, осмелев, стал взбираться на палубу. — Помещик рад, что своими овцами доставил удовольствие английским морякам, — добавил он, очутившись на

— Разбуди их и передай просьбу помещика, — сказал Сяо-фу. — У меня денег нет.

— Зачем будить? Мы и так договоримся. Денег не надо! Раз у тебя их нет, — подари флаг!

Сяо-фу отрицательно покачал головой.

— Почему жалеешь? Ты — китаец, а флаг английский! Помещику услужишь — он тебя не забудет!

— Помещик тоже китаец. Зачем ему английский флаг?

— Помещик знает, что под этим флагом можно плавать везде. А помещик у нас великий мореход! Он знает, что и тайпины никого под английским флагом не трогают. А помещик хочет жить!

Сяо-фу жестом указал вниз, на джонку. Китаец сделал вид, будто не понял. Он приблизился к Сяо-фу вплотную и прошептал:

— Не хочешь дарить — продай! Богатым станешь!

Сяо-фу повторил свой жест. Китаец медлил. Он еще раз посмотрел на спящих матросов и ловким движением фокусника выхватил откуда-то из складок халата длинный нож, но ударить не успел. Сяо-фу перехватил руку, прижал его к борту, перегнул и, подцепив за ноги, скинул в воду. Китаец поплыл, но не к джонке, а прямо к берегу.

Когда темная фигура выбралась на отмель и исчезла, Сяо-фу испугался. Он понял, что этим случаем дело не кончится.

Сяо-фу не ошибся: не прошло и часа, как он заметил на берегу движение и услышал невнятный гомон толпы. Он бросился будить матросов. Но хмель еще не прошел у них. Они мычали, ругались и продолжали спать. И тут Сяо-фу почувствовал такой же панический страх, как и во дворе суда, когда прислужники мандарина хотели его схватить. Он подбежал к мачте, перерезал веревку, на которой поднимали флаг, опустил его, закатал в одеяло, захватил тяжелый ящик с деньгами и спрыгнул в джонку, оставленную китайцем.

О судьбе яхты и экипажа ни Сяо-фу, ни Челстон ничего впоследствии не узнали. Хуанхэ, ночь и прислужники помещика умели хранить тайны.

Утро застало Сяо-фу на канале милях в двадцати от реки. Заметив, что звезды пропали и на востоке посветлело, он причалил к берегу. Пешему легче добраться до Шанхая. Всякую плывущую по каналу джонку провожали десятки любопытных глаз. А по пыльным дорогам брели сотни обездоленных. И никто ими не интересовался, потому что взять с них было нечего. Одно мучило Сяо-фу: куда деть ящик с деньгами? Он и тяжел и подозрителен — с ним не пройдешь. И решил Сяо-фу опустить ящик в канал — вода не испортит серебро. Так он и сделал, и, оставив джонку, пошел по тропке вдоль канала, прижимая одеяло, в котором хранился флаг.

Его не пугало расстояние до Шанхая. Он знал, что честно выполнил свой долг, и шагал легко и свободно, радуясь наступлению утра.

В полдень догнал он троих китайцев. Они назвались крестьянами, но Сяо-фу не поверил. Были они сытые, здоровые, веселые — таких крестьян он не встречал. Держался Сяо-фу с ними осторожно.

— У вас добрый помещик и земли, наверно, много, — сказал он.

Крестьяне рассмеялись.

— Земли много! — ответил один. — А помещиков нет.

— Я не знаю такого места, где бы их не было.

— А Тайпин Тяньго ты знаешь?

Вспомнил Сяо-фу удивительный рассказ грузчика, но вида не подал, что слышал такое название.

— А что это за государство и где оно?

— Читать умеешь?

— Да…

Крестьянин достал из-за пазухи свиток, Сяо-фу прочитал: «Посланец неба, Хун Сю-цюань повел борьбу за небесное царство на земле. Мы знаем, что небеса поднимут толпы храбрых, чтобы освободить угнетенных. Вставай, крестьянин, вставай, кули, освобождай себя и других! Отнимай у мандаринов награбленное народное добро и неси его в святую казну. И каждый получит оттуда поровну! Тайпин Тяньго — твое государство! Вливайся в его армию и не отступай, пока весь Китай не станет твоим! Долой мандаринов!»

Воззвание потрясло Сяо-фу. Оно почти ничем не отличалось от рассказа грузчика. Но одно дело — слова, а другое — бумага, иероглифы! Им Сяо-фу не мог не верить.

Еще больше поразил его дальнейший разговор с китайцами, которые действительно были крестьянами, потом солдатами в армии тайпинов. А сейчас они ходили по деревням в тылу правительственных войск и поднимали народ на восстание.

— У нас все ваны[36] из простых людей, — объяснил старший. — Цинь Жи-ган — батрак из Гуанси — назначен министром. Казна наша ломится от денег и продовольствия. Наши войска заняли Учан, а теперь пойдут на Пекин или Нанкин. Тайпин Тяньго расширяется с каждым днем. Идем с нами, Сяо-фу, не пожалеешь!

Была минута, когда Сяо-фу заколебался. Но вспомнил он Челстона, свое спасение, флаг, закатанный в одеяло, — и долг победил все остальные чувства…

Челстон со дня на день ожидал прибытия яхты. Она явно запаздывала. Но англичанин не волновался. Не случайно он сделал своим помощником не соотечественника. Челстон знал, что Сяо-фу можно доверить все: и опиум, и деньги. Эту безграничную честность простых китайцев Челстон презрительно называл примитивной добросовестностью, что, впрочем, не мешало ему пользоваться ею самым широким образом. Он держал в доме слуг-китайцев. Они закупали продукты, готовили пищу, стирали белье — вели все хозяйство, даже упаковывали и отсылали с попутными кораблями посылки в Англию. Слуги проявляли к деньгам и вещам Челстона такую заботу, которая сначала удивляла его, а потом стала привычной. Он завел в доме строгий порядок: по утрам каждый слуга являлся с отчетом за прошлый день и получал приказания на сегодня.

В то утро Челстон встал позже обычного. Слуги уже столпились у спальни, ждали, когда их позовут. Но прием не состоялся. Выпив чашку шоколада, англичанин потянулся к серебряному колокольчику. Звон еще не раздался, а старший слуга вошел в спальню без зова.

— Прибыл Сяо-фу, мистер Челстон! — доложил он. Челстон оживился.

— Зови скорей!

Сяо-фу вошел. По грязи и пыли на халате, по изорванному одеялу и усталому лицу Челстон догадался, что с яхтой случилась беда.

— Рассказывай! — спокойно сказал он.

Сяо-фу рассказал все, что произошло, раскатал одеяло и с поклоном подал Челстону флаг.

— О нем я заботился больше всего!

— Вижу, — все так же бесстрастно произнес Челстон и, сняв со стены хлыст, крест-накрест стегнул Сяо-фу по плечам. Ни один мускул не дрогнул на лице англичанина, только плотнее сжались губы и он процедил сквозь них по-английски: — Заставь дурака богу молиться — он и лоб разобьет!.. Деньги где? Место найдешь?

— Да, мистер Челстон.

— Завтра снаряжу джонку — поедешь и привезешь!

— Да, мистер Челстон.

— Иди…

Сяо-фу вышел. Его лицо тоже было бесстрастно. Мягко ступая по ковру, он прошел мимо столпившихся слуг. Но

Челстон одумался. Он встретил китайца примирительной улыбкой.

— Я погорячился и был неправ, — сказал он. — Ты честный, смелый человек и достоин награды. Надеюсь, после этого неприятного случая ты не забудешь, что я спас тебя?

— Нет, мистер Челстон, не забуду, но…

— Договаривай, договаривай — не бойся!

— Но это уменьшило мой долг перед вами.

Челстон нахмурился.

— Ты должен не мне, а английскому флагу! Челстон мог погорячиться, Челстон мог обидеть тебя, но флаг здесь ни при чем! Помни это, Сяо-фу!..

Поездка на парусной джонке с двумя вооруженными английскими матросами прошла благополучно. Сяо-фу точно подвел лодку к тому месту канала, где опустил ящик с деньгами. Не задерживаясь, направились в обратный путь. Одна за другой оставались позади деревни. Они были пустынны: крестьяне с утра до ночи работали на полях. Но в одной деревне Сяо-фу увидел толпу народа. Люди выходили на дорогу, ведущую в соседнее поселение. Впереди две лошади тащили клетку на колесах.

Матросы подрулили к берегу, и тогда Сяо-фу заметил в клетке трех китайцев со связанными за спиной руками. Их головы торчали между верхних брусьев клетки, а ноги еле касались пола. Китайцы мучительно тянулись на цыпочках кверху. Встать на полную ступню они не могли: брусья упирались им в подбородок и затылок. При каждом толчке клетки пальцы ног отрывались от пола и люди на мгновенье повисали в воздухе, судорожно отыскивая ускользнувшую из-под ног опору.

Сзади клетки ехал верхом на лошади мандарин в зеленом балахоне. Рядом с ним семенили двое прислужников. Они выкрикивали по очереди:

— Вот они, разбойники-тайпины! Любуйтесь и устрашайтесь! Через час они будут изрублены в куски!

Клетка поравнялась с джонкой. Сяо-фу привстал со скамейки, вгляделся в избитые, окровавленные лица тайпинов и узнал крестьян, с которыми встретился по дороге в Шанхай.

— Любуйтесь и устрашайтесь! — вновь закричал прислужник. — Эта участь ждет каждого туфэя!

— Здорово они придумали! — сказал один матрос. — Глупы, глупы, а как дело до пытки — откуда только выдумка берется! Любого лондонского палача заткнут за пояс! Вот тебе и Китай!

— Это не Китай! — возразил Сяо-фу. — Это мандарины!

* * *

Получив вырученные за опиум деньги, Челстон купил новую яхту и набрал команду. Он затевал большую операцию, сулившую огромные барыши. На этот раз его интересовала не торговля опиумом. В трюмы яхты погрузили длинные тяжелые ящики. Ни грузчики, ни Сяо-фу не знали, что в них.

Перед отправкой яхты в рейс Челстон долго объяснял Сяо-фу, куда надо доставить груз, как проплыть мимо Нанкина, занятого тайпинами, сколько ланов взять за каждый ящик.

— Кроме этой платы, — сказал Челстон, — тебе должны заплатить за услуги. И не мало! Сумма у нас условлена… Ты все понял, Сяо-фу?

— Да, мистер Челстон!..

Яхта пошла вверх по Янцзыцзян. На второй день впереди показались высокие стены Нанкина. Матросы собрались на носу, чтобы посмотреть на главный город Тайпин Тяньго, переименованный тайпинами в Тяньцзин, что означает «небесная столица». Напротив города виднелась на реке большая флотилия. Лодки, шхуны, яхты покачивались на волнах. Одни стояли на якоре, другие скользили туда и сюда по реке, подплывали к проходившим мимо суденышкам. Желтые тюрбаны поднимались на палубу, исчезали в люках. Тайпины проверяли, какой груз везут купцы, куда держат путь.

— Желтоголовые дьяволы! Как бы они нас не завернули! — сказал матрос, назначенный Челстоном старшим в команде. — Это они нарочно нацепили желтое: наплевать, мол, нам на императора, мы тоже можем носить желтую одежду!

— Подожди! — произнес другой матрос. — Минуем заставу, тогда и обругаешь их!

Английский флаг действовал безотказно. Тайпины встретили яхту салютом, и она без задержки прошла мимо Тяньцзиня.

Дальше Янцзыцзян вела в глубь Тайпин Тяньго — нового государства крестьян, ремесленников и кули. Окруженное со всех сторон правительственными войсками, оно жило в постоянных битвах. Отряды императора прорывались к реке. Город Учан несколько раз переходил из рук в руки. В центре тайпинского государства находились еще районы, в которых хозяйничали мандарины. К одному из таких районов и шла яхта.

Ящики выгружали ночью. Когда двое носильщиков спускались по сходням на землю и клали на берегу очередной ящик, китаец в богатом шелковом халате отсчитывал Сяо-фу ланы. Так повторялось много раз. Китаец платил за каждый выгруженный ящик.

Наконец выгрузка окончилась. Китаец стал раскланиваться.

— А за услуги? — напомнил ему Сяо-фу.

— За какие услуги? Ты доставил — я заплатил! — удивился китаец и вдруг заулыбался, цинично кривя губы. — Ах, да! За флаг!

Теперь удивился Сяо-фу.

— За какой флаг?

— За английский! — ответил китаец. — Я, может быть, грубо сказал, но ты не англичанин — не обидишься!

И тут Сяо-фу понял все. Челстон торговал не только опиумом, но и флагом своей родины.

К великому удовольствию китайца в шелковом халате, Сяо-фу денег за флаг не взял. Он заперся в каюте и не показывался на палубе до самого Тяньцзиня.

— Деньги сторожит! — шутили между собой матросы.

К Тяньцзиню подошли ночью. Команда спала. Рулевой лениво позевывал на корме.

Сяо-фу неслышно подошел к мачте, опустил флаг, отвязал его и не торопясь разорвал на узкие полоски. Потом он кинул их за борт и сам бесшумно нырнул в воду…

Одиннадцать лет Нанкин, или, как его называли тайпины, Тяньцзинь, был столицей Тайпин Тяньго. В июле 1864 года, когда правительственные войска при поддержке иностранцев подавили восстание, город пал. Дольше всех держался пяток[37] Сяо-фу, прозванный храбром. Завладев переулком, в котором бился пяток, враги увидели Сяо-фу. Он лежал мертвый у знамени. Оно было сделано в виде павлиньего пера с самой распространенной в тайпинской армии надписью: «Военные мандарины — лежебоки, гражданские мандарины — взяточники». А в углу тушью было добавлено мелкими иероглифами: «Колонизаторы — предатели и торгаши! У них все продажно, даже знамя!..».

Красная эстафета

Эшелон подходил к станции. Рассветало. В вагонах уже никто не спал.

Поль Гардан с удовольствием потянулся. Все страшное осталось позади: грязные казармы для военнопленных, водянистая похлебка на обед и ужин, лающая ругань прусских солдат и офицеров. Франция, любимая родина, — вот она, за окном!

И какая удача, что их везут прямо в Версаль[38]! Вблизи от города в маленькой деревеньке жил старый Жорж Гардан. Поль надеялся уже сегодня обнять своего отца.

В плену Поль не получал писем. И сейчас ему не терпелось увидеть родной дом. Все казалось бесконечно милым и дорогим. Он припоминал, как выглядит их огород, колодец, крыльцо, ставни на окнах… Впрочем, дом мог

Поль, конечно, забыл бы о нем, если бы не познакомился с его дочерью Анриеттой. Они провели вместе несколько вечеров, и девушка запомнилась ему. «Обязательно найду ее!» — подумал Поль и выглянул в окно.

Мимо проплывала платформа, по которой прохаживались офицеры.

— Выходи строиться! — понеслась по вагонам команда.

Французские солдаты, возвратившиеся из плена, высыпали на платформу. Их повели в лагерь под Версалем. После сытного завтрака всем роздали добротную военную одежду и обувь.

— Слушай! — сказал своему соседу Поль. — Зачем нас так наряжают?

— Мне тоже это не нравится! — ответил тот. — Похоже, что нас не собираются распускать по домам!

Удивленные возгласы раздавались до тех пор, пока солдат не выстроили во дворе казармы. Подтянутый, щеголеватый офицер обратился к ним с речью:

— Вы все хотите домой — по своим родным деревням! Не так ли?

Солдаты, среди которых почти все были из крестьян, зашумели.

— Я тоже хочу домой — в Париж! — продолжал офицер. — Но ни вам, ни мне нет дороги домой. На развалинах нашей несчастной родины торжествует жалкий сброд дебоширов, разбойников и убийц! Париж стал добычей этих людей, этой накипи войны! Они задерживают уход немецких войск с нашей территории. Война закончилась, но в Париже засели бунтовщики и предатели. Они изменили флагу Франции! Под красными тряпками бродят они по столице и уничтожают бесценные сокровища!

Солдаты! Прогоним этих злодеев, называющих себя коммунарами! И тогда спокойно разойдемся по домам, выполнив священный долг каждого гражданина республики! Даю вам слово офицера, что в тот же день, когда мы займем Париж, вы будете свободны!

Слепая ярость овладела солдатами. Казалось, — прикажи им, и они, не раздумывая, бросятся по дороге к Парижу, ворвутся на улицы, растопчут, смешают с грязью тех, по чьей вине приходилось расстаться с мечтой немедленно разойтись по домам.

— Я понимаю ваши патриотические чувства! — крикнул офицер, перекрывая угрожающий рокот солдатских голосов. — Потерпите! Нам надо накопить силы! А кому не терпится, кто готов сейчас же идти в бой, — шаг вперед!

Среди солдат, шагнувших вперед, был и Поль Гардан.

Добровольцев отправили в Версаль и разместили в здании, которое занимало бежавшее из Парижа министерство внутренних дел. В тот же вечер Поля вызвали к генералу Валантэну.

В кабинете, кроме генерала, сидели еще три офицера. Они долго расспрашивали Поля о боях, в которых он участвовал, о ранении, о семье. Узнав, что его отец живет под Версалем, генерал сказал:

— Можете считать себя дома. Через две недели, выполнив задание, вы героем вернетесь в семью. А сегодня разрешаю навестить вашего отца. К утру быть здесь!..

Из побывки Поль возвращался с застывшим, окаменевшим от горя сердцем. Дом встретил его заколоченными ставнями. Две доски косым крестом перечеркивали входную дверь. Старый Гардан не дождался сына.

Нотариус, давнишний друг семьи Гарданов, провел Поля на сельское кладбище. И здесь при свете керосинового фонаря он увидел свежий холмик земли, покрытый зеленой щетинкой весенней травки. И это было все, что запомнилось Полю после той ночи.

Жорж Гардан умер от воспаления легких. Но Поль невольно связывал свое несчастье с теми людьми, о которых говорил офицер, выступавший перед строем.

Поль ускорил шаги. До Версаля оставалось не больше пяти километров. Наступало утро. Где-то ухали тяжелые осадные орудия.

Поль, сжав зубы и стиснув кулаки, со злобной радостью прислушивался к пушечным выстрелам и упрямо шел вперед. Обрывочные, бессвязные мысли заполнили его голову. Но постепенно одна из них вытеснила все остальные. Какое задание даст ему генерал Валантэн?

С этой мыслью он и вошел в Версаль. К нему подбежал сомнительного вида парень во фрачной паре с лоснящимися лацканами и со смятой «бабочкой» под массивным подбородком.

— Билетик не желаете? — галантно спросил он и протянул узкую полоску розовой бумаги. — Всего десять франков! Пять коммунаров — можете осмотреть! Разделаны в лучшем виде! Безопасное и волнующее зрелище! Лежат в подвале: первый поворот налево, вторая дверь.

— Коммунары? — переспросил Поль. — Живые?

— За живых деньги не берем! — ответил парень. — Наши безопасные. И всего десять франков! А живых полный Париж! Повезет, так и здесь встретите!

Полю повезло. На перекрестке двух улиц ему преградила дорогу большая толпа. С шумом и криками продвигалась она к центру города. Поль сначала не понял, что происходит, но потом увидел в середине толпы десяток солдат. Они конвоировали трех коммунаров.

— Бей их! — кричали в толпе.

В пленных полетели палки и камни. Солдаты пихали их прикладами ружей. Какая-то разъяренная старуха протиснулась в первые ряды и, ядовито поджав губы, тыкала острым концом зонтика в спины коммунаров.

Жажда крови опьяняла толпу.

Поль поморщился. Он так же, как и все вокруг, ненавидел этих трех избитых, измученных людей. Он бы собственноручно расстрелял их тут же на месте. Но звериная жестокость претила ему. Убить врага — это он понимал. А бессмысленные истязания не входили в его простые солдатские понятия.

Коммунары шли молча, сосредоточенные и отрешенные. Они уже простились с жизнью и, казалось, не чувствовали ударов. Ни один из них не склонил голову под градом камней и ругательств.

Толпа прошла. Поль двинулся дальше — к министерству внутренних дел. Его поджидали…

А ровно через сутки, таким же ранним утром, Поль шел уже не по улицам Версаля, а по улице Де Бельвиль в Париже. Полицейский чин по приказанию генерала Валантэна провел его на рассвете через расположение прусских войск, полукольцом охватывавших столицу с севера и востока, и указал на ворота Пре Сен Жерве.

— В этом месте легче всего миновать посты инсургентов[39], — сказал он и повернул назад.

Здесь Поль и пробрался тайком в город.

Первый, с кем встретился он в Париже, был газетчик. Еще издали слышался его звонкий мальчишеский голос. Зажав пачку свежих газет, он бежал по тротуару и выкрикивал нараспев последние новости:

— Значительное повышение зарплаты рабочим! Срезаны высокие оклады у начальства! Париж говорит деревне: «Брат! Тебя обманывают!»

Пробежав шагов десять, маленький газетчик начинал выкрикивать то же самое. Прохожие подзывали его к себе и покупали газету. Поль сунул руку в карман, нащупал толстую пачку денег, выданных ему генералом. Под пачкой позвякивала мелочь. Он вытащил ее и купил газету.

«Париж хочет, чтобы сын крестьянина получил такое же образование, как и сын богача, и притом бесплатно, — прочел Поль и остановился, разворачивая газету. — Париж хочет, чтобы не было больше короля, который берет

Эти слова поразили Поля. Он еще никогда не видел в газетах таких понятных и близких ему призывов. В статье высказывались мысли, которые не раз приходили ему в голову, но о которых он боялся сказать даже самым близким своим друзьям.

Поль недоуменно пожал плечами и почувствовал, как режут лямки заплечного мешка, точно он разом потяжелел. В нем лежали две бомбы. Неприятный холодок пополз по спине, будто эти два металлических цилиндра, наполненных взрывчаткой, были кусками льда и холодили спину.

С бульвара послышалась траурная музыка. Показались барабанщики. За ними — оркестр. Через одинаковые промежутки времени барабанщики вскидывали палочки — улица оглашалась похоронной дробью. Плакали трубы в траурном марше. Постукивали по булыжнику колеса похоронных дрог. Их было много. Поль насчитал девять гробов. Сбоку шли национальные гвардейцы с опущенными вниз дулами ружей. На передних дрогах алело красное знамя. Черный креп свисал с гробов. Сзади шли родные и друзья погибших в эту ночь коммунаров. Кортеж направлялся к кладбищу Пер-Лашез.

Суровые и скорбные проходили мимо Поля люди. Он смотрел на своих врагов и никак не мог вызвать в себе то чувство ненависти, с которым он отправлялся в Париж на выполнение секретного задания.

Вдруг Поль вздрогнул. В толпе за дрогами он увидел Анриетту. Боясь ошибиться, он пошел рядом с процессией, чтобы хорошенько рассмотреть девушку. Глаза у нее были заплаканы. Черная косынка прикрывала волосы и чуточку старила ее. Углы губ опустились. Но это была она!

Поль обрадовался, сделал несколько поспешных шагов в ее сторону, но потом одумался и остановился. Может ли он, солдат, посланный во вражеский лагерь, чтобы выполнить важную операцию, встретиться с девушкой, которую он почти не знает? Да и видно, что эта девушка явно на стороне коммунаров. Имеет ли он право подойти к ней, рискуя провалить задание? Пока эти вопросы занимали его голову, ноги сами собой подтолкнули его к процессии и он слился с толпой провожающих.

«В конце концов, — решил Поль, — идти за дрогами безопаснее, чем тащиться одному по улицам! Ну, а Анриетте можно и не говорить, откуда я и зачем в Париже».

Когда кортеж пересекал улицу Де Куронн, Поль очутился около девушки. Некоторое время они шли рядом. Анриетта смотрела только вперед — на дроги — и никого не замечала по сторонам. Поль тихонько взял ее за локоть. Она посмотрела на него, узнала, но никакого удивления не появилось на ее печальном, припухшем от слез лице. Девушка доверчиво оперлась на его руку. Из глаз снова брызнули слезы.

— Поль, Поль! — сдерживая рыдания, сказала она. — Ведь там мой отец. Сегодня ночью в Нейи был тяжело ранен… И вот — нет его!

Поль ласково погладил ее по плечу.

— Я тоже потерял отца, — произнес ой шепотом.

Дальше шли молча. Поль поддерживал ее под руку, и десятки противоречивых мыслей и чувств вспыхивали и гасли в нем. Он вспоминал слова офицера: «На развалинах нашей несчастной родины торжествует сброд дебоширов, разбойников, убийц…» Нет! Не похожи эти люди на дебоширов и убийц! Это такие же простые французы, как и он. И не похоже, чтобы они грабили Париж. Поль видел открытые лавки. Никто в них не вламывался и не хватал товары. Он видел дворников. Они подметали тротуары, как в самые мирные дни. Кругом чистота и порядок. Даже кладбищенский сторож был на месте. Он распахнул ворота и снял шапку, пропуская похоронную процессию.

На груду вынутого из свежих могил песка забрался пожилой сухощавый человек. Оркестр умолк; лишь изредка среди могильных плит глухо рокотали барабаны. Человек начал надгробную речь. Он говорил недолго, но каждое слово запоминалось Полю.

— Лишь одно утешает нас, — разносился по кладбищу звучный голос, — что эти жертвы мы приносим недаром. Коммунары проливают кровь и отдают жизнь ради счастья нашей родины. Мы не хотим больше терпеть власть королей и правителей вроде Тьера. Мы создали Коммуну, и она под красным знаменем революции пройдет по всей стране и принесет счастье ремесленникам и крестьянам, рабочим и служащим — всем честным гражданам Франции!

Похоронный обряд закончился скоро. Национальные гвардейцы, оркестр и барабанщики ушли. Но родные павших коммунаров долго оставались на кладбище. Поль сидел рядом с Анриеттой, склонившейся к могиле, и не утешал ее. Перед его глазами возникла другая могила — та, у которой стоял он вчера ночью. Невольно его мысли перекидывались от одной могилы к другой. Давно ли его отец толковал с плотником о ремонте дома! И вот оба мертвы. Кто же виноват? Разве отец Анриетты, плотник Луи Паран желал смерти крестьянину Жоржу Гардану? А кто-нибудь из коммунаров хотел нанести вред родной деревне Поля? Нет! Так зачем же он, Поль, тайком пробрался в город и притащил с собой бомбы? Кому и за что он собирается мстить? За то, что его не отпустили домой? А на что ему теперь этот старый заколоченный дом? Куда ему торопиться?

— Поль, — позвала его Анриетта. — Пойдем… Ждать больше нечего! Мертвые не возвращаются…

Они покинули кладбище и опять молча двинулись по улице.

— Спасибо, Поль! — сказала наконец девушка. — Ты пришел в трудную минуту и помог пережить ее. А сейчас я вернусь на работу. Я ведь только на несколько часов отпросилась — для похорон. Приходи к нам вечером…

Она снова вдруг разрыдалась…

— Не к нам, а ко мне… Я теперь совсем одна…

Поль поцеловал ей руку, и они расстались. Девушка торопливо свернула за угол и пропала в толпе прохожих.

У Поля в Париже не было ни родных, ни знакомых. И только один адрес вертелся в голове, — пороховая фабрика. Помнил он и напутственные слова генерала: «Выберите удобный момент и швырните бомбы в одно из окон фабрики. И — береги вас бог — добирайтесь к нам поскорее с доброй вестью!» Поль не знал, как бы сейчас он ответил генералу, но тогда… Тогда он молодцевато вскочил со стула и гаркнул: «Будет исполнено!»

И вот он в Париже. Так исполняй, Поль, задание! Что же ты медлишь?

Поль стоял на том месте, где расстался с Анриеттой, опустошенный и подавленный. А вокруг кипел Париж. Он жил суровой фронтовой жизнью. С запада доносились звуки канонады. С грохотом промчалась пожарная команда. Вероятно, от обстрела загорелся какой-нибудь дом. Но на улицах

Опять пробежал газетчик.

— Париж говорит деревне: «Брат, тебя обманывают!» — услышал Поль уже знакомую фразу.

— «Плоды земли — тем, кто ее возделывает!» — продолжал выкрикивать мальчишка.

Его пронзительный голос привел Поля в себя. Он вскинул поудобнее мешок за плечами и медленно пошел к центру города…

Встретились они вечером. В небольшой квартире Паранов было уютно и светло. Анриетта сварила кофе. Сели за стол. Девушка посмотрела на опустевшее место отца. Навернулись слезы, но она пересилила себя.

— Ну, говори что-нибудь, Поль! — попросила она. — Я сегодня плохая хозяйка…

— Лучше ты расскажи о себе, — ответил он. — У меня ничего хорошего за это время не было.

— А у меня много было хорошего! Очень много! — оживилась девушка. — Мы никогда так не жили, как этот месяц! И если бы не смерть отца, я была бы сегодня самая счастливая на свете!

Скажи, Поль, почему так бывает: как только становится хорошо, так кто-нибудь старается уничтожить это хорошее? Почему в Версале ненавидят Коммуну? Ну Тьер, министры — это понятно. Мы хотим заставить богачей заплатить Пруссии всю контрибуцию. А солдаты? Вот ты — солдат. Воевал с пруссаками. Разве ты бы пошел против Коммуны? Крестьянину и горожанину делить нечего! Возьми наших отцов. Твой возил в Париж молоко и овощи. Я часто покупала у него зеленый лук. Мой отец уезжал в деревню, чтобы строить дома и сараи. Ваш дом собирался ремонтировать. Зачем им враждовать? Почему вместе не воевать с теми, кто мешает нам хорошо жить? Ну, скажи?

Что мог Поль ответить девушке? Эти же мысли возникли у него на кладбище. Но он еще не нашел в себе силы, чтобы вслух согласиться с девушкой.

— Наши отцы устарели для войны, — сказал он.

— Нет! — возразила Анриетта. — Когда борешься за свое счастье, старости нет! Моего отца не хотели брать на бастионы. Тогда он купил красной материи, сам сделал флаг, собрал стариков из нашего округа и повел их в Нейи. Это было неделю назад. А сегодня на рассвете его привезли обратно… И флаг с ним вернулся… Весь иссечен осколками… Теперь у меня хранятся три флага…

Поль не понял. Он вопросительно посмотрел на Анриетту.

— Ах, да! Ты ведь ничего не знаешь! — воскликнула девушка. — Пойдем!

Они вошли в соседнюю комнату. Здесь все напоминало о Луи Паране. На столике лежала прокуренная глиняная трубка. На полке в образцовом порядке были разложены плотницкие инструменты. Старые стоптанные туфли выглядывали из-под кровати. А в углу стояло смятое и продырявленное во многих местах знамя.

— Вот оно! — сказала Анриетта. — А сейчас я тебе покажу два других.

Девушка открыла шкаф, вынула большую деревянную шкатулку. Там лежало сложенное квадратом чуть поблекшее красное полотнище с малиновыми буквами. «Жить свободными или умереть!» — прочитал Поль.

— С этим знаменем отец в молодости дрался на баррикадах сорок восьмого года[40]! — пояснила девушка. — А вот это, — она вынула из шкатулки еще одно красное полотнище, — знамя деда — Жана Парана. В Великую Французскую революцию он вышел с ним на Марсово поле. Дед был ткачом. А парижские ткачи первые в мире подняли красное знамя. И если мне придется умирать, я бы хотела умереть под ним, как мой отец.

— Жить надо, а не умирать! — возразил Поль. — Зачем тебе умирать? Ты ведь не воюешь.

— Не воюю, но я помогаю Коммуне. Я работаю на пороховой фабрике.

Поль вздрогнул.

— На какой? — поспешно спросил он.

Анриетта назвала улицу. Это была как раз та фабрика, которую Поль должен был взорвать.

Он сел на стул и прикрыл лицо ладонями. Перед глазами поплыли огненные круги.

Девушка о чем-то спросила его. Он не слышал. Потом он очнулся, но весь вечер смотрел куда-то в сторону, боясь встретиться с взглядом Анриетты. Она что-то рассказывала ему. Он понимал плохо.

— Ты устал? — спросила девушка. — Может быть, пойдешь…

Она хотела сказать — домой, но вспомнила, что дом Поля под Версалем.

— Мне некуда идти, — вяло ответил он.

— Тогда я постелю тебе на диване в комнате отца…

Всю ночь пролежал Поль с открытыми глазами. Не заснул он и под утро. Он слышал, как часы пробили шесть. За стеной раздались легкие шаги Анриетты. Хлопнула дверь. Девушка ушла на фабрику. А он все лежал, не чувствуя ни голода, ни жажды. Часа в три Поль тяжело поднялся с дивана. В столовой на столе он увидел ключ и записку. «Еда в буфете. Приходи встречать меня у фабрики. Будешь уходить — закрой дверь на ключ». Он ничего не стал есть. Вынул из мешка бомбы, осмотрел их и опять положил на место. Затем вскинул мешок на плечи и вышел на улицу.

Не доходя двух кварталов до пороховой фабрики, Поль остановился на берегу канала. Выждав, когда поблизости не было прохожих, он снял мешок и бросил его в воду.

И сразу полегчало. Поль глубоко вздохнул и почувствовал, что страшно голоден. Он размашисто зашагал к фабрике и больше не думал ни о генерале Валантэне, ни о его задании. Никакие вопросы и сомнения не мучили больше его. Он просто наслаждался свободой, которую так неожиданно почувствовал. Ему представилось, как он встретит Анриетту у фабричных ворот и пригласит ее куда-нибудь пообедать.

«А деньги?» — мелькнула мысль. Он сунул руку в карман и нащупал толстую пачку. Выдернув ее, Поль швырнул пачку в мусорный ящик. «К черту! Лучше голодать, чем истратить на себя хоть сантим из этих денег!»

Впереди что-то грохнуло. Потом снова и снова. На улице закричали. Показались клубы дыма. Поль побежал. Он еще не понимал, что случилось, но какое-то страшное предчувствие сжало сердце. Он миновал жилой дом. Завернул за угол. Вот и фабрика!..

Генерал Валантэн считал ее очень важным объектом. И не один Поль был послан в Париж, чтобы взорвать фабрику. Чья-то другая рука сделала то, от чего отказался Поль Гардан.

Из выбитых окон вырывалось пламя. Дым окутывал приземистое длинное здание. Ворота были открыты. Из них выбегали опаленные люди в изорванной тлеющей одежде. Другие с носилками вбегали во двор и исчезали в дыму и гари.

Поль бросился за ними. Он миновал двор и очутился в первом цехе. Сюда огонь еще не дошел. Торопливо бегали рабочие с тяжелыми ящиками — уносили порох подальше от пламени. Оно бушевало за стенкой, в соседнем отделении фабрики.

Задыхаясь от дыма, Поль бегал по незнакомым переходам. Наткнувшись на сплошное море огня, он сворачивал в сторону и искал, искал Анриетту.

Примчались пожарные. Зашипела вода. Поля обдало горячим

— Не я! — бормотал он, продвигаясь все дальше и дальше в глубь пылающих цехов. — Это не я!..

Его оттащили. Облили одежду водой.

— Не я! — повторял он, вырываясь из рук. — Анриетта, это не я!

— С ума сошел! — с сожалением произнес пожарник.

— Нет, не сошел! — возразил Поль. — Но это не я… сделал!

— Конечно, не ты! — мягко, как больному, сказал пожарник. — Успокойся! Того мерзавца уже схватили!..

Вечером на одной из улиц Парижа появился странный человек. Он шел посреди мостовой с высоко поднятым над головой красным флагом. Дырявое полотнище просвечивало во многих местах. Человек шел с хорошей солдатской выправкой. Лицо его было неподвижно. Оно запоминало застывшую маску. Прохожие останавливались и долгим взглядом провожали марширующую по городу одинокую фигуру.

Это был Поль. В руках он нес знамя Луи Парана. Он шел туда, откуда слышалась канонада.

На улице Отэй его догнал маршевый батальон коммунаров, которые направлялись на боевую линию. Оркестр играл «Песнь расставанья».

— Эй, с флагом! — окликнули Поля. — Становись впереди!

Лицо Поля ожило. Он пропустил оркестр и занял место впереди первой шеренги.

— Кто тебя послал? — спросил офицер Коммуны.

— Анриетта! — ответил Поль.

Бессмертие

На миноносце «Свирепый» служили два брата: Савелий и Егор. Савелий — бывалый матрос, а Егор — «салажонок». Его только что взяли на службу и, промуштровав три месяца в севастопольских морских казармах, направили на корабль.

Савелий ласково звал брата Егорьком, оберегал и опекал его во всем. Вот и сейчас, сидя на руле корабельной шлюпки, Савелий внимательно следил, как работают весла Егора. Чтобы брат быстрее научился правильно грести, Савелий в такт взмахам подавал смешные команды:

— Спи-и-на! Спи-и-на! К-ро-о-че рывок! К-ро-о-че рывок!

Плыли они к крейсеру «Память Меркурия».

Море, замерев, нежилось на солнце. Шлюпка шла ходко и, сделав красивый разворот, ловко причалила к крейсеру. Савелий молодцевато забрался на палубу и доложил мичману о том, что с миноносца «Свирепый» привезли солонину.

Мичман вытащил откуда-то длинный конец потертого каната, подозвал матросов и приказал поднять бочку. Савелий стал помогать, но канат показался ему ненадежным.

— Жидковат будет! — сказал он и вопросительно посмотрел на офицера. — Другой бы надо…

— Что-о-о! — глаза у мичмана округлились, как у совы. — Дисциплины не знаешь?

— Боюсь — оборвется! — пояснил Савелий, став навытяжку.

— Молчать!

Матросы спустили конец в шлюпку. Егор накинул петлю на бочку и стал ее поддерживать, чтобы при подъеме она не ударилась о борт. Конец натянулся. Бочка поплыла вверх.

— Егор! Поди прочь! Зашибет! — крикнул Савелий. Мичман без взмаха ткнул его кулаком в зубы.

Канат лопнул. Тяжелая бочка обрушилась на Егора. Он умер в лазарете через три часа.

Состоялся суд. Мичман с крейсера сумел доказать, что в момент обрыва каната он успел предупредить матроса об опасности, но тот не обратил внимания на его команду. За невыполнение приказания Егора посмертно осудили на два месяца военно-исправительной плавучей тюрьмы.

Изменился Савелий после суда. Ранняя седина выступила в усах. Брови остались насупленными. И смотрел он теперь на мир исподлобья. А когда его взгляд останавливался на крейсере «Память Меркурия», глаза разгорались, желваками проступали скулы.

Однажды он подошел к минному аппарату и навел его на крейсер. Офицеров вблизи не оказалось. На Савелия накинулись матросы. Они оторвали его от аппарата и прижали к палубе.

— Браток! Опомнись! Из-за одного подлеца сколько матросов погубишь! Подожди, мы до этих кровососов и так доберемся!..

* * *

Пришел ноябрь 1905 года. Эскадра стояла в Севастополе. На берег не отпускали. На кораблях было неспокойно. Говорили, что в казармах митингуют матросы флотской дивизии, требуют у начальства улучшить питание, увеличить жалованье и выпустить на поруки арестованных за участие в восстании на броненосце «Потемкин». Ходили слухи, что в городе создается Совет матросских и солдатских депутатов.

Офицеры присмирели. Они уже не придирались, как раньше, и требовали только одного — не отлучаться с корабля.

Как-то вечером матросы собрались на баке «Свирепого».

— А что, братцы, — сказал один из них, — долго мы взаперти сидеть будем? Надо разведать, что на берегу делается!

Когда стемнело, по якорной цепи бесшумно скользнула тень. Савелий по плечи окунулся в воду. Обожгло холодом. У него перехватило дух. Но Савелий поплыл к берегу.

Вернулся он в ту же ночь, замерзший до мертвенной синевы. Его стали раздевать, чтобы оттереть суконками. Стащили мокрую тельняшку и увидели, что грудь Савелия обмотана в несколько рядов плотной красной материей. Кой-кто попятился в испуге. Другие еще теснее обступили матроса. Материю развернули, дали Савелию заранее припасенный стакан водки, растерли застывшую мускулистую грудь и спину и коротко приказали:

— Докладывай!

— А чего докладывать! — угрюмо ответил Савелий. — Сидим мы на миноносце, как свиньи в закутке, а ребята дела делают!

И рассказал Савелий, что на берегу митингуют. И не только митингуют, а и готовятся предъявить командованию большие требования. Матросы действуют заодно с солдатами двух полков, расположенных в Севастополе. Есть связь с рабочими порта и города. Но больше всего матросов «Свирепого» поразило известие, что на некоторых кораблях эскадры команды выступили против бесправия и притеснений. Савелий назвал броненосцы «Очаков» и «Пантелеймон».

— А руководят всеми социал-демократы, — закончил Савелий свой рассказ. — Только, посмотрел я, — много у них споров. Одни больше по воробьям стреляют — хлеба и денег требуют, а другие свободы хотят, жить по-человечески желают. Таких называют большевиками и говорят, что их Ленин в Севастополь прислал. Они мне и флаг этот дали. Сказали: «Храни на корабле! Будет время — подымете!»

— Это что же, как на «Потемкине», что ли? — спросил кто-то.

— Вроде! — ответил Савелий. — Но предупредили, что действовать надо сообща. Ждать, значит, команды, чтобы вместе, разом…

Савелия засыпали вопросами. Он отвечал, как мог, а потом обозлился:

— Откуда мне все знать! Обещали агитатора прислать — вот у него и спросите!

На другую ночь агитатор приплыл на миноносец в маленьком юрком ялике. Матросы подали конец и с удивлением смотрели, как неловко и медленно ползет по нему вверх маленькая темная фигура. Человек показался над бортом — все ахнули. Это была женщина. Она протянула переднему матросу руку, энергично пожала ее и представилась:

— Товарищ Надежда!

Кто-то приглушенно фыркнул. Савелий толкнул его чугунным локтем в бок. Агитатора тайком провели в кочегарку. Здесь и состоялся короткий митинг.

Женщина говорила просто и убежденно. Она рассказала о стачках, охвативших всю страну, о попытках царя задушить революционное движение. И сам собой напрашивался вывод: добиться свободы можно только одним путем — свергнув

— А это значит, — товарищ Надежда обвела матросов испытующим, внимательным взглядом, — надо поднять восстание, поднять красный флаг. Готовы ли вы, матросы «Свирепого», стать под бессмертное знамя революции?

— Встать-то встанем! — иронически сказал кто-то. — Но не лечь бы под ним! Вот тогда и будет бессмертие на том свете.

На него зашикали.

Женщина повелительно вскинула руку.

— Если надо, — твердо сказала она, — то и ляжем! Пусть мы умрем, но революция бессмертна и ее красный флаг бессмертен тоже. Его донесут до светлого дня победы!..

* * *

В ночь на 15 ноября миноносец «Свирепый» стоял в порту. Дул северный ветер. Савелий, прижав локтем винтовку, ходил у трапа, вглядываясь в темноту. Ночь была тревожная. Он слышал, как откуда-то справа, где стояли у причала номерные миноносцы, донеслись крики. Спичкой вспыхнул во тьме далекий выстрел. Но звук долетел отчетливый и резкий, будто ударили железом по железу. И опять: только свист ветра раздавался в снастях.

На причале замаячили смутные тени. Савелий заметил их и насторожился. К трапу кто-то приближался. По росту и походке Савелий догадался, что это товарищ Надежда. Вскинув на случай винтовку, он ступил одной ногой на трап и стал ждать. Женщина бесстрашно шла прямо на него. Она отвела рукой дуло и шепнула только одно слово:

— Пора!

Савелий бросился будить матросов, а по трапу один за другим вбежали восставшие моряки Севастополя.

Захват корабля произошел быстро и бесшумно. Офицеров разоружили и заперли в каюте. Заскрежетали лопаты в кочегарке. Из трубы миноносца повалил дым.

— Идите к «Очакову», — сказала товарищ Надежда, направляясь к трапу. — Командовать революционной эскадрой будет лейтенант Шмидт.

Это имя знали почти все моряки. Шмидт был одним из тех немногих офицеров, которых матросы почитали больше родного отца.

— Ура! — крикнуло несколько голосов.

Женщина уже сходила на берег. Услышав возгласы, она обернулась и укоризненно покачала головой. И не напрасно. Крики долетели до других кораблей. На минном транспорте «Буг» вспыхнуло боевое освещение. Луч прожектора начал шарить в темноте и уперся в миноносец. «Свирепый» дымил вовсю.

— Эй, на «Свирепом»! Снимаетесь?

Один из матросов, прибывших вместе с товарищем Надеждой, схватил рупор:

— Снимаемся!

— По чьему приказанию?

Вместо ответа матросы высвободили якорные цепи, сбросили их в море, и миноносец стал медленно разворачиваться. Пока на «Буге» поднимали по тревоге артиллеристов, «Свирепый» уже проскочил мимо и, набирая ход, растаял в ночи.

Вспыхнули огни и на канонерке «Терец». Жерла орудий задвигались, отыскивая миноносец. Еще минута — и над гаванью раздался бы залп. Но Савелий навел минные аппараты на канонерскую лодку. Над морем прозвучал в рупор его решительный бас:

— А мину хотите?

«Терец» стоял на якоре, и ничто не спасло бы канонерку от удара мины. Жерла орудий замерли, огни погасли. «Свирепый» взял курс на «Очаков». Больше никто не пытался остановить миноносец.

К рассвету около броненосца «Очаков» собралось несколько кораблей. Больше двадцати боевых единиц эскадры не примкнули к восставшим. Но ровно в восемь часов с «Очакова» прогремел салют и красные флаги взлетели вверх. Савелий сам поднимал полотнище, с которым приплыл на «Свирепый» в глухую ноябрьскую ночь.

«Очаков» просигналил короткую фразу: «Командую флотом. Шмидт». Гремели оркестры. Перескакивало с волны на волну многоголосое ура. Берег потемнел от массы севастопольцев. Они тоже приветствовали гордые красные флаги.

А на кораблях, стоявших под андреевскими стягами, царила глухая, угрожающая тишина. Ветер дул оттуда и гнал по воде какой-то угловатый серый мешок. Когда он приблизился к борту «Свирепого», его выловили, положили на палубу. Кто-то полоснул ножом по свежему шву. Из мешка показалось бледное лицо женщины. Это была товарищ Надежда. Матросы сняли бескозырки.

— А говорила о бессмертии! — прозвучал приглушенный болью голос.

— Вот оно, бессмертие! — возразил Савелий и поднял голову к красному флагу. — Не о себе, а о нем говорила товарищ Надежда…

Шмидт перешел с «Очакова» на «Свирепый».

— Идем, товарищи, на большой риск! — сказал он команде. — Хочу обойти корабли правительственной эскадры и убедить матросов присоединиться к восстанию. Предупреждаю, с нами могут расправиться, как с товарищем Надеждой. Кто пойдет со мной?

Команда не колебалась. «Свирепый» отвалил от «Очакова». Шмидт взошел на мостик. Подошли к броненосцу «Пантелеймон». Матросы встретили миноносец громким ура. Бывший «Потемкин», переименованный царским правительством после восстания в «Пантелеймон», приветствовал красный флаг революции. Но на остальных кораблях команды были загнаны вниз. Матросы махали руками из иллюминаторов, а на палубах стояли только офицеры. Свист и ругань неслись оттуда. Шмидт с презрением смотрел на офицеров и не отвечал на ругательства.

У «Памяти Меркурия» повторилось то же самое. Кое-кто из офицеров крейсера даже схватился за оружие. Но грозные минные аппараты охладили их пыл. Савелий был наготове. Он ни разу не посмотрел на палубу крейсера — боялся увидеть мичмана. Тогда минный аппарат мог бы сработать без команды.

После безрезультатного объезда эскадры «Свирепый» вернулся к «Очакову».

Сюда же привезли освобожденных с учебного судна «Прут» политических заключенных.

Теперь уже каждый понимал, что сражение неизбежно. Выяснилось, что некоторые восставшие корабли не могут стрелять — офицеры тайком сняли с орудий необходимые части. С берега отошел катер, на котором везли ударники для орудий броненосца «Пантелеймон». По катеру ударили пушки канонерки «Терец». Заговорили береговые батареи полевых и крепостных орудий. Бой начался.

Вокруг кораблей, стоявших под красными флагами, вскипела вода от разрывов снарядов. На «Очакове» запылали палубные надстройки. «Свирепый», выбросив из труб клубы дыма, ринулся на правительственную эскадру.

Поднимая крутую волну, миноносец шел на сближение сразу с двумя кораблями — броненосцем «Ростислав» и крейсером «Память Меркурия».

— Пришел наш час, Егорек! — сквозь грохот боя кричал Савелий, прильнув к минному аппарату.

Но час расплаты еще не пробил.

Миноносец вдруг стал рыскать по курсу, сбивая прицел. Откуда-то повалил пар, и подбитый «Свирепый» остановился.

— Что же вы! Вперед! — в исступлении орал Савелий.

Его никто не слышал. Пули и снаряды смели с палубы все живое. Сзади Савелия треснула под ударом стальная башня. Его подхватило воздушной волной и отбросило в сторону.

Обстрел прекратился. Разбитый миноносец неподвижно стоял между вражеских кораблей. Из дыма и пара, высоко взлетавших над палубой, рдел красным пятном непобежденный флаг.

Корабль не сдался.

Тогда с «Памяти Меркурия» спустили шлюпку. Она пришвартовала к миноносцу, и чужие каблуки затопали по горячей палубе. Кто-то подбежал к Савелию, заглянул ему в лицо и ногой столкнул тело сквозь проломленный борт в воду.

Савелий очнулся от холода и удушья. Инстинктивно двинув руками, он выплыл на поверхность. На корабле хозяйничали враги. Среди

Савелия заметили. Защелкали выстрелы. Он нырнул и долго плыл под водой, удаляясь от «Свирепого»…

* * *

После 1905 года мичман с крейсера «Память Меркурия» получил чин лейтенанта, а затем стал капитаном второго ранга. Он уже не плавал на кораблях, а служил в Морском генеральном штабе в Петербурге.

Большая комната, которую он снимал на Невском проспекте, напоминала лавку богатого антиквара. Здесь хранились кобры, вырезанные из слоновой кости индийскими резчиками, шкатулки и гобелены китайской работы, щит из крокодиловой кожи, вывезенный из Сингапура, мраморные греческие статуэтки и десятки других сувениров. В одной из китайских шкатулок лежал красный флаг миноносца «Свирепый».

Сразу же после подавления восстания в Севастополе мичман хотел уничтожить полотнище. Но, получив повышение «за храбрость, проявленную при спуске мятежного флага на миноносце «Свирепый», он благосклонно посмотрел на красное полотнище и причислил его к своим сувенирам.

Прошли годы. Бывший мичман давно не заглядывал в шкатулку с флагом. Но в феврале 1917 года, напуганный революцией, он задумался и открыл шкатулку. «Не пора ли расстаться с опасным трофеем?» — мелькнула мысль.

Он выждал еще несколько недель. Над старой Россией нависла гроза. Бывший мичман отчетливо ощущал ее приближение. С этих пор он потерял покой.

Однажды ночью он вскочил с постели, нашел перо, бумагу и принялся писать: «Передаю на хранение в музей революционное знамя славного миноносца «Свирепый».

«Я в то время, — писал он, — всячески старался уговорить команду крейсера «Память Меркурия» примкнуть к восставшим. Но безуспешно. Когда «Свирепый» пошел в атаку, наш крейсер…»

Тут перо застопорилось. Бывший мичман подумал, что такое письмо может вызвать сомнение. Он отбросил листок, а утром пришел в музей и скромно сказал, что в душе всегда был на стороне матросов и революции. В доказательство он передал спасенный им лично красный флаг «Свирепого».

Флаг приняли торжественно. Поблагодарили. В журнале записали имя, отчество и фамилию. И бывший мичман почувствовал себя увереннее. Даже в дни Великого Октября, прислушиваясь из-за окон, закрытых тяжелыми занавесями, к шуму и выкрикам на улице, он пытался успокоиться. В короткой записи, сделанной в журнале музея, виделась ему какая-то гарантия, надежда. «Авось пройдет!» — шептал он и крестился, поднимая глаза к потолку.

* * *

Отстояв ночь в карауле у банка, взвод матросов возвращался в казарму. Дружно отстукивали шаг тяжелые матросские ботинки. Вдруг ритм нарушился. Растолкав товарищей, из строя выскочил моряк.

— Савелий! Ты куда? — крикнул командир.

Матрос не ответил. Он подбежал к прохожему в серой каракулевой шапке, в добротном пальто и загородил дорогу.

Прохожий попятился.

— Ты же… Вы же утонули… тогда… у «Свирепого», — беззвучно сказал он, и шапка съехала у него на сторону, как у мертвого.

— Можешь считать, что явился я к тебе с того света! — раздельно ответил Савелий. — Жаль, — Егорька прихватить с собой не удалось… Братцы! Ко мне! — крикнул он матросам.

Взвод рассыпался и окружил человека.

— Это шкура, гад переодетый! — объяснил Савелий и схватил мужчину за грудки. — Где флаг, подлец?.. Он расстрелял «Свирепого»! Моего брата загубил!

Матросы зашумели. Вскинулись кулаки. Щелкнули затворы.

— Отставить! — приказал командир.

Кулаки и винтовки опустились.

— Флаг в музее, — пролепетал бывший мичман.

— Врешь! — отрезал Савелий.

— Не горячись, Савелий! — сказал его командир. — Не души его, не пачкай рук. Судить надо… По порядку…

— Да, да! — ухватился за его слова бывший мичман. — В суд! Правильно… В суд меня, в суд!..

— Не думай! — возразил Савелий. — Теперь суд не тот! Не уйдешь от кары!..

В тот же день Савелий побывал в музее и удивился — флаг, его родной флаг, с которым плыл он в ледяной воде Севастополя, тепло горел красным пламенем за стеклом витрины.

Савелий постоял, вспоминая Егорька, товарища Надежду, матросов с миноносца. Многих уже не было в живых. А флаг жил и напоминал о незавершенных делах революции.

«Вот оно, бессмертие!» — подумал Савелий.

Неуловимое

В день получки в кабаке было душно и дымно. В грязной большой комнате, которую хозяин заведения называл залом, стоял бессвязный гомон, перемешанный со стуком пивных кружек и обрывками хмельных песен.

В соседнем помещении, поменьше, тоже пили и пели, но здесь было чище и в воздухе не колыхалась сизая пьяная одурь. За длинным столом сидела компания рабочих Харьковского депо. Из-за потертой, измазанной сальными руками занавески, висевшей в дверях, доносилась тоскливая песня. «После-е-е-едний нонешни-и-и-й дене-о-очик гул-я-я-ю с вами я, друзь-я-я…» — тянул кто-то надтреснутым голосом.

Подвыпивший мужик из «зала» прислушался к песне, осовело покачал головой и нетвердой походкой направился к занавеске. Но не успел он прикоснуться к ней, как навстречу из комнаты шагнул Иван Кудель — слесарь депо, про силу которого ходили по Харькову самые невероятные слухи.

— Чего, милый, хочешь? — ласково спросил он.

— А я ничего! — торопливо объяснил мужик и протрезвел. — Ты не серчай… Я песенку послушать! За душу берет!

— А-а-а! — удовлетворенный ответом, протянул Кудель. — Иди, иди к своей кормушке — там и послушаешь. Мы поем громко — услышишь.

Мужик послушно повернул назад, а Иван Кудель внимательно осмотрел «зал» и нырнул за занавеску.

В комнате сидело человек восемь. На столе стояли бутылки, две селедочницы, графин, валялись куски хлеба, головки лука.

Молодой парень продолжал петь: «А за-а-автра рано чуть свито-о-очик запла-ачит вся моя симь-я-а».

Остальные рабочие, понизив голоса, вели под эту заунывную песню свой разговор.

— Сколько ты собрал, Фомич? — спросил Кабаненко, плотный черноволосый мужчина, сидевший за столом на почетном месте.

— Шесть гривен.

— А у тебя? — обратился Кабаненко к другому рабочему.

— Сорок пять копеек.

— А у тебя, Иван?

— Около рубля, — прогудел Кудель, наблюдавший сквозь дырку в занавеске за «залом».

— Значит, два с лишком, — подсчитал Кабаненко. — Хватит… Давайте.

Рабочие выложили деньги на стол. Кудель тоже полез в карман, но вдруг замер.

— Гусь идет, — шепнул он.

В кабак ввалился городовой, которого все в городе звали Гусем — за скрипучий голос и круглые неподвижные глаза. Городовой обвел взглядом дымный «зал», повел носом, посмотрел на задернутую занавеску. Оттуда по-прежнему доносилась песня. Теперь ее пели уже трое, «Ище-о-о запла-а-ачит дарага-а-я-а…»

Гусь направился к занавеске, по-хозяйски отдернул ее. За столом в обнимку сидели деповцы и раскачивались в такт песне.

— Хлеб да соль! — проскрипел Гусь.

— Садись — гостем будешь! — ответил за всех Кабаненко.

Гусь покосился на бутылки, на графин и присел к столу. Ему налили стакан водки. Рабочие наполнили свои стаканы из графина, в котором была вода. После второго стакана городовой

— Вот не любят меня, — сказал он заплетающимся языком. — А за что? Я никому вреда не делаю. По мне только чтоб все в законе было… А так — пей, гуляй — я помогу!

Ему налили еще и еще. Проглотив четвертый стакан, Гусь встал. На ногах он держался крепко. Только в глазах плескалось безумие да язык не слушался.

— Пос-с-сошок на д-дорожку! — с трудом произнес он.

Ему подали стакан. Он опрокинул его в рот и вышел из комнаты.

— Прорва! — с ненавистью процедил сквозь зубы Кабаненко.

Иван Кудель выложил деньги и занял прежний наблюдательный пост. Рабочие продолжили прерванный разговор.

— Материю я куплю, — сказал Кабаненко. — Лозунг предлагаю такой: «Да здравствует социализм!»

— Правильно! — одобрили предложение рабочие.

— Вышьем или краской напишем, — продолжал Кабаненко. — Знамя пока будет храниться у меня… Теперь такой вопрос: в этом году первое мая — воскресенье. Вот я и думаю: проводить демонстрацию в нерабочий день не стоит. Хозяева не почувствуют. Надо перенести наш рабочий праздник на понедельник.

И с этим предложением деповцы согласились.

— Ну, тогда все! — закончил Кабаненко. — И пусть каждый член нашего подпольного кружка приведет с собой на демонстрацию десяток рабочих.

Он подмигнул молодому парню. Тот кашлянул и затянул: «Ищо-о запла-ачит дарага-а-а-я, с като-орой три года гуляа-ал…»

С песней и шумом деповцы прошли по залу к выходу…

* * *

Утром второго мая и в депо, и в железнодорожных мастерских, и на паровозостроительном заводе, и на других предприятиях города начался обычный рабочий день. Ничто не предвещало бури.

А бурю ждали. Весь вчерашний день по улицам расхаживали наряды полицейских. Они появились и сегодня с утра. Но часа через два городовые разошлись. В полицейское управление поступали успокоительные сведения: ни одно предприятие не забастовало.

Гусь, доложив начальству, что на его участке все спокойно, зашел в кабак.

Маевка срывалась. Подвели рабочие железнодорожных мастерских. Они наотрез отказались прекратить работу 2 мая. Но в депо все еще надеялись, что там одумаются. Кабаненко поджидал, не донесется ли оттуда высокий пронзительный гудок, который будил по утрам рабочих. Но гудка не было.

В обеденный перерыв Иван Кудель, посоветовавшись с товарищами, незаметно выскользнул из депо и побежал к мастерским. Его встретили враждебно.

— Ты нас не агитируй! — сказал старик Сухоруков. — Нам с вами не по пути. Вы против царя горланите, а нам политика ни к чему. Заработок побольше, чтобы сыны и внуки не голодали — вот что требуется!

Остальные поддержали старика.

— Катись, катись! — закричали Куделю.

— Дурачье! — обозлился Иван. — За пятак хватаетесь! Нищие! Ждете — авось подадут, а потом шкуру за пятак сдерут!

Сухоруков взял тяжелый гаечный ключ, погрозил:

— Видал? Приложу — навек запомнишь!

— Ах ты, пес старый! — выругался Кудель. — Да я тебя одним пальцем пришибу!

— Дай-ка ему, отец! — крикнул сын Сухорукова. — А я подбавлю!

В цехе зашумели. К Ивану угрожающе придвинулись другие рабочие. Сухоруков крякнул и метнул в Куделя ключ. Иван не ожидал удара и уклониться не успел. Он вскинул руку и на лету у самой груди перехватил ключ. Ему сорвало ноготь с большого пальца. Закапала кровь. Кудель посмотрел на рабочих, на Сухорукова с сыном, швырнул ключ в угол, сплюнул и вышел из мастерской.

Часа в три деповцы решили первыми прекратить работу и пойти к паровозостроительному заводу. Но кто-то успел шепнуть начальству о готовящейся маевке. К депо стали подтягиваться из города полицейские.

Группа рабочих собралась у выхода. Появился Кабаненко с темно-красным знаменем. На тяжелой богатой материи сияли слова: «Да здравствует социализм!», а в центре стояла цифра 1905.

Ворота распахнулись. Знамя заиграло в лучах солнца, перекатываясь на сквозняке тяжелыми складками.

Но рабочие так и не вышли из депо. Черное, закоптелое здание было густо оцеплено полицейскими. Впереди всех торчал Гусь. Когда он увидел знамя, у него от удивления отвисла нижняя челюсть.

Знамя качнулось и уплыло назад за ворота. Кабаненко приказал расходиться по своим местам и добавил:

— Мы еще дождемся своего времени!..

Вечером полицмейстер Бессонов читал сводку о событиях в депо. Гусь писал: «…Знамя то не самодельное. Оформлено по всем статьям. Имею честь обратить ваше внимание на столь печальное обстоятельство. Сие означает, что к забастовке готовились заранее.

Сразу же по обнаружении преступных замыслов мы произвели осмотр депо. Знамя пока не обнаружено. Рабочие возобновили работу, кроме Ивана Куделя, у коего оказался раздробленным большой палец правой руки».

Бессонов, разбрызгивая чернила, вывел на сводке: «Тряпку найти! Зачинщиков выявить!»

Это был первый документ о знамени, которое вскоре в полицейских кругах получило название неуловимого.

Пять месяцев Гусь с тупым упрямством охотился за ним.

Трижды полицейские поднимали депо вверх дном. Перебирали горы угля и шлака, залезали в дымоходы, заглядывали в котлы ремонтировавшихся паровозов. По ночам вламывались в квартиры деповцев. После обыска у Кабаненко его увели в участок. Продержав три дня, отпустили за отсутствием улик.

Знамя исчезло, но ненадолго…

* * *

В семье Сухоруковых маленький Васек был всеобщим любимцем. Особенно баловал его дед. С получки отец покупал сыну бублик или конфету. А дед приносил внуку целую коробку леденцов или даже связку баранок.

Вечером, перед тем как ложиться спать, дед обязательно выходил с Васьком на прогулку. Стар и мал шагали по улицам и беседовали, как друзья. Иногда к ним присоединялся и средний Сухоруков — сын старика. Встречные приветливо здоровались с тремя поколениями Сухоруковых. Их уважали. В мастерских все рабочие считали старика и его сына своими вожаками.

— Батя, — сказал как-то на прогулке средний Сухоруков. — Говорят, что сегодня телеграфисты на станции забастовали. Ждут, что завтра и другие не выйдут на работу. А мы как?

— Посмотрим, чего требовать начнут.

— А если опять против царя кричать станут?

— Будут кричать без нас.

Старик почесал бороду.

— Мы — рабочие. Нам что нужно? Хорошую работу и хороший заработок. А остальное — не наше дело. Каждому свое! Царь для того и есть, чтобы управлять. А я есть, чтобы вагоны ремонтировать. Посади меня во дворец — я и шагу шагнуть не смогу, не то что… управлять. А и царя — сунь к нам в мастерскую, он и домкрат в руки взять не сумеет. Вот оно как!

— А стрелять начнут? — спросил сын. — Ходят слухи, что губернатор приказ дал — холостых патронов не тратить.

— В нас не будут!

Васек в это время чуть поотстал и с любопытством прислушивался к далекому цокоту лошадиных копыт. Из-за угла вывернули драгуны. Они скакали в сторону вокзала.

— Куда они? — спросил он.

— Телеграфистов усмирять.

— Это как? — не понял мальчик.

— Кого драть, кого в тюрьму сажать, — пояснил старик.

Васек насупился. Его никогда не драли, но он знал от других ребят, что это и больно, и стыдно.

Отряд миновал Сухоруковых и скрылся. Но сзади снова раздался дробный перестук копыт. Одинокий драгун мчался по улице.

Васек вытянул руку и показал ему кукиш. Всадник заметил. Он криво усмехнулся, попридержал коня и снял с плеча карабин. Выстрел рассек тишину вечернего города.

Васек вздрогнул, опустил руку, потом поднес ее к лицу и с удивлением посмотрел на красную от крови ладонь. Только тут он почувствовал боль и заплакал.

Дед бросился к внуку, белыми от ужаса глазами уставился на искалеченную ручонку и поднял голову на драгуна. Средний Сухоруков уже сцепился с ним. Старик видел, как сын, ухватившись за ствол карабина, пытался вырвать его у драгуна. Но тот держал оружие обеими руками и торопливо вытаскивал ногу из стремени. Это ему удалось. Кованый сапог приподнялся и опустился. Средний Сухоруков упал на мостовую. Драгун передернул затвор, послал в ствол новый патрон. Но кто-то метнулся к нему сбоку, легко выдернул из седла и, вырвав карабин, бросил драгуна на булыжники.

Старик узнал Ивана Куделя.

По улице донесся приближающийся топот. Отряд драгун спешил на выстрел.

— Быстро! — крикнул Кудель, подбежал к Ваську, схватил его на руки, и все четверо завернули в проходной двор…

Произошло это 9 октября 1905 года. А на другой день город захлестнули невиданные события.

Гусь завтракал у себя дома. Только он поднес ко рту очередной ломоть сала, как раздался пронзительный гудок: заревел паровоз. К нему присоединились другие. Казалось, весь Харьков призывно и тревожно закричал на разные голоса.

Гусь кинулся на улицу. Из домов выбегали люди: одни испуганные, другие радостные. Минуту назад пустая улица теперь ожила, задвигалась. А хор паровозных голосов все густел.

Из железнодорожных мастерских вывалила толпа рабочих. Оба Сухоруковых были впереди. Рабочие запрудили Кузинскую улицу. Прекратили работу на паровозоремонтном заводе и в депо. Люди со всех сторон шли на Ващенкову леваду[41].

Гусь метался от одной группы рабочих к другой. Он то угрожал, то упрашивал разойтись. Но на него не обращали внимания.

Из-за угла птицей вылетело кумачовое узловатое полотнище. Глаза городового остеклянели от ярости. Как бык, ринулся он туда, размахивая ножнами шашки. Перед ним расступились. Но, когда Гусь подошел к колонне, в середине которой алело знамя, плотные ряды рабочих не дрогнули. Городовой обнажил шашку.

— Не бойтесь! — крикнул кто-то из колонны. — Пусть только тронет!

Ряды все же смешались. Страх перед полицейскими был еще велик. Образовался проход, и фуражка Гуся с кокардой скоро замелькала у самого знамени. Узловатое полотнище опустилось на вытянутые руки демонстрантов и вдруг распалось, рассыпалось красными кусочками по всей колонне. Голое древко кинули растерявшемуся городовому.

Знамя было связано из десятка носовых платков. В те годы многие носили с собой красные носовые платки.

Гусь крутил головой во все стороны. В толпе хохотали. Увидев вблизи себя рабочего с красным платком в руке, городовой схватил его за рукав.

— А ну, пойдем! Я тебе покажу, как с флагом по улице шастать!

— Ослеп, что ли? — вызывающе ответил рабочий. — Не видишь? Это платок.

Гусь не знал, как поступить: в инструкции такие сложные вопросы не разъяснялись. Он плюнул и сунул шашку в ножны. А колонна двинулась дальше. Через несколько минут рабочие опять связали платки и знамя снова взмыло над толпой.

Вокруг левады суетливо сновали полицейские. Они боялись сунуться в гущу. Гусь забрался на какое-то крыльцо и, выпучив глаза, смотрел на собравшихся.

Среди наспех сшитых красных полотнищ вздымалось нарядное, праздничное знамя деповцев. Гусь уставился на него. В бессильной ярости он постукивал ножнами по голенищу сапога и старался узнать и запомнить всех, кто стоял рядом со знаменем. Но на таком расстоянии лица сливались в единую многоликую движущуюся массу.

Митинг еще не начинался — не было трибуны. Кабаненко подозвал Ивана Куделя, тот снял пояс, взял два ремня у других рабочих и, связав их вместе, подбежал к высокой деревянной тумбе с афишами. Захлестнув ее ремнями, он под восторженные крики сдернул ее с места, поднатужился, взвалил на спину и пошел к центру левады. С барабанным гулом упал на землю пустой деревянный кругляк. Чтобы он не перекатывался, под него подсунули камни. И первый оратор показался над морем человеческих голов. Левада приутихла. Голос оратора долетал даже до полицейских.

— Прежде всего, — кричал оратор, — давайте решим, какую забастовку объявляем мы сегодня: экономическую или политическую?

Тысячи голосов дружно выдохнули:

— Полити-ическую!

— Да! — подтвердил оратор. — Политическую! Это, впрочем, не значит, что мы не хотим экономических улучшений. Но большевики считают, что, только завоевав политические права, народ сможет добиться экономических улучшений. Пока мы не получим политических прав, всякая уступка капиталистов будет временной. За ней последует еще более зверская эксплуатация.

Нам предстоят тяжелые битвы. Завоевать власть в России можно лишь силой. Вот почему большевики призывают: «К оружию, товарищи!» На расстрелы, учиненные царским правительством 9 января в Петербурге, на кровавые расправы с майскими демонстрациями в Варшаве и Лодзи, на зверские убийства иваново-вознесенских рабочих ответим революционными залпами по врагам трудового народа!

Пока длился митинг, к леваде подошли войска, но, увидев многотысячную толпу, командование не решилось ни стрелять, ни разгонять рабочих.

После митинга харьковчане организованной колонной двинулись к центру города. Гусь, прижимаясь к домам, старался не упустить из вида знамя деповцев. Но улицы были так тесно забиты народом, что он все больше и больше отставал от колонны. А когда городовой попытался бежать, распихивая людей, какой-то рабочий, которого он грубо толкнул в бок, схватил его за плечо и остановил:

— Ты, кокарда! Поосторожней!

Гусь ощетинился. Но вокруг него мигом образовался плотный круг. Кто-то нахлобучил ему на глаза полицейскую фуражку.

— Иди, пока цел!

Гусь вильнул в первую попавшуюся парадную…

Городом овладел трудовой люд. Никто не работал в этот день. Остановились конки. Замерли машины на фабриках. Паровозы выпустили пары. Закрылись типографии.

Царские войска расположились около складов оружия и оружейных магазинов, чтобы забастовавшие не смогли завладеть ружьями и наганами. Но группа рабочих во главе с Иваном Куделем пробралась задворками к магазину Тарновского, взломала двери и вынесла оружие. В городе к вечеру были сформированы первые боевые дружины.

Ночь прошла в подготовке. Генерал-губернатор вызвал новые войска. В его кабинете разрабатывали план наступления на Панасовку и Ивановку,

Утро застало город настороженным, замершим. Обе стороны выжидали. Где-то у паровозостроительного завода шел митинг. А на улицах было пустынно.

Первыми приступили к боевым действиям правительственные войска. Усиленные патрули двинулись к баррикадам. На колокольне ударили в набат. Иван Кудель ловко раскачивал тяжелый язык колокола. Тревожный звон медленно плыл по Харькову. Красный деповский флаг свешивался с окна колокольни и ярким пятном рдел над баррикадами.

Переодетый в штатское Гусь заметил его издали. С тех пор как в день неудавшейся маевки тугоумный и по-бульдожьи упрямый городовой увидел полотнище деповцев, все его мысли сосредоточились на этом знамени. Гусю казалось, что стоит захватить его, и беспорядки в Харькове прекратятся. Подогревал рвение городового и приказ полицмейстера, написанный на сводке о майских событиях в депо. Бессонов удостоил Гуся личным разговором и обещал при удаче вознаградить его. И Гусь старался.

Увидев на колокольне знамя, он три раза обошел вокруг площади. А колокол все гудел и гудел. К баррикадам бежали рабочие. Но Гусь не рискнул присоединиться к ним: он боялся быть опознанным.

От университета долетели выстрелы. Вскоре и у Соборной площади появились патрули. Укрываясь за домами, солдаты дали два залпа. Баррикада ответила частым, торопливым огнем. Стреляли и с колокольни.

Весь день, то утихая, то опять разгораясь, продолжалась перестрелка. Ни та, ни другая сторона не переходила в наступление.

Под вечер к солдатам подъехала полевая кухня. Запахло борщом. За баррикадой вспыхнул костер. Но ужин восставших был скудный. В районе баррикад продовольственных магазинов не оказалось, а с собой почти никто не догадался захватить пищу. Пришлось ограничиться кипятком и случайно найденными сухарями.

Стемнело. Иван Кудель, выпив кружку горячей воды, отошел от костра и присел у баррикады, прислонившись спиной к столбу. Живот подтянуло. Чтобы заглушить голод, он вынул кисет и скрутил длинную «козью ножку». Вспыхнула спичка.

— Дай огоньку, товарищ! — попросил кто-то справа.

Кудель протянул спичку, прикрыв ее от ветра огромной, как ковш, ладонью. Сосед, вытянув губы с самокруткой, приблизил лицо к огоньку, прикурил и заметил кривой и толстый ноготь на большом пальце Ивана.

— Зла не имеешь? — услышал Кудель.

— За что?

— А вот за это копыто? — сосед щелкнул пальцем по уродливому ногтю.

Иван пригнулся к человеку и узнал среднего Сухорукова.

— Была обида, а как вчера увидел ваших на леваде, так и отлегло, — добродушно ответил Кудель. — Недаром, значит, ноготь пострадал — дошло до вас.

— Ноготь — что! А вот за внука батя мой озверел совсем. Был, говорит, мирный экономист, а теперь больше большевиков требовать начну!

— А мальчишка-то как? — спросил Иван.

— Ваську́ повезло! Пуля ни одной косточки не задела — по мякоти проехала. Зажило… Спасибо тебе, а то бы этот прохвост всех нас порешил!

Ночь наступала холодная, мозглая. Разожгли еще несколько костров. Притащили огромные связки архивных бумаг, тюки сена. Бумаги полетели в костер. Туда же хотели отправить и сено. Но кто-то возразил:

— Зачем добро переводить?

Сено оттащили к колокольне, набросали у стены большую кучу.

— А что дальше делать будем? — спросил Сухоруков у Ивана. — Оружия у нас мало, да и народу не густо. А солдат нагнали полный город! Задушат…

— Может, и так! — согласился Кудель. — А ты с другой стороны старайся смотреть. Кого в России больше: солдат или народу?

— Народу!

— То-то и оно! Вот и выходит, если повсюду разом народ подымется — солдат и не хватит! А забастовка-то, слыхал, общероссийская!.. И потом — войди в солдатскую душу! Кто он такой? А тот же мужик работящий! Раз послушается приказу, два, а на третий, глядишь, и на нашу сторону станет! Вот она какая политика получается… В общем, не сегодня, так завтра, а спихнем мы царя. Народ в ярость вошел!

— А потом?

— Потом свое правительство изберем.

— Ну?

— Вот тебе и ну! Так и в комитете РСДРП говорят!

Над баррикадой летели черные хлопья сгоревших бумаг. В костры валили все новые и новые стопки судебных дел, исков, протоколов. Пламя ликовало, освещая собор, колокольню и знамя высоко в темном небе.

Иван посмотрел на полотнище, хотел что-то добавить, чтобы окончательно убедить Сухорукова, но знамя вдруг шевельнулось и стало уползать в проём стены. Кудель вскочил.

— Кто там балует со знаменем? — заорал он на всю площадь.

Сотни голов вскинулись вверх. Знамя уже почти все исчезло в темном провале колокольни. Иван бросился вперед. За ним — Сухоруков. По булыжнику затопало еще с десяток ног.

На крутую лестницу Кудель вбежал первый. Вначале он слышал, как навстречу ему сверху приближались тяжелые шаги. Потом они стихли, а через секунду стали удаляться вверх.

— Не уйдешь! — кричал Иван, прыгая через три ступеньки.

Он настиг человека на площадке у колоколов. Костры отбрасывали снизу фантастические тени. Стоял полумрак. Человек кинул знамя в сторону, полез в карман. Иван уловил это движение, прыгнул вперед, сжал у локтя чужую руку, левой рукой приподнял по-бычьи опущенную голову противника, подтолкнул его к проёму на свет.

— A-а! Гусь! — удивился Кудель.

Городовой с силой дернулся назад, вырвался из рук и по инерции перевалился через низкие перила.

У костров видели, как от колокольни отделилось собранное в комок тело. Оно распрямилось, цепляясь руками за воздух, и рухнуло вниз.

Люди метнулись туда. С высокой груды тюков сена съехал на спине живой и целехонький Гусь. Это было настолько удивительно, что все растерялись. Кое-кто узнал городового. Послышались насмешливые выкрики:

— Настоящий Гусь — с крыльями!

— Что же ты до своих не долетел? Крылья о знамя опалил, что ли?

— А разрядился-то как! Шел будто на праздник!

Невидящими, остановившимися глазами городовой посмотрел вокруг и очумело пошел прямо на костер. Его остановили, с насмешками вывели за баррикаду. Гусь деревянно зашагал через пустынную площадь в сторону занятой солдатами улицы. Кто-то выстрелил в воздух. Городовой зашагал быстрее, потом, очнувшись, побежал.

Баррикада гоготала.

Знамя опять заалело на колокольне в неярких отблесках костров.

Утро пришло не радостное. Войска полностью отрезали баррикады от города. У восставших кончались патроны, не было еды.

У собора собрались на короткое совещание командиры боевых дружин. Как раз в это время с баррикады сообщили, что по площади идет офицер с белым флагом. Парламентер попал прямо на совещание. Переговоры с ним вел Кабаненко.

Военное командование, испуганное размахом событий, предлагало прекратить боевые действия и покинуть баррикады. Губернатор дал слово

Другого выхода не было. Рабочие приняли условия.

Днем баррикады опустели. Дворники навешивали на место снятые с петель ворота. Попы торопливо семенили по гулким церковным переходам и удивлялись, что все осталось нетронутым: и позолота икон, и серебряные кадильницы, и набор крестов, украшенных драгоценными камнями. Церковный сторож перетаскивал в свой сарай тюки сена, спасшие Гуся. А по площади густо летали хлопья жженой бумаги.

Губернатор не сдержал свое слово. Начались аресты. Глухой ночью забрали Кабаненко. В тот же час Гусь с тремя полицейскими подошел к квартире Куделя. Дверь открыла его жена. Иван стоял рядом. Увидев Гуся, он улыбнулся.

— Прилетел, значит?

Не отвечая, городовой прошел в комнату. Двое полицейских последовали за ним. Третий остался у дверей. Это была их ошибка. Кудель одним движением смахнул полицейского в сторону, хлопнул дверью и исчез в ночи…

Кабаненко сослали в Сибирь. Кудель долгое время скрывался у своих стариков на хуторе. А знамя лежало в тайнике — в стене квартиры Кабаненко.

* * *

Многое испытал Харьков за те двенадцать лет, которые отделяют 1905 год от 1917-го. Да и после победы Великого Октября испытания не окончились. Не успели харьковчане забыть ужасы гайдамацко-немецкого нашествия, как новая беда обрушилась на город. Харьков захватили деникинские войска.

В одном из особняков расположилась деникинская контрразведка. Молодой бледнолицый, офицер с английскими усиками сидел в роскошном кабинете и перелистывал груду дел, принесенных ему из архива бывшего полицейского управления. Офицер имел точные инструкции — выявить в городе всех, кто участвовал в революционном движении, начиная с 1905 года.

В его руки попала папка с донесениями Гуся. Офицер внимательно прочитал документы 1905 года, выписал с десяток фамилий. Стал листать дальше. Гусь подробно излагал все последующие события.

В полиции отметили точную дату возвращения из ссылки Кабаненко. Записали день и час, когда впервые после 1905 года встретили в Харькове Ивана Куделя. Тут же хранился запрос в отношении ареста «сего преступника». Запрос был подан в марте 1917 года, когда формально полиции уже не существовало. Поэтому он остался без резолюции.

Последний документ гласил: «Деповцы маршировали сегодня по городу со знаменем, о котором я уже не раз имел честь сообщать и которое по ряду прискорбных обстоятельств получило название неуловимого. Не имея никаких полномочий, оставшись не у дел, как, впрочем, и все чины полиции, я все же не бросаю своих наблюдений, ибо бог милостив и они могут понадобиться».

Офицер захлопнул папку, звякнул колокольчиком. В кабинет вошел вестовой. Офицер подал ему бумажку с адресом Гуся.

— Вызвать!..

Гусь пришел через полчаса. Лицо его сияло. Седые усы воинственно торчали в стороны. Он вытянулся у дверей. Офицер пригласил его к столу.

— Если бы все исполняли свой долг, как вы, — сказал он, — Россия не заболела бы красной холерой. Но бог, как вы изволили заметить, милостив. В лице генерала Деникина мы нашли блестящего врача. Ему сейчас очень нужны наблюдения за ходом болезни. Те наблюдения, которые вы вот в этом документе обещали не прерывать.

Офицер открыл папку и придвинул ее к Гусю.

— Надеюсь, вы честно выполнили свое обещание?

— Старался!

И Гусь выложил офицеру накопившиеся за это время сведения. К сожалению деникинца, бывший городовой ограничился в своих наблюдениях узким кругом людей, судьба которых, по его мнению, была связана со знаменем. Но зато о них и о знамени он знал все подробности.

10 ноября 1917 года — в день установления в Харькове советской власти — Иван Кудель укрепил его на флагштоке вокзала. Знамя деповцев участвовало в боях с Петлюрой и корниловцами. В 1918 году за несколько часов до входа немецких войск в город знамя покинуло родной Харьков. И в том же году 1 мая смешалось с алыми полотнищами своих собратьев, реявших над колоннами демонстрантов на Красной площади в Москве.

Когда немцы были разгромлены и отступили, знамя вернулось в освобожденный город. Нес его все тот же Иван Кудель.

— Осмелюсь доложить, знамя и сейчас в городе! — закончил Гусь. — Кудель — тоже. Не успел скрыться.

Офицер вырвал из папки старый запрос об аресте Ивана Куделя, написал на нем синим карандашом «Разрешаю» и протянул Гусю.

* * *

Перед вступлением деникинских войск в Харьков Ивану Куделю поручили организовать эвакуацию из города партийного и советского актива. Кроме того, он должен был позаботиться о сохранности знамен, которые оставались в Харькове.

Иван двое суток не уходил со станции, где срочно формировались составы. Набитые до отказа вагоны двигались на север. А с юга к городу рвались части деникинцев.

Последний эшелон, в котором ехал и Кудель, не успел прорваться. Путь уже перерезали. Так Иван оказался в занятом белыми Харькове.

Первое, о чем он подумал, были знамена. Хорошо ли он выполнил партийное задание? Надежно ли укрыты славные боевые полотнища?

Вместе с двумя верными товарищами Кудель уложил их в токарной мастерской на тавровых балках под крышей. Тогда это место казалось надежным тайником, а сейчас на Ивана нашло сомнение. Конечно, он сглупил! Надо было прятать знамена в отдельности, а не все вместе! Какой-нибудь нелепый случай — и они пропадут навсегда! И решил Кудель исправить свою ошибку.

Дождавшись в железнодорожной будке темноты, он пробрался в токарную. В цехах непривычная пустота. Только у поворотного круга за мастерской возились темные человеческие фигуры. Там под охраной часовых работали собранные наспех железнодорожники. Деникинцы торопились восстановить жизнь железнодорожного узла. Где-то тяжело вздохнул паровоз и выкинул из трубы сноп искр. Из города долетали выстрелы — это хозяйничали скорые на расправу белые офицеры.

Кудель забрался на балки. Зашитые в клеенку знамена лежали на месте. Вспоров шов, Иван осторожно перебрал тяжелые холодные полотнища. Их было семь штук. «Успею ли перепрятать за ночь?» — подумал он и, нащупав материю родного деповского знамени, засунул его под тужурку…

У Гуся был удивительный нюх. Какое-то чувство подсказывало ему, где надо искать Куделя. Растянувшись цепочкой поперек путей, наряд солдат, которых послал с Гусем офицер контрразведки, прочесывал подъезды к депо и мастерским. Ивана захватили у самого выхода из токарной. Кудель не сопротивлялся, потому что в схватке знамя обязательно выпало бы из-под тужурки. А он все еще не терял надежду спасти реликвию деповских рабочих.

— Здоро́во, Гусь! — бодро сказал Кудель, когда увидел среди солдат знакомую мешковатую в штатском костюме фигуру старого городового. — Все летаешь? Когда только тебе крылья обломают?

— Я-то летаю, — проскрипел Гусь. — А вот ты отбегал!

— Ну,

Двое солдат вышли вперед, остальные встали сзади Куделя. Гусь пристроился сбоку.

Коротко проревел у поворотного круга паровоз. И будто по сигналу, конвой двинулся к городу. Сапоги деникинцев глухо постукивали по шпалам. Гусь довольно сопел.

— Принять вправо! — приказал он, когда к ним, пофыркивая, стал приближаться паровоз с пятью вагонами.

Иван напружинился. Он еще не знал, как будет действовать, но чувствовал, что наступает момент, когда смелость и ловкость могут выручить его.

Паровоз набирал скорость. Мелко подрагивали рельсы. Темная масса локомотива почти поравнялась с солдатами, шагавшими впереди. В это мгновение Кудель прыгнул влево, через рельсы. С хриплым криком бросился за ним и Гусь. Паровоз заслонил Ивана и подмял под себя бывшего городового.

Услышав беспорядочную стрельбу и крики, машинист дал тормоз. А Иван несся темными тупиками путей к городу. Он не знал, что Гусь уже не будет больше преследовать его. Кудель решил в ту же ночь попытаться пройти к своим сквозь деникинские заслоны.

— Только бы спрятать знамя! — шептал он пересохшими губами, взбираясь на высокий откос, за которым начинались жилые дома.

Сзади все еще потрескивали выстрелы. Иван перебежал улицу, прыгнул через забор, миновал несколько дворов и присел под сараем, стараясь припомнить, в котором из этих домов живут Сухоруковы. Когда-то он принес сюда раненого Васька́. Но это было так давно, что в памяти почти ничего не сохранилось.

К нему подбежал старый лохматый пес, обнюхал и гавкнул не злобно, для приличия.

— Ты с кем там здороваешься, Юшка? — спросил из темноты старческий голос. — В городе ни одного порядочного человека не осталось, а ты вежливость свою показываешь!

Иван затаился, хотя и узнал старика Сухорукова. Опираясь на палку, тот сошел с крыльца. Остановился в двух шагах от Куделя, прислушался.

— Ну, кто тут? — недовольно спросил старик. — Я хоть и слеп, а слуха не потерял — слышу!

— Это я, Кудель! — сказал Иван.

— Что? Опять агитировать? Без толку, брат, без толку! Я и так стал красный до кишок. Краснее некуда! И сына и внука против Деникина послал, и сам бы пошел, если б глаза не сдали!.. А ты чего здесь околачиваешься?

— Не кричи, отец! Услышат еще… Пойдем в дом.

— Пугливый какой стал! — проворчал старик и пошел к крыльцу.

* * *

Под ударами Красной армии откатилась на юг грозная волна деникинщины.

Мимо домика, в котором жил Сухоруков, прошагал с песней первый отряд красноармейцев. Старик вышел на крыльцо. Полуслепой, с седыми всклокоченными волосами, он дрожащей рукой держался за деревянные перильца и, выпрямившись, насколько позволяла старая, натруженная спина, смотрел на улицу. Он не увидел, как с двуколки, нагруженной патронными ящиками, спрыгнул Васек в длинной шинели.

— Дедок! — услышал старик и от волнения опустился на ступеньку.

Внук присел рядом. Сухоруков провел ладонью по щеке Васька, по мягким первым усинкам, пробившимся на верхней губе.

— Сохранил? — спросил Васек. — Мне Кудель все рассказал… Встретились мы под Харьковом.

— А где он? — ответил осторожный старик.

— В особой бригаде. И батя тоже… Там много наших, харьковских. Помнишь Кабаненко? Так он командиром стал! Они пошли на юг — деникинцев добивать.

Сухоруков помолчал, подумал. Снял пальто.

— Дери по шву!

Васек медлил.

— Дери, говорю! Все равно распарывать!

Сухо затрещали нитки. Заискрилась золотом цифра 1905. Васек свистнул. Стоявшая в стороне патронная двуколка подъехала к крыльцу.

— Садись, деду!

Старик замотал головой.

— Езжай один. Я уж дома тебя подожду…

— Ладно! Жди к вечеру!

Васек вспрыгнул на телегу. Лошади тронулись. Зажатое в руке Васька знамя развернулось и вместе с песней взвилось над красноармейцами.

Два посланца

Выехали они из Петрограда в один и тот же день — 5 августа 1917 года, даже в один и тот же час, одним и тем же поездом: подполковник Юсупов и потомственный слесарь Путиловского завода Федор Ветров. Подполковник, блеснув лакированными голенищами сапог, важно вошел в тамбур пассажирского вагона и, оглядев набитую солдатами платформу Витебского вокзала, скрылся за дверью. А слесарь, переодетый в рваную солдатскую шинель, дошел до паровоза, незаметно шмыгнул в будку машиниста и, обменявшись с ним коротким приветствием, пробрался в тендер.

Юсупов, облеченный главой Временного правительства Керенским и генералом Корниловым неограниченными полномочиями, ехал на фронт, чтобы отобрать наиболее преданные части и подготовить их для ввода в Петроград. А Ветров выполнял партийное поручение — вез на фронт большевистские брошюры и страстное слово агитатора. Никаких заранее подготовленных речей у него не было. Он всем своим рабочим нутром знал, что надо сказать солдатам.

Два дня назад закрылся шестой съезд партии большевиков. Проходил он нелегально. Делегаты собирались то на Выборгской стороне, то у Нарвских ворот, прячась от ищеек Временного правительства. Слежка за большевиками была такая, что Ленин не смог присутствовать на съезде и руководил работой делегатов из шалаша близ станции Разлив. Помимо других важных вопросов съезд решил готовить партию и народ к вооруженному восстанию.

Эту весть и вез Ветров солдатам.

Отстукав верст пять по пустырям и болотам пригородов, поезд вырвался на простор и пошел отсчитывать столбы.

Тендер потряхивало. Громыхали сырые осиновые поленья. Угля было совсем мало. Сверху из трубы паровоза несло колючую гарь. Чтобы не вымазаться в угольной пыли, Ветров разложил в ряд осиновые плахи и улегся на них, положив под голову котомку. Готовясь к отъезду, он плохо спал две последние ночи. Глаза у него слипались. Федор попытался открыть веки, но их будто залепили тестом. Заснул он почти мгновенно, точно провалился сквозь тряский пол тендера.

Из-за груды поленьев выглянула чумазая голова помощника машиниста. Он посмотрел на спящего и скрылся в паровозной будке.

— Наш-то уже готов! — крикнул он машинисту.

Тот не понял.

— Спит, говорю! — пояснил помощник.

— Прикрой! — сказал машинист и вытащил из-под сиденья обрывок замасленного стеганого одеяла…

Проснулся Ветров оттого, что голова перестала постукивать по осиновым поленьям. Поезд стоял в поле на разъезде. Огромная луна смотрела темными глазницами прямо в лицо Федору. Доносилось переливистое стрекотание кузнечиков и скрип песка под чьими-то неторопливыми шагами. Долетела заключительная фраза разговора.

— Вот так-то, пор-ручик! — произнес приятный баритон, игриво картавя.

Ветров осторожно приподнял голову над бортом тендера. У паровоза по песчаной бровке прогуливались два офицера: молодой поручик и подполковник Юсупов.

Поручик наклонился и сорвал с откоса серебристую в лунном свете ромашку.

— Я предлагаю решить наш спор испытанным дамским способом, — сказал он и начал обрывать лепестки, приговаривая: — Военная диктатура Корнилова, республика Керенского, хаос большевиков… Военная дикта…

Подполковник прервал его:

— Вы упустили из виду еще одну

— Опять монархия? Надеюсь, ограниченная?

— Конечно!

Поручик снова стал обрывать лепестки ромашки.

— Корнилов, Керенский, большевики, Романов… Корнилов…

Ромашка окончилась на большевиках. Поручик выругался, бросил желтую ощипанную сердцевинку на песок и растер ее каблуком.

— Какой вы еще ребенок, поручик! — с наигранной беззаботностью произнес подполковник, но видно было, что и его покоробило. — Судьбы России — и какая-то ромашка!.. Если хотите знать мое окончательное мнение, то вот оно. Керенского скиньте со счетов — это не сила. Большевиков тоже вычеркните из списка претендентов. Они хоть и сила, но мы их раздавим, как вы ромашку! Что же касается Корнилова и Романовых, то лично я предпочел бы первого — этакую, знаете, железную военную олигархию[42]. Но если при Корнилове будет сидеть на троне какой-нибудь царек, — я возражать не стану.

Ветрову страсть как захотелось схватить осиновую плаху и швырнуть ее с тендера на головы этих франтоватых офицеров, гадающих о судьбе России. Но он сдержал свой порыв.

Семафор, у которого стоял поезд, открылся. Прогудел паровоз. Подполковник и поручик заспешили к вагону. А Ветров опять улегся на дрова и уставился на луну…

Дороги Юсупова и Ветрова разошлись у прифронтовой полосы. Подполковник в сопровождении двух офицеров, встретивших его на станции, поехал на гнедом жеребце в штаб дивизии. Ветров положил поближе бумажку, удостоверявшую, что он возвращается в полк из госпиталя после ранения, закинул на плечо котомку и зашагал по разбитой и пыльной дороге.

Держал Федор в памяти пять фамилий верных людей, на которых можно было опереться на первых порах. Но живы ли они? После неудачного июньского наступления особых боев на этом участке не было, но ведь пуля — дура, да и снаряд не умнее: никто из окопных братьев не застрахован от смерти.

Заставы и патрули не попадались Ветрову. Война осточертела солдатам. Караульную службу несли плохо. На передовой дозоры следили за нейтральной полосой и немецкими позициями. А в ближнем тылу, начиная со второй линии окопов, никто не охранял траншеи и тропы, ведущие на фронт. Солдаты рассуждали просто: какой дурак по своей воле сунется на передовую? Шпион? Но какие тайные сведения мог он передать немцам? Что у русских разваливается фронт, что им надоело проливать свою и чужую кровь ради интересов империалистов Антанты? Так об этом прекрасно знали и немецкое командование, и, тем более, немецкие солдаты, которым война надоела не меньше, чем русским.

Чем ближе к передовой, тем чаще попадались землянки. Бугрились земляные крыши, похожие на большие могилы, поросшие травой. Виднелись вздутые трупы лошадей, воронки от снарядов, заплывшие ржавой водой. Сладковато-приторный запах плавал в теплом вечернем воздухе. Над изрытым, израненным полем висела тишина. И только гармошка стонала где-то под землей. Потом Ветров услышал и гармониста. «Да-гарай, дагарай, мая лучи-и-нушка…» — тянул он с невыразимой тоской в хриплом голосе.

Пройдя еще шагов десять, Федор увидел его. Сидел гармонист на обрубке дерева в траншее рядом со входом в землянку, приютившуюся у дороги, и, казалось, не пел, а плакал, прислонив ухо к мехам.

— Кого хоронишь? — крикнул Ветров.

Гармонист не торопясь поднял голову, посмотрел на Федора.

— Может, и тебя, — сказал он, растягивая слова. — Сойди в траншею, пугало! Тут снайпер лютует. Диву даюсь, как ты еще цел!

И сразу же после его слов слева от Федора в дорогу впилась пуля, вскинув облачко пыли. Долетел звук далекого выстрела.

Федор пригнулся и козлом прыгнул в траншею.

Гармонист усмехнулся.

— Знаешь, почему он дырку в тебе не проделал? Больно уж ты дуриком пер, напрямик. Растерялся, видать, немец, увидев такое — пульнул в молоко! А так: палец над землянкой выстави — он тебе в самый ноготь угодит. Востер, собака!.

— Фу, черт! — выругался Федор.

— Испужался? — спросил солдат.

— Не то чтобы испугался, а все-таки умирать, как ты говоришь, дуриком, неохота.

— С госпиталя, небось?

— Оттуда…

— Где лежал?

— В Питере.

— Ну-у? — удивился солдат и привстал с обрубка.

Из темного нутра землянки показались еще двое солдат.

— Из Питера и… сюда вернулся! — недоверчиво сказал один из них. — Я бы ни в жисть так не сделал!

— Воля-то у солдата не своя! — уклончиво ответил Федор. — Пришлось вернуться… Поклоны заодно землякам привез от родственников… Жив Степан Ганькин из саперного батальона?

Солдаты переглянулись. Федор подумал, что Ганькин убит.

— А Марьямов Гаврил?

Солдаты снова переглянулись.

— Ну, а Захар Ломов?

Солдаты молчали. Федор почуял неладное.

— Что у вас — всех покосило, что ли?

— Не всех… по выбору, — ответил гармонист. — И вот что дивно-то: знаю я, кому ты еще поклоны привез. Хватову… Верно? Маслову… А?

Федор в замешательстве потер небритый подбородок. Солдат не ошибся: Хватов и Маслов были в числе товарищей, названных Ветрову в Петрограде.

— Из тебя бы гадалка вышла знатная! — сказал Федор, стараясь выиграть время и придумать правильный ход.

— Это точно! — согласился гармонист. — Хочешь, я отгадаю, что в твоем мешке лежит?

— Валяй!

— «Окопная правда»[43], небось!

— Вот и врешь!

— Ты не юли! Доставай, почитаем… Как твоих земляков сцапали, так и не видали мы газет. Некому носить их стало…

Федор не знал, враги перед ним или друзья. Он понял, что товарищи, с которыми он думал связаться, арестованы и что сам он невольно выдал себя. Запираться было поздно, и он решил рискнуть.

— Газеты у меня нет, — сказал Ветров. — Но кое-что имеется!

Он ослабил петлю на мешке, вытащил первую попавшуюся под руку брошюру и протянул ее солдату.

— Так я и знал! — удовлетворенно произнес гармонист, увидев на обложке шесть букв: «РСДРП(б)»[44], и добавил: — Иди в землянку! Ты и здесь дуриком ходишь. А у нас свои снайперы имеются. Увидят такую книжицу — и попадешь ты в тюрьмягу к своим землякам!..

Когда стемнело, в землянку заглянул толстый, с одутловатым лицом фельдфебель. Федор Ветров лежал под нарами, вдыхая зловонный запах застоявшейся под деревянным настилом воды.

— Все на месте? — зычно крикнул фельдфебель.

— Все! — ответил гармонист.

— Почиститься к утру, побриться, чтоб блестели! — приказал фельдфебель и объяснил: — Начальство прикатит!..

— Это не про тебя? — шутливо сказал солдат Ветрову, когда грузные шаги фельдфебеля удалились.

— Где уж нам уж, — проворчал Федор, вылезая из-под нар.

Три солдата, с которыми он случайно познакомился, хотя и не состояли в партии большевиков, но были людьми думающими и разбирающимися в том, что к чему. С ними и провел Федор первую беседу. А наутро в старом артиллерийском окопе собрались солдаты соседних землянок, чтобы послушать человека из Питера.

В воздухе плавала легкая дымка. Вставало за

Такие же хмурые, безрадостные, землистые лица солдат окружали Федора. Он сидел на стакане из-под артиллерийского снаряда и слышал, как обнаглевшие крысы возились за дощатой обшивкой траншей.

— А что, товарищи? — спросил Федор. — Долго вы еще собираетесь кормить вшей и крыс?

— Ты не умничай, а выкладывай, что в Питере делается! — негромко, но веско сказал солдат с георгиевским крестом на груди.

— Делается вот что! — ответил Федор. — Керенский готовит новое наступление на фронте, чтобы выслужиться перед капиталистами Англии и Франции. А большевики выпустили манифест! И говорится в нем: конец войне, хватит солдатскую кровь проливать! Пришла пора скинуть Временное правительство! Скинуть силой! Скинуть оружием!

— Это что же? Одну войну кончать — другую начинать? — спросил тот же солдат с крестом. — Что в лоб, что по лбу получается!

— Нет, не получается, дорогой товарищ! Когда ты свой штык с запада на восток повернешь да всю страну прочешешь, да всяких гнид подавишь, — тут и конец войне! А в этих окопах конец один — в землю! И прикинь еще — за кого ты здесь воюешь?.. А там — за себя, за свою семью, за жизнь! Мира ты хочешь? Земли ты хочешь? Не на могилу, а под плуг, под огород твой! Вот на какую войну зовут тебя большевики!

— А с немцами что прикажешь делать? — продолжал спрашивать солдат. — Штык-то повернешь назад, а немец тебе промеж лопаток!.. В спину-то оно бить куда удобнее!

— Брататься надо, товарищи! — ответил Федор. — В тех окопах тоже рабочие и крестьяне сидят. Поймут!

— А ты им скажи, если язык знаешь! — ехидно предложил солдат. — Есть там у них снайпер, он с удовольствием с тобой побалакает!

— Язык я знаю один — пролетарский! — отрезал Федор. — Он всем угнетенным на земле понятен. Вот он, наш язык! — И Ветров выдернул из котомки кумачовое полотнище с белыми буквами. На флаге было написано по-русски и по-немецки: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Солдаты внимательно осмотрели флаг, шевеля губами, по складам прочитали надпись.

— Ты не нам, ты немцу покажи! — не унимался солдат с крестом. — С немцем сподручнее через винтовку толковать.

Вокруг Федора зашумели. Он пока не понимал, кого поддерживают солдаты.

Вдруг сзади артиллерийского окопа из траншеи послышался спокойный баритон:

— Браво, георгиевский кавалер! Ответ, достойный русского солдата.

У входа в окоп стоял подполковник. Федор узнал в нем офицера, которого видел ночью с тендера паровоза. За подполковником появились пять — шесть штабистов и несколько солдат из охраны.

У Федора налились скулы, напряглись руки и ноги, но он не тронулся с места, даже не прикоснулся к раскинутому во всю длину флагу. Не двигались и солдаты. Ветров не рассчитывал на их помощь. Он не сомневался, что его схватят.

— Что ж, товарищ большевик, не повезло! — с расстановкой сказал подполковник и подошел поближе. Сопровождающие тоже шагнули в окоп. — Слава богу, смертная казнь снова существует в армии, — продолжал Юсупов. — А так как брататься с вами мы не намерены, то… Вы понимаете?

— Я-то понимаю! — ответил Федор. — Хотел, чтобы и они поняли…

Он обвел взглядом солдатские лица и не встретил ни одного ответного взгляда.

— Вы намекаете на то, что не успели сагитировать их? — с холодной вежливостью спросил подполковник. — Хорошо, я вам дам время… Кстати, это избавит меня от необходимости применять крутые меры. Пятнадцать минут, с полной выкладкой, на бруствер. Это вас устраивает? Можете говорить любые речи! Захватите и ваш флаг — он вам пригодится, чтобы осуществить идею соединения с пролетариями на том свете!

Подполковник обернулся назад и приказал сопровождавшим его солдатам:

— Помогите собраться товарищу большевику!

Солдаты выскочили вперед и, окружив Ветрова, выжидательно уставились на подполковника.

— Да-да! — подтвердил Юсупов. — Как в старые добрые времена, — под ружье с полной боевой выкладкой!

Тут только дошел до Федора смысл слов подполковника. Бытовало в царской армии такое наказание: провинившегося солдата снаряжали в полную походную форму и заставляли часами стоять по стойке «смирно» с винтовкой, взятой на плечо. Проходило три — четыре часа, ноги и руки у солдата затекали, и он падал без сознания на землю. Подполковник был милостив: он ограничил наказание пятнадцатью минутами. Но зато Федор должен был стоять на бруствере на виду у противника.

Солдаты из охраны штаба схватили его котомку, вытряхнули брошюры на дно траншеи, торопливо набили мешок сырым грязным песком и помогли Ветрову просунуть руки в лямки. Юсупов взял у ближайшего солдата винтовку, предусмотрительно разрядил ее, надел штык, собственноручно нацепил на него флаг и подал винтовку Федору.

— На бруствер шаго-о-ом марш!

И Федор пошел по круглому окопу к передней стенке мимо солдат. Большинство стояло потупясь и смотрело вниз, на по́лы обшарпанной, испачканной шинели Федора. И только солдат с крестом не опустил голову. Но Ветров прошел, не взглянув на него. Солдат перекрестился и вытащил из кармана часы на толстой медной цепочке.

Ступив в нишу, Федор приподнялся над окопом, уперся руками в землю и выпрыгнул наверх. Впереди лежала нейтральная полоса. Солнце разогнало утреннюю дымку. Отчетливо виднелись козлы с колючей проволокой. Курилась труба немецкого блиндажа. Кольнула в глаз стеклянная искорка бинокля: кто-то смотрел в сторону русских позиций, и, может быть, чей-то палец уже коснулся спускового крючка. И в какую-то долю секунды Федор понял, что он не должен умереть, не выполнив партийного задания, что он обязан использовать для этого даже свою смерть. Он встал во весь рост, вскинул на плечо винтовку с красным флагом и обернулся к солдатам. Теперь все смотрели на него.

Подполковник прислонился к обшивке окопа и наблюдал за ним со спокойным, холодным любопытством. Так смотрит на сцену не очень заинтересованный зритель. Солдаты из охраны глядели исподлобья: одни с сожалением, другие тупо, без всякого выражения. Солдат с крестом, зажав в руке луковицу часов, смотрел склонив голову, будто прислушивался к тиканью механизма. Увидел Федор и глаза гармониста. Всегда флегматичные, ленивые, они на этот раз были невыразимо ясными, говорящими. «Держись, друг! — читал в них Федор. — Умри, но так, чтобы твоя смерть родила двадцать настоящих жизней!»

— Что, голубчик, отвернулся от немцев? — спросил подполковник. — Трудно в глаза смерти смотреть?

— Смерть не там, смерть — здесь! — ответил Федор. — Когда я смотрю на тебя, подполковник, я смотрю на смерть! На смерть не только мою, но и на

Подполковник потянулся к кобуре. Он уже сожалел, что придумал такую казнь. Он рассчитывал на снайпера, о котором ему доложили в штабе. Думалось ему, что все произойдет быстро и эффектно. Но с немецкой стороны не прозвучал ни один выстрел. И подполковник решил ускорить события.

Движение его руки не осталось незамеченным. Солдат с крестом придвинул к себе винтовку, прислоненную к стене окопа, и выразительно посмотрел на подполковника. И, точно по команде, все солдаты взялись за оружие.

Юсупов дипломатично пронес руку мимо кобуры и опустил ее в карман. Лицо его по-прежнему выражало спокойствие и любопытство. Но теперь это была лишь маска. Внутри в нем все кипело. Он искал выход из создавшегося положения и мысленно молил бога, чтобы какой-нибудь немец хоть разок пальнул в этого человека.

А Федор все говорил. С высоты бруствера он заметил, как к артиллерийскому окопу по траншеям и ходам сообщений подтягиваются солдаты. Им не приходилось видеть, чтобы кто-нибудь стоял во весь рост на передовой, да еще с красным флагом на штыке.

— Я большевик! — все громче и громче говорил Федор. — И горжусь этим! Горжусь Лениным — самым первым большевиком! Чего мы, большевики, хотим? Мира народам! Земли — крестьянам! Фабрик и заводов — рабочим! Свободы — всем людям! Кто из вас не хочет того же самого? Не хочет он! — Ветров ткнул пальцем в сторону подполковника. — Так чья же партия большевиков? Наша с вами, товарищи!.

В окопе по одному с разных сторон стали показываться солдаты. Они поглядывали то на подполковника с офицерами, то на Федора.

— Но по-хорошему земли, воли и мира нам не дадут! — кричал Федор, забыв об опасности. — Посмотрите на него! — он вновь ткнул пальцем в сторону подполковника. — Чего можно ждать от этого господина?

Солдаты посмотрели на Юсупова. Наступила короткая пауза. Громко щелкнула крышка часов. Солдат с крестом спрятал их в карман и произнес тоном судьи:

— Все! Пятнадцать минут! Слазь — договоришь здесь!

Федор опустил винтовку, первый раз улыбнулся и шагнул вниз по брустверу. Несколько рук протянулось, чтобы помочь ему спрыгнуть в окоп. Но он вспомнил о немцах и посмотрел назад через нейтральную полосу.

Юсупов воспользовался минутой и выхватил пистолет.

— Не балуй! — сказал солдат из охраны и надавил дулом винтовки на вскинутую руку подполковника.

А из-за нейтралки долетел усиленный рупором металлический голос:

— Алло! Рус! Революцион?

— Камрад! — закричал в ответ Федор. — Революция!

Он опять вскочил на бруствер и замахал флагом. В немецких окопах губная гармошка заиграла «Марсельезу». За проволочным заграждением выросла из земли высокая фигура немца. Он поднял винтовку и воткнул штык в землю. Федор сдернул флаг со штыка своей винтовки и повторил жест немца. Потом он крикнул русским солдатам:

— За мной! — и пошел навстречу высыпавшим из окопов немцам, подняв вверх флаг.

Свободный художник

Изо дня в день видеть перед своим носом галоши, штиблеты, сапоги со шпорами и без шпор, туфли и ботинки разных размеров и фасонов — не слишком вдохновляющая картина. Еще хуже было, когда шел дождь. Тогда эти галоши и ботинки шлепали по лужам. Грязные брызги летели на стекла и заслоняли и без того тусклый свет, который с таким трудом пробивался с улицы в полуподвальную комнату старого, как он сам себя величал, свободного художника Саввы Лукича Любимова. Но ему эта картина в первые недели не казалась ни унизительной, ни отталкивающей.

Каждое утро, поднявшись с жесткой кровати, скрипевшей всю ночь ржавыми пыльными суставами, Савва Лукич подходил к окну и любовался улицей, стараясь не замечать надоедливого мелькания бесконечных человеческих ног. Его глаза находились на уровне тротуара. Он видел улицу с точки зрения человека, по шею закопанного в землю. Но зато это была Миллионная улица — улица петербургской знати! Да, он добился своего, сумел осуществить мечту, возникшую еще тогда, когда он был мальчишкой и приносил барину по утрам рюмку водки и зажженную трубку.

Слезливый, маленький, вечно пьяный, барин снимал квартиру на Васильевском острове и проматывал потихоньку некогда большое и богатое имение, находившееся в Вологодской губернии. Савка Любимов — последний крепостной, случайно не пропитый плюгавым помещиком, — значился у него комнатным мальчиком.

Вылакав бутылки три вина, барин приходил в умиленное настроение и, брызжа слюной, говорил Савке:

— Не продал тебя и не продам! Другая тебе судьба уготовлена. Вот поправлю дела, перееду на Миллионную и дам тебе волю. Понял?

Савка кланялся и делал благодарное лицо.

— А знаешь ли ты, что такое Миллионная? — спрашивал барин. — Это пуп Санкт-Петербурга! Министры и вельможи, миллионщики и денежные тузы живут там, у царя под крылышком… Перееду и на радостях — бух тебе свободу! На, Савка, — получай, да кланяйся в ножки. Пониже! Пониже!.. Стервец!

С тех пор, наслушавшись пьяной болтовни про Миллионную улицу, Савка и стал мечтать о ней.

А помещик почему-то не переезжал к царю «под крылышко». Он все больше и больше спивался. Но Савку не продавал. Заметил он как-то, что мальчишка с увлечением черкает карандашом, посмотрел на рисунки и возгорелся идеей иметь у себя крепостного художника. Целый год занимался Савка с живописцем, который приходил три раза в неделю и давал ему уроки. Барин поглядывал на первые Савкины работы и приходил в пьяный восторг. Да и в самом деле, был у паренька талант. И может быть, стал бы он крепостным художником, да лопнуло крепостное право. Помещик запил горькую и однажды позвал Савку в свою комнату.

— Видишь? — пробормотал он и показал на большую фарфоровую собаку на камине. — Моя! Люблю ее — украшаю…

Он взял голубенькую ленточку и завязал бантик на фарфоровой шее.

— Почему украшаю? Потому что — моя! А не моя — тьфу на нее! Так и ты: был мой — учил тебя. Волю бы, может, дал! А нынче — ничей ты и никому не нужен. Иди, куда хочешь!.. Вон! Убирайся!

И очутился Савка на улице. А было ему в ту пору четырнадцать лет.

Стал он

Был он теперь свободным человеком, но если сказать откровенно, то у барина, пожалуй, жилось ему радостнее, особенно последний год, когда приходил художник. Теперь было не до красок и карандашей. К вечеру Савка так уставал, что не мог шевельнуть ни рукой, ни шеей. Они распухли и ныли, будто весь день по ним лупили палкой.

Булочная находилась на Мойке. Савка, получив лоток, в первую очередь бежал по соседним домам, звонил с черного хода в богатые квартиры и передавал товар нарядным молоденьким горничным. То, что оставалось, он разносил по дворам и продавал случайным покупателям.

Каждый лоточник имел «свои» улицы. Переступать их границы было рискованно. Но однажды Савка решился нарушить неписаный закон булочников. Миллионная была рядом. Туда и завернул он с лотком на голове.

Произошло это днем. К дворцу катились лакированные кареты. Стройные гвардейские офицеры звенели шпорами. Шуршали шелком богатые женские платья. На этой улице даже пахло по-другому — каким-то ароматом повеяло на Савку, когда он, пройдя шагов десять, остановился и широко открытыми глазами впитывал в себя чарующее великолепие Миллионной.

Вдруг кто-то сильно стукнул по лотку. Сдобные булочки, замысловатые крендели, пышки — все это поскакало, покатилось по мостовой. Савка обернулся. Перед ним стоял такой же мальчишка-разносчик.

— Ты что, з-з-заблудился? — ехидно спросил он.

Савка растерянно посмотрел на румяные булочки, валявшиеся вокруг. Одну из них уже переехало колесо кареты, и лежала она грязная, раздавленная. К другой потянулся носом откормленный, лоснящийся господский пес, которого прогуливал на цепочке дворник с белым передником.

Мальчишка захохотал.

— Вперед наука! Больше на Миллионную не сунешься!

Савку охватила отчаянная ярость. Он треснул мальчишку пустым лотком по голове. Еще… Еще раз…

— Сунусь! Сунусь! — приговаривал он. — И жить здесь буду! Понял?

Началась потасовка. Но перед драчунами, как из-под земли, выросла фигура полицейского. Мальчишки расцепились и бросились в разные стороны.

В булочную Савка больше не вернулся — боялся, что хозяин изобьет его до смерти за потерянный товар. Было у Савки копеек сорок. На эти деньги он сумел протянуть неделю. Ночевал в ночлежке, питался колбасными обрезками, которые за бесценок продавались в лавках перед закрытием. А когда кончилась последняя копейка, счастье улыбнулось ему.

Нанялся он за пятиалтынный вымыть окна и вытереть пыль на витринах в одной из богатых лавок на Петроградской стороне. В витринах лежали бутафорские головки сахара, связки сосисок и колбас, бруски масла, морковь, свекла и другие овощи, искусно сделанные из дерева и картона. Наведя чистоту, Савка принялся раскладывать бутафорские украшения. И заговорила в нем художественная жилка. Получились не витрины, а натюрморт, выполненный со вкусом.

Хозяин удивился, дал мальчишке полтинник и послал с хвалебной запиской в соседнюю лавку. Так Савка приобрел профессию. Стал он, говоря сегодняшним языком, художественным оформителем витрин. Платили ему немного, по он уже не голодал, снял у старухи на Мало-Посадской улице угол, переселился из ночлежки и начал себя величать свободным художником. И казалось ему, что вскоре накопит он денег и сбудутся его мечты и о живописи, и о Миллионной.

Но годы летели, а Савка все возился с бутафорскими сырами и деревянными овощами, и деньги в его шкатулке, приобретенной за гривенник на базаре, прибывали медленно.

Удивительная вещь — время. Чем хуже живет человек, тем длиннее кажутся дни и короче годы. Не знает он, как скоротать сутки. А оглянется, — десяти лет как не бывало. И куда они делись, — неизвестно. Ушли, не оставив следа, истраченные по мелочам, неприметные, серые, тусклые.

Так и у Савки. Он и сам не заметил, как стал не Савкой, а Саввой Лукичом. А спроси у него, что запомнилось ему за эти годы, — не смог бы он вспомнить ничего интересного.

Впрочем, были два дня, врезавшиеся в память.

Первый день — это когда он вынул из шкатулки накопленные за десять лет деньги и купил краски, кисти и холст.

И второй день. Пошел он со своей картиной на, выставку, организованную в Гостином дворе благотворительным обществом придворных дам. Нес трехлетний труд осторожно, чтобы случайно не уронить. Но никто не посмотрел на картину Саввы Лукича. Его спросили, кто он такой, и, узнав, что он «специалист» по витринам, выпроводили вон. Расшитый золотом швейцар презрительно приоткрыл перед ним дверь галереи.

И забросил Савва Лукич краски и кисти. В поисках выхода из тупика он решил, что ошибался. Он думал, что дорогу на Миллионную откроют ему картины, слава художника. Теперь он был уверен: надо сначала поселиться на Миллионной, а потом уже искать пути к славе.

И снова бутафорские сыры и морковь. Снова экономия на всем ради денег. Но так бы и не скопил Савва Лукич звонких серебряных рублей на комнату на Миллионной, если бы опять не улыбнулось ему счастье.

За неделю до коронации Николая II начали украшать Петербург. Специальный комитет мобилизовал на работу всех, кто хоть мало-мальски разбирался в красках и умел держать кисть в руках. Шили флаги, красили заборы, завешивали полотнищами черные закоптелые брандмауеры[45], рисовали бесчисленные копии царских портретов.

Савва Лукич вначале подбирал и нанизывал на длинные куски проволоки разноцветные флажки. Потом он догадался, что случай дает ему возможность хорошо заработать. В одну ночь намалевал он на большом куске холста фигуру русского самодержца и принес в комитет. Портрет одобрили, выдали художнику пять целковых. Работая по ночам, он успел сделать до дня коронации четыре портрета.

В ночь под праздник пересчитал Савва Лукич свои сбережения и почувствовал какую-то радостную, сладкую слабость. Теперь он, по его расчетам, мог снять маленькую комнатку на Миллионной.

На рассвете он вышел на улицу и пошел посмотреть на свою работу. Ближайший портрет висел на Каменноостровском проспекте. Туда и направился художник.

Стояло раннее майское утро. Улицы были пустынны. Савва Лукич подошел к дому, на котором висел портрет, перешел через улицу, чтобы лучше рассмотреть его. Полюбовался минут пять усатым одутловатым лицом царя с глазами, какие бывают у человека, когда он тужится, и присел на скамейке в садике.

Внимание его привлек подросток, который воровато вывернулся из-за угла с какой-то короткой палкой в руках. Он посмотрел вдоль улицы, встал под портретом и прицелился из палки. А затем произошло что-то непонятное и страшное. На портрете появились синие

Савву Лукича подкинуло со скамейки.

Паренек так увлекся делом, что оглянулся на Савву Лукича, когда тот был уже в трех шагах от него. Но мальчишка не растерялся — отбежал шагов на десять и прицелился в художника деревянным самодельным насосом.

Сзади из ворот вышел заспанный дворник.

— Держи! — крикнул Савва Лукич.

И мальчишка неожиданно оказался в объятиях рыжебородого толстого мужика.

Через пять минут «охальника», как окрестил паренька дворник, повели в околоток. Испорченный портрет царя спешно сняли с дома. А Савва Лукич, мрачный и расстроенный, побрел по улице, вспоминая задиристое лицо мальчишки с приподнятой и раздвоенной заячьей губой.

Неделю спустя Савва Лукич собрал пожитки и распрощался со старухой, у которой снимал угол. Его ждала комната на Миллионной. Чтобы не показаться бедняком, он щедро заплатил за полгода вперед и вывесил у парадной под звонком к дворнику медную дощечку с игриво вырезанной надписью: «Свободный художник С. Л. Любимов. Портреты, флаги, выставки». Вместо выставок надо было написать витрины, но Савва Лукич решил умолчать о своей основной профессии.

Мечта сбылась. Он живет на Миллионной! Не беда, что в окне мельтешат ноги и из-под галош брызжут в окна грязные дождевые капли. Главное — он добился своего!

Первые недели Савва Лукич был счастлив. Он вставал с рассветом, усаживался перед мольбертом и работал до тех пор, пока не наступало время идти в лавку оформлять витрину. Новую картину он назвал: «Выезд царя». На полотне уже проступили контуры Миллионной. В центре улицы — карета с Николаем II, а по бокам — склоненные в приветствии толпы народа. На эту картину художник возлагал все свои надежды.

В один из сумрачных осенних дней шел Савва Лукич из булочной. Нес на завтрак горячие пышки. Свернул к себе на Миллионную и остановился. Навстречу ехала царская карета. Он так хорошо изучил ее из окна своей комнаты, что безошибочно узнал бы среди сотни других карет. Но все же нельзя было упустить случай и не посмотреть на нее еще раз. Он даже не сразу догадался, что грубый голос, рявкнувший сзади: «Эй, ты! Шапку долой!» — имеет к нему самое непосредственное отношение. За словами последовало действие. Чья-то рука, прихватив клок волос, сдернула шапку с головы Саввы Лукича. Художник от неожиданности выпустил кулек с пышками и обернулся. Полицейский сунул ему в руку шапку и прорычал:

— Поговори у меня!

Савва Лукич ничего говорить не стал. Он нырнул в парадную и, только войдя в комнату, вспомнил о пышках. Посмотрел в окно. Кулька не было видно, а одна пышка валялась на мостовой, приплюснутая колесами царской кареты.

Что-то с болью повернулось в груди Саввы Лукича. Вспомнилась ему булочка, которая упала с его лотка много лет назад и была так же раздавлена и испачкана. Потемнело в глазах у художника. Мысли, одна тоскливее другой, промелькнули в голове. Пропало очарование Миллионной улицы. И почувствовал он себя маленьким и жалким, раздавленным бесчисленным множеством сапог и ботинок, шаркавших бесконечно перед его носом.

Он отошел от окна, закрыл ящик с красками, вытер кисти и повернул «Выезд царя» лицом к стенке.

И понеслись опять тоскливые годы, лишенные вкуса и запаха жизни, как бутафорские сыры в витрине. Савва Лукич возненавидел Миллионную так же сильно и страстно, как когда-то мечтал о ней. Подумывал он и о том, чтобы переехать на другую улицу, да лень было заняться этим делом. Опустился Савва Лукич — перестал бриться, об одежде не заботился, к краскам не притрагивался. Несмотря на медную дощечку, которая все еще висела под звонком к дворнику, никто не заглядывал в его комнату. Заказов не поступало.

Но однажды завернул к нему заказчик. Представился секретарем Общества русских фабричных и заводских рабочих. Принес список лозунгов и предложил Савве Лукичу написать их на кусках материи. Несколько лет назад Савва Лукич обрадовался бы, а сейчас он принял заказ без особого удовольствия. Даже не спросил, для чего потребовались такие надписи: «Боже, царя храни!», «Государь, спаси нас от голода!», «Защити нас, государь, от лихоимцев!»

Через три дня заказчик получил рулон материи с лозунгами, расплатился и сказал:

— Спасибо вам от рабочих Питера! Вы можете гордиться. Под вашими лозунгами мы пойдем к царю и получим от него защиту от всех капиталистов. И кончатся мученья рабочих! Помяните мое слово!

Савва Лукич выслушал его безразлично. А ночью проснулся с таким чувством, будто он на пороге какого-то важного открытия. Художник полежал часа два, ворочаясь с боку на бок, и, наконец, догадался, почему так учащенно бьется его сердце. «Ну, конечно! Он чуть не прозевал!.. Надо срочно закончить «Выезд царя» и пойти вместе с рабочими к Николаю II. Он заметит, обязательно заметит картину!..»

Девятого января Савва Лукич прикрепил законченное полотно к двум легким палкам, свернул холст в трубку и вышел на Невский. Вскоре повстречалась ему толпа людей.

Впереди два благообразных рабочих с окладистыми бородами несли икону. А дальше над толпой виднелись хоругви, царские портреты. Савва Лукич пристроился к демонстрантам, протянул одну палку соседнему рабочему, расправил полотно, и «Выезд царя» засиял свежими, яркими красками.

В толпе не чувствовалось праздничного настроения. Наоборот, люди говорили шепотом, держались поближе друг к другу, будто чего-то боялись. Слышался приглушенный спор.

— Хорошего не ждите! — долетела до Саввы Лукича чья-то фраза.

— А что ж он, ирод, что ли? — возразил другой голос. — Не поймет?

— Он и понимать не будет!

Савва Лукич догадался, что говорят о царе, и невольно посмотрел назад. Цепкие глаза художника увидели в толпе знакомую заячью губу. Это был тот самый паренек, который девять лет назад облил чернилами портрет царя. Теперь этому пареньку было года двадцать два — двадцать три. Но его лицо все так же задорно смотрело на людей.

— Хорошо, если только не пустят к царю! — говорил он. — А то как бы хуже чего не случилось!

Демонстранты свернули к Дворцовой площади. В толпе запели гимн.

Дальнейшие события сохранились в памяти Саввы Лукича разрозненными страшными мазками. Запомнился ему строй солдат со вскинутыми винтовками. Залпа он почему-то не слышал. А люди вокруг падали и стонали. Покатилась, раскололась и рассыпалась на куски икона. Картина «Выезд царя» очутилась на грязном, окровавленном снегу. Савва Лукич видел, как человек с заячьей губой прыгнул на полотно сапогами и, что-то яростно крича, затопал каблуками по царской коляске и лицу Николая II.

Художник бросился спасать свое произведение, но бегущие в панике люди мешали ему. Кто-то невзначай толкнул человека с заячьей губой, сшиб с

Савва Лукич секунду смотрел на изодранное полотно, потом стал догонять человека с заячьей губой. Настиг он его у Летнего сада. Метров двести они пробежали вместе. Человек плюхнулся на скамейку, застонал, пригнул голову к коленям. Художник, задыхаясь, сел рядом.

— За что ты жизнь мне портишь? Что ты меня вечно преследуешь? — дрожащим голосом спросил Савва Лукич.

Человек чуть распрямился и взглянул затуманенными болью глазами. Что-то вроде усмешки пробежало по его лицу.

— Аа-а… Художник… — произнес он. — Что, опять в околоток отправишь?.. Нет, не выйдет! Лизоблюд несчастный! Малюет царские морды! Плевал на тебя царь! И на твои картины — тоже! И народ плюет на них — вот что главное! А хочешь, чтобы уважали твой труд, — рисуй для народа! Вот нарисуй, как расстреляли нас сегодня! Да куда тебе!..

Домой вернулся Савва Лукич ночью. Где его носило все это время, — он не помнил. Зажег он свет и сел у стола, уставившись невидящим взглядом в угловатый осколок зеркала, прислоненный к стене. Художник смотрел на свое отражение и не понимал, что это за мертвенно-бледное лицо выглядывает из стены. Потом сознание прояснилось и он узнал себя. Седая щетина на подбородке, мешки под глазами, смертельная тоска в зрачках. «А морщин-то! Боже мой! Сколько же тебе лет, Савва Лукич? — спросил он придушенным голосом и вслух подсчитал: — В том веке пятьдесят три да в этом четыре… Итого пятьдесят семь! Да ведь ты уже старик, Любимов! Пора и честь знать!» И посмотрел он на крюк, торчавший над окном. И повесился бы той ночью «свободный» художник, да по бедности не нашлось в его комнате ничего такого, что можно использовать вместо веревки.

Утром вспомнил он, что ждет его витрина на Гороховой, и поплелся к лавке, а перед глазами маячило лицо человека с заячьей губой, слышался его голос: «Народ плюет на твои картины!» «Верно! — рассуждал Савва Лукич. — Плюет. А на витрины не плюет. Значит, они нужны народу? Ну, и будем украшать витрины!» Улыбка вышла у него горькой, вымученной, но на душе посветлело даже от такого маленького утешения.

И вошло у художника в привычку спрашивать у себя перед каждым делом: «А нужно ли это народу?» Запали в душу тяжелые, как камни, слова человека с заячьей губой и бродили где-то там, внутри, рождая новые, смутные чувства и мысли. Но туго они рождались, с муками. Сказывалась вся прошлая холопья жизнь. Годы прошли, прежде чем оформились эти новые чувства и мысли. А проявились они неожиданным образом.

Случилось это уже после того, как февральская революция вытряхнула царя из Зимнего дворца.

Сидел как-то раз Савва Лукич на кровати, готовился снять ботинки и лечь спать. Вдруг в дверь стукнули, да так, что чуть не выскочила нижняя филенка. Кто-то с размаху бил ногой в дверь. Слабый запор заскрипел и отскочил. В комнату ввалились трое подвыпивших молодцов.

— Здоро́во, старик! — гаркнул один из них. — Дело есть! Ты ведь этот самый, маляр? Так, что ли?

— Маляр, если вам нравится так называть меня.

— А ты не обижайся, дед! — сказал второй. — Мы люди вольные — как хотим, так и называем. И ты нас хоть разбойниками величай, — не обидимся! А дело вот какое: принесли мы тебе срочный заказ на десять флагов.

Савве Лукичу сунули кусок бумаги, вырезанной в форме двухвостого флага. На одной стороне было написано: «Анархия — мать порядка», с другой смотрел на художника череп с оскаленными зубами.

— Фон черный, — объяснил третий молодчик. — Буквы и кости — под серебро, чтоб блестело и в дрожь бросало! Вот залог!

На кровать рядом с Саввой Лукичом упали три крупные бумажки. Он равнодушно посмотрел на них и задал привычный вопрос:

— А нужно ли это народу?

Молодчики переглянулись.

— Ты вот что, — угрожающе сказал первый, — болтать о народе предоставь большевикам и Ленину. Они мастаки на это! А нас с ними не путай! Ты — свободный, художник и мы — свободные х-художники! Делай, что говорят, а не то худо будет!

— Стар я, чтоб пугаться, — сказал Савва Лукич. — Чем ближе к смерти, тем лучше… Не приму я ваш заказ.

— Ты понимаешь, с кем говоришь? — ощерился молодчик.

Голова у него втянулась в плечи, руки приподнялись.

— А что с ним болтать! — возразил другой. — Бери его! Запрем в нашем штабе, всыплем горячих — за ночь сделает!

Савву Лукича сдернули с кровати, потащили на улицу. Он и не сопротивлялся: где ему было упираться, когда в него вцепилось шесть здоровенных рук, привыкших к такой работе. У выхода молодчики приняли более пристойный вид. Двое подхватили художника под руки, третий встал сзади. Предупредив, чтобы Савва Лукич не вздумал кричать, они распахнули дверь и вышли на Миллионную.

Здесь уже не было так оживленно и празднично, как несколько месяцев назад. Сновали люди подозрительного вида, которые при царе сюда и носа показывать боялись. На углу стояла группа мужчин, одетых просто, по-рабочему.

Савва Лукич окинул их быстрым ищущим взглядом и заметил человека с заячьей губой. Когда окруженный анархистами художник поравнялся с рабочими, он остановился и крикнул:

— Спасай, мил человек!

Задний анархист ударил Савву Лукича по шее. Но рабочие повернулись на крик, увидели, что трое молодчиков куда-то старика тащат, и поспешили на помощь. Анархисты бросили Савву Лукича и завернули за угол.

— Опять ты, отец, мне встретился! — удивился человек с заячьей губой. — Куда это тебя волокли?

— Приключилась история, — ответил Савва Лукич. — Спасибо — выручил. Хотели меня заставить заказик один выполнить, да смекнул я, что опять ты топтать его будешь. Скажешь, что народу такие флаги не нужны, и заплюешь старика.

— Что за флаги?

— Черные… «Анархия — мать порядка».

Рабочие рассмеялись.

— Молодец, что отказался. Далеко живешь? Давай мы тебя проводим, чтобы анархия порядок с тобой не навела!..

Вошли рабочие в комнату художника.

— Теперь познакомимся! — сказал человек с заячьей губой. — Трофим Егоров.

Осмотрел Трофим комнату, покачал головой.

— Немного ты на царских портретах заработал, — сказал он и хотел добавить что-то еще, но один из рабочих подошел к окну и подозвал товарищей.

— Смотрите-ка! Чудесный видик! Как раз то, что нам надо!

Трофим приблизился к окну, взглянул влево — на дворец, вправо — в сторону Марсова поля. Рабочие многозначительно перемигнулись.

— А что, отец, — спросил Трофим, — не пустишь ли ты к себе в комнату квартиранта на время? Мы, конечно, заплатим. И от всяких

Понял Савва Лукич, что кроется в этих словах какая-то тайна.

— А нужно ли народу это? — спросил он.

— Во как нужно! — ответил Трофим и провел ребром ладони по горлу. — Сам посуди: царя скинули, а что изменилось? Много ты картин нарисовал при Временном правительстве? Вместо одного — сто царьков во дворце засело! Ты, небось, и не знаешь, с кого теперь портрет рисовать?

— Э-э! Я отрисовал уже… Песенка моя спета…

— Ничего! Вот станешь по-настоящему свободным художником, — другое заговоришь! Потерпи чуточку да помоги капельку…

На следующий день Трофим Егоров переселился к Савве Лукичу. И заказ принес он художнику. Пошутил, выкладывая на стол куски кумача:

— Вчера мы помешали тебе с богатыми заказчиками договориться. Потерял ты работенку из-за нас. А чтоб зла не помнил, — вот тебе другая работа. Против красных знамен ничего не имеешь? Сейчас они народу нужней хлеба!

Так и повелось с того дня: Трофим сидит у окна, наблюдает, как караул у Зимнего дворца сменяется, какие полки службу несут, чем вооружены солдаты, а Савва Лукич за столом работает. Руки у него трясутся, глаза видят плохо, а на душе спокойно и светло. И выводит он самым красивым шрифтом: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» или: «Долой министров-капиталистов!» Были и короткие лозунги: «Вся власть Советам!»

— А что это за Советы? — спрашивал Савва Лукич.

— Власть народная! — отвечал Трофим.

Дней через пять Егоров ушел, и не видел его Савва Лукич до того самого вечера, когда, разбуженный близкой перестрелкой, накинул он пальтишко и выглянул из парадной на Миллионную.

По улице к темному дворцу бежали люди. Выстрелов больше не было. Старый художник поплелся к площади и вдруг остановился, ослепленный потоком лучей, хлынувших из дворцовых окон.

— У-р-р-а! — понеслось со всех сторон.

Старика стиснули и втащили по широкой лестнице, устланной коврами. Проходы и комнаты дворца были уже забиты рабочими, матросами, солдатами с красными полосками материи на шапках. Ликующе гудело под сводами эхо восторженно ревущей толпы.

По коридорам вели обезоруженных юнкеров. Где-то хлопнул одиночный выстрел. Потом в толпе закричали: «Временных ведут!»

Но Савва Лукич не увидел арестованных министров. Его носило течением из одного зала в другой, пока не выбросило в просторную комнату. Здесь стоял густой надсадистый хохот. Вокруг широкого кресла сгрудилось человек двадцать.

— Новый царь — Трофим Егоров! — объявил кто-то басом.

Толпа впереди художника поредела, и увидел он знакомое задорное лицо с заячьей губой. Трофим сидел на царском троне. В левой руке он держал винтовку.

И прошибла старика слеза. Стоял он и плакал тихонько, маленький, согнутый временем и жизнью человек.

— Чего плачешь, дед? — спросил солдат, случайно обернувшийся к художнику.

Люди вокруг замолчали. На старика глянула вся комната. Посмотрел и Трофим.

— Савва Лукич! Ты чего?.. Радуйся! Смотри — твоя картина! — Трофим потряс знаменем. — Дворцы берет!

Художник смахнул дрожащей рукой слезы, и будто прояснилось у него в глазах. Как-то разом охватил он взглядом трон, Трофима, знамя. И увидел он перед собой сказочно прекрасное полотно и подпись внизу: «Его Величество Народ — на троне».

Чувствовал Савва Лукич, что эту картину ему уже писать не придется. «Ничего, напишут другие! — подумал он. — Я свое все-таки сделал!» И он еще раз внимательно, любовно посмотрел на знамя и на буквы, выведенные его рукой.

Армия Трясогузки

Эти странные флажки почти одновременно попали в два штаба: один — к колчаковскому генералу, второй — в штаб подпольщиков к старому большевику Крутову. Тот и другой флажок были из белого батиста с одинаковыми надписями. На одной стороне виднелось по диагонали слово «Красный», на обратной синели два слова: «Армия Трясогузки».

Генерал брезгливо взял из рук адъютанта флажок, посмотрел на корявые буквы, выведенные чернильным карандашом, спросил сквозь зубы:

— Что за армия Тря-со-гуз-ки? Кличка партизан?

— Почерк детский, ваше превосходительство, — робко заметил адъютант.

— Грамотность этих скотов до старости остается на детском уровне. Ваша догадка лишена основания… Сколько пострадало вагонов?

— Под откос свалились пять вагонов и паровоз, — доложил адъютант. — Флажок был воткнут рядом с болванкой, из-за которой произошла авария.

— Пять вагонов и паровоз! — повторил генерал. — Вот вам и детский почерк!

Он взял карандаш, придвинул к себе донесение об аварии и наложил резолюцию: «Путевого обходчика расстрелять».

А в это время тот самый путевой обходчик, чья жизнь была зачеркнута генеральским карандашом, сидел у Крутова в маленькой комнате. Для оставшихся в городе большевиков она служила подпольным штабом, а официально именовалась «жестяночной» мастерской. Днем Крутов паял ведра, чинил кастрюли, а вечером лил пули и ремонтировал оружие.

Крутов с любопытством рассматривал флажок.

— Белый! — сказал он. — Как-то оно не вяжется… Может быть, он случайно оказался там и никакого отношения к аварии не имеет? Играли ребятишки, да обронили…

— Нет, Кондрат! — возразил обходчик. — Тут случайностью не пахнет. Там было два флажка. Один колчаковцы нашли, а этот я тайком подобрал. И воткнуты они были по обеим сторонам болванки, на которую ночью наскочил поезд. Умысел тут явный!

— Умысел, умысел! Глупый умысел-то! — ответил Крутов. — Какой умный человек устроит ловушку и флажками ее украсит? Да еще с такой дурацкой надписью: «Армия», и не какая-нибудь, а «Трясогузки»! Ишь, какой Наполеон нашелся! А и дел-то наделал: пустые вагоны под откос пустил да тебя под удар поставил! Тебе больше на дорогу являться нельзя! Исчезай! Отправляйся к партизанам на сто шестую версту. Да не мешкай!.. А флаг оставь…

Когда обходчик ушел, Крутов еще долго рассматривал флажок и обдумывал странное происшествие. Он знал всех оставленных в городе подпольщиков, имел постоянную связь с партизанами. Никто из них не мог без его ведома совершить диверсию. Чье же это дело в таком случае? Что за Трясогузка объявилась на железной дороге?..

Через несколько дней произошла еще одна история. О ней узнали не только в двух штабах, но и во всем городе.

На той улице, где располагался штаб генерала, стоял одноэтажный домик. Его приспособили под кухню — готовили еду для высших офицеров. И вот утром заложил истопник дрова в плиту, зажег бересту. Дым повалил наружу. Открыли двери, окна. Плехнули в плиту керосину. Занялись дрова. А через пять минут громыхнуло в стене, разбросало кирпичи и убило генеральского повара.

Стали доискиваться, отчего взорвалась плита. Залезли на крышу и нашли у трубы точно такие же флажки. Только их теперь было не два, а три.

Генерал вызвал офицера из разведотдела и приказал найти Трясогузку. Крутов со своей стороны принял меры,

А Трясогузка и не предполагал, что его персоной заинтересовались сразу в двух штабах. Будь он чуточку поосторожнее, не отправился бы он в то утро в свой обычный поход по городу. Но ничто не тревожило его. Наоборот, после удачного взрыва в кухне Трясогузка чувствовал себя настоящим героем и шагал по улицам с двумя своими помощниками так, будто не колчаковцы, а он и его армия хозяйничали в городе.

На Трясогузке был живописный наряд: кепка без козырька, рваный английский френч, в трех местах прошитый пулями. Френч доходил ему до колен, а дальше виднелась полоска пижамных брюк, прикрытых внизу солдатскими обмотками. Форма, в которой щеголяли его помощники, безошибочно указывала на то, что и они принадлежали к той же армии беспризорников.

Трое мальчишек подошли к вокзалу.

— А ну! — приказал Трясогузка.

Ребята хорошо знали дело. Они рассыпались в разные стороны и стали прочесывать все потаенные уголки, в которых могли ютиться временные поселенцы. Вскоре громкий свист возвестил, что поиски закончились успехом. Мальчишки собрались у выгребной ямы. Это было самое теплое место — привокзальная спальня для беспризорников. Сюда выгребали горячий шлак из паровозных топок. На шлаке лежала рогожа, а на ней сидел парнишка лет двенадцати. Он только что проснулся от свистка и теперь, протирая заспанные глаза, таращился на окружавших его ребят.

— Ты кто? — спросил Трясогузка.

— Оголец…

Это жаргонное словечко означало, что мальчишка — рядовой беспризорник.

— Вылазь!

Квартирант выгребной ямы поднялся, прихватил рогожу, выпрыгнул наверх и вдруг припустился со всех ног по путям.

Ребята с трудом догнали его. Трясогузка ловко подставил ногу, и «оголец» растянулся на песке, черном и жирном от мазута.

— Жрать хочешь? — спросил Трясогузка так, как будто между ними ничего не произошло.

Мальчик не проявил ни досады, оттого, что ему не удалось удрать, ни удивления. Напоминание о еде приятно отозвалось в его желудке. Он проглотил слюну и коротко произнес:

— Угу!

— Еще раз побежишь — догонять не будем! Останешься голодный! — объявил Трясогузка.

Он знал, что эта угроза будет держать беспризорника надежнее самой крепкой цепи.

— Пошли! — добавил Трясогузка и, не оглядываясь, зашлепал по шпалам.

В скверике на грязной, расшатанной скамейке состоялся прием нового беспризорника в армию Трясогузки. Процедура эта была не так уж проста. Новобранец прошел мандатную комиссию. Опрос вел Шурка Школяр — самый ученый из всей армии. Он умел читать и писать.

— Где жил? — задал он первый вопрос.

— В Чите, — ответил беспризорник и вдруг сам спросил: — А пожрать-то когда?

Трясогузка сидел заложив ногу на ногу, подрыгивая рваным ботинком. За это безостановочное подрыгивание и получил он свое прозвище. Вопрос новобранца заставил его скептически улыбнуться. Нога задрыгала еще чаще.

— Спрашиваем мы! — важно сказал он.

— Отец и мать есть? — продолжал Шурка.

— Нема…

— А где?

— Колчаковцы уволокли…

— Годен! — доложил Шурка Трясогузке, но вспомнил, что забыл спросить, как зовут мальчишку, и снова повернулся к нему.

— Звать-то как?

— Гаврюха Спицин.

— Какой еще Спицин! — возразил Трясогузка. — Спица, и все! Гаврюха Спица… Берем тебя на довольствие! Идем!..

На окраине города чернели развалины большого здания. Говорили, что одно время жили в нем чехи. А отчего оно сгорело, никто не знал. Высились уродливо перекрученные железные балки. Топорщились обугленные бревна. В сухую погоду ветер поднимал здесь тучи пепла и нес в поле. Никому и в голову не приходило, что под домом, в каменном подвале, сохранился склад.

Месяц назад, очутившись в незнакомом городе, Трясогузка забрел на пепелище, переночевал ночь за грудой кирпича, а наутро случайно обнаружил вход в подвал. Там стояли ящики с банками сгущенного молока и мясных консервов, лежали мешки сахара, рулоны белого батиста, порох в небольших продолговатых мешочках.

Два дня не вылезал Трясогузка из подвала — отъедался и отсыпался, а на третий день родился у него план — создать «армию» и отомстить за отца, расстрелянного белыми под Харьковом, за мать, умершую от тифа на далеком безымянном полустанке.

Беспризорников в городе было много: одни уезжали в поисках хлебных и теплых мест, другие приезжали в теплушках, в угольных ящиках, а то и прямо на буферах товарных вагонов. Сначала Трясогузка завербовал в свою армию Шурку Школяра. Вдвоем они положили болванку поперек рельс. Потом армия пополнилась за счет Димки Жилы, и они уже втроем ночью опустили в трубу генеральской кухни десяток мешочков с порохом.

А сегодня Трясогузка торжественно ввел в подвал нового бойца.

Пока Гаврюха Спица пальцами вытаскивал из банки куски консервированного мяса и напихивал давно пустовавший живот, ребята с любопытством приглядывались к нему. Трясогузка, заметив, с какой жадностью шарят глаза Гаврюхи по мешкам и ящикам, спросил:

— Давно не ел?

— С позавчера, — смачно чавкая, сказал Гаврюха. — Как в поезде ночью спер у солдата краюху хлеба, — так и все!

— Спер? — переспросил Трясогузка.

— Спе-е-ер! — невозмутимо ответил Спица.

— Забудь это слово! — вскипел Трясогузка.

— Ну, слямзил, — послушно поправился Гаврюха.

Трясогузка зло сплюнул в сторону.

— Бестолочь… Объясни ему, Шурка, и уставу научи!

Шурка Школяр важно откашлялся. Все разъяснения морального или политического характера Трясогузка поручал ему.

— Воровство отменяется! — внушительно произнес он. — У нас армия, а не… — он долго думал, но подходящее слово так и не пришло на ум, и Шурка выпалил: — А не вертеп! У нас склады продовольствия. Воровать незачем. Еды хватит до самой коммунии.

— До чего? — не понял Гаврюха.

— До коммунии, когда Ленин скажет: «Беляков больше нету! Распустить армию! Коммуния наступила! Езжайте, братцы, кто куда хочет — хоть к самому Черному морю! И ешьте, что нравится — хоть апельсины!»

Апельсины казались Шурке райской пищей. Он их никогда не пробовал и даже не видал. Зато в разговоре вспоминал к месту и не к месту.

— А сколько у Черного моря апельсинов! — мечтательно сказал он.

Трясогузка знал слабость Школяра и прервал его:

— Ты об уставе давай! Апельсины потом…

Шурка недовольно почесал нос, но послушался и стал внушать Гаврюхе:

— Теперь ты не оголец, а боец армии Трясогузки. В армию нашу мы берем только безродных беспризорников, у кого отца и мать беляки порешили. Мы все поклялись биться на смерть. А кто струсит, — тому гроб! — закончил свою речь Школяр. — Димка, неси флаг!

Димка Жила вынул из-за рулонов большое белое полотнище — копию маленьких флажков, — встал с ним перед Гаврюхой. Трясогузка подошел к нему сзади, приподнял за пояс.

— Поклянись на флаге!

Гаврюха не знал, что от него требуют, да и флаг его смутил.

— А чего он

— А ты читай! — оскорбленно произнес Шурка и расправил полотнище той стороной, на которой по диагонали корявились чернильные буквы. — Кы, ры, сы, ный!.. Кра-сный! Раз написано красный — значит, красный и есть! Откуда мы тебе настоящего красного матерьялу возьмем? А белого — вон его, груда!

Неизвестно, убедил ли Шурка Гаврюху, или нет. Скорее всего подействовало на неграмотного паренька то, что на флаге были те удивительные знаки, из которых слагаются слова. Он сдался.

— Ну, тогда понятно, — сказал Гаврюха. — А мне что делать-то?

— Поклянись, если струсишь, — так гроб тебе, и что в подвал дорогу никому не покажешь! — объяснил Трясогузка.

— Вот те крест!

Трясогузка подозрительно прищурился, не зная, можно ли верить такой клятве. Он посмотрел на ребят. Те тоже колебались.

— А другой клятвы не знаешь? — спросил Шурка.

— Не… Только эту!

— Ладно, сойдет! — буркнул, наконец, Трясогузка. — А теперь слушай задание. Сейчас мы разойдемся по городу. Залезай вовсюду и высматривай, где белым напакостить можно. Шевели мозгой! И вы все — тоже! Раньше темноты сюда не показываться…

Напрасно осторожный Трясогузка полдня ходил за Гаврюхой, проверял, не выкинет ли парень какой-нибудь фокус, — Спица честно выполнял задание. Он покрутился по улицам, потом зашел на вокзал, постоял рядом с тремя офицерами, толковавшими о чем-то вполголоса, а затем проскользнул на пути и его рваная фуфайка замелькала между вагонами, загнанными в тупик. Трясогузка не пошел за ним, решив, что парень выдержал испытание.

Вечером в подвале по одному собралась вся «армия». Сведений добыли много. Димка Жила разведал, что в двух километрах от города в лесу сосредоточивается большая воинская часть с артиллерией. Дорога туда шла прямая, ровная, обсаженная по бокам кедром и пихтами. Со станции то и дело мчались в лагерь телеги со снарядами, тачанки с пулеметами.

Изобретательный Димка предложил натянуть поперек дороги колючую проволоку. Он даже нашел в овраге моток ржавой «колючки» и подтащил ее поближе.

Гаврюха тоже пришел не с пустыми руками. Его известия были, пожалуй, самыми важными. Протолкавшись на привокзальных путях целый день, он узнал, что колчаковцы ведут спешную отправку войск на запад. А на восток тянутся эшелоны с ранеными, с награбленным на Волге и Урале добром. В присутствии Гаврюхи на станцию прибыл состав из двух вагонов, набитых арестованными женщинами. Это были заложницы — жены советских и партийных работников. Колчак приказал перебросить их за Байкал. Но, видно, крепко поджимала Красная армия. Не хватало вагонов для срочной отправки на фронт новых и новых подкреплений. Эшелон остановили, заложниц вытолкали на пути и повели к водокачке.

Мимо Гаврюхи прошла толпа изможденных женщин. В изодранной одежде, со следами побоев на лице, они еле передвигались. Гаврюха почувствовал, что они голодны и ослабли до последней степени. Он видел, как женщин пересчитали и впихнули в водокачку. Заскрипел засов массивной двери, и часовой столбом врос в землю у входа.

Спица несколько раз обошел водокачку, постепенно суживая круги, и заметил канавку. Она подходила к самому фундаменту, в котором виднелась круглая дырка. Когда-то здесь хотели проложить новую трубу: вырыли траншею, пробили фундамент. Но с приходом колчаковцев все работы прекратились.

Гаврюха ползком добрался до отверстия. Оно было чуть меньше его головы. Приложил он ухо, прислушался. Тихие возгласы, плач, причитания доносились из водокачки.

— Уж хоть бы смерть пришла, что ли! — с отчаянием произнес женский голос.

Этот возглас встретили неодобрительным гомоном.

— Зови не смерть, а победу над извергами! — крикнула другая женщина. — Мы сможем голодать еще хоть месяц, лишь бы наши пришли сюда и освободили нас!

Гаврюха сунул свое лицо в отверстие и, накрывшись фуфайкой, чтобы не было слышно снаружи, громко сказал в темноту:

— Подождите!

В водокачке стихло. А Спица пополз назад. Он не знал, почему произнес обнадеживающее слово. Оно сорвалось с языка и теперь заставляло действовать. Всю дорогу до подвала обдумывал Гаврюха, как бы пожалостливее рассказать Трясогузке про женщин. Но Спица недооценил своего командира. Уговаривать его не пришлось. Он сразу отказался от заманчивого плана Димки Жилы и согласился этой же ночью провести операцию у водокачки.

Спор возник только по одному вопросу: оставлять ли флажки на месте действия и сколько штук. Шурка Школяр авторитетно заявил, что раз в армии стало четверо, — значит, и флажков нужно четыре.

— А если сто будет? — спросил Гаврюха. — Да и к чему тут они, флажки-то? Сегодня растыкаем их, а завтра к водокачке не подойдешь! Насторожатся часовые… А ведь кормить-то надо каждый день!

Деловое возражение Спицы заставило ребят задуматься. И решили они ограничиться одним флажком, причем не оставлять его снаружи, а засунуть в дырку вместе с консервами, чтобы одни женщины узнали, кто им помогает.

Шурка принялся расписывать флаг, а Трясогузка отсчитал десяток банок с молоком, столько же с мясом и роздал их ребятам.

Глухой ночью женщины проснулись от какого-то шума — это падали из дырки и катились по цементному полу жестяные банки. А армия Трясогузки уже двигалась назад, к подвалу.

Погода была скверная. Дул косой ноябрьский ветер, швырял сверху холодные мелкие капли дождя, выл и свистел в подворотнях, стучал закрытыми ставнями. Ребята шли молча. Может быть, от погоды, а может быть оттого, что история с женщинами напомнила им о погибших родителях, у всех четырех сжались сердечки и большая, непомерно большая тоска охватила их.

— А у нас, когда папка приходил с получкой… — жалким голосом сказал Димка Жила, но Трясогузка не дал ему закончить.

— Т-с-с-с!

Впереди ребят по темной улице скользнула какая-то фигура. Она на минуту пропала на фоне дома, потом вновь мелькнула уже дальше. А на доме осталось белое пятнышко…

Мальчишки подождали, но больше никто не появлялся. Тогда они подошли к дому. К стене был приклеен лист бумаги.

Шурка приподнялся на цыпочки и осторожно, снял мокрую бумагу.

— Там прочтем! — шепнул он.

После холодной улицы подвал показался родным домом. Трясогузка зажег огрызок свечки. Шурка вытащил из кармана слипшийся в комок лист, расправил его на ящике рядом со свечкой.

Ребята выжидательно смотрели ему в рот.

— Ну? — спросил Трясогузка.

— Сейчас, дай разобраться! — недовольно ответил Шурка. — Думаешь, так легко?

Прошло еще минуты две. Наконец Шурка оторвался от бумаги, подумал, широко улыбнулся и вдруг запрыгал по подвалу на одной ноге.

— Наши идут! Ту-ру-ту-ту! Наши идут! Ту-ру-ту-ту! — нараспев кричал он. — Слушайте! — Шурка подскочил к листу и начал читать: «Товарищи! Приближается вторая годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Этот праздник наша страна встречает в условиях активизации внешней

В «армии» Трясогузки началась подготовка к празднику. До 7 ноября оставалось три дня. За это время ребята решили сделать несколько десятков флажков. Они задумали развесить их накануне праздника по всему городу.

Трудно без ножниц выкроить флажки и расписать их обломком карандаша. В подвале открылось целое кустарное предприятие. Одни с помощью единственного перочинного ножа, затупленного о консервные банки, резали батист на куски. Шурка писал на них: «Красное», «Да здравствует Ленин!» и «Армия Трясогузки». Другие прикрепляли готовые флажки к палкам. А по ночам мальчишки распихивали по карманам консервные банки и подкрадывались к водокачке.

Часовые, чтоб не мокнуть на дожде, устроили у входа навес и редко выходили из-под него. Без окон, с толстыми кирпичными стенами водокачка служила надежной тюрьмой. Часовые лишь иногда заглядывали на противоположную сторону. И ребят никто ни разу не заметил.

Метров за пятьдесят от водокачки они обычно останавливались, Гаврюха забирал банки и один отправлялся в дальнейший путь. Он полз, как уж, бесшумно и быстро, ловко опускал в отверстие продукты; прислушивался несколько мгновений к оживлению, которое поднималось за стеной среди женщин, и возвращался назад. На этот раз произошла заминка. Рука Гаврюхи не нащупала в темноте привычной дырки. Пальцы уткнулись во что-то мягкое. Это его смутило. Но он все же вытащил затычку и торопливо просунул в отверстие все банки.

К ребятам Гаврюха приполз с женской кофточкой в руках. Мальчишки долго гадали, что мог означать этот подарок, и так и не поняли ничего, пока не вернулись в подвал и не обнаружили в кармане кофточки записку.

«Дорогой Трясогузка! — писали женщины. — Мы — матери, жены и сестры твоих товарищей, защищающих родную Советскую власть, благодарим тебя и твою армию. Не знаем, что было бы с нами, если бы не твоя помощь. Всю жизнь будем помнить твое имя. Хотим увидеть тебя и надеемся, что скоро сбудутся наши мечты».

Вместо подписи стояло: «87 пленниц кровавого Колчака».

Трясогузка подозрительно высморкался, нагнулся, стал поправлять обмотки, но слезы предательски закапали из глаз. Тогда он двинул локтем и опрокинул свечу, чтобы скрыть свою слабость.

Шестого ноября ребята весь день бродили по городу. Они выискивали места, где лучше укрепить флаги. Во втором часу ночи «армия» покинула подвал и вышла в темень замерзшего города выполнять задание.

Действовали поодиночке. Трясогузка, распухший от флажков, запиханных под френч, направился по своему маршруту. Сначала он пролез сквозь разломанный забор на двор давно пустовавшей фабрики, забрался на крышу кочегарки, а оттуда — к высокой трубе. Железная скоба обожгла руку холодным ржавым прикосновением. Эти скобы вели к самому верху трубы, туда, где днем виднелся прутик громоотвода. А сейчас закоптелый конец трубы терялся во мгле. И Трясогузке показалось, что он никогда не сможет добраться до верха. Ему стало зябко, но он вступил на первую скобу и полез к небу.

Отсчитав пятьдесят ступенек, он остановился, хотел передохнуть, ослабить на минуту занемевшие руки, но ветер так яростно толкал его в бок, что об отдыхе нечего было и думать.

Трясогузка отвернулся от ветра, вздохнул поглубже, как перед прыжком в воду, и опять пополз вверх. Скоро он перестал что-либо видеть. Кочегарка и фабричный двор остались внизу в ревущей темноте, а верх трубы исчезал в такой же кромешной темноте над головой. И показалось мальчонке, что несет его ветер между землей и небом. И жутко ему стало и приятно. И захотелось почему-то закричать не то от страха, не то от восторга.

Больше он не считал скоб, а когда рука опустилась на верхний обрез трубы, он даже почувствовал огорчение, потому что сразу же кончилось это удивительное парение во тьме. Все встало на свои места.

Трясогузка нащупал громоотвод, вытащил, из-под френча флажок и начал прикреплять его куском веревки. Вдруг что-то заставило паренька вздрогнуть. Он еще не понял, какая грозит ему опасность, но все его тело сжалось в комок. Он притаился, посмотрел вниз и чуть не выпустил из рук железную скобу. По трубе поднималось что-то бесформенное, страшное. Оно было уже метрах в двух, когда Трясогузка рассмотрел голову и плечи человека.

Замеревшее от страха сердце вновь забилось у мальчонки. Он не знал, что это за человек. Но все-таки человек, а не чудовище, каким показалось сначала движущееся пятно.

Может быть, мальчонка неосторожно переступил ногой или еще как-нибудь выдал свое присутствие, только человек вдруг вскинул голову, увидел ноги Трясогузки, пригнулся, держась за скобу левой рукой, а правую поднял кверху. И оба застыли в неудобных, напряженных позах. Трясогузка тупо смотрел на вороненый револьвер и не двигался. Это и спасло его. Палец, нажимавший на спусковой крючок, распрямился. Дуло револьвера отклонилось в сторону. Человек увидел, что перед ним мальчишка.

— Черти тебя здесь носят! — выругался он. — Чуть грех на душу из-за тебя не взял. Кто такой? Что тут делаешь?

— Я тут ночую! — сказал Трясогузка.

Ответ был настолько нелепый, что человек не выдержал и расхохотался, приговаривая:

— Ой, уморишь! Врун ты окаянный! Замолчи, а то я упаду!

Он раскачивался от смеха из стороны в сторону. Так смеяться мог только хороший, добрый человек. Трясогузка сразу почувствовал к нему симпатию.

— Держись! А то и в самом деле упадешь! — сказал он.

Человек перестал раскачиваться, быстро поднялся по скобам к Трясогузке, приблизил свое лицо к бледному лицу мальчонки, пытливо вгляделся в него.

— А по-честному — что тут делал?

Трясогузка глазами указал на флажок, трепыхавшийся у громоотвода. Человек посмотрел на флажок, потом перевел взгляд на мальчонку.

— Ну, здравствуй, товарищ Трясогузка! — произнес он. — Объясняться будем на земле, а теперь действуй — снимай свой белый флаг!

— Не буду! — твердо ответил Трясогузка. — Он не белый. На нем написано: «Красный»! И Ленин есть! Если грамотный, — разберешь!

— Чудак человек! А ты спустись вниз и снизу попробуй прочитать, что на твоем флаге написано. Сможешь?

— А чего мне читать? Я и так знаю!

— А

Трясогузка колебался.

— Давай, давай! Время дорого. Мы другой повесим! Получше!

Человек сунул за спину руку и вытащил из-за ремня короткую палку с широкой полосой красной материи, обмотанной вокруг древка. Трясогузка больше не возражал.

Когда они спустились на крышу кочегарки, человек нашел люк и вместе с мальчонкой оказался у котлов. Присели на железной скамейке.

— Меня зовут Кондратом, — сказал человек. — А тебя прошу отвечать быстро и без всяких выкрутасов… Где твоя армия?

— Флаги развешивает.

— Белые?

— Написано на них — «красные»!

— Так, так!.. Раз есть армия, — значит, имеется и штаб. Где он?

— В сгоревшем доме на окраине, где чехи жили… в подвале.

Кондрат чиркнул спичкой, посмотрел на часы.

— Приказ тебе, товарищ Трясогузка! Через два часа собери в штабе всю армию. Флагов больше не вывешивайте — ждите меня. Приготовьте ведро или кастрюлю для краски. Ясно?

Так армия Трясогузки влилась в подпольную организацию города. Той же ночью ребята, выкрасив флажки краской, которую принес Крутов, закончили свою операцию: заменили белые флажки на красные.

Утром город проснулся украшенный в алые цвета. Флажков было не так уж много; пять больших и десятка два маленьких. Но и они придавали улицам радостный, праздничный вид. Лица у людей светлели, и каждый вспоминал, что наступила вторая годовщина Великого Октября.

К полдню колчаковцы сбросили последний флаг — с фабричной трубы. Но праздничное настроение не покинуло город. Люди почувствовали, что Советская власть живет и крепнет, что скоро ни одна вражеская рука не посмеет потянуться к красному флагу.

«Армию» Трясогузки отправили к партизанам. Крутов побоялся, что мальчишки в самый последний момент попадутся в руки колчаковцам. В партизанском отряде они прожили неделю. В глухой лес доносилась канонада. Партизаны уходили куда-то по ночам, но ребят с собой не брали.

А однажды их переодели, посадили в дрезину и помчали к освобожденному от белых городу.

На вокзале собралась толпа встречающих. Вдоль перрона висел огромный плакат. Шурка прочитал его, обомлел и подтолкнул своих товарищей.

— Видали, что написано? — захлебываясь от волнения, спросил он. — «Привет армии Трясогузки!» Это нам… привет!

Когда дрезина остановилась, грянул оркестр. Мальчишек подхватили на руки и стали передавать по воздуху к середине перрона. И вот они, оглушенные и растерянные, оказались в теплых, ласковых женских объятьях. Оркестр умолк.

— Товарищи бойцы армии Трясогузки! — крикнул на весь вокзал Крутов. — Мы радуемся, что вы обрели новую семью. Кончились ваши бездомные скитания! У вас теперь снова есть отец и мать! Растите такими же смелыми и добрыми, какими вы были в труднейший для вас и для нашей Родины год!

Ребята слушали и не понимали. Они не знали, что еще вчера решилась их судьба.

Женщины, которых армия Трясогузки снабжала пищей, задумали усыновить беспризорников. Но Крутов опасался, что ребята не захотят разлучаться. Тогда нашлась женщина, которая попросила отдать ей всех четверых мальчишек.

Сейчас она стояла впереди восьмидесяти семи бывших пленниц и по очереди целовала ребят…

Через тридцать лет

До революции это был захудалый уездный городишко с полукустарным металлообрабатывающим заводом на окраине. Две войны — империалистическая и гражданская — хотя непосредственно и не коснулись городишка, но понизили его в ранге. И превратился он во что-то среднее между маленьким поселком и большой деревней. Заводская труба давно перестала пачкать небо и землю жирными хлопьями сажи. Все, что можно было отвинтить и утащить из цехов, было отвинчено и утащено.

Бывший хозяин завода слал из Брюсселя проклятия на головы большевиков. А рабочих раскидало по всей России. Осталось в поселке десятка два металлистов. Они растворились среди прочего населения. Одни пооткрывали мастерские: выделывали зажигалки, лудили и лаяли старые кастрюли. Другие подались к земле: пахали и сеяли, как заправские хлеборобы.

Но родные места незримыми нитями притягивают к себе людей. И постепенно в поселок стали собираться старожилы. Ехали поодиночке и семьями. Отдирали от окон прогнившие доски. Скрипели заржавленными петлями дверей. Полетела вниз поросшая мохом дранка. На прохудившиеся крыши накладывали временные заплаты.

Переночевав ночь-другую в пропахшем тленом и плесенью доме, приезжий, если он был из рабочих, обязательно шел навестить завод.

На стропилах сидело и недовольно каркало воронье. Бурьян пробился в цеха. Даже кучи старых железных опилок поросли зеленью.

И тяжело становилось на сердце. Казалось, нет такой силы, которая могла бы вдохнуть жизнь в разрушенный завод…

Однажды маленький, словно игрушечный паровозик, носивший сразу два насмешливых прозвища: «кукушка» и «подкидыш», привез в поселок с узловой станции небывалых посетителей.

Готовясь к XVI партийной конференции, партия разослала по стране комиссии, чтобы на месте изучить возможности восстановления промышленности. Одна такай комиссия и заглянула на заброшенный завод.

Этим же поездом приехал в родной поселок большевик Ануфрий Хромов. Приехал, можно сказать, прямо с фронта. Настоящих фронтов к тому времени уже не существовало. Все иностранные войска были выгнаны с территории советского государства. Но в Средней Азии еще скакали по дорогам банды басмачей. С ними и воевал Ануфрий последние годы. После ранения его демобилизовали. И вот он прибыл в поселок.

Комиссия прямо с вокзала направилась к руинам завода, а Хромов пошел к дому. Не знал он, стоит ли двухоконная лачуга, построенная дедом, или подгнила и завалилась набок, как старый гриб. Но это его не беспокоило. Возвращался он хозяином целой страны. Ему ли заботиться о жилье!

Улицы изменились мало. На середине спокойно кудахтали и купались в пыли испуганные автомобилем куры. Лаяли дворняжки из-под глухих ворот. Курлыкали «журавли», вытаскивая из глубоких колодцев ведра со студеной водой. Пахло печеным хлебом. Где-то рядом отбивали косу.

Ануфрий посмотрел в ту сторону. Звук доносился из небольшой деревянной будки, примыкавшей к забору. За забором стоял знакомый дом. Когда-то в нем жил слесарь Боровиков. Хромов работал с ним на заводе и был в приятельских отношениях. Боровиков сильно прихрамывал.

Одна нога, сломанная в детстве, на всю жизнь осталась короче другой. В армию его не брали. И все же Хромов почему-то не надеялся встретить Боровикова. Но, заглянув в будку, Ануфрий увидел его.

Боровиков сидел на низком табурете перед крохотной наковальней, укрепленной в торце чурбана, и выгибал желобок из жести. Молоток ритмично постукивал по железу, как при отбивке косы.

— Здоро́во, друже! — сказал Ануфрий и улыбнулся. — Никак ты в кустари заделался?

Боровиков приподнял голову с рыжей, задранной вперед бороденкой. Он узнал приятеля и, отложив молоток, протянул костистую руку.

— Жив?

— Как видишь!

— Насовсем приехал или за домом?

— Что там дом!

— Стоит твоя хоромина.

— А завод?

— Тоже стоит… Стены стоят, а внутри ветер гуляет: все оттуда вымело. Пустая коробка…

— А ты чего ж смотрел?

— А мне что? Бельгиец-хозяин смылся. Не успел меня в сторожа нанять!

Что-то в этом коротком разговоре не понравилось Ануфрию. Безразличием несло от Боровикова. Он был вроде таким же, каким знал его Ануфрий двенадцать лет назад, и в то же время непонятные перемены произошли в нем.

— Какой же ты сторож! — возмутился Хромов. — Тебе что, политграмоту почитать, что ли? Ты теперь хозяин!

— Ишь ты какой! — скривился Боровиков. — Сразу видно — хозяин! Иди — похозяйничай! А я хозяин только здесь! — Он шлепнул ладонью по наковальне. — Вечером чайку захочешь пить — приходи ко мне: я тебе чайничек мигом соображу. По старой дружбе — недорого возьму!

— И давно ты свою рабочую закалку потерял? — спросил Ануфрий отчужденно и холодно.

— Ты это про что?

— Да вот про эту самую кустарщину! Был человеком, а стал жестяночным спекулянтом!

Боровикова задели эти слова. Он обозлился.

— Ты на солдатском пайке сидел, а я всю войну, да и после нее на своем горбу ехал! Жрать захочешь — не на то пойдешь!

— Выходит, тебе труднее было, чем на фронте?

— А и не легче!

Боясь наговорить грубых слов, Ануфрий не ответил.

— Пока! — бросил он в окошко будки.

— Пока-а! — с вызовом произнес Боровиков.

После неприятной встречи со старым приятелем Хромов шагал взволнованно и быстро. Не дойдя до своего дома, он с полпути резко свернул в сторону и пошел напрямик к заводу. Дом тянул меньше. Все свое будущее Ануфрий видел в заводе. Еще в поезде представлялись ему цеха, наполненные привычным рабочим гулом, чудился запах смазки и металла. Он закрывал глаза и видел станки, литые тяжелые болванки, теплые, только что из-под резца детали. «Неужели завода нет? — думал он, вспоминая разговор с Боровиковым, и недоброе чувство вновь вспыхнуло в нем к приятелю. — Я бы укараулил!»

В конце улицы за деревянным мостом через речку когда-то начиналась заводская металлическая ограда. Сейчас ее не было. Но кирпичные стены цехов стояли на месте. Во дворе на пепелище, оставшемся от деревянного строения, в котором выдавали получку, виднелась группа людей. Это обрадовало Ануфрия — значит, не он один думает о заводе! Хромов подошел к людям, надеясь увидеть среди них знакомых, но сразу же понял, что они не из местных жителей.

— Здравствуйте, товарищ! — приветствовал Ануфрия человек в кожаной тужурке, в галифе, забранном в высокие сапоги. — Что же это вы с заводом натворили? Боев здесь не было! Тишь да гладь, а завода не видать! Хозяйничал бельгийский капиталист — все было на месте! Стал завод нашим, советским, народным — и нет завода: по винтику растащили! Сами у себя решили воровать! Так получается?

— Вы меня за кого принимаете? — раздраженно спросил Ануфрий. — У меня у самого… — он не закончил и стукнул в грудь кулаком, жадно оглядывая кирпичные стены. — Я его двенадцать лет не видел!

— A-а! Вот оно что! — примирительно произнес человек в кожанке. — Значит, без вас тут распорядились? Чисто обделали! И кому понадобилось? Даже кровельное железо с крыши пообдирали!

— Из этого железа сейчас чаи распивают! — ответил Ануфрий.

Человек в кожанке посмотрел на своих спутников.

— Ну, товарищи эксперты, — спросил он, — что в акте запишем? Вычеркнем этот завод из списка или…

— Как это вычеркнем? — вмешался Ануфрий. — Стены есть? Есть! Рабочие под боком? Под боком!

— Да где они, рабочие?

— А я кто?.. Подождите, все, кто жив, соберутся. Посъезжаются отовсюду, как только учуют дымок из трубы!

— А кто и чем дымок этот пустит? Вот в чем вопрос! — возразил человек в кожанке, с явным одобрением подмигивая членам комиссии.

— Чем? — переспросил Ануфрий. — Вот этими руками! — он протянул обе ладони и потряс ими в воздухе. — И потом — что мне с вами спорить? Кто здесь хозяин: я или вы? Мой дед пни корчевал на площадке для завода! Батя первую маевку проводил! Я тут в партию большевиков в пятнадцатом году вступил! А вы кто такие? По какому праву судьбу завода решаете?

— Права у нас с тобой, дорогой товарищ, одинаковые. Прислал нас Центральный Комитет, чтобы посмотреть, подсчитать и доложить на конференции, какими возможностями для дальнейшего подъема индустрии обладает страна, что можно восстановить, а что надо строить заново.

— Вот и доложите Центральному Комитету — наш завод будет восстановлен! — по-военному отчеканил Ануфрий.

Человек в кожанке внимательно и серьезно посмотрел ему в глаза.

— Так сказал?.. — вопросительно произнес он.

— Так сказал Хромов! — ответил Ануфрий. — Можете записать в акт!..

Ануфрий думал, что он не уснет в ту ночь, но ошибся. Не успел он улечься на груде пыльного тряпья, собранного со всех углов дома и постеленного для мягкости на досках кровати, как сон навалился на него и не отпускал до первых петухов.

Разбудил его горластый крикун из соседнего двора. Ануфрий вышел на крыльцо. Поселок еще спал. Цветастый петух стоял на верхней перекладине лестницы, прислоненной к сараю, и поглядывал то на землю, то в темный лаз, ведущий на чердак, где сонно кудахтали куры. У петуха была удивительно яркая окраска. Но не она привлекала внимание Ануфрия. Он смотрел на большую серую дверь сарая. Под краской угадывалось не дерево, а металл. Вместо ручки торчала круглая приваренная к двери скоба. Ануфрий узнал ее. Да и как было не узнать, если он прикасался к скобе бессчетное число раз! Когда-то эта дверь отделяла второй цех от заводской кочегарки.

Ануфрий решительно соскочил с крыльца, вошел в соседний двор, схватил обломок кирпича и нацарапал красным на двери: «Дверь из второго цеха. Вернуть немедленно на место! Хромов». Подумал и сделал приписку: «И все остальное заводское — тоже».

* * *

Целую неделю группа коммунистов, организованная Ануфрием Хромовым, ходила по дворам поселка. Коммунисты разыскивали утащенное с завода оборудование, спорили, упрашивали, доказывали, а кой-кому и угрожали судом. Особенно неприятный разговор произошел с Боровиковым. Он упрямо твердил, что не взял на заводе ни болтика, хотя Ануфрию сказали, что Боровиков сумел унести самые ценные детали.

— Слушай, шкура ты жестяная! — горячился Ануфрий. — Лежат у тебя золотники — ржавеют, а завод стоит! Наш — мой и твой завод!

— Твой и мой! Ловко! — ухмылялся Боровиков. — А помнишь, в тринадцатом году, когда у тебя полполучки вычли, ты спалить его собирался?

— То в тринадцатом! А сейчас наш завод! Понимаешь? На-а-ш! Ты свой дом палить станешь?

— Ты мне

— Твой!

— И все, что в нем, — мое?

— Твое!

— Так какого лешего пристаешь? Если я взял что, — выходит, оно мое! Сам сказал!

Боровиков нагловато улыбнулся, и его задранная вперед бороденка насмешливо задрожала. Ануфрий опешил от такой логики, а Боровиков добавил:

— Мое, твое… Болтовня! Сам видишь — чепуху порешь! Но это к слову… А вообще-то, по-честному говорю: нет у меня ничего казенного, не брад!

Ни с чем ушли коммунисты со двора Боровикова, но от своего дела не отступились: провели общее собрание в поселковом совете, развесили на улицах лозунги: «Завод наш — восстановим его!» — сколотили на заводском дворе избушку-времянку, написали над входом «Партячейка по восстановлению завода» и стали освобождать цеха от завалов и куч мусора.

Убирать цеха предложил Ануфрий.

— Будем готовиться к приемке оборудования! — твердо сказал он и первый взялся за лопату.

* * *

В один из воскресных дней произошло сразу два радостных события. Поскрипывая колесами, к дому Хромова подъехала утром телега, груженная домашним скарбом. Впереди лошади шагал Санька — сын Ануфрия. Рядом с возчиком, нанятым на станции, сидела Варвара Хромова.

А двумя часами позже, когда семья Хромовых после долгих лет разлуки вместе села за стол, на котором стоял чугунок вареной картошки, в окно постучали концом кнутовища. Ануфрий выглянул. Стучал сосед. Напротив дома на дороге пофыркивала лошадь. На возу виднелась железная дверь второго цеха.

— Принимай, хозяин! — произнес сосед деловитой скороговоркой, за которой скрывалось смущение. — Везу на завод.

Ануфрий распахнул окно, протянул руку, дружески взял соседа за плечо.

— Правильно делаешь! Навесь ее на старое место. Будешь ехать — не торопись: пусть полюбуются. Пример — дело великое! Спасибо!

— Жене своей спасибо скажи! Вижу, — приехала, и сын с ней. Ну, думаю, Хромов теперь осел накрепко! Не отстанет! Хочешь не хочешь, а везти надо!

Сосед улыбнулся. Ануфрий рассмеялся и вернулся к столу с картошкой.

В понедельник партячейка пришла на завод к восьми часам утра. К этому же времени явился сюда и сосед Ануфрия.

— Навесить-то не на что, — объяснил он. — Петли сорваны. Сделаю сегодня — потому и пришел.

— Валяй! — напутствовал его Ануфрий и горящими глазами посмотрел на коммунистов.

И все почувствовали себя так, будто завод уже восстановлен: ожили трансмиссии, заработали станки, запели сверла и дым, горький заводской дым повалил из трубы…

* * *

И дым повалил. Правда, повалил он не скоро — к весне следующего года. К тому времени на заводе уже был директор, присланный по ходатайству комиссии ЦК, работал заводской комитет, машинный парк состоял из двадцати станков и обслуживал их коллектив из тридцати человек.

День пуска котельной был настоящим праздником. Ремонт котла бригада Ануфрия закончила часа в три ночи. После короткого отдыха в цехе кочегары стали загружать в топки дрова и уголь. Около шести проснулась и задымила заводская труба. Ветер подхватил гарь и понес ее на поселок.

Боровиков по старой рабочей привычке вставал рано. Вооружившись острым гвоздем, он чертил на листе железа выкройку ведра. Вдруг в будку проник какой-то странный, волнующий запах. Занятый своим нехитрым делом, Боровиков не сразу обратил на него внимание. Носом он чувствовал знакомый горьковатый запашок, но мысли, отвлеченные чертежом, не подсказывали, что же это такое. И только когда густой торжественный бас заводского гудка всколыхнул утреннюю тишину, в сознании вспыхнуло слово: «Завод!»

Боровиков бросил гвоздь и выбежал на улицу. Ноздри у него расширились и с шумом втягивали воздух, глаза смотрели на широкую полосу дыма, тянувшегося из-за реки. А завод все пел простую однотонную призывную песнь, пробуждая поселок.

Захлопали двери. Из домов выходили заспанные, удивленные люди. Проснулся и Санька Хромов. Он сел на кровати, потом подбежал к окну — посмотрел, послушал и крикнул матери:

— Пошел! Слышишь? Заработал! Это отец его пустил!

Варвара тоже выглянула в окно.

— А отец обещал принять меня на завод в ученики!

— Окончишь седьмой класс, — пойдешь, — ответила мать и стала завязывать в узелок завтрак. — Беги — снеси! А то завод-то пошел, а отец, чего доброго, сляжет: вторые сутки домой не является!

Санька помчался с узелком к заводу.

На заводском дворе заканчивался короткий митинг. Выступал директор.

— Завтра, товарищи, открывается шестнадцатая партийная конференция. Будем считать, что мы сделали для нее маленький подарок! Предлагаю послать в президиум конференции телеграмму с рапортом о: нашей победе!

Пока составляли текст телеграммы, на дворе, наполовину огороженном железными пиками забора — остальные секции так и не нашлись, — собралось несколько человек из поселка, поднятых с постели заводским гудком.

Ануфрий аппетитно откусывал от большого ломтя хлеба, посыпанного крупными кристалликами соли, и посматривал на толпу. Неожиданно он заметил Боровикова.

— Саня! — шепнул Хромов. — Подкатись к нему, скажи: «Батя, — мол, — спрашивает: не одумался?»

Саня в точности выполнил приказ отца. Боровиков дернул бороденкой и сердито цыкнул на парня:

— Сгинь! Диплома-а-т!

А в полдень, пересчитав расхлябанные доски моста, игравшие под тяжестью, как клавиши рояля, к заводу подтащилась телега, прикрытая рогожей. Боровиков безжалостно хлестал жеребца вожжой и ругался:

— Черт косолапый! И клади нет, а ноги еле передвигает!

Но кладь весила немало. Когда Ануфрий с рабочими скинули на землю рогожи, на возу заблестели медные втулки, латунные отливки, золотники паровых машин и разные детали из цветного металла. Боровиков знал, что брать с завода.

— Все сохранил в целости! — буркнул он.

— Все? — недоверчиво спросил Ануфрий.

— Все… Может, только фунтов пять на зажигалки ушло… Не больше…

* * *

Лето завод работал на себя. На действующих станках вытачивали и шлифовали детали для оборудования, чинили ременные приводы, выпрямляли погнутые валы трансмиссий, заменяли подшипники.

В сентябре в адрес завода прибыл толстый пакет с развернутой производственной программой на пятилетие. По плану первую продукцию в счет пятилетки ждали от завода к 5 декабря. Жесткий срок! Одновременно указывалось, что в ближайшие дни будет удовлетворена заводская заявка на недостающее оборудование.

И действительно, на той же неделе «кукушка» притащила с узловой станций две открытые платформы, уставленные большими тяжелыми ящиками с новенькими станками и машинами. Большинство из них имело марки немецких фирм.

К ящикам с немецкой аккуратностью были приложены описания взаимодействия узлов станка и бланки с техническими показателями. Среди документов попадались листки из блокнота с лаконичной надписью: «Привет победившему российскому пролетариату от рабочих города Брюлау».

Один такой листок попал в руки Ануфрию. Он повертел его и сунул в карман на память. В другое время эта короткая сердечная записка заставила бы его задуматься. Но сейчас было не до раздумий. Сроки поджимали. Неосвобожденный

На заводе срочно создали две бригады для монтажа прибывшего оборудования: одной руководил Хромов, другой — Боровиков. Но людей не хватало. Ануфрий, не дожидаясь, когда сын окончит седьмой класс, к великой радости Саньки, включил его в свою бригаду, а потом сманил на завод и жену. Теперь они втроем поднимались утром и под могучий рев гудка входили в новые заводские ворота.

С Боровиковым Ануфрий помирился, но все-таки в их отношениях никак не могла растаять последняя льдинка. Она не была отголоском старого. Ануфрий не страдал злопамятностью. Эта льдинка не таяла потому, что в Боровикове и сейчас нет-нет, да и проскальзывало что-то чужое, непонятное Ануфрию.

Боровиков дело знал, хорошо руководил бригадой. Но очень уж все получалось у него спокойно, размеренно, без огонька. Будто никаких сроков не существовало, не было плана, будто вся страна не говорила о пятилетке. А если и говорила, то Боровикова это не касалось.

Ануфрий работал, как одержимый. В его глазах не угасал беспокойный жаркий огонек, который передавался всей бригаде.

— Хорошо работать сейчас нельзя! — горячо говорил он товарищам. — Этого мало! Работать надо лихо, с присвистом! Как в атаку ходили!

И бригада шла в атаку: с гиканьем подхватывала тяжелые станины и дружно несла многопудовую тяжесть с заводского двора в цех — на рабочее место. Десятки рук разом брались за ключи, закрепляли болты, навинчивали гайки, собирали разрозненные узлы в единый агрегат. За день устанавливали, на цементные подушки по два — три станка, подключали к трансмиссии и успевали их опробовать, часто оставаясь в цеху после гудка.

Бригада Боровикова тоже работала споро. Но ровно и пять часов, заслышав гудок, Боровиков коротко командовал:

— Шабаш!

Он распускал рабочих по домам и сам, не задерживаясь ни минуты, шел в поселок, выставив вперед рыжую бороду.

Как-то в субботу Боровиков, закончив по гудку работу, направился к проходной, на ходу вытирая тряпкой грязные руки. Ануфрий остановил его.

— Торопишься? — с раздражением спросил он.

— Тороплюсь.

— А когда монтаж закончишь?

— К сроку.

— К какому? Сроки-то разные бывают.

— У меня срок один — директорский: к первому декабря.

— А в душе у тебя своего срока нет? Ну там, на день или два пораньше?

В словах Ануфрия звучала злая ирония. Боровиков невозмутимо ответил:

— За душу нынче деньги не платят!

— Не все в деньгах, Боровиков! Ты разве о деньгах думаешь, когда…

— Опять поехал с политграмотой!

— Да, с политграмотой! — крикнул Ануфрий. — Вон она — политграмота! — Он указал на рабочих из своей бригады, волочивших по слегам фрезерный станок. — У них гудок внутри — это рабочая совесть. Она подсказывает, когда кончать работу! И сроки она устанавливает! И не за деньгами!..

Боровиков махнул рукой.

— Вольному — воля! — неопределенно сказал он и пошел к выходу.

В тот вечер бригада Хромова, закончив свои дела, перешла на участок Боровикова. Рядом с фундаментом стоял приготовленный для подъема и установки на место токарный станок. Стальной трос лебедки был подведен под станину. Но, видимо, в самый последний момент прозвучал гудок и станок так и не подняли.

— Взялись! — крикнул Ануфрий и пошел к лебедке.

На другой день Боровикова ждал в цеху неприятный сюрприз. Оставленный вчера у цементной подушки станок был установлен на фундамент, и широкая ременная лента шла к его шкиву от трансмиссии. А на станке висел плакат: большой новый локомотив тянул на тросе «кукушку» и десяток вагонов. На лоснящемся боку локомотива виднелась надпись: «Бригада Хромова», а по «кукушке» и вагонам прыгали косые буквы: «Бригада Боровикова». Внизу крупным шрифтом значилось: «На буксир!»

Вокруг станка стояли рабочие из бригады Боровикова. Они что-то обсуждали между собой, но, когда бригадир приблизился, — умолкли.

Боровиков не спеша рассмотрел плакат, промычал в бороду пару непонятных слов и хотел сдернуть бумагу со станка. Кто-то попридержал его за рукав.

— Не гоже так, Антоныч! Это, понимаешь, не ответ! Ты лучше присоветуй бригаде, как лучше нос хромовцам утереть, чтобы эту самую бумагу на их участке вывесить от нашего общего имени!..

* * *

5 ноября, на месяц раньше срока, завершались работы по монтажу нового оборудования и восстановлению завода. Последним вступал в строй участок, который обслуживала бригада Хромова. Это было почетное отставание. Весь заводской коллектив знал, что хромовцы выполняли самые ответственные, сложные производственные задания. Ни в какие нормы не укладывался их труд. Они творили чудеса.

В четвертом часу на участок Хромова в полном составе ввалилась бригада Боровикова. Двое рабочих несли в вытянутых руках старый плакат: «На буксир!» Боровиков подал кнопки. Бумагу прикрепили к ящикам, в которых хранились инструменты.

Хромов молча наблюдал за этой церемонией. Боровиков подошел к нему, протянул кусок пенькового каната и, не скрывая торжествующей улыбки, сказал:

— Держи конец — подтянем!

Ануфрий ухватился за канат, перебирая руками, подтащил к себе Боровикова, сгреб его за плечи.

— Вот это по-моему!..

Двумя бригадами быстро закончили работу и впервые за многие недели по гудку вышли из цеха.

— Зайдем-ка в завком! — сказал Ануфрий Боровикову. — Хочу посоветоваться.

Заводской комитет помещался в той избушке-времянке, которую в прошлом году построила партячейка. На чистом полу были разложены куски кумача. Между ними ползал на коленях Санька с кисточкой в зубах. Справа от него стояла банка с мелом, разведенном на клею.

— Как дела, художник? — спросил отец.

— Во! — восторженно произнес Санька и осторожно вытащил из-под стола расписанный флаг. — Один готов!

— Читай! — предложил Ануфрий Боровикову. — Что скажешь?

Боровиков прочел выведенные Санькой слова.

— Не правильно!

Ануфрий загорячился.

— А вот давай обсудим! За тем и позвал!

— И обсуждать нечего! Не правильно — и все тут!

— Что ты за человек — не пойму! Сам себе не веришь! Людям не веришь! А у них силы только сейчас и начинают раскрываться! Они выполнят пятилетку в четыре года!

— В четыре? — переспросил Боровиков, делая ударение на последнем слоге.

— В четыре!

— Вот я и говорю — ре! На конце Е, а не И!

Ануфрий все еще не догадывался, но Санька смекнул и сконфуженно закусил кисть.

— Высохнет, — я соскоблю и исправлю!..

В канун двенадцатой годовщины Великого Октября заводской коллектив принял, встречный план — выполнить пятилетку в четыре года.

Утром седьмого ноября на заводском дворе собрались рабочие с женами и детьми. Алели флаги. Звучали песни. Директор с Ануфрием стояли у ворот, поджидая гостей. Вчера пришла телеграмма из наркомата — сообщили, что на завод приедет делегация немецких рабочих из: города Брюлау.

Ровно в девять часов на дороге показался автобус. Гостей встретили громкими аплодисментами, провели по цехам, показали смонтированное

— О-о! — удивился руководитель делегации. — Уже смонтировали? Мы знаем — русские рабочие умеют трудиться, но так быстро… О-о! Чудеса! Что же в таком случае будет дальше?

— А вот что!

Ануфрий указал гостям на один из флагов с надписью: «Пятилетку — в четыре года!» и… побледнел. Санька забыл исправить букву: в слове «четыре» по-прежнему стояло на конце «и».

— О-о! — повторил руководитель делегации. — А не могли бы вы дать нам в дар этот флаг?

Ануфрий помедлил секунду и решил сделать вид, что не заметил ошибку.

Так и уехал Санькин флаг в Германию.

* * *

Старость, говорят, не радость. Но это не всегда. Когда, оглянувшись назад, человек видит свои следы, видит широкие дороги, на месте которых он когда-то первый проложил тропу, он не жалеет о прожитом и старость ему не страшна. Он свое сделал! И, подводя итоги жизни, он не чувствует ни раскаяния, ни пустоты, ни щемящей тоски.

Именно такая старость наступила для Ануфрия Хромова. Немало следов он оставил за свою жизнь. Это он летом 1928 года прошагал по пыльной захолустной улице бывшего уездного городка. А сейчас здесь вырос город, который приводится в энциклопедии в качестве образцового социалистического города. Это он, Ануфрий, первый спугнул воронье, селившееся в пустых цехах завода. А сейчас за рекой, обросшей бетонными берегами, стоял огромный красавец — комбинат. Это он, Ануфрий, написал на избенке-времянке «Партячейка» и потом возглавил первый состав завкома. А сейчас Хромов был уже директором завода.

Да, он сделал свое. И все же, как ни странно, он иногда чувствовал тоску. И не скрывал этого чувства. В минуту откровенности он говорил своему старому приятелю Боровикову:

— Прожить самому с пользой — это не вещь! Надо, чтобы и дети наши не ушли из жизни бесследно!

Боровиков сочувственно тряс поседевшей реденькой бороденкой и ничего не отвечал: знал он больное место Ануфрия и стремился замять разговор. Но с каждым годом Хромов все чаще и чаще возвращался к мысли о сыне и его судьбе…

Известие о том, что Санька пропал без вести, пришло в 1942 году. Вначале короткую записку из военкомата Ануфрий и его жена приняли с тайной надеждой. Казалось, что такое известие лучше, чем траурные письма, которые десятками приходили в город. Но после войны слова «пропал без вести» превратились в пытку. Те, кто твердо знал о смерти близких, давно пережил горе; горечь утраты с годами улеглась и память о погибших стала светлой и спокойной. А к Хромовым успокоение не приходило. Ждать было неразумно, но и отказаться от надежды не хватало сил. Особенно упорствовал Ануфрий.

«Как же так? — рассуждал он. — Без вести! Не такой Санька человек, чтобы сгинуть без следа!» Припоминались Ануфрию предвоенные годы. В двадцать пять лет Санька стал инженером, работал в конструкторском бюро. На фронт пошел добровольцем. И вдруг — пропал без вести! «Да не может быть!» — уверял себя Ануфрий и строго говорил жене, когда заставал ее в слезах:

— Утрись! И верь — не пропал Санька! Не мог пропасть без толку и без вести! Будет весть! И вот тебе зарок — не уйду с завода, пока не вернется наш Санька!

Годы не считались с зароком Ануфрия. Шел ему уже седьмой десяток. Правда, на вид никто не давал директору больше пятидесяти пяти, и силы у него убывали медленно, но руководить комбинатом становилось все труднее. Вот тогда-то и затосковал Хромов. Понял он, что не дождется сына, не выдержит зарок. С тех пор и стал он с упреком повторять одну и ту же фразу: «Прожить самому с пользой — это не вещь!» Мало ему было своих следов, хотелось, чтобы и следы сына запечатлелись в памяти Родины…

Приближался ноябрьский праздник. На фронтоне главного здания комбината выкладывали из щитов, утыканных электрическими лампочками, цифру 42. В помещении завкома комсомольцы готовили к демонстрации транспаранты.

Возвращаясь из цеха, где только что вступила в строй новая автоматическая линия, Хромов заглянул в завком. Расстелив на столе красное полотнище, паренек вдохновенно выводил буквы призыва: «Семилетку — в пять лет!» Он так увлекся, что и не заметил директора. Хромов постоял у него за спиной, вспоминая, как тридцать лет назад ползал по полу Санька с кисточкой в зубах, как он написал «и» вместо «е»…

В эту минуту в завком зашел секретарь райкома партии.

— Вот ты где! А я тебя по всему заводу искал! Смотри!..

Секретарь вынул из целлулоидного пакета с иностранными почтовыми марками кусок кумача и расстелил его на столе рядом с новой шелковистой материей транспаранта.

— Узнаёшь?

Хромов взглянул на полустертые буквы, и все запрыгало, закружилось перед его глазами. На кумаче было написано: «Пятилетку — в четыри года!» Именно — «в четыри»!

— Друзья из ГДР прислали! — пояснил секретарь. — Пишут, что этот флаг подарили рабочие вашего завода станкостроителям из города Брюлау. Ты не помнишь такого случая?

Хромов не отвечал. Он опустился на стул. Секретарь протянул ему письмо.

«Этот дар мы свято хранили на заводе, — прочитал Хромов.

Когда к власти пришли фашисты, флаг был спрятан в подвале третьего цеха, где коммунисты тайно проводили собрания.

Во время войны с Советским Союзом под этим флагом действовал антифашистский Комитет, в состав которого входили и русские военнопленные, работавшие на заводе. Комитет наладил выпуск невзрывающихся мин, снарядов и бомб. В 1944 году фашистам удалось раскрыть организацию. Они окружили подвал, в котором проходило совещание. Члены комитета сумели продержаться четыре часа, отбиваясь ломами и кирками. Было известно, что за это время один из пленных, по имени Александр Ануфриевич, успел выбраться из подвала и перепрятал знамя. Затем он вернулся к окруженным комитетчикам и погиб вместе с ними.

В этом году при починке заводской крыши флаг первой советской пятилетки был найден на стропилах».

— Так я и знал! — произнес Хромов. — Не может советский человек пропасть без вести…

Секретарь не понял, но что-то заставило его удержаться от вопросов. А старый директор встал, долго смотрел на два полотнища, закрывавших весь стол, и вдруг спросил:

— Смену приготовил? Мне пора в отставку: я своего дня дождался. Этот флаг — как сын родной! Возвратился-таки на завод!..

В первый день

Поселок стоял недалеко от пограничной полосы. И первый же фашистский самолет, перелетевший в то раннее июньское утро через границу, сбросил на него две фугаски.

После оглушительных ударов наступила зловещая тишина. Подброшенные взрывами с постелей, люди высыпали на улицу. Утро

Лена Доброва в трусиках и майке выскочила из дома вместе с матерью. Девочка успела прихватить с собой платье. Остановившись под тополем, она судорожно накинула платье на голову, но просунуть руки в рукава не успела. Взрывной волной ее швырнуло в канаву.

Когда Лена очнулась и открыла глаза, она не увидела ни матери, ни дерева, под которым надевала платье. Посреди улицы зияла воронка. Из большой загнутой кверху трубы хлестал водопад воды. Яму с развороченными краями огибали с обеих сторон испуганные люди.

Они бежали с маленькими узелками, в которых были завязаны первые попавшиеся под руку вещи, тащили ребятишек. Все кричали. До Лены долетело непонятное протяжное:

…а-а-а! …на-а-а!

Только через несколько секунд, выбравшись из канавы, девочка поняла, что люди кричали одно и то же слово — «война». С запада надвигалась беда. Отчетливо долетало захлебистое стрекотание пулеметов, тяжелые пушечные выстрелы. Звуки боя приближались.

На Лену нашло какое-то отупение. Она смутно чувствовала, что мать погибла. Но сознание непоправимого несчастья еще не овладело девочкой. Она растерянно смотрела на толпу беженцев. Ее невольно потянуло за ними. И она уже сделала несколько шагов, но обернулась и увидела свой дом.

Стекла были выбиты, дверь открыта настежь. Кот Тороша стоял на крыльце и, взъерошив шерсть, сердито поглядывал по сторонам.

Лена кинулась назад, к дому. Схватив кота, она плотно захлопнула дверь и остановилась в коридоре.

— Мама! — крикнула девочка на весь дом.

Никто не отозвался. Тогда она, почему-то на цыпочках, прокралась в спаленку. Под ногами хрустнуло стекло. Стекла валялись и на полу, и на кровати, и на маленьком письменном столе, за которым Лена готовила уроки. А толстую пачку отрывного календаря с красной цифрой 22 на верхнем листке насквозь, до стены, прошил острый осколок металла.

Лена выглянула в окно. Беженцев уже не было. Кто успел, тот выбрался из поселка, а остальные попрятались по домам и подвалам. Воронка посреди улицы до краев наполнилась жидкой грязью. В задранной к небу трубе шипело и клокотало, как в кране с выключенной водой.

Между тополей мелькнули солдатские шинели; отступавшие пограничники перебегали от ствола к стволу и отстреливались.

Справа послышалось тяжелое рокотание мотора. Из-за угла вывернулась громада танка. Пулеметная очередь ударила по тополям. Полетели куски коры, листья, ветки.

На броне танка вспыхнуло оранжевое пламя — громыхнула брошенная из соседнего дома граната. Железное чудовище повернулось на месте, царапая гусеницами землю, и ринулось на стену. Дом задрожал, точно живой, и вдруг осёл, обрушился на башню танка.

Напротив окна Лены выпрыгнул из канавы еще один пограничник. Он был без винтовки, правая рука безжизненно болталась, сжатые от боли зубы белой полоской просвечивали между губ. В левой руке он держал знамя в чехле.

В этот момент фашистский танк выбрался из-под развалин дома. Пограничник кинулся к воронке, бережно засунул знамя в темный зев трубы и, повернувшись лицом к танку, стал отстегивать левой рукой кобуру пистолета.

Танк и человек стояли секунду друг перед другом. Гитлеровский стрелок повел пулеметом. Пограничник пригнулся. Очередь прошла выше его головы. Ниже пулемет взять не мог. Тогда, рыгнув голубоватым дымком, танк двинулся вперед — на человека. Пограничник несколько раз выстрелил по смотровой щели и отпрыгнул в сторону. Танк, не останавливаясь, загрохотал по булыжной мостовой дальше, на восток.

На минуту все стихло, и Лена услышала приглушенные стоны. Они вывели ее из оцепенения. Стоны раздавались за углом, там, где было крыльцо. Девочка выбежала в коридор, приоткрыла дверь и сквозь узкую щель увидела пограничника. Он лежал на ступеньках крыльца без сознания и стонал. Лена мигом слетала на кухню, вернулась с полотенцем.

А на улице уже стрекотали мотоциклы фашистских автоматчиков. Трое из них подскочили к крыльцу. И Лена посмотрела на них без особого страха. Перед ней стояли обычные на вид люди в военной форме со странными, рогатыми касками на голове. Она в первый миг не сообразила, что вот эти самые люди ворвались в ее родной поселок и принесли с собой смерть и разрушение.

— Его ранили, — сказала Лена, — а я не умею перевязывать.

Девочка протянула переднему гитлеровцу полотенце.

— Перевяжите, — попросила она.

Фашист бросил полотенце на землю. Лена испуганно попятилась, прислушиваясь к непонятному, отрывистому разговору автоматчиков.

— Пограничник! — сказал по-немецки передний гитлеровец. — Наверно, жил в этом доме. Девчонка — его. Забрать!

Лену грубо схватили за руку, потащили с крыльца. Сзади гулко прозвучал одинокий выстрел. Пограничник перестал стонать.

Всех захваченных в поселке мужчин согнали к школе. С необычайной быстротой и ловкостью фашисты обнесли большое деревянное здание и сквер перед ним высоким забором из колючей проволоки. Каждую минуту к забору подводили все новых и новых людей. Их загоняли в узкий коридор, образованный двумя проволочными сетками, и вталкивали внутрь загородки. Скоро сквер наполнился избитыми, постаревшими за несколько часов людьми.

Каждый переживал несчастье по-своему. Одни угрюмо ходили взад-вперед, блуждающим взглядом окидывали ряды колючей проволоки, огромную воронку в центре сквера с такой же, как и у дома Лены, перебитой и загнутой кверху трубой. Другие обессиленно ложились на землю вниз лицом и лежали неподвижно, как мертвые. Большинство сидели на траве, опустив голову к коленям.

Когда к колючему забору подвели Лену, все посмотрели на девочку. Она что-то кричала и упиралась. Автоматчик сильно толкнул ее коленом на проволоку. Лена упала. Острые шипы расцарапали ей лицо.

Люди в сквере невольно подались к проволоке. Часовой, дежуривший у входа, вскинул автомат и застрочил по толпе. Несколько человек упало. Остальные подались назад.

— Цвай! — крикнул часовой и показал два оттопыренных пальца. — Капут!

Это означало, что подходить к проволоке ближе чем на два метра запрещалось. Кто нарушит приказ, — тому смерть.

Вразвалку подошли два фашиста в эсэсовских мундирах и оттащили убитых в сторону. Порядок был восстановлен. Девочку впихнули в загородку.

Лена плохо понимала, как она прошла через знакомый сквер, как поднялась на второй этаж школы. Только у двери с табличкой «6-а класс» она судорожно всхлипнула, вбежала в комнату, упала на свою парту и разрыдалась.

А в соседнем, шестом «б» классе сидели те, кто не потерял голову в тот страшный день. Здесь были два легко раненных пограничника, пожилой наладчик станков с ткацкой фабрики, Зуев, и секретарь парткома плодоягодного консервного комбината — Миронов.

Большеголовый угловатый Андрей

— Кто это так плачет? — спросил он. — Ребят и женщин, кажется, эти гады пока еще не забирают.

— Тут и мужчина не выдержит! — глухо сказал Зуев и встал. — Пойду посмотрю.

Вернулся он с Леной на руках. Миронов принял от него девочку, прижал к груди.

— Ну-ну! Успокойся! Моя Верка, небось, не плачет! Знаешь Верку Миронову из шестого «б»?

Лена ничего не ответила. Она уткнулась лицом в толстовку Миронова, прихватила зубами пуговицу, чтобы не рыдать, и затихла у него на коленях.

Совещание продолжалось.

— Ждать сложа руки, когда нас выручат, нецелесообразно, — сказал Андрей Семенович. — Пройдет несколько дней, прежде чем наши основные войска подтянутся к прорыву. И кто знает, какие силы бросили фашисты в бой. Может быть, они не только здесь перешли границу. Тогда…

Он не закончил, но все поняли, что тогда нечего надеяться на быструю помощь.

— Значит, наш долг, — предложил Миронов, — самим организовать сопротивление врагу. И чем скорее мы это сделаем, тем лучше. Лагерь сегодня огорожен слабо, охрана небольшая. Завтра этого преимущества у нас не будет. Действовать надо сегодня.

— Люди подавлены! — возразил Зуев. — Сегодня их не подымешь! Надо время, чтобы очухаться.

— Времени у нас нет! — отрезал Миронов. — Надо искать средство, чтобы поднять людей, встряхнуть их. Я предлагаю пойти в сквер и переговорить с теми, кого мы знаем лично. Чтобы накинуться на стражу, нам хватит двадцать человек. А потом и остальные присоединятся к нам. Важно начать! Есть другие предложения?

Пограничники и Зуев молчали.

— Тогда — за дело! Вы, — обратился Миронов к пограничникам, — обойдите всех пленных бойцов. Ты, Зуев, поговори с фабричными. А я возьму на себя комбинатских. Только никакой суеты — тихо, спокойно.

Зуев и пограничники вышли.

— А тебя как звать? — спросил Миронов и потрепал рукой по светлым волосам притихшей на его коленях девочки.

— Лена, — ответила она, не отрывая лица от его гимнастерки.

— Так вот, Лена, и для тебя есть задание. Я сейчас уйду, а ты пока обойди всю школу и найди нам флаг. Любой подойдет: и дружины и звена.

— У звеньев нет флага, — поправила его Лена.

— Ага! Ну, какой найдешь, в общем. И неси его сюда, в эту комнату. Поняла?

Если бы Миронов стал расспрашивать девочку, откуда она, почему ее пригнали в лагерь, где ее родители, Лена бы опять разрыдалась. Но деловой разговор укрепил ее. Она встала с колен Андрея Семеновича и, прикрывая рукой оцарапанную щеку, посмотрела на него. В толстовке, грузный, с седыми висками, он был очень похож на ее отца — командира Красной Армии. Лена всхлипнула.

— Э-э! Так не годится! — сказал Миронов.

— Да-да! Я сейчас перестану…

Девочка вытерла слезы — выбежала в коридор.

Пионерская комната была разгромлена. Валялись на полу расколотые рамки, растоптанные портреты. Тумбочка, на которой стоял бюст Ленина, лежала в углу, перевернутая и поломанная. Знамя и флажки вместе с кумачовой скатертью исчезли.

В учительской была та же страшная картина разгрома. Чья-то хулиганская рука рассекла висевшую на стене карту Советского Союза на четыре части.

Тогда Лена подошла к кабинету директора. С прежней робостью взялась она за ручку двери. Но погромщики побывали и здесь. Все было сломано, исковеркано, изрублено.

Ни с чем вернулась девочка в бывший шестой «б» класс. А через полчаса туда же вернулись оба пограничника и Зуев. Последним пришел Миронов.

— Всего военнослужащих тридцать два человека, — доложил один из пограничников. — Все готовы биться до конца. Будут ждать сигнала.

— А у меня плохо, — сказал Зуев. — Оглушены люди… И не знаю, чем сегодня их поднять можно. Слушают, смотрят, а в глазах пустота, как в разбитных окнах. Даже не поймешь, — слышат ли тебя. Только два человека на дело могут пойти.

Миронов молчал. Видимо, и у него результаты были неважные.

— Ну что ж! — наконец сказал он. — Тридцать два да твоих двое, да у меня человек шесть — сорок! Для начала хорошо. А у тебя как, Лена?

— Нету! Нигде нету! — ответила девочка.

В коридоре затопали тяжелые сапоги.

— Выходить! Всем выходить! — кричал кто-то. — Шнель! Шнель!

В сквере подняли всех на ноги и заставили выстроиться в длинную шеренгу. Трое эсэсовцев прошлись вдоль нее раз и два. На третьем заходе они вытащили пистолеты.

— Мы будем производить чистку! — громко объявил на ломаном русском языке один из них. — Никаких волнений! Стоять на месте!

Группа фашистских солдат взяла автоматы на изготовку. Эсэсовцы в третий раз пошли перед строем. Они стреляли в упор в каждого, кто казался им евреем иди просто не приглянулся палачам.

Затем последовала новая команда.

— Солдаты и командиры, выйти вперед!

Никто не шелохнулся. Тогда автоматчики забежали сзади и прикладами вытолкнули из шеренги людей в военной форме. Их окружили и вывели за проволочную ограду.

— А теперь — последний этап! — прокричал эсэсовец. — Укажите коммунистов, и мы будем отпускать вас по домам на новую жизнь!

Лена стояла между Зуевым и Мироновым. Она не увидела, а скорее почувствовала, что они переглянулись. И они действительно обменялись взглядом, который говорил: «Прощай!» Большинство в поселке знало и Зуева, и Миронова, и других коммунистов, попавших в гитлеровский лагерь. Но ни один голос не раздался в шеренге. Люди стояли опустив глаза в землю, чтобы случайно не выдать товарищей. Никто не шелохнулся.

— Хорошо! — крикнул эсэсовец. — Вам нужно подумать? Подумайте! Даю срок до полуночи. Ровно в двенадцать часов вы все пойдете в школу и мы ее будем поджигать! Пуф — факел — и нет жизни!

После этого предупреждения людям разрешили разойтись. Но расходиться было некуда. В школу идти не хотелось. И почти все сели там, где стояли.

— М-да-а! — протянул Зуев и устало провел рукой по бледному лицу.

— Ложись поближе! — шепнул Миронов.

Они легли на траву голова к голове.

— Нас спасли! — тихо сказал Андрей Семенович и посмотрел на ряды понуро сидевших в школьном дворе людей. — Спасибо вам, товарищи!.. Очередь за нами, Зуев! Жаль, что пограничников нет, но это не должно остановить нас. Я верю, что такие люди пойдут за нами!

— Пойти — пойдут! — ответил Зуев. — Всколыхнуть надо! Прибодрить! Но чем?.. А знаешь что? Давай пустим по живой цепочке объявление, что через час состоится партийное собрание. Придут, конечно, немногие. Всего-то здесь с десяток коммунистов не наберется. Но зато другие почувствуют, что партия не оставила их в беде!

Миронов согласился.

От человека к человеку побежало по скверу короткое объявление.

— Через час партийное собрание… Явка коммунистов обязательна! — шептали пленные друг другу на ухо. —

И люди распрямлялись от этого извещения, которое еще вчера показалось бы таким обыденным.

Зуев и Миронов смотрели, как удалялось от них устное объявление.

Вот оно докатилось до рыжебородого мужчины, который сидя раскачивался из стороны в сторону, как от зубной боли. Лицо его не выражало ничего, кроме тупого отчаяния. Сосед шепнул ему три заветные фразы и добавил:

— Передай дальше…

Рыжебородый механически посмотрел направо. Следующий человек сидел шагах в трех от него. Чтобы передать объявление, надо было сдвинуться с места. Но мужчина опять свесил голову и качнулся вправо и влево, как лунатик. Вдруг он остановился. Лицо приняло осмысленное выражение. Он удивленно посмотрел перед собой, разъединил судорожно сцепленные пальцы и ловко перекатился по траве к соседу. Объявление полетело дальше. Рыжебородый больше не раскачивался.

— Видел? — спросил Зуев.

Миронов кивнул головой.

— Ты прав! — сказал он. — Это встряхнет людей. Я еще думал о знамени, но его достать негде. А оно тоже помогло бы нам…

Лена только сейчас догадалась, зачем требовалось знамя. А Миронов между тем добавил:

— Ведь вот как бывает! Живешь, живешь… Привыкаешь ко всему, что встречается в жизни, и замечать порой перестаешь! Но вдруг повернется все — и будто прозреешь!.. Вот знамя… Привыкли мы к нему. Иногда даже спорили, кому его нести на демонстрации. Кое-кто не прочь был увильнуть от этого дела… А сейчас бы кусок кумача в руку — и на часового! Все бы кинулись за знаменем! Разнесли бы охрану в клочья!

— А в школе нету? — спросил Зуев.

— Искали… Лена ходила… Нет!

— Я у завхоза не была, в первом этаже, — вмешалась в разговор девочка. — У него была красная материя. Для лозунгов выдавал нам… Сходить?

Миронов посмотрел на нее, подумал.

— Сходи! Только осторожно… Найдешь — неси в шестой «б», спрячь в парту…

Поглядывая на часовых, равнодушно шагавших за проволочным забором, Лена пробралась в школу. Комната, где хранил завхоз школьное имущество, оказалась нетронутой. Но, сколько девочка ни рылась в обрезках линолеума, листах фанеры и пыльных портьерах, ни одного куска кумача ей не попалось. Его, наверно, истратили к первому мая, а пополнить запасы завхоз не успел.

Лена поднялась на второй этаж и еще раз обошла все комнаты. Поиски ничего не дали, и она остановилась в коридоре у окна. Перед ней был сквер, забитый пленными. Между двух столбов висела волейбольная сетка. Полустертые белые полоски показывали границы двух полей. В углу виднелся маленький квадратик. Оттуда вчера Лена подавала мяч. Ловко подавала… И вообще их команда была сильнее. Со счетом 15:9 они выиграли, а потом отдыхали на скамейке под скульптурой, изображавшей двух баскетболистов.

А где же эта скульптура? И скамейки нет… На том месте зияла воронка от бомбы, торчала покореженная, оскаленная труба. И что-то в этом черном зеве показалось девочке знакомым… Она вспомнила такую же воронку и такую же трубу у своего дома, и в памяти возникла утренняя картина: раненый пограничник, танк, знамя, засунутое в трубу…

При мысли, что она может достать знамя, Лена сначала обрадовалась, а потом на нее нашел ужас. Она представила темную узкую трубу и себя, погребенную в ней глубоко под землей. Она не подумала о воде, которая могла остаться в трубе. Ее пугали темнота и земля, покрывавшая трубопровод. А вдруг она заблудится там? Хотя поворотов здесь не было. Труба прямехонько шла через сквер, на улицу, мимо дома Лены и дальше — вниз, к водокачке…

Долго колебалась девочка. И кто знает, как решила бы она этот, пожалуй, первый по-настоящему серьезный жизненный вопрос, если бы в сквере не застрочил пулемет. Кто-то нарушил приказ — подошел к проволоке. Часовой сразил его длинной очередью.

Лена закусила палец, чтобы не заплакать, и решилась. Она вышла из школы, приблизилась к Миронову. Тот встретил ее вопросительным взглядом. Девочка отрицательно качнула головой и прошла мимо. Она села на землю рядом с воронкой.

Когда часовой размеренной поступью прошагал к дальнему углу забора, Лена вбежала на вал выброшенной взрывом земли и скользнула вниз. Перегнувшись через зазубренный край трубы, она вползла в круглую щель, содрогаясь от прикосновения к холодным, мокрым, покрытым слизью стенам.

Гулко шлепали ладони по осклизлому дну. Лене казалось, что стены все время суживаются и вот-вот раздавят ее. Когда это ощущение прошло, другой страх охватил девочку. А что, если в трубе живут какие-нибудь водяные змеи? Она успокоила себя, призывая на помощь все свои маленькие знания по зоологии. Но страх не проходил. И все-таки она продвигалась вперед, пугаясь собственного хриплого дыхания.

В ту минуту, когда девочка вползла в трубу, Миронов увидел, как из группы сидевших слева людей поднялся высокий сухощавый мужчина. Он знал его. Это был коммунист, механик с комбината. Мужчина бесцельно побродил по скверу, постоял у дверей школы и скрылся там.

Андрей Семенович подтолкнул Зуева.

— Собираются… Я пойду. А ты придешь после всех…

Подождав несколько минут, Миронов тоже проскользнул в школу. За ним через короткие промежутки времени последовали еще двое. Каждого, кто входил в двери школы, провожали десятки настороженных, взволнованных глаз. Все знали, что это идут на собрание коммунисты, что они будут решать вопрос жизни и смерти. И не нашлось ни одного человека, у которого мелькнула бы мысль купить себе жизнь ценою жизни этих людей.

Входивших в шестой «б» класс Миронов встречал крепким рукопожатием. Уже собралось пять человек. В коридоре слышались осторожные шаги еще одного члена партии.

А Лена, потеряв всякое представление о времени, скользила вниз по трубе. Расстояние от дома до школы она обычно проходила за пять минут. А теперь, кажется, прошла целая вечность, но конца мрака все не было. Она так устала, что чувство страха притупилось. Ей уже не мерещились ни водяные змеи, ни другие таинственные обитатели подземной трубы. Она протягивала одну руку вперед, пригибалась, чтобы не задеть спиной за скользкий свод трубы, и подтягивала ногу. Затем автоматически выбрасывала вторую руку и снова подтягивала ногу. Иногда рука соскальзывала и Лена животом и липом плюхалась вниз, разбрызгивая киселеобразный, смешанный с ржавчиной отстой.

Перед глазами мерцали разноцветные круги и звезды. И когда впереди Лены показалось бледное пятно света, она не заметила его. Только метрах в трех от выхода девочка поняла, что достигла конца трубы. Силы ей изменили. Она заплакала и плашмя легла в узком мокром желобе, уткнувшись лбом в грязные руки.

Лена лежала так, пока не замерзла. С трудом двинула она затекшими руками и ударилась обо что-то. Рядом с ней,

Ее грязная мокрая головенка с заплаканным лицом и слипшимися волосами выглянула из трубы. Даже мать не узнала бы сейчас свою дочь в этом измазанном, измученном существе. Но никто не увидел девочки. Дом смотрел на нее темными глазницами выбитых окон. На крыльце в прежней неудобной позе лежал мертвый пограничник. Поскрипывала дверь, раскачиваясь на сквозняке.

И вдруг Лена вскрикнула. Она увидела на подоконнике в спаленке Торошку. Кот сидел, прикрыв хвостом лапки, с таким видом, будто ничего особенного не случилось, будто пройдет еще пять — десять минут, и хозяева опустевшего дома вернутся — и затрещат дрова в печке, и запахнет жареным мясом, и Лена будет угощать своего любимца лакомыми кусками.

И потянуло девочку домой. Потянуло так, точно сильная рука обняла ее за плечи и нежно и властно повлекла за собой. «Может быть, мама вернулась!» — подумала Лена. Но на крыльце недвижно лежал убитый пограничник, и девочка поняла, что легкого возврата к счастливому прошлому нет, что жизнь повернулась к ней темной, страшной стороной, что за счастье, за право вернуться в свой родной дом надо бороться.

Она выскочила из трубы, потому что повернуться в ней было невозможно, и, толкнув перед собой знамя, снова вползла в узкое круглое отверстие…

Как только в класс вошел Зуев и сел за парту, Андрей Семенович занял председательское место за столом учителя. Он спокойно осмотрел собравшихся. Перед ним сидело одиннадцать человек.

— Все, наверно? — спросил Миронов. — Будем считать, что явка коммунистов стопроцентная, потому что те, кто не пришел сегодня, были в партии случайными людьми… Давайте условимся; если нагрянут фашисты, — мы собрались для того, чтобы выявить коммунистов. Ясно?.. Начнем!

Но начать не удалось. В дверь легонько постучали косточкой пальца. В класс просунулась голова рыжебородого мужчины.

— А скажите, — спросил он, — собрание закрытое или открытое?

Вопрос был неожиданный, и даже Миронов не нашел, что сказать.

— Я это к чему, — пояснил рыжебородый, — если открытое, то кой-кто из беспартийных хотел бы присутствовать…

Андрей Семенович встал из-за стола, торжественно подошел к двери, обнял мужчину и поцеловал его.

— Зовите!

Подождали еще минут двадцать. Народ прибывал. В классе уже собралось двадцать два человека. Двадцать третий принес неожиданное для всех известие.

— Передали по цепочке, — шепотом сказал он, — что принесли знамя! Девочка притащила…

Миронов сам пошел в сквер и долго согревал мокрую, замерзшую Лену, прижав ее к себе. Туда, где сидел он, загородив девочку от ветра, пошли по рукам носовые платки. Андрей Семенович вытер ей лицо, руки. Кто-то прислал свитер. Миронов сдернул грязное рваное платье и натянул сухую одежду на дрожащие плечи Лены.

А через полчаса отделенное от древка знамя, скрытно переходя из рук в руки, достигло школьных дверей. Миронов внес его в класс. На красном флаге золотилась надпись: «Двадцать первая пограничная застава».

Все встали. Зуев тихо запел «Интернационал». Остальные вполголоса повторяли слова гимна.

Лена лежала в кругу незнакомых, но добрых и заботливых людей. Ее накрыли пиджаком. На ноги натянули большие мужские носки с аккуратно заштопанной пяткой. Ласковые руки расчесывали ей волосы. И девочка забылась. Она не заснула. Это было какое-то странное состояние. Напряженные до предела мускулы и нервы расслабились и отдыхали. Она очнулась лишь тогда, когда по цепочке передали новое распоряжение: «Всем оставаться на месте. Когда охрана будет перебита, — бежать поодиночке в лес за бумажную фабрику. Сбор на седьмой просеке».

Из школы по одному стали выходить участники собрания. Они расходились в разные стороны и присоединялись к тем пленным, которые лежали поближе к проволочной ограде. Миронов и Зуев улеглись, у входа напротив часового.

Фашистские автоматчики вышагивали за проволокой, а часовой, стоявший внутри лагеря, позевывал и безразлично смотрел сквозь очки. В соседнем со школой доме завели патефон. Зазвучала музыка из «Лебединого озера». Но она сразу же оборвалась, и пластинка, вылетев из открытого окна, дребезжа, покатилась по булыжникам. За окном громко рассмеялись. Зашипела новая пластинка. Мужской хор грянул «По долинам и по взгорьям». Пластинка, не доиграв, упала на мостовую.

И тут произошло невероятное. В школе распахнулось окно. Из него по плечи высунулся рыжебородый мужчина. Он порывисто выдернул руку из-за спины и замахал красным полотнищем. И мгновенно с разных сторон к проволочному забору кинулись люди. Зуев клубком подкатился к часовому, дернул его за ноги. Миронов ударил фашиста кулаком и вырвал автомат.

Опомнившиеся гитлеровцы поливали сквер пулями. Но пленные успели раздвинуть ряды проволоки и вырваться наружу. Завязалась рукопашная. Из соседнего дома выскочили эсэсовцы. Миронов встретил их огнем из автомата.

А рыжебородый, совсем свесившись из окна, орал что-то восторженным высоким голосом и лихорадочно размахивал знаменем. Вражеская пуля достала знаменосца. Он перестал размахивать рукой, знамя выскользнуло из ослабевших пальцев и полетело вниз. Его подхватили. И все, кто еще лежал в сквере, разом вскочили на ноги. Лену оторвали от земли сильные руки, и она очутилась за оградой и побежала вместе со всеми вверх по пустынным улицам, к фабрике, где начинались густые темные леса.

На седьмой просеке задержались недолго. Страстный грибник и охотник Зуев знал здесь все тропы. Ему и поручил Миронов вести отряд на восток.

Темнело. Долетал отдаленный гром артиллерийской канонады. Восток дымил и алел пожарами. Кончался первый день Великой Отечественной войны.

Жребий

Год назад прямо из зала суда увезли Славку Кузьмина в закрытой машине в тюрьму. Ему дали за хулиганство полтора года. Вступив на железное стремя, привинченное к задку машины, Славка обернулся, посмотрел на своего заклятого врага и сказал сухим громким шепотом:

— Встретимся на узкой дорожке!

Машина тронулась. Милиционер, который вошел в нее сзади арестованного, захлопнул на ходу дверку с зарешеченным окошком. А Дима Ершов — тот, кому адресовал Славка свои последние слова, долго стоял у здания суда и провожал глазами машину.

Он чувствовал и облегчение, и жалость. Конечно, теперь он не будет ходить с синяками и кровоподтеками. Но, с другой стороны, факт остается фактом — парень попал в тюрьму и не без его, Димкиного, участия.

Произошло все из-за Нади Скворцовой. Влюбились два парня в одну девушку. И началась вражда.

Славка был тяжелый, крепко сбитый, горячий парень. А Дима пожиже и спокойнее. Первая драка произошла за околицей без свидетелей. Ершов отчаянно защищался, но противостоять кулакам Славки не смог. Досталось

Так и мучился бы Дима Ершов, если бы однажды не подоспели к месту драки колхозники. Славку связали. И вот суд и эта короткая злобная фраза: «Встретимся на узкой дорожке!»

Все это было год назад…

И вот встретились они на узкой дорожке: Дима в форме полицая, а Славка в ношеной-переношенной гимнастерке. У Ершова был немецкий парабеллум, а у Кузьмина — автомат отечественного производства.

— А, шкура паршивая! — произнес Славка. — Сутки тебя ждал и дождался!

Привыкший за месяцы фашистской оккупации ко всяким опасным неожиданностям, Дима Ершов все же растерялся. Он давно перестал думать о Славке и сейчас не мог сообразить, откуда тот, почему находится на оккупированной территории.

А Славка торжествовал:

— Служишь, значит? А расчетик получить не хочешь?

— Ты вот что! — сказал Дима. — Учти, что сейчас не время личные обиды вспоминать. Убирайся отсюда поскорее, пока цел! В деревне — взвод эсэсовцев. Позову — и повесят, как партизана!

Славка приглушенно захохотал и, стрельнув глазами в сторону деревни, в два прыжка преодолел расстояние, отделявшее его от Ершова, и хотел схватить за кобуру парабеллума. Но Ершов успел выхватить оружие, и черное дуло уткнулось Славке в грудь. Славка сжался, ожидая смертельного укуса пули. Но выстрела не было. Тогда он ударом снизу загнул Димкину руку с парабеллумом вверх, дал подножку и стал скручивать руки назад. Засунув в рот Ершову тряпку, он оттащил его в кусты и присел над ним на корточках.

— Теперь поговорим… Ты мне о личной обиде не вспоминай! Забыл я ее! Не был бы ты продажной шкурой и предателем, я, может быть, прощенья за прошлое попросил! Так что и не думай! Это расплата не за прошлое! Судить будем за настоящее! Вот за это!.. За это!.. За это!..

Славка озверело дергал Ершова за ворот форменной куртки, за немецкую кобуру, за повязку на рукаве.

— Ты хотел, чтобы меня повесили как партизана? Нет, голубчик! Партизаны тебя повесят — прихвостня фашистского!

Дима задергал связанными руками, замычал что-то, бешено вращая глазами. Но Славка схватил его за шиворот, поставил на ноги и, указав, куда идти, толкнул автоматом в спину…

В партизанском отряде беспокоились. Славка Кузьмин первый раз был послан на задание в одиночку. Сутки назад истек срок его возвращения, и командира начали одолевать сомнения. Дело в том, что Славка появился у партизан недавно. Никто его, кроме Нади Скворцовой, не знал. Да и биография у парня была с червоточинкой. Перед войной попал он в тюрьму. Правда, не отсидев половины срока, подал просьбу отпустить на фронт. Просьбу удовлетворили. Но недолго воевал Славка — попал в плен и бежал оттуда.

— Можно ему верить? — спросил командир у Нади Скворцовой.

— Можно! — сказала девушка.

— За хулиганство сидел! — сомневался командир.

— За горячность и ревность, — поправила его Надя, но не сказала, что в Славкиной биографии и она играла не последнюю роль.

Оставили Славку в отряде. Наблюдали, проверяли. Никаких партизанских секретов не открывали. Если и посылали на задание, то в составе группы. Но парень не вызывал подозрений. Тогда послали в разведку одного — и вот пропал он.

Конечно, могли его схватить, а могло и так быть: вернется Славка не один. Приведет он по тайным тропам гитлеровцев — и расхлебывайся!

Вызвал командир Надю.

— Парня-то нет! — сказал он. — Не погубить бы народ своей доверчивостью. Ведь ты да я партизаном его окрестили! Давай думать.

— Если жив, — вернется Славка! — твердо ответила Надя. — Вы уж мне поверьте: знаю я его! Сердце так подсказывает!

— Ха! Сердце! — усмехнулся командир. — При чем тут оно?

— При том, что любил Славка меня… Из-за меня и в тюрьму попал! И сейчас любит — видела я его глаза…

Такое объяснение не успокоило командира. Приказал он усилить караулы и выслать дальний дозор.

Не успели выполнить этот приказ, как с передовой заставы сообщили, что идет Славка. Командир вздохнул с облегчением. А Славка свел Ершова в землянку, которую в отряде называли следственной камерой, и явился к командиру. Доложив о выполнении задания, он сказал:

— На обратном пути узнал, что ходит тут в полицаях один мой знакомый. Пришлось сделать крюк километров в тридцать. Караулил. Из-за него и задержался.

— А кто разрешил? — сурово спросил командир.

— Виноват — не утерпел!

— Пойдешь на сутки под арест за своевольство!

— Есть! Разрешите идти?

— Подожди… Ну, караулил сутки — и что?

— Дождался! Поймал! Разрешите привести?

Славка слетал за Ершовым и втолкнул его в командирскую землянку. Командир отряда посмотрел на полицая с завязанными руками, с заткнутым ртом и побагровел. И тут Славка услышал такие слова, от которых у него, смелого и сильного парня, побежали мурашки страха.

— Не сутки — пять суток! Неделю — под арест! — орал командир. — Да знаешь ли ты, что ты наделал?! Под суд тебя мало!

Гневные выкрики прервал Ершов. Он замычал и подошел к столу. Командир вскочил, осторожно, мягким движением вытащил изо рта Димы тряпку и сказал упавшим голосом:

— Моя вина — не предупредил этого дуролома!

— Сергей Сергеич, может быть, и руки мне развяжете? — попросил Ершов. — Затекли — спасу нет!

Командир развязал узлы, бросил ремень очумевшему Славке и устало присел на скамейку.

— С таким трудом просунули мы тебя в полицию — и вот тебе на!..

Хотя и большую потерю понес партизанский отряд, утратив своего человека в гитлеровской полиции, но история, приключившаяся со Славкой, у многих вызвала смех. Даже командир отряда, который больше других переживал ошибку, смягчился к вечеру и велел выпустить Славку из-под домашнего ареста.

Когда Кузьмин вышел из «следственной камеры» — из той землянки, куда он днем впихнул связанного Диму, партизаны весело рассмеялись. Улыбнулся и Ершов. Славка подошел к нему.

— Семь бед — один ответ! — сказал он. — Если можешь, — прости и за старые грехи, и за новые. Знаю, что слов тут мало… Постараюсь делом…

И помирились враги. Надя на радостях чмокнула Славку в щеку, а Диму поцеловала при всех в губы.

Возвращаться в деревню и продолжать службу полицая было очень

Потекли партизанские будни, когда горячие, боевые, когда тоскливые и изматывающие, как осенний дождь, и всегда опасные. Ежедневно выходили на разведку. Раза два в месяц проводили крупные операции: громили фашистские обозы, уничтожали отдельные группы гитлеровцев. Железная дорога проходила в 45 километрах от базы отряда. Несмотря на довольно большое расстояние, партизаны часто появлялись на полотне и отправляли под откос поезда с боевой техникой противника, с артиллерийскими снарядами и бомбами. Дело это стало таким привычным, что никого не взволновало новое задание, полученное по радио из Москвы.

Командир разъяснил задачу. Она носила несколько необычный характер. Гитлеровцы собрали с оккупированных городов и поселков знамена и везли их в Германию, чтобы сжечь перед рейхстагом.

Приказ был предельно краток: отбить знамена и сохранить их до прилета специального транспортного самолета. Указывалось, что на вагоне со знаменами имеется приметная надпись «Культурваген» и что следует он в хвосте состава. Эшелон прибудет в район, контролируемый партизанским отрядом, приблизительно через двое суток.

Составили план операции. Привычные способы уничтожения эшелонов здесь не подходили. Надо было сначала спасти знамена, а потом уж отправлять состав под откос. Партизаны решили прибегнуть к хитрости. Основную часть плана выполняют три человека. Один выходит перед поездом на полотно и дает машинисту сигнал опасности. Состав останавливается. Второй в этот момент ныряет под эшелон и отцепляет последние вагоны. Третий взрывает рельсы сзади поезда. И тогда группа партизан, засевших поблизости в засаде, набрасывается на охрану.

Предполагалось, что машинист, услышав взрыв и перестрелку, поймет, в чем дело, и постарается как можно скорей увести поезд вперед. Отцепленные задние вагоны останутся на месте. В трех километрах паровоз с основной частью состава попадет под перекрестный огонь второй группы партизан. Тем временем знамена уже будут унесены в лес.

Отряд разделили на две группы. Назначили пятерых сигнальщиков с биноклями. В их обязанность входило определить, тот ли состав покажется на дороге, и дать сигнал, по которому вступит в действие весь сложный план. Выполнение главной задачи командир поручил «треугольнику».

— Старший — Ершов, — сказал он. — Распределите обязанности и доложите.

«Треугольник» уселся в сторонке на большом сугробе под лохматой елью.

— Ну что ж, — начал Ершов, — вопрос простой! С машинистом иметь дело будешь ты, Надя. Славка подорвет рельсы, чтобы состав не удрал назад. А я сделаю остальное.

Каждый понимал, что Ершов оставляет себе самый опасный участок. Но слово старшего — закон. И только такой, как Славка, мог вступить в спор. Был у него один маленький козырек, и он немедленно пустил его в ход.

— Слушай, ведь ты же не знаешь, как расцеплять вагоны! — сказал Славка.

— А ты знаешь?

— Знаю!

— Вот и научишь — время есть. Неси бумагу — нарисуй мне чертеж. Я понятливый — разберусь.

Славка не сдавался.

— Не-ет! Тут опыт нужен! И быстро надо работать, четко! Сам понимаешь: чуть заминка — и сорвется операция.

Парни заспорили. Надя не вмешивалась, хотя в душе она была бы рада, если бы Славка настоял на своем.

Ершов рассердился.

— Я доложу командиру — и тебя совсем отстранят от операции!

— А я уверен, что он меня поддержит! — возразил Славка. — Как узнает, что ты в вагонах ни бельмеса не понимаешь, так и отменит твое решение!

В этих словах была доля истины, и Ершов умолк, обдумывая положение. Славка воспользовался минутой и предложил:

— Ладно, давай кинем жребий!

Ершов не успел ответить, как Славка протянул ему две спички:

— Вытащишь без головки — твоя взяла!

Ершов дернул одну спичку.

— С головкой! — торжествующе произнес Славка. — Все ясно!

Он швырнул вторую спичку через плечо. Надя облегченно передохнула. Глаза ее случайно проследили за полетом спички. Когда она упала на снег, девушка побледнела — вторая спичка тоже была с головкой! Колебалась Надя всего одну секунду. Затем она взяла Диму за плечо и показала на спичку.

— Так… Все… В операции ты участвовать не будешь, — спокойно сказал Ершов и твердо посмотрел в глаза Славке.

Тот сжался под этим взглядом, как тогда, на узкой дорожке, под дулом парабеллума.

Опустел партизанский лагерь. Здесь остались только резерв для охраны да Славка. Основные силы направились к железной дороге.

Шли гуськом по одной лыжне заснеженными болотистыми лесами, обходя незамерзающие зимой пучины. Падал густой снег. Тихо было в лесу.

Командир вел отряд быстро, не заботясь о предосторожностях. В эту глухомань гитлеровцы не заглядывали. Но километрах в десяти от дороги пришлось перестроиться. Вперед выслали дозорных. Движение замедлилось. Пройдя еще километра два, отряд остановился. Дождались темноты. А к утру все заняли свои места.

От пригорка к пригорку протянулась цепь наблюдателей с биноклями, а дальше в придорожных зарослях зарылись в снег две засады.

В девятом часу утра прошел первый поезд. Наблюдатели не просигналили. И состав спокойно простукал колесами мимо сотни автоматов, смотревших в упор на вагоны. У партизан чесались руки. Но приходилось мириться с тем, что совсем рядом безнаказанно проезжают фашисты, везут к себе в логово награбленное добро.

Передний наблюдатель не спускал глаз с дороги. Когда показался дымок второго поезда, он с головой укрылся белым маскировочным халатом, выставил в узкую щель между снегом и капюшоном бинокль и больше не отрывался от него.

Проехала дрезина с двумя фашистами, закутанными в огромные шубы. Через три минуты подползла и черная гусеница состава. Наблюдатель провел биноклем по вагонам. Первые оказались пассажирскими. Затем шли две платформы с машинами, покрытыми брезентом, а сзади — три товарных вагона. На среднем белели большие буквы «Культурваген».

Сигнал, обгоняя поезд и дрезину, полетел ко второму наблюдателю, к третьему… Достиг первой группы партизан и помчался дальше — ко второй.

Ершов, Надя и еще один комсомолец, назначенный вместо Славки, подтянулись почти к самому полотну, залегли метрах в ста друг от друга, пропустили дрезину. Увидев широкую грудь паровоза, Надя вскочила — и начал осуществляться партизанский план.

Машинист заметил на пути девушку. Она отчаянно махала косынкой, крестом складывала руки. Момент был критический. Машиниста тревожило, что сигнал опасности подает какая-то девушка, а не солдат с дрезины. Но нет такого машиниста, который мог бы спокойно провести поезд под закрытым семафором или пренебречь сигналами, требующими остановки.

Тормозные колодки прижались к колесам. Состав остановился. Из тамбуров пассажирских вагонов высунулись встревоженные лица гитлеровцев. Все

И тут сзади состава громыхнул взрыв. Все головы повернулись к хвосту поезда. Надя клубком скатилась с насыпи и нырнула в густой, запорошенный снегом кустарник.

Заговорили партизанские автоматы. Белые фигуры кинулись по насыпи к поезду. Паровоз испуганно рявкнул, дернулся, пробуксовал колесами и покатился вперед, набирая скорость. Три вагона остались на месте.

Все шло строго по плану.

Подсеченный очередью, упал с подножки заднего вагона часовой, слетели пломбы с дверей «Культурвагена», надпись разъехалась в стороны вместе с двумя створками, и Ершов впрыгнул внутрь вагона. Началась выгрузка. Каждое знамя было закручено вокруг древка в рулон. И партизаны пока не знали, что это за флаги. Выстроившись в цепочку, люди передавали их по конвейеру в лес, торопясь поскорее закончить операцию.

Командир первым заметил, что план начинает нарушаться.

Вместо того, чтобы мчаться вперед — ко второй засаде, состав, отойдя на полкилометра, остановился. Фашисты повыскакивали из вагонов и побежали назад по насыпи. Половина партизан выдвинулась им навстречу, чтобы задержать до окончания выгрузки знамен. Завязалась перестрелка, но силы были неравные. На одного партизана приходилось по три фашистских солдата. И минут через двадцать поредевшая цепь партизан стала подаваться назад.

Если бы на помощь не подоспела вторая группа, сидевшая в засаде в трех километрах, часть знамен пришлось бы оставить врагу. Но, получив неожиданный удар с тыла, гитлеровцы приостановились и заняли круговую оборону.

Еще десять минут боя — и вагон опустел.

— Все! — крикнул Ершов охрипшим голосом.

Командир выпустил зеленую ракету. Партизаны начали оттягиваться в глубь леса. Фашисты преследовали их, но недолго.

И снова вокруг — лишь деревья да снег. Родной лес окружил партизан и тихо шумел над ними. Шли они прежней дорогой, но не все возвращались на базу. Двадцать семь человек остались на полотне. Троих несли на носилках, сделанных из лыжных палок. У многих белели бинты. Не разговаривали.

До лагеря добрались ночью. Знамена снесли в командирскую землянку и, усталые до изнеможенья, легли спать. У командира остался только Ершов. Они осмотрели знамена. Были здесь флаги, развевавшиеся над сельскими и городскими советами, переходящие красные знамена предприятий, спортивные вымпелы, старые революционные знамена, выкраденные фашистами из музеев. Одни — скромные, из простенькой красной материи с лозунгами, выведенными смешанной с клеем краской. Другие — богатые, тяжелые, поблескивавшие золотыми нитками. С одного из знамен, как живой, смотрел Владимир Ильич.

Были и царские знамена — тоже из музеев — с орлами и косыми крестами.

— Ну, эти можно и не хранить? — вопросительно сказал Ершов.

— Нет, дорогой Дмитрий Иванович! — возразил командир. — Российская история — наша история! Под этими знаменами, может быть, Суворов вел чудо-богатырей…

Он не закончил. Со стороны передового поста донеслись выстрелы.

Трудно поднимались партизаны. Бой и длительные лыжные переходы вымотали все силы. Но надвигалась новая страшная опасность, и люди вставали, терли снегом глаза, чтобы прийти в себя, и надевали лыжи на зудящие от боли ноги.

А близкая перестрелка валами накатывалась на лагерь. Судя по густоте огня, командир определил, что посты ведут бой с большой группой противника. Надо было отступать, пока фашисты не обошли лагерь.

Роздали спасенные знамена, и первые лыжники заскользили в лес, взяв курс на глухие болотистые перелески, тянувшиеся на добрую сотню километров к северу. Лыжниками командовал Ершов, а Сергей Сергеевич остался с десятком партизан в заслоне. Их больше никто не видел в живых.

Около часа лыжники со знаменами двигались по снежной целине. А сзади, постепенно удаляясь, гремел бой. Наконец выстрелы умолкли. Напрасно Ершов и Надя, которые шли последними, оглядывались и прислушивались. Никто из оставшихся в заслоне не догнал отряд.

— Снять головные уборы! — полетела по цепи команда.

Все поняли. Минуту стояли в мертвой тишине, обнажив головы. Падали ленивые, невидимые в темноте снежинки.

И опять все вперед и вперед двигался отряд. Ноги уже не ныли, не болели. Казалось, что их нет вовсе. Ершов чувствовал, что людям надо отдохнуть. Он уже собрался объявить короткую передышку. Но слева вдруг раскололась тьма и лавина пуль обрушилась на лыжников.

— Обошли, гады! — закричал Ершов. — Трое ко мне! Остальные — бегом!..

Залегли три партизана в снег, спасая товарищей. Остальные растаяли во мгле, оторвались от врага. Но ненадолго. Километров через пять фашисты снова догнали отряд и теперь уже слева обрушили на партизан огненный шквал. Падали в снег мертвые. Оставшиеся в живых подобрали знамена и еще раз ускользнули от гитлеровцев.

Упал и Ершов. Пуля прошила ему обе ноги. Кинулась к нему Надя, хотела поднять, да не было у ней сил. Она и сама еле стояла на лыжах.

— Беги, дорогая! — шепнул Дима.

И она побежала. И точно, крылья выросли у ней в этот миг. Обогнав задних, она каким-то чутьем угадала в темноте широкую спину Славки и дернула его за руку:

— Славка! Спаси его!.. Ради меня!

— Где? — спросил Славка и сошел с лыжни.

Но можно было и не спрашивать. Сзади одиноко постукивал Димкин автомат.

Не хотел Ершов ехать на Славкиной спине. Но тот не спрашивал — взвалил его на плечи и стал догонять отряд.

Когда замолк Димкин автомат, гитлеровцы вышли из-за деревьев. Солдат было немного — человек восемь и офицер. Остальные не выдержали бешеной гонки и отстали.

Бледные лучики карманных фонарей побежали по партизанской лыжне, останавливаясь на секунду на убитых.

— Вот это люди! — сказал один из солдат. — Откуда у них силы берутся?

— Вперед! — заорал офицер. — Догнать!

В третий раз гитлеровцы обошли партизан и залегли между деревьев на опушке леса. Перед ними расстилалась большая поляна. Офицер рассчитал точно. Передний лыжник вывел измученных, загнанных партизан как раз на это, свободное от леса место. Когда весь растянувшийся по лыжне отряд вышел на поляну, офицер выпустил одну за другой три осветительные ракеты. Они залили ярким светом и поляну, и партизан, и знамена.

Это была потрясающая картина. Знамена развернулись в пути и теперь плескались красными волнами над цепью полуживых людей. По поляне, спотыкаясь и падая, шла сама история. В одном месте алела цифра 1905. В другом — виднелось знамя с датой 1917 года. Горело золотым огнем «Да здравствует коммунизм!» С красного бархата щурился Ленин. На большом кумачовом полотнище сверкали вышитые ордена. Плыл и двуглавый орел, шевеля раскинутыми на кресте крыльями.

— Огонь! — крикнул офицер.

Его голос долетел и до партизан. Но ни ракеты, ни этот зычный выкрик, за которым должна была

Не услышав залпа, офицер оглянулся.

— Огонь! — крикнул он еще раз и ударил ногой лежавшего поблизости автоматчика. — Огонь, собаки!

В ответ со стороны залегших на опушке раздался только один выстрел. Офицер раскинул руки и упал. Знать, и среди гитлеровцев нашелся настоящий человек. Впрочем, и все они, потрясенные героизмом советских воинов, на минуту стали людьми. Мужество партизан пробудило в фашистах проблески человечности. Они почувствовали облегчение, когда упал офицер. И никто из солдат не посмотрел на стрелявшего. Зачем знать, кто это сделал? Зачем брать на душу тяжесть тайны? Пусть она останется неразгаданной!

Не шевелясь лежали солдаты. А партизаны шли молча, все так же медленно и неудержимо. Первый из них достиг конца поляны и углубился в лес… Погасла одна ракета… Половина партизан скрылась за деревьями… Зашипела и распалась вторая ракета… Последней в отряде шла девушка. А перед ней двигалась фигура человека, который тащил на спине раненого. Но вот и они дошли до кромки леса… Мигнув, угасла третья ракета. Чернильная темень сомкнулась. А солдаты все лежали. И кто знает, о чем думали они.

Прошла минута, другая. Затихло поскрипывание снега под лыжами. На опушке вспыхнул фонарик.

— Жаль, что мы их не догнали! — сказал кто-то с наигранной досадой в голосе.

Его поддержали хором, отчаянно фальшивя в интонации:

— Да! Оч-чень жаль!

— И лейтенанта Вольфа потеряли!

— А славный был парень!..

Индеец с орлиными перьями

Фронт неумолимо приближался. Пионерлагерь доживал последние дни. Было не до сборов у костра, не до соревнований в городки. Ребята хотели поскорей попасть домой. У многих отцы уже ушли защищать Родину. А к Василю Руденко на днях приезжала осунувшаяся, постаревшая мать, и они вдвоем долго плакали, перечитывая короткое сообщение командира части. Василь первый из пионеров лагеря потерял отца.

Дружок Василя — Борька Козлов, который был старше на два года, — теперь не отходил от товарища.

С грубоватой нежностью, неумело, но от всей души он старался утешить Василя. Но что может утешить мальчишку, потерявшего отца? Борька понимал это и сердился сам на себя, на свою беспомощность. За обедом он предлагал Василю свою порцию компота и краснел, чувствуя бессмысленность такого поступка. Когда Василя посылали в наряд на кухню, Борька вызывался идти на работу вместо него. И опять получалось как-то неловко.

Наконец, не выдержав тоскливого, измученного взгляда товарища, Борька сказал ему:

— Василек! Хочешь, я буду тебе таким другом… таким… как отец? На всю жизнь! И помогать тебе буду во всем, во всем! Только крикни — и я тут как тут!

Они сидели на скамейке под кленом. Василь держал в руке палочку и бессознательно чертил на земле какие-то линии и завитушки, которые складывались в профиль индейца с тремя орлиными перьями в волосах.

Борька пригнулся и заглянул Василю в лицо. Глаза у него были закрыты, с носа свисала слезинка.

— И вот еще что! — торопливо добавил Борька. — Если крикнуть нельзя, дай мне сигнал: пришли такого индейца на бумажке. Тебе нарисовать его — что плюнуть! Чирк — и готово! Я знаю: у тебя все тетрадки в индейцах… А я как получу сигнал, так к тебе на выручку! Договорились?..

* * *

Через два дня фашистские танки вновь прорвали линию обороны и устремились по шоссе на восток.

Всю ночь мимо пионерлагеря шли на запад воинские части, срочно переброшенные командованием Красной Армии к месту прорыва.

На рассвете начальнику пионерлагеря позвонили из города и сообщили, что к обеду прибудут автобусы за ребятами. Чтобы не тревожить пионеров, им пока ничего не сказали. Но уже к утренней линейке это известие облетело ребят, и они выстраивались по отрядам без обычной веселой суетни и шуток.

Флаг стал медленно подниматься по мачте над трибуной. На территории лагеря все стихло, только от дороги, пролегавшей рядом с лагерной оградой, доносился размеренный, тяжелый гул — шла пехота.

И вдруг громкий голос долетел до замерших перед трибуной пионеров:

— Смир-р-р-но! Равне-е-ние — на флаг!

Все посмотрели на дорогу. Мимо лагеря торжественным маршем, повернув головы влево — к флагу на мачте, проходили красноармейцы. Командир, отдавший команду, отшагал метров десять, четко печатая шаг, потом остановился, козырнул ребятам и, расправив лихие усы, пошел дальше.

Почесть, отданная воинами пионерскому флагу, взволновала всех. Ребята дружно замахали красноармейцам руками.

На трибуну взошел начальник лагеря.

— Товарищи! — как к взрослым, обратился он к пионерам. — Сегодня мы прощаемся с лагерем. Фашисты ломятся в дверь. Прежде чем снова отдыхать и веселиться, их надо остановить и вышвырнуть вон! И их остановят и вышвырнут наши воины! Давайте поможем им! Давайте подарим знамя красноармейцам, которые сейчас приветствовали лагерный флаг!.. Знаменосцы, вперед! Вынести знамя!

Борька Козлов и два его помощника выбежали из строя и вынесли знамя. Пионеры перестроились в походную колонну и по обочине дороги, забитой красноармейцами, стали догонять командира с, буденновскими усами.

Ребят расхватали по рукам. Строй бойцов сбился. Красноармейцы и пионеры смешались. Полк приостановил движение. Подошел усатый командир с двумя «шпалами» в петлице.

— Смирно! — крикнул начальник лагеря. — Товарищ командир! Просим вас принять пионерское красное знамя. Пусть оно напоминает вам о детях нашей Родины и помогает сражаться с ненавистным врагом!

Командир погладил усы, посмотрел на пионеров, на бойцов, вытянулся по команде «смирно», торжественным шагом приблизился к Борьке и, опустившись на колено, поцеловал уголок знамени…

* * *

Ровно в час дня с запада долетела канонада. В половине второго пришли автобусы. В два часа лагерь снялся с места. А через пятнадцать минут над дорогой, по которой гуськом шли машины с ребятами, вихрем пронесся косяк транспортных фашистских самолетов. Они обогнали автобусы, развернулись и пошли назад. А с неба, как пауки по невидимой паутине, заскользили вниз парашютисты-десантники.

За косяком транспортных самолетов над дорогой, строча изо всех пулеметов и пушек, пролетели «мессеры». Передний автобус выпустил хвост дыма, припал на левые скаты и, болезненно взвизгнув тормозами, встал поперек дороги. Из обеих дверей повалили испуганные ребята.

— В поле! В поле! — закричал начальник лагеря. — Ложитесь на землю!.. В поле!

Другие автобусы тоже остановились. Пионеры бросились кто куда. Василь и Борька бежали рядом, пока их не накрыл прилетевший невесть откуда снаряд. Василя отшвырнуло в заросли молодого

Поместье Отто Шиплера издавна носило очень неблагозвучное название, которое в переводе на русский язык означало свинарник. Соседние юнкеры окрестили его так потому, что в поместье никогда не было порядка. Шиплер большую часть времени проводил в городе по делам фашистской партии и вел хозяйство спустя рукава.

После ухода Шиплера в армию за дела взялась его жена — фрау Эльза. Через год поместье преобразилось и даже получило новое название — «Лига наций».

Фрау Эльза гордилась таким названием. Это она первая решила использовать на сельскохозяйственных работах бесплатные руки подростков, попадавших в концлагери со всех концов Европы. Больше того, начитавшись писем мужа, в которых тот с нескрываемым страхом писал о русских партизанах, о тайных организациях, действовавших на оккупированной гитлеровцами территории, фрау Эльза с самого начала сделала для себя серьезные выводы. Она отбирала для работы в поместье мальчишек разных национальностей не старше четырнадцати лет.

Среди десятков маленьких рабов были чехи, поляки и даже французы. Вот почему юнкеры стали называть поместье Шиплера «Лигой наций». Они удивлялись и завидовали фрау Эльзе, которая с удовольствием рассказывала о новых порядках, заведенных в поместье.

— У мальчишек сил, безусловно, меньше, чем у взрослых, — нараспев говорила она, подражая плавному елейному голосу местного проповедника. — Но, во-первых, это легко окупается временем, которое они работают. И, во-вторых, это гарантирует от всяких неожиданных неприятностей. Мальчишки бунт не подымут. Тем более, что говорят они на разных языках.

Так попал к ней и Василь Руденко.

Маленькие пленники встретили его с полным безразличием. Замученные, забитые, они давно потеряли всякий интерес. Их трудно было удивить или взволновать чем-нибудь. Это были автоматы, не способные ни улыбнуться, ни расплакаться.

Они твердо знали, что не завтра, так послезавтра их выволокут из сарая за ноги и зароют в дальнем углу фруктового сада.

И это не особенно тревожило их. Слишком тяжела была жизнь, чтобы бояться смерти.

А Василь еще не утратил человеческих чувств. Правда, он был уже не тем веселым, жизнерадостным пареньком, каким приехал летом 1941 года в пионерский лагерь. Но все же силы его не были сломлены до конца, не совсем исчезла вера в будущее.

Как он попал в плен, Василь не знал. Он очнулся вечером около осинника, в который его забросило взрывной волной. Вокруг стояли солдаты в незнакомой форме. Один из них лил из котелка воду на его голову. Василь сел и огляделся. У дороги дымил перевернутый, обгоревший автобус. Других машин не было. Отовсюду раздавалась чужая речь. Кто-то поставил его на ноги и потащил за шиворот.

А потом… Потом потянулись месяцы кошмаров. Выжил Василь только благодаря постоянной заботе старших товарищей по несчастью. В какой бы лагерь ни попадал он, пленные везде поддерживали его, как могли.

В поместье Шиплера поддержки ждать было не от кого. Здесь Василь очутился в таком положении, когда от него самого потребовалась поддержка. И он это понял, как только вошел в тесный, темный сарай и увидел болезненные, старческие, тупые лица ребят.

* * *

Василя заставили убирать скотный двор. Старший сын фрау Эльзы — рыжий детина с толстыми двойными стеклами очков — привел его в коровник, пнул ногой в железную тачку, показал на вилы, на грязную вонючую солому, а затем поманил Василя пальцем и зашел за угол двора. Василь последовал за ним. Здесь в аккуратно сложенных кучах прел навоз.

Убедившись, что Василь понял, в чем будет заключаться его ежедневная работа, рыжий снова привел его в коровник. В дальнем стойле стояла бурая корова. Она недавно повредила ногу, и ее временно не выгоняли в поле. Рыжий подошел к ней, наклонился, ткнул пальцем в вымя, потом — в свой открытый рот, указал на крюк, вбитый в стену коровника, и сделал жест, будто вешает Василя. После этого рыжий невесело рассмеялся и ушел, а Василь взялся за вилы.

В пять часов прозвенел колокольчик. Василь не знал, что это означает. Но он увидел ребят, которые бежали к сараю, и понял, что ему надо идти туда же. Когда он подошел, появился рыжий. Он принес полведра какой-то бурой жидкости, краюху хлеба и оставил все это на пороге.

Станислав — черноглазый мальчонка, пригнанный в Германию из Кракова, снял со стены поварешку. Остальные взяли с полки алюминиевые чашки и ложки. Каждому полагалось по одной поварешке жидкости. Если повар ошибался и наливал в ведро чуть больше, — остаток шел тому, кто сегодня разливал суп. Но могло и не повезти. Тогда разливальщик получал меньшую порцию.

Ребята назначали разливальщиков по очереди, и каждый втайне надеялся, что именно в его день супа останется больше, чем всегда. Такое чудо происходило очень редко. А был случай, когда разливальщику вообще ничего не досталось.

Сегодня этот случай повторился. Наверно, по́вара забыли предупредить, что прибыл новый мальчишка.

Станислав привычным глазом сразу определил: супа мало. Бледное лицо его покрылось легкой синевой. Когда очередь дошла до Василя, который последним подошел за своей порцией, на дне ведра ставалось не больше поварешки. Рука Станислава дрогнула, но он все же вылил Василю остатки супа. Никто не смел нарушать установившееся правило. Расправа за это была короткой и жестокой: в порыве отчаянной злости товарищи могли заколотить насмерть.

Василь не сразу догадался, какая произошла трагедия: ни в одном концлагере пленные не устанавливали таких правил. Но, взглянув на Станислава, исхудалой рукой вытиравшего холодный пот с синеватого, мертвенного лица, Василь почувствовал неладное и вдруг понял, что товарищ остался без супа. Василь еще не знал о правиле. Он подумал, что Станислав случайно обделил себя.

— Эй! Так не пойдет! — крикнул он по-русски, а потом заговорил на том языке жестов и смешанных фраз, на котором объясняются узники разных стран.

Мальчишки равнодушно выслушали его горячую речь и продолжали с жадностью глотать похлебку. Даже Станислав не проявил ни радости, ни удивления.

Тогда Василь взял его чашку и отлил в нее половину своей порции. Это было замечено всеми, а Станислав впервые задал Василю вопрос:

Ты — русский?

— Украинец.

— Это все равно… Давно в плену?

— Два года.

— Где был?

Василь стал перечислять названия лагерей. Когда он дошел до Освенцима, все повернулись в его сторону.

— И жив остался? — спросил Станислав.

— Как видишь…

— Напрасно: уже не мучался бы… И суп мне напрасно отдал — без толку, у нас у всех одно впереди…

Станислав ударил босой пяткой в землю, скрестил тонкие восковые пальцы на колене и

— Чего ноешь! — сердито сказал Василь. — У вас суп лучше, чем в лагерях, — жить можно.

— На одной поварешке долго не протянешь, — возразил Станислав, не меняя положения. — По две дали только один раз, — когда Москву взяли.

Василь вскочил.

— Кто вам сказал это, дураки! — выругался он. — Москву не взяли и не возьмут! У нас в лагере листовки ходили — там все сказано! Фашистов разбили под Москвой, окружили под Сталинградом и гонят назад! Про траур слышали?

Никто не ответил.

— Гитлер трехдневный траур объявил по армии, которую наши расколошматили! А ты про Москву болтаешь! Нытики вы и паникеры! Умирать собрались! Да вы сами друг друга в гроб вколачиваете! Похлебкой поделиться не могут! Товарищи называетесь! Был бы со мной Борька, мы бы вам показали, как надо в беде выручать друг друга!

Новый звонок возвестил, что обед окончен. Мальчишки опять пошли на работу. Казалось, ничего в них не изменилось: те же устало сгорбленные плечи, опущенные головы, безвольно болтающиеся на ходу иссохшие руки. Но где-то в сознании застряли слова Василя и мерцали маленькой обнадеживающей искоркой…

Поздно вечером, когда рыжий запер снаружи дверь сарая и спустил с цепи трех собак, Иржик — чех из Пльзеня — подошел в темноте к нарам Василя и, с трудом подбирая ломаные русские слова, сказал:

— Мы решили: ты будешь постоянным разливальщиком.

* * *

На следующий день в обед Василь вооружился поварешкой и с тайным опасением заглянул в ведро. Ему показалось, что супа было столько же, сколько и вчера. Мелькнула мысль — наливать не по полной поварешке. Но первым протянул свою чашку Станислав. «Ему и вчера мало досталось!» — подумал Василь и выдал полную порцию. Теперь и остальным пришлось наливать по поварешке.

Мальчишки торопливо расходились по углам и принимались за еду.

Василь наполнил и свою чашку. В ведре еще оставалось немного супа.

— Как делить будем? — спросил Василь и постукал ложкой по ведру.

Долго никто не говорил ни слова. Наконец Иржик произнес:

— Ты хозяин — твое дело.

— Хозяева мы все! А я бы лично дал добавку самому слабому — Станиславу.

Опять наступило молчание. И опять его нарушил Иржик.

— Мы тебя выбрали — ты и распоряжайся.

— Станислав! — позвал Василь.

Станислав подошел с чашкой, протянул ее, глядя куда-то в землю. Василь наклонил ведро и осторожно перелил суп.

В эту минуту в сарай влетел крупный волкодав из тех, что охраняли по ночам сад, скотный двор и сторожили маленьких пленников.

Мальчишки закричали, но не от страха перед оскаленными клыками пса, а оттого, что он опрокинул стоявшую на земле чашку Василя. Суп вылился на земляной пол.

Оглушенный криками волкодав сшиб с ног Станислава и бросился из сарая.

Две чашки лежали на полу. Земля быстро впитывала бурую, приправленную кормовой свеклой жидкость.

К вечеру Станислав слег. Его начало лихорадить. Но он крепился. А когда рыжий запер дверь сарая и спустил собак, Станислав упал на нары и застонал. Помочь ему было нечем, и измученные мальчишки уснули.

Василь проснулся от тихих, сдерживаемых рыданий.

— Станислав! — шепнул он.

Рыдания стихли. Василь соскочил с нар, подошел к тому месту, где лежал Станислав, нащупал его мокрое от слез и пота лицо.

— Ты чего? Плохо тебе?

— Это ты все виноват! — почти крикнул Станислав. — Я хотел умереть! Хотел!.. И ничего не было жалко! И не страшно! А ты пришел и… Не хочу! Не хочу умирать!

— А ты и не умрешь, Станик!

Василь присел на нары, обнял пышущие жаром плечи Станислава, подложил свою руку под его голову.

— Не умрешь! — убежденно повторил он. — Наши придут и спасут нас! Мы тебе не дадим умереть! Я завтра две порции в твою чашку налью! Вот увидишь! Ты только не бойся!

Станислав перестал всхлипывать. А Василь гладил его по лицу и думал, какие бы еще сказать ласковые слова. И вспомнился ему Борька Козлов. И повторил Василь Станиславу Борькино обещание.

— Слушай, Станик, хочешь, я тебе буду таким другом, как родной отец?

— А у тебя есть отец? — спросил из темноты голос Иржика.

Василь был уверен, что все спят. Он вздрогнул от неожиданности и прислушался. Из разных углов доносилось поскрипыванье нар: значит, проснулся не только Иржик.

— Отец погиб на фронте, — ответил Василь. — Но зато у меня есть самый близкий друг. Он мне как отец — Борька Козлов…

Василь давно решил, что Борьку разорвало снарядом. Но сейчас он не мог признаться в этом. Ему думалось, что стоит рассказать о смерти Борьки, и не только у ребят, но и у него, у Василя, исчезнет последняя надежда.

— А где он? — спросил Станислав.

— Хе! Если бы я знал, я бы ему индейца послал! — ответил Василь и объяснил: — Это знак такой… Мы договорились: когда мне плохо, я ему рисунок индейца с перьями посылаю. И Борька — тут как тут! Здо́рово! Верно?

Мальчишки не ответили.

Наступившая тишина показалась всем ужасной. Ее нельзя было перенести.

— Говори! Говори что-нибудь! — крикнул Иржик. — Хоть про Борьку, хоть про что хочешь — только говори!

— Могу и про Борьку… Он у нас в пионерлагере знаменосцем был. А знамя мы подарили командиру с буденновскими усами. Знаете Буденного?.. Конечно, нет! Это наш маршал… А я запомнил того командира с усами! Иногда лежу и думаю: придет он со своим полком и освободит всех пленных! И Борька — тот тоже не будет сидеть сложа руки. Вот только, как бы ему сигнал подать?..

Долго и бессвязно говорил Василь, смешивая выдумку с реальными фактами. Но что бы он ни говорил, что бы ни выдумывал, — все было пропитано одной мечтой — вырваться из ада, вернуться на Родину. Этого так хотелось, что в конце концов мысли перестали считаться с действительностью, и Василь, как и два года назад, от всей души снова уверовал в своего наивного индейца. Он уже жалел, что ни разу нигде не нарисовал его. Ведь это знак, и по нему, как по следу, Борька мог найти друга! Василь как-то сразу отбросил прочь былую уверенность в гибели Борьки. И сам Борька перестал быть только Борькой Козловым. В это имя Василь вкладывал сейчас все родное и близкое, всех советских людей. Оттого ему и казалось, что любой из них, увидев индейца с орлиными перьями, поймет сигнал и поспешит на помощь к Василю и его новым несчастным товарищам.

Василь так и сказал мальчишкам:

— С завтрашнего дня начну рисовать индейцев где попало. И вот посмотрите,

И снова в сарае наступила тишина. Но она уже не так страшила ребят.

— Мне будто получше! — сказал Станислав. — Вот бы еще молочка парного… Мама меня всегда им отпаивала — от любой болезни.

Чувствуя прилив сил, Василь подскочил на нарах.

— А вы не пробовали ночью выбраться из сарая? — спросил он, обращаясь сразу ко всем.

— Один попробовал… На другой день его повесили, — ответил Иржик. — И тебе не советую: молока не достанешь, а повесить — повесят!

Василь вспомнил крюк, на который указывал рыжий, по продолжал расспрашивать.

— А собаки?

— Они привыкли к нам — не лают… И засов нетрудно отодвинуть, — пояснил Иржик. — Мы бы давно убежали, да некуда — везде фашисты… Даже в Праге…

— «Везде, везде»! — передразнил его Василь. — Не везде!.. Кто покажет, как открыть дверь?

— Мишель, — отозвался Иржик. — Он помогал Жану, которого повесили.

Мишель, молчаливый костлявый мальчик из Бордо, со сморщенным, как у старухи, лицом, слез с нар. Василь услышал постукиванье алюминиевой ложки, потом осторожный скрежет металла.

Мишель черенком отодвигал засов. Долго он возился у двери. Василь стоял рядом.

Но вот, щелкнув, засов вышел из гнезда. Чуть скрипнули петли. Василь высунул голову в щель, увидел звезды, вдохнул свежий ночной воздух и проскользнул за дверь. Вдруг кто-то толкнул его в плечи и прижал к стене. В лицо пахнуло горячим дыханием, и у самого носа Василь почувствовал теплую собачью морду. Шершавый язык залепил ему правый глаз. Василь зажмурился, а когда открыл глаза, — вокруг посветлело. Он разглядел собак, но не успел решить, что делать — тяжелый гул пронесся над землей. Он перешел в рев, в свист — и огненная стрела рассекла темень над головой.

Собаки испуганно взвизгнули и разбежались. Василь нырнул обратно в сарай.

— Что это было? — растерянно спросил он.

— Фашисты ракету на Лондон послали, — ответил Иржик. — Фау называется… И пушка эта — тут рядом… Как две рельсы… В горе́ спрятана… Сейчас еще пальнет…

Мальчишки прождали минут двадцать. Все было тихо. Тогда Василь захватил чашку и второй раз проскользнул за дверь…

* * *

Командир дивизии генерал Кравченко очень любил своих разведчиков. Он лично подбирал солдат и офицеров для этой трудной профессии, требующей ума, находчивости и смелости. О всяких вопросах, связанных с разведчиками, обязательно докладывали генералу.

В туманное сентябрьское утро 1944 года начальник штаба вместе с другими документами принес генералу рапорт солдата Козлова, который просил перевести его из писарей в разведчики.

Генерал прочитал рапорт и отрывисто спросил:

— Кто такой?

— Мальчишка, товарищ генерал! Семнадцать лет… Окончил десятилетку, пошел добровольцем. С месяц как у нас… Поберечь его надо. Писарем приспособили.

Генерал еще раз просмотрел рапорт. Почерк, как и лицо человека, может сразу вызвать симпатию или, наоборот, не понравиться. На генерала смотрели с листа какие-то упрямые, без завитушек и росчерков буквы. Они не просили, а требовали. Да и тон рапорта отличался суровой прямотой и убежденностью.

Командир дивизии погладил густые усы и коротко приказал:

— Позвать! Посмотрим, что за писарь…

В полдень рядовой Козлов прибыл в блиндаж генерала.

Командир дивизии внимательно осмотрел стройную подтянутую фигуру, замершую у двери. Одно не понравилось ему: губы солдата дрогнули и вдруг расплылись в широкую улыбку, такую радостную, что генерал сдержал себя и произнес совсем не те слова, которые чуть было не сорвались с языка.

— Чему вы так радуетесь?

— Встрече с вами, товарищ генерал!

— Что я тебе — дядька родной, что ли! — недовольно проворчал генерал, неожиданно для себя перейдя на ты.

— Больше, чем дядька! — уверенно сказал солдат. — Вы знамя от меня принимали! Помните, на дороге у пионерлагеря? Я вас по усам узнал!..

В тот же день генерал Кравченко и рядовой Борис Козлов приехали на «виллисе» в штаб одного из полков дивизии и долго стояли вместе с командиром полка — подполковником Громовым перед знаменем, на котором алели язычки пионерского костра.

— С этим знаменем у нас связана одна традиция, — рассказал подполковник. — Как только полк занимает город, населенный пункт или даже какую-нибудь высотку, мы обязательно вывешиваем его в знак победы…

* * *

Разведчики тепло приняли Бориса Козлова, — знали: генерал не пошлет к ним кого-нибудь. Их даже не смутило, что Борис из писарской братии, к которой разведчики относились пренебрежительно.

В первом же групповом поиске Борис отличился: бесшумно снял часового у пулеметного дзота, а к двери, ведущей в тамбур, прикрепил мину натяжного действия. Когда разведчики возвращались на свою сторону, позади грохнул взрыв — мина сработала. Больше этот дзот не сделал ни одного выстрела.

А работы для разведчиков прибавлялось с каждым днем. Дивизия с боями продвигалась на запад по побережью моря. Штаб требовал новых данных об укреплениях, о численности и расположении войск, противостоящих полкам дивизии, об огневых средствах противника.

Разведчики разбились на группы по два — три человека и ежедневно уходили за «нейтралку».

Рассчитывая в скором времени совершить крупный наступательный скачок, генерал приказал разведчикам «прочесать» оборонительную полосу гитлеровцев на большую глубину. Речь шла о полутороста километрах.

В дальний поиск направили семь групп из трех разведчиков в каждой. Среди одной «тройки» был и Борис Козлов. Их привезли на прифронтовой аэродром. Ночью самолет оторвался от земли и, набрав максимальную высоту, без огней пересек линию фронта.

Несколько минут полета, вспышка сигнальной лампочки — и три темных комка вывалились из люка самолета.

Разведчики приземлились в лесу и долго разыскивали друг друга в чернильной темноте. Утро застало их в непроходимых дебрях. Сориентировавшись по карте, они вышли к излучине реки, откуда начинался детально разработанный штабом маршрут.

Осень уже проступала повсюду. Хмуро было в лесу. С моря дул холодный ветер, шелестел опавшей листвой. Небо прыскало противным мелким дождем. Нигде не видно ни души, будто люди попрятались в ожидании скорого возмездия.

Первые следы человека увидел Борис. Разглядывая в бинокль открытую луговину, которую необходимо было пересечь, он заметил широкие грязные полосы, ведущие от дороги в лес. Такие следы могли оставить только танки. Ночью они шли по дороге на восток, а утром укрылись в лесу от советских самолетов.

Радист тут же передал в штаб дивизии первые сведения.

Лес кончился. Дальше начиналась низина, поросшая кустарником. За ней тянулась цепочка холмов. Они-то и были основной целью разведки. В штабе думали, что холмы входят в систему крупных оборонительных сооружений. От разведчиков не требовалось точных данных о предполагаемых объектах. Командование понимало, что проникнуть туда не удастся. Важно было установить, действительно ли существуют объекты и где именно, чтобы советская авиация могла нанести по ним

Посовещавшись, разведчики решили ползком преодолеть низину и залечь вблизи холмов. Для натренированных глаз простое наблюдение могло подсказать очень многое. Система караула и дымок кухонь, подъездные дороги и военная форма, частота колючих заграждений и ранги офицеров — все это теперь приобретало первостепенное значение.

Кусты кончились в километре от холмов. Судя по засохшим пенькам и наваленному в кучи хворосту, кустарник раньше рос вплоть до самых холмов. Теперь он был вырублен. Голая болотистая низина хорошо просматривалась. Даже заяц не проскочил бы по ней незамеченно.

Уже одно это обстоятельство настораживало. Гитлеровцы не случайно предприняли такие меры предосторожности.

Обвязав головы и маскировочные халаты пучками пожухлой осенней травы, разведчики залегли за крайними кустами. Три бинокля, приблизив холмы, начали их прощупывать метр за метром.

Первое впечатление было такое, точно разведчиков обманули. Холмы как холмы. На одном, густо поросшем лесом, виднелся невысокий деревянный забор, за ним — белая каменная вилла. К ней вела неширокая асфальтированная дорога, рассчитанная на легковую машину. Вокруг виллы — ни малейшего движения. И только внимательно присмотревшись, можно было заметить девочку. Она раскачивалась на качелях между двух сосен.

— Туз какой-нибудь живет! — шепнул Борис.

— Плевать на него! — ответил один из разведчиков. — Это не интересно!

Соседний холм тоже порос густым лесом. Здесь вообще не было видно ни одного строения. Казалось, ничто на холме не могло привлечь внимания, ничто не вызывало подозрений. И все-таки разведчики отметили на первый взгляд незначительную деталь: лес был рассечен прямой просекой. Она начиналась у вершины и обрывалась, не доходя до подошвы. Деревья по краям просеки не имели ни единого листочка и выделялись на желтовато-зеленом фоне черной каймой.

Несколько часов пролежали разведчики за кустами, но больше ничего интересного не приметили. У холмов не было ни часовых, ни колючей проволоки. Ни одна машина не проехала по дороге, ведущей к вилле. Только один раз из нее показался пожилой человек в штатском костюме. Он подошел к качелям, постоял рядом с девочкой. Потом они вместе погуляли по дорожкам и скрылись в доме.

— Обедать пошли! — буркнул сержант, назначенный старшим группы разведчиков. — Это он моцион перед едой совершал… Пора бы и нам закусить.

Но прошло еще два часа, прежде чем разведчики покинули свой пост. Они отползли в чащу кустов и, перекусив на скорую руку, решили разделиться и скрытно обойти холмы: Козлов — справа, второй разведчик — слева, третий — остался на месте продолжать наблюдения…

Кусты уводили Бориса все дальше и дальше от холмов, а выходить на открытую местность он не решался. Километрах в трех кусты и совсем кончились. Начиналось поле, виднелись обнесенные забором строения: большой деревянный дом, сарай, длинный скотный двор, еще какие-то постройки. За забором желтели на ветках спелые желтые яблоки. Доносился собачий лай.

Борис тщательно осмотрел постройки. В окулярах бинокля отчетливо проступали черепичные крыши, жестяной флюгер, антенна, аккуратно заостренные доски забора. И вдруг бинокль нащупал что-то такое, отчего Борис вздрогнул и на секунду зажмурил глаза. Когда он открыл их, видение не пропало: на заборе была нарисована голова индейца с орлиными перьями, совсем такая, какую когда-то чертил Василек, только одно перо почему-то торчало не вверх, а вниз…

* * *

Дневной поиск результатов не дал. Скрытых подходов к холмам не было. Но чутье подсказывало разведчикам, что здесь что-то кроется.

Ожидая темноты, когда можно будет сделать попытку подобраться к холмам поближе, трое разведчиков подробно обсудили историю с индейцем. Козлов рассказал товарищам о последних днях пионерского лагеря, о налете «мессеров» на автобусы.

После налета контуженого и раненого Бориса подобрали, отнесли в машину. Автобусы с ребятами с трудом вырвались из клещей и по проселочным дорогам добрались до города.

Борис очнулся уже в больнице и в другом городе, куда эвакуировалась семья Козловых. О Василе он узнал со слов товарищей только одно — что его искали и не нашли и что, наверное, он погиб.

— Может, и в самом деле погиб, — сказал сержант. — А насчет индейца — это еще не доказательство. В Германии, хоть она и фашистская, Фенимора Купера знают. Ребята, как и у нас, вероятно, бредят следопытами и «кожаными чулками». Какой-нибудь немчонок начитался книжек — взял и нарисовал твоего индейца!

— Каждый рисует по-своему! — возразил Борис. — Как в письме есть почерк, так и тут. Руку Василя я узнал сразу!

— Да ведь рисунок-то не такой! Сам говоришь, — одно перо вниз смотрит!

— Верно — вниз! Но куда бы оно ни смотрело, — все равно Василь где-то тут, может быть даже в том доме, за забором. Мало, что ли, они наших людей на работах у себя держат! Этим индейцем Василь мне знак подает!

Уверенность и волнение Козлова подействовали на разведчиков.

— Если это знак, — сказал сержант, — тогда ты, Козлов, полная шляпа! Перо не случайно вниз повернуто. Оно на землю указывает: «Ищи, мол! Здесь зарыто что-то!» Понял?

Сержант разрешил Козлову еще раз сходить к забору и проверить догадку. Было у старшего группы еще одно предположение, которое он пока не высказывал, боясь ошибиться. Но опытный разведчик не ошибся…

Борису пришлось торопиться, чтобы добраться до опушки зарослей засветло. Ночью ему не удалось бы найти рисунок.

Смеркалось, когда Козлов вновь залег в кустах напротив нарисованного углем индейца. Разведчик отметил про себя, что над рисунком нависла ветка яблони. Это был хороший ориентир.

Когда совсем стемнело, Козлов подполз по полю к забору и, увидев над головой ветку, стал шарить по земле руками. Фонарик зажигать было опасно. Но и без света разведчик вскоре обнаружил рыхлый, недавно вскопанный участок почвы.

Копнув раза два кинжалом, Козлов почувствовал под лезвием что-то твердое и вытащил из земли консервную банку. Крышки не было. В банке лежал комок бумаги.

Борис ни на минуту не усомнился в том, что это не случайная банка, не простой комок старой бумаги. Заровняв ямку, разведчик прилег у забора, вытащил карандаш и, подумав, нарисовал на досках знакомые всем пионерам поленья и язычки пламени…

* * *

Накрывшись плащ-палаткой, разведчики зажгли фонарик и расправили тугой комок газетной бумаги. Между печатных строк было написано письмо.

«Борька, Борька! Я тебя жду уже три года. Индейцев нарисовал вокруг с тысячу. Хотя знаю, что ты их не увидишь, — все равно рисую, потому что не могу без этого жить. Да и ребят это поддерживает. А Станик все-таки умер. У других индейцев я тебе писал о нем и о том, как доставал ему молоко. Не помогло.

Худой я стал, как скелет. Не знаю, доживу ли до прихода наших. Твой Василь».

— Я знал, что он напишет что-нибудь ценное! — сказал сержант. — Любой наш мальчишка в душе разведчик!..

* * *

С того дня, как Василь увидел на заборе рядом со своим индейцем знакомые очертания пионерского костра и обнаружил, что закопанная банка с письмом исчезла, началась новая жизнь.

Сначала Василь ходил и оглядывался. За каждым деревом и углом ему чудился Борька. Потом Василь не спал несколько ночей. Любой шорох казался ему Борькиными шагами. Наконец, одумавшись, он понял, что глупо ждать Борьку одного. Он мог прийти только вместе с войсками.

И Василь ждал их, ждал каждый день, каждую минуту, ждал с тем великим терпением и той осторожностью, к которым приучили его годы плена.

Он ничего не рассказал ребятам — боялся, что их радость будет слишком явной и может вызвать у рыжего подозрение. Василь только многозначительно намекнул мальчишкам:

— Теперь скоро!..

Однажды ночью сарай, в котором спали ребята, подпрыгнул и затрясся от частых оглушительных взрывов. Бомбежка длилась минут двадцать с короткими перерывами. А наутро, выйдя на улицу, ребята почувствовали запах гари. Ветер нес дым от холмов, развороченных советскими бомбами. Сквозь деревья белели развалины виллы.

Еще через несколько дней с востока донесся отдаленный гром.

Вечером к дому фрау Эльзы подъехало два грузовика. Ребят заставили выносить сундуки и чемоданы и грузить их на машины. Лица шоферов были хмурые. Рыжий свирепствовал и по каждому поводу хлестал ребят плеткой.

Грузовики ушли. Ребят загнали в сарай.

Не умолкавшая ни на минуту канонада приближалась…

* * *

Ведя наступление, полк, которым командовал подполковник Громов, к утру подошел к холмам. Здесь гитлеровцы, используя удобные для обороны высоты, попытались закрепиться. Наступление приостановилось. Генерал Кравченко направил на этот участок фронта танковое подразделение и приказал трем разведчикам, две недели назад совершившим смелую вылазку к холмам, сопровождать танки.

Борис Козлов прыгнул на броню передней машины и показал водителю, куда надо ехать.

К рассвету танки подошли к холмам. Но их помощи уже не требовалось. Полк овладел высотой, на которой валялись выклеванные из земли и превращенные в металлический лом остатки ракетной установки. Бой шел на соседнем холме у развалин виллы, где засело около роты гитлеровцев.

— Здесь вам, ребята, делать нечего! — сказал танкистам командир полка. — Сами докончим. Я уже знамя на высотку послал, скоро вывесим.

— Наше? — спросил Козлов.

— А чье же? Ваше, пионерское, — ответил подполковник Громов. — А вы гоните в обход холмов — там вам будет работенка: отступающих пощупать!

— Разрешите по дороге завернуть с танком на эту ферму! — попросил Козлов, указав на карте на маленький прямоугольник, черневший рядом с овальными кругами, обозначающими высоты.

— Давай! Крюк невелик! Посмотри… Все равно всю Германию объезжать придется.

Танки взревели и гуськом устремились в обход высот.

Увидев красные черепичные крыши, Борис дал знак водителю. Танк свернул с дороги и пошел напрямик полем. Остальные машины помчались дальше.

Опасаясь выстрелов из-за засады, Козлов спрятался за башню танка. Эта предосторожность оказалась излишней. Хозяйка поместья и ее очкастый рыжий сын еще ночью ушли из дома вместе с отступающим войсковым обозом. Перед уходом рыжий спустил с цепи псов и накрест заколотил досками дверь сарая, в котором сидели притихшие мальчишки.

Как раз у этого сарая и остановился танк, грозно развернув пушку и пулемет в сторону дома. Борис спрыгнул на землю, огляделся. Мотор оглушительно ревел, поэтому разведчик не услышал отчаянных криков, летевших из сарая. Но он заметил, как дрожит заколоченная дверь, и догадался, что кто-то заперт в сарае. Приготовив автомат, Борис оторвал доски и распахнул дверь…

* * *

Два поляка, три чеха, один француз и украинец Василь Руденко сидели в доме, куда им раньше разрешалось входить лишь для того, чтобы выполнить какую-нибудь тяжелую или грязную работу.

Борис Козлов смотрел на своего друга, и сердце у него ныло. Василь был так худ, что казалось, стал еще меньше, чем был до войны. Отечное, болезненное лицо сейчас пылало нездоровым румянцем, но глаза сияли от счастья. Василь то рассказывал про свои мытарства, то расспрашивал, то начинал на каком-то странном, смешанном наречии переводить своим товарищам ответы Бориса.

Наступал день. В комнату заглянуло солнце. Бой на холмах затихал. Козлов подошел к окну, посмотрел в бинокль и подозвал Василя.

— Ну-ка погляди на холм, где была вилла!

Василь увидел над развалинами красный флаг.

— Знаешь, что это за флаг? — спросил Борис. — Это наше лагерное пионерское знамя. Помнишь, мы его вручили командиру с усами?

Еще бы Василю не помнить этого!

— Помню! — ответил он и вдруг расплакался, впервые за несколько последних лет.

А флаг развевался, будто приветствовал освобожденных ребят. Все, кто был в комнате, долго смотрели на красный вестник свободы и счастья…

Счет снайпера

Ружье у Григория Петровича было такое, что все местные охотники с завистью глядели вслед, когда он рано поутру выходил со двора и, вскинув трехстволку на плечо, направлялся к лесу.

— Где приобрел? — спросил как-то у него дед Евсей, восхищенно осмотрев два ствола шестнадцатого калибра и узкий нарезной канал, предназначенный для стрельбы винтовочными пулями.

— Подарок, дед, подарок, — ответил Григорий Петрович. — Видишь, вот и дарственная надпись.

Дед прищурил глаза и прочел на серебряной планке, привинченной к шейке ружья: «Сержанту Чебрецову Григорию Петровичу за снайперский выстрел 25 апреля 1945 года. Генерал-майор Прохоров». Чуть пониже поблескивала еще одна планка. «Объявляем благодарность за снайперский выстрел 23 августа 1959 года. Директор «Металлостроя» Прохоров».

— Выходит, ты — снайпер? — недоверчиво спросил дед.

— Выходит…

— А что же это, примечаю, пустой ты из леса ворочаешься? — ввернул дед ехидный вопросик. — Снайпер да с таким ружьецом весь бы совхоз дичью завалил!

— У вас рыбы хватает! На что вам дичь? — добродушно ответил Григорий Петрович и зашагал к лесу.

Старый Евсей потоптался в раздумье на пыльной дороге, потом поддернул пестрые от присохшей рыбьей чешуи штаны и пошел к

Двум старикам, руководившим в совхозе рыболовецкими бригадами, было непонятно, как это так получается: каждый день бродит человек с ружьем по лесу, а ни кабана, ни утки не добудет. Евсей и Куприяныч хорошо знали литовские леса, не раз бродили со старыми берданками по густым приозерным зарослям и никогда пустыми не возвращались. А тут на тебе!.. И зародилось у стариков сомнение.

— Может, дурачил он тебя с надписями! — сказал Куприяныч.

— Кто его знает! — ответил Евсей. — Человек новый — в душу не влезешь. Только за ружье обидно… В хорошие бы руки его…

Однажды в воскресенье старики собрались на охоту. С утра приготовили ружья, патроны, сумки для дичи. Пообедав, они спустились к озеру и пошли тропой к дальнему перешейку между двух озер Самавы и Заброды. Там, в десяти километрах от Тумишек, было утиное царство. Озера соединяла речушка, поросшая редким камышом. По этой протоке беспрестанно прогуливались стаи рыбьей молоди. Здесь-то и раскинулось утиное царство.

Куприяныч и Евсей решили засветло добраться до перешейка, построить там шалаши и дождаться прилета уток на вечерней зорьке.

Было часов восемь, когда охотники, связав макушки прибрежных осинок, соорудили нечто вроде двух шалашей. Один стоял на берегу Самавы, другой метрах в ста — у Заброды. Из шалашей хорошо просматривались озера и речушка с камышами.

Старики перекурили и, разойдясь, улеглись в шалашах, выжидая уток. Наступила звонкая вечерняя тишина. Солнце уже зацепилось за высокую ель на западном берегу озера. С востока пахнуло свежестью и росой.

«Быть туману», — подумал дед Евсей и потрогал полушубок, предусмотрительно прихваченный на охоту. Мысль о тумане обеспокоила деда. Туман мог помешать охоте. Все зависело от того, когда он окутает речку и озера: если до зорьки, то прощай утки — их и не увидишь!

Сумерки надвигались незаметно. Тумана еще не было. С минуты на минуту могло послышаться посвистывание утиных крыл. Дед Евсей воткнул в мягкую землю низкую рогатину, бесшумно опустил на нее ствол берданки и посмотрел на старенькую, сбитую мушку. В памяти всплыло ружье Григория Петровича. Евсей вздохнул и уставился в темнеющее небо.

Над дальним концом озера он приметил быстро приближающуюся точку. «Кряква», — безошибочно определил старик и чуть повел стволом. «Моя будет!» — подумал он и краешком глаза покосился в сторону своего напарника.

В этот миг из шалаша Куприяныча выбросило облачко сизого дыма. Хлестнул неожиданный выстрел. Вслед за ним над озером раздался визгливый крик старика:

— Держи-и-и!

Евсей оторопело привстал на колени. Мимо него пугливой тенью мелькнул крупный зверь. Дед дернул берданку и, не целясь, ударил по волку утиной дробью. Тот на бегу повернул голову и злобно лязгнул зубами.

— Держи-и-и! — в свою очередь азартно заорал Евсей.

Будто в ответ на его отчаянный крик, с того берега речки отрывисто громыхнул третий выстрел. Волк круто забрал вправо и, загребая лапами прошлогодние листья, уткнулся головой в куст.

Когда Григорий Петрович, перейдя вброд неглубокую протоку, появился у куста, оба старика сидели на корточках и рассматривали белые, оскаленные клыки зверя.

— Готов? — спросил Григорий Петрович.

— Уложил… Ничего не скажешь! — сконфуженно пробормотал Евсей. — Теперь можешь третью метку на ружье делать.

— От имени совхоза, что ли? — пошутил Григорий Петрович.

— А хоть бы и так — мы оба подпишемся: снайпер — сами видели. Так и обозначим: убил, мол, овцееда. Под самую левую лопатку вдарил. Одним разбойником меньше в Литве стало…

— Ты моих заслуг не занижай! — продолжал шутливым тоном Григорий Петрович. — Этот — четвертый в ваших лесах. И доказательства могу представить.

Старики переглянулись.

— Ишь, ты! — удивился Куприяныч. — А что же ты все-таки утятинкой или кабанинкой не побалуешься?

— А зачем безобидную птицу или зверя бить? Что нам, еды не хватает?

— Так-то оно так… — неудовлетворенно протянул Куприяныч.

— И потом, — помолчав, добавил Григорий Петрович, — зарок у меня дан…

Дед Евсей с любопытством уставился на Григория Петровича и приготовился слушать, но чуткое ухо старика уловило далекий посвист птичьих крыльев. Он приглушенно цыкнул и обернулся к протоке. Куприяныч схватил лежавшую рядом берданку и тоже глянул на речку. Внизу клубился туман. Редкие камышинки смутно чернели в белесом месиве. Где-то невдалеке с шумом опустилась на воду утиная стая. Деловито и самодовольно крякнул селезень. Но ни его, ни уток не было видно. Туман густел с каждой минутой.

Старики решили заночевать у озер, надеясь, что утром охота будет удачнее. Григорий Петрович согласился до зорьки подремать с ними у костра.

— Зачем у костра! — возразил дед Евсей. — Пойдем на Берлин. Там и нары удобные, и печки есть.

Метрах в трехстах от перешейка начинался крутой подъем на высокий лесистый холм, сплошь изрытый когда-то добротными землянками, сохранившимися со времен войны. Здесь в 1944 году зимовал партизанский отряд. На стволах многих деревьев был высечен призыв: «На Берлин!» Местные колхозники, отправляясь за перешеек, говорили обычно, что идут «на Берлин».

Вскоре в одной из землянок весело затрещал огонь. В проржавевшей бочке из-под бензина заметалось пламя. Трубы были такими ветхими, что просвечивали, как решето. Но тянуло исправно и дым не ел глаза.

Расселись на чурках. Помолчали. Чтобы навести Григория Петровича на разговор, Евсей рассказал заученную наизусть байку о том, как при царице Екатерине их праотцев-староверов выселили из России в Литву. Потом Куприяныч поведал пару рыбачьих небылиц. Но Григорий Петрович все молчал. Наконец Евсей не выдержал — задал накипевший на языке вопрос:

— Что это ты жалостливый такой — даже дичь не бьешь? На фронте, небось, и людей на мушку брал — недаром снайпером зовешься. Так я понимаю…

— То — фронт, дед! Дело это особое… Там стреляешь — и знаешь: в кого бы ни угодила пуля, — тот и волк. И никаких сомнений! Раз по нашей земле с оружием бродит, — значит, волк. И рука ни разу не дрогнула. Правда, мысли приходили всякие, особенно под конец войны, — думаешь, что же это за существо было: настоящий волк или из тех, кто поневоле клыки скалит? И не то чтобы жалость, а раздумье берет. Ведь люди вокруг: с головой, с мозгом — мыслящие люди — и вдруг война! Я по профессии учитель… Мне бы знания в головы вкладывать, а я пули в них вбиваю. Разве не парадокс?

— Какой пардонс! — возразил дед Евсей. — Тут и извиняться нечего. С волками жить — по-волчьи выть! С ними только так и

— Ты прав, дед! Но как бы там ни было, а из всех своих выстрелов я больше всего горжусь вот этими! — Григорий Петрович похлопал ладонью по шейке ружья с двумя серебряными планками. — Счет небольшой: всего два выстрела, а цены им нету!

Пламя вырывалось из разъехавшихся швов бочки. Рой искр бесновался в прохудившихся трубах. По землянке метались призрачные тени. Пахло разогретой землей, сырым деревом и фронтом…

* * *

Было это в предместьях Берлина. Дивизия генерала Прохорова окружила небольшое местечко, в котором засела крупная воинская часть гитлеровцев. Несмотря на безвыходное положение, они отчаянно сопротивлялись, надеясь, что к ним на помощь прорвутся отступившие войска, находившиеся в трех километрах от местечка.

Генерал Прохоров предвидел такую возможность и все-таки не торопился с решительным штурмом. Наступило 25 апреля 1945 года. Конец войны был так близок, что не хотелось подвергать опасности ни одного солдата дивизии. Гитлеровский рейх уже разваливался под ударами наших войск. И каждый командир отчетливо понимал, что последние удары надо наносить с наименьшими жертвами.

Сержанта Чебрецова — лучшего в дивизии снайпера, вызвали к генералу под утро. Предохраняя оптический прицел винтовки, Григорий Петрович пробрался узким проходом в полуразрушенный подвал.

— Садитесь! — сказал генерал и кивнул на стул. — Сегодня перед вами будет непривычная цель. Вы, я надеюсь, уже ознакомились с обстановкой?

— Так точно! — ответил Чебрецов. — Осмотрел местечко с церкви и выбрал три удобных для ведения огня позиции.

— Очень хорошо! А не заметили ли вы самую высокую точку населенного пункта?

— Это водонапорная башня.

— Отлично!

Генерал любил, чтобы его приказания исполнялись сознательно. Он не скупился на слова и, когда позволяла обстановка, избегал коротких приказных фраз.

— Так вот… Перед вашим приходом у меня «гостил» пленный. Оттуда… — генерал сделал жест в сторону окруженного местечка. — Он пробирался к своим… так сказать, на «Большую землю». Гитлеровцы при отступлении потеряли все рации. Поэтому наладить радиосвязь они не могут. Пришлось им посылать солдат. Таких посланцев, как нам стало известно, было двое. Попался один, — значит, второму удалось проскользнуть. А передать им поручили одно и то же: если к утру над водонапорной башней будет висеть белый флаг, — значит, отступившим войскам следует ударить в направлении местечка, чтобы помочь гитлеровцам выйти из окружения. Расчет простой — ввести нас белым флагом в заблуждение, а затем, когда мы будем ждать парламентеров, — нажать неожиданно с двух сторон и прорвать наш заслон.

Штаб уже разработал контрмеры. Причем весь наш план построен на вашей меткости.

— Мне поручается сбить флаг? — догадался Чебрецов.

— Да! Но это еще не все! Как только на рассвете вы увидите флаг — а вы его должны увидеть раньше противника, потому что будете к флагу гораздо ближе, — мы начнем операцию. Ваша задача — сбить флаг и не дать гитлеровцам возможности вновь вывесить его на башне.

Преимущества этой операции вам объяснять не надо: мы сохраним десятки, если не сотни, жизней солдат и офицеров дивизии. И еще одно: по данным разведки, гитлеровское командование может бросить на выручку окруженным только две части, сформированные на днях из юнцов. Перемолоть их — не велика для нас слава. Пусть живут! Может быть, людьми станут… Так что ваш выстрел на этот раз будет мирным выстрелом. Он принесет жизнь, а не смерть.

— Разрешите выполнять задание? — спросил Чебрецов, вставая.

— Выполняйте!

Ночь была темная, беззвездная. Ветер посвистывал в пробитых стенах церквушки. В местечке — ни огонька. Смутно угадывались очертания домов. Водонапорная башня стояла темным бесформенным пятном, возвышавшимся над другими постройками. До нее было метров триста.

Выверив прицел и перезарядив винтовку, Григорий Петрович прилег у самого пролома в стене на кучу обрушившейся с потолка известки. Медленно текло время. Чебрецов не волновался, но чувствовал, что сегодня он как-то по-другому ждет той секунды, когда надо будет, задержав дыхание, плавно нажать на спусковой крючок. В то утро он не смог объяснить это совсем новое чувство. Оно было легким и даже радостным. Снайпера не огорчало, что после выстрела по флагу его счет не увеличится. Он понимал: этот, как его назвал генерал, мирный выстрел стоит больше, чем все прошлые выстрелы.

Флаг появился, казалось, сам собой. Первый незаметный проблеск раннего утра пролетел над местечком, и Чебрецов увидел в оптический прицел колышущееся на фоне башни серое пятно. Прежде чем стрелять, надо было определить, как прикреплен сигнал, увидеть древко, к которому привязано белое полотнище.

Наконец глаза снайпера различили толстый железный прут, воткнутый в щель между кирпичами у самой крыши.

Это открытие поразило Чебрецова. Срезать пулей толстый металлический прут — задача почти невыполнимая. Как же сбить флаг? Раздумывать было некогда. Григорий Петрович представил себе вражеских наблюдателей, которые шарят биноклями по местечку, ожидая рассвета. Еще минута-другая, и белое полотнище будет видно на любом расстоянии!

Снайпер вскинул винтовку и прицелился в трещину между кирпичами, зажимавшими прут. Выстрел гулко раздался под сводами церкви. С потолка обвалился новый слой штукатурки. Чебрецову засыпало глаза. Пока он, отчаянно ругаясь, протирал их рукавом, с запада донеслось близкое перестукивание пулеметов и автоматов.

Облако белой пыли осело. Григорий Петрович, не таясь, высунулся из пролома. Флага на башне не было. А грохот боя все нарастал. Выполнялся план генерала Прохорова: солдаты вели ураганный огонь, чтобы окруженные приняли ложную шумиху за настоящую схватку.

Чебрецов занял прежнюю позицию. Но никто из гитлеровцев не пытался вновь вывесить флаг. Они были уверены, что сигнал замечен и отступившие накануне войска пробиваются на помощь. Сконцентрировав свои силы в кулак, воинская часть ринулась из укрепленного местечка. Фашистам дали возможность выйти в поле, отрезали от укрепленного пункта и взяли в клещи. Они сдались без боя…

В тот же день генерал вторично вызвал Чебрецова и вручил ему ружье с дарственной надписью.

— Я наградил бы вас боевым оружием, — сказал он, — но войны осталось на неделю, а там вы опять учительствовать станете — на что вам пистолет! Дарю вам охотничье ружье. Но уговор — бить только по волкам, а то с вашим глазом и дичи на Руси не останется!

— Есть бить только по волкам! — ответил снайпер. И, встретив одобрительный взгляд генерала, попросил: — Разрешите мне открыть новый счет — счет мирных снайперских выстрелов!

Генерал подумал.

— Хорошо! Можете считать сегодняшний выстрел первым в этом счете. А вот вам и документ об открытии мирного счета. — Генерал подал Чебрецову белый флаг, сбитый снайпером с башни.

* * *

Минуло четырнадцать лет. Зимой ружье висело на

Каждый год Григорий Петрович менял место отдыха. Летом 1959 года он уехал на Урал и снял комнатку в одной деревеньке, раскинувшейся в предгорьях главного хребта на берегу быстрой, но неширокой речки. В окрестностях было много пещер. Григорий Петрович не любил мрака подземелий, он побывал в них только однажды, да и то в тот день, когда в деревне поднялся переполох: пропали пятеро местных ребятишек. Это случилось не в первый раз. Колхозники знали, что ребят надо искать в пещерах. Но все же родители пропавших волновались. Ходили слухи, что нижние галереи пещер тянутся на десятки километров. Мало ли какие несчастные случаи могли произойти там с ребятишками.

Все обошлось благополучно. Заблудившихся в лабиринте исследователей разыскали и с факелами развели по домам. По дороге их отчитали как следует, а кой-кому достались и подзатыльники. Но ребята шли героями. Чувствовалось, что не пройдет и недели, как они вновь заберутся под темные гулкие своды.

— Надо бы заколотить вход, — предложил кто-то.

Но, во-первых, вход был не один, а во-вторых, кому охота заниматься пустяками. И о пещерах скоро позабыли.

Григорий Петрович по своему обычаю вставал с солнцем, переправлялся через реку и без устали лазал по прибрежным осокорям в поисках волчьих выводков. С каждым днем он поднимался все выше по реке. Место было безлюдное, глухое. Иной день ни один человек не попадался ему навстречу. Но однажды, дойдя до крутого поворота реки, он с удивлением увидел целый палаточный городок. На берегу расположилась большая партия геологов и саперов.

В этом месте река огибала гору. Скалы нависали над говорливым потоком. А вверху буйствовали заросли диких кустов.

— Что нашли, разведчики недр? — спросил Григорий Петрович, поздоровавшись с обедавшими у костра геологами.

— Это находка давняя, — ответила молодая женщина. — Руки только не доходили до нее. — Она указала на гору.

Григорий Петрович заинтересовался. Он преподавал в школе географию и больше всего любил проводить уроки о полезных ископаемых. Встреча с геологами могла открыть ему какую-нибудь интересную историю.

— Расскажите, если не секрет! — попросил он.

Секрета не было. Лет пять назад здесь обнаружили магнитную руду. Но запасы ее оказались небольшими. Поэтому тогда добывать руду не стали. А сейчас снова вернулись к месторождению. Привлекало к нему то, что, по предварительным сведениям, добычу можно было вести открытым способом. Для проверки к безымянной горе выслали геологов и саперов. Им поручили снять верхние напластования, прикрывающие руду.

С того дня Григорий Петрович зачастил в палаточный городок. Об открытом способе добычи он знал только по рассказам и рисункам. И всякий раз, когда речь на уроке заходила об ископаемых, которые прямо с поверхности земли загребает ковш экскаватора, он чувствовал себя неловко перед ребятами. Теперь он мог восполнить свой пробел — от начала до конца проследить весь процесс подготовки к добыче руды открытым способом.

Через неделю вершина горы была нашпигована взрывчаткой. Аммонал заложили с таким расчетом, чтобы вскинутая взрывом порода не обрушилась в реку и на палатки. От каждого взрывателя бежали две проволочки. У реки они соединялись в один довольно толстый электрический кабель, который, перескочив по вехам над водой, тянулся в палатку. По сигналу электрическая искра побежит оттуда по проводам и одновременно воспламенит все запалы. Условились о сигнале: после третьей красной ракеты минер должен включить ток.

С утра гору оцепили. На тропинках вывесили предупреждающие объявления. Но эти предосторожности казались излишними. Ни на реке, ни в ближайших лесах не было ни души. Даже птицы улетели, будто почувствовали опасность.

Григорий Петрович отошел по берегу метров на двести от лагеря геологов. Отсюда открывался прекрасный вид на безымянную гору и речку, серебряным поясом сверкавшую у подножия. Буйная зелень диких кустов густой всклокоченной шапкой прикрывала вершину горы, и только в одном месте чернела плешина голой земли. Года три назад кто-то развел тут костер и огонь спалил ближние кусты. Из лагеря геологов эта плешина была не видна.

Чебрецов присел на пенек, положил ружье на колени. Ждать оставалось недолго. Через несколько минут взрыв сбросит с горы зеленую шапку вместе с пластами пустой породы. И веками прятавшийся от людей железняк очутится на поверхности. Греби его хоть лопатой!

С сухим треском взлетела первая ракета.

Отстегнув кожаную крышку футляра, Григорий Петрович поднял фотоаппарат. Солнце заливало и гору, и речку, и палаточный городок. Объектив впитывал это разнообразие красок и форм, переворачивал и показывал их Чебрецову в уменьшенном, резко очерченном виде. Стекло отражало все, каждую мелочь: и вехи над водой, и электрический кабель, и мелкую речную рябь, и темную, выгоревшую полянку на горе́.

Взмыла вверх вторая ракета.

Чебрецов приготовился сфотографировать момент взрыва. Он еще раз проверил фокус и заметил в кустах у плешинки какое-то движение. Что-то мелькнуло, кусты раздвинулись, и на полянку вышел мальчишка. За ним второй с красным флажком, третий, четвертый… А кусты все шевелились — кто-то еще пробирался сквозь них.

Фотоаппарат выпал из рук и, звякнув, ударился о пень. Григорий Петрович растерялся. Он вскочил и бросился к лагерю, но сразу же понял, что добежать не успеет. Тогда он открыл рот. Ему хотелось крикнуть так пронзительно и страшно, чтобы все геологи и подрывники вздрогнули и замерли, услышав нечеловеческий вопль. Но вместо крика из пересохшего, сжатого ужасом горла раздался лишь хрип. Чебрецов отчаянно замахал руками, чтобы привлечь чье-нибудь внимание. В левой руке он держал ружье и, размахивая им над головой, случайно ударил по уху прикладом. Боль, как запал в заряде, взорвала оцепеневший от страха мозг. Бывший снайпер увидел спасение.

Плашмя упал он на землю и прицелился в кабель, висящий над рекой. Третья красная ракета уже порхнула к небу, когда громыхнул выстрел из нарезного ствола. Григорий Петрович зажмурился и опустил голову.

Взрыва не последовало. Перерубленный пулей кабель свисал с вехи над водой…

Вечером дом, в котором поселился на лето Чебрецов, посетили две делегации. Первую возглавлял начальник «Металлостроя» — Прохоров. Он срочно прилетел из областного центра расследовать случай. Но виновных не было. Ребята с утра забрались

Когда Прохоров вместе с подрывниками вошел в комнату Григория Петровича, тот возился с разбитым фотоаппаратом.

— Здравствуйте! — баском произнес начальник.

— Добрый вечер! — ответил Чебрецов, взглянул на вошедших и вдруг широко улыбнулся. — Здравия желаю, товарищ генерал! — отчеканил он.

Прохоров подошел поближе, узнал бывшего снайпера, взял его за плечи и поцеловал.

— Значит, счет растет? — спросил он.

— Туго! — ответил Чебрецов.

— За один такой выстрел можно своей жизни не пожалеть! — сказал Прохоров и вновь обнял Чебрецова.

Вторая делегация пришла уже к ночи. Это были колхозники и ребята, путешествовавшие по пещере.

— Чем отблагодарить тебя, сынок? — спросила старуха, внук которой верховодил местными мальчишками.

— Подарите мне флажок, с которым вы на гору вышли, — обратился Григорий Петрович к ребятам.

В ту зиму на стене у Чебрецова рядом с ружьем, украшенным двумя серебряными планками, висело уже два флага: один белый — из-под Берлина, второй красный — с Урала…

* * *

Дрова в бочке догорели. Но чайник все еще напевал свою кипучую мелодию. В землянку заглянул серый рассвет.

— Ну вот, и скоротали ночь… — сказал Григорий Петрович. — Я теперь побреду домой, а вам — ни пуха, ни пера! Тумана, кажется, нет! Поохотитесь вволю!

Все вместе подошли к перешейку. Чебрецов попрощался со стариками, подтянул повыше голенища охотничьих сапог и стал переходить протоку.

— Э-эй! — окликнул его Куприяныч.

Григорий Петрович обернулся.

— Подожд-и-и-и!

Чебрецов вышел на берег и остановился. Старики тоже перешли речку.

— Что же вы? Зорька на носу! Утки сейчас прилетят!

— А… Пущай их! — махнул рукой Евсей. — Думаешь, без уток и жить нельзя? Еще как можно! За милую душу…

Втроем зашагали домой по узкой прибрежной стежке.

Лес просыпался. Где-то в кустах пиликнула пичуга. За ней вторая, третья… И вот уже отовсюду зазвучал разноголосый радостный щебет.

Красным околышком огненной шапки приветливо кивнуло из-за горизонта солнце.

Порхнул ветерок. Мирно и спокойно задышало озеро.

Даль была ясна и прозрачна.

Сенькины голуби

В третьей четверти в шестой класс пришел новичок — Сенька Бухвалов. Странный был он паренек. Учился хорошо. Одевался чисто, с иголочки. А пионерский галстук носил с превеликой тяжестью. Чуть выйдет из школы, — раз его в карман, будто стесняется. И еще очень он не любил уроки по труду. В столярной мастерской работал спустя рукава. И учитель буквально «натягивал» ему тройку за кривую табуретку или колченогую подставку для цветочного горшка.

Ребята относились к Бухвалову по-разному: одним он нравился, другие пренебрежительно называли его белоручкой.

— Какой он белоручка! — возражали им. — У него мать дворничиха и отца нет! Откуда ему быть белоручкой?

— А галстук почему на улице не носит?

Сторонники Сеньки не знали, что ответить на этот вопрос.

Однажды разговор о галстуке зашел при Бухвалове.

— Детская забава! — внушительно ответил Сенька. — Комсомольский значок или партизанскую медаль — вот это я бы носил! А тут — подумаешь!

Ребята заспорили, но переубедить Бухвалова не смогли. Когда ему напомнили о пионерском долге, он сказал:

— Долг я выполняю — в школу и на сборы отряда прихожу в галстуке.

Действительно, на сборах и в школе он всегда был в галстуке, и от Сеньки отступились. Но получилось так, что вскоре о Бухвалове опять пришлось заговорить.

Произошло это в День птиц.

Школа давно готовилась к празднику. Ребята мастерили скворечники, кормушки, красили их, шлифовали наждачной бумагой, спорили, чей домик лучше. А Сенька под всякими предлогами отлынивал от работы: то у него уроки не выучены, то мать прихворнула, то еще что-нибудь.

В День птиц вся дружина собралась на школьном дворе, чтобы пойти в соседний парк и укрепить на деревьях кормушки и скворечники. Колонну пионеров украшали плакаты, силуэты пернатых друзей, вырезанные из фанеры.

Вышли два барабанщика. Пионервожатая вынесла знамя дружины. Она посмотрела, кому бы его вручить, но у всех, кроме Сеньки, руки были заняты.

— Бухвалов! — позвала пионервожатая. — Пойдешь впереди со знаменем!

А Сенька будто и не слышал — отвернулся и, растолкав ребят, пошел в сторону.

— Бухвалов! — еще раз позвала вожатая.

Сенька и ухом не повел.

— Не слышишь, что ли? — закричали ребята.

Сенька, скорчив кислую физиономию, подошел к вожатой.

— Ну, давайте! — буркнул он. — Точно я один… Прицепились! — и сердито протянул руку к древку.

Пионервожатая решительно отстранила его руку.

— Так знамя не принимают! — твердо сказала она и обратилась к пионерам:

— Кто понесет знамя?

Охотников нашлось много. Знамя понес Саша Гвоздиков. А Сенька одиноко поплелся в хвосте колонны.

В субботу собрался совет дружины. Докладывала о поведении Бухвалова Галя Ревунова.

Пока она горячо, с обидой в голосе рассказывала о вчерашнем происшествии, Сенька сидел у окна и с наигранным равнодушием смотрел на школьный двор. Над домом кружились голуби.

По двору, шаркая метлой по асфальту, шла Сенькина мать. Она приблизилась к стене дома, укоризненно покачала головой, посмотрела вверх — на птиц, взяла скребок и стала счищать с тротуара голубиный помет.

Галя кончила говорить. В классе поднялся шум.

— А он не только со знаменем так! — крикнул Гвоздиков. — Он и ко всему!.. Ни одного скворечника не сделал! А почему?.. Птиц ты любишь?

— А за что их любить? — спросил Сенька. — Вон ваши птицы! — Он кивнул на двор. — Мать от них покоя не видит!

Ребята повскакали из-за парт к окнам и долго смотрели, как пожилая женщина убирает двор. Работа была нелегкая. Узенькие плечи Сенькиной матери так и ходили под серенькой кофточкой, острые лопатки резко оттопыривались под ситцем.

Кто-то вздохнул на весь класс.

— А ты хоть дома матери помогаешь? — спросила Галя.

Сенька не успел ответить — пионеры возмущенно зашумели:

— Да, помогает он, как же!

— Его заставишь, белоручку!

— А надо заставить!

— Идея! Пусть он помогает матери убирать двор!

Сенька вздрогнул. Ноздри у него нервно заиграли, задвигались.

— И чтоб ни одного следа не было на асфальте! Каждый день проверять будем!

— А вы думаете, он станет выполнять наше поручение? — крикнула Галя Ревунова. — Не верю я ему! Пусть даст честное пионерское слово вот тут — перед знаменем дружины!

В классе стало тихо. Тогда слово взяла пионервожатая. Она сказала:

— Перед знаменем дают слово те, кому знамя дорого. А если к знамени относиться так, как Бухвалов, то и слово ничего не значит.

— Так! — зло выпалил Сенька. — И нечего меня прорабатывать! Что это за знамя? Игрушка для маленьких! Купили в магазине — и все! Я их десяток могу накупить! Каждому по штуке! А насчет двора… Это мы посмотрим!

А дальше произошло совсем неожиданное: Сенька вскочил и выбежал из класса, громко хлопнув дверью.

Сбор продолжался без Бухвалова. Обсуждали, что делать с Сенькой. Предложений было много. Ребята даже хотели исключить его из пионеров. Но, когда пыл поугас, кто-то произнес подслушанную у взрослых фразу:

— Надо воспитать в нем уважение к нашему знамени.

И сразу же возник вопрос — как? Вспомнили разные истории, связанные со знаменами. Набралось много интересных случаев, но ни один из них не имел никакого отношения к знамени дружины. И пионерам стало обидно. Есть ведь такие счастливые дружины, у которых знамя имеет свою героическую биографию: было на фронте, лежало в тайнике во время войны. А у них? Стоит себе в пионерской комнате, и ни одного подвига под ним не совершено!

— Попросим запустить его на ракете! — предложил Гвоздиков. — У нас будет знамя, которое летало в космос!

Мысль была заманчивой, но никто не поверил, что ее можно осуществить. Гвоздиков выдумал другое.

— Пошлем в Антарктиду!

На этот раз никто не возражал. Ребята сочинили телеграмму. «Дорогие полярники! Посылаем вам самое ценное, что есть в нашей дружине — знамя. Хотим, чтобы оно покрылось славою, чтобы никто не смог смотреть на него равнодушно. Пионеры 31 школы».

Пионервожатая в душе не одобряла решение ребят, но у нее было правило: поправлять их как можно реже. Она не вмешалась, и к вечеру посылка со знаменем поступила в почтовое отделение, а телеграмма полетела по адресу.

Сенька в это время продумывал до конца план, который возник у него на совете. «Я вам уберу двор! — угрожающе шептал он, сидя на подоконнике и злобно поглядывая на голубей, беспечно перелетавших с одного карниза на другой. — Тоже еще, нашли поручение! Достаточно того, что мамка из грязи не вылезает! А меня не заставите!»

Через полчаса он спустился во двор. В правом крыле дома рядом с механической прачечной была дверь от небольшой каморки в подвале. Здесь дворники хранили метлы, скребки, лопаты и прочий нехитрый инвентарь. Замка на двери, как всегда, не было.

Сенька нырнул в каморку, зажег электричество, осмотрелся.

— Не приходила еще! — проворчал он про себя и вышел наружу.

Долго бродил он по двору, не спуская глаз с ворот дома. Наконец появилась женщина, которую он ждал с таким нетерпением. Она несла чемодан. Белый, как у врача, халат выглядывал из-под пальто. Но Сенька знал, что это не врач. Женщина работала на санитарно-эпидемической станции.

Вчера днем она, оставив тяжелый чемодан в каморке, обошла половину дома и расспрашивала у жильцов, есть ли в квартире мыши или крысы. А вечером спустилась в каморку, приготовила какие-то круглые пилюли и разнесла их по квартирам, в которых были обнаружены грызуны.

Сегодня женщина сначала свернула в домоуправление. Сенька ждал. Вышла она вместе со старшим дворником. Они на минуту скрылись в каморке. Затем женщина уже без чемодана направилась на очередную лестницу, а старший дворник вернулся в домоуправление.

Если бы чемодан закрывался хотя бы на один замочек, Сенька не стал бы его открывать. Но крышка защелкивалась на две обычные дужки. Они легко отстегнулись. В чемодане стояли банки с притертыми стеклянными пробками. Сенька наудачу открыл одну из них и зажал в ладони десяток серых плотных шариков.

Стрелой взлетел он по лестнице на четвертый этаж. Матери дома не было. Это вполне его устраивало. Зашипел зажженный газ. Кинув в кастрюлю с водой несколько горстей пшенной крупы, Сенька бросил туда же взятые из чемодана шарики.

Перед заходом солнца Сенька снял с гвоздика ключ от чердака, забрал с собой кастрюлю с распаренной крупой и через чердачное окно вылез на крышу.

Такого богатого ужина голуби еще никогда не получали. Они дружно забарабанили клювами по кровельному железу.

Мальчик видел, с какой доверчивостью суетились они вокруг его ног, и что-то заболело у него в груди, засосало под ложечкой. Но он пересилил тревожное чувство и высыпал на крышу остатки каши.

Дома Сенька долго тер песком кастрюлю и мыл руки. У него было такое ощущение, будто отрава прилипла к пальцам. Ладони жгло, под ногтями горело. Ложась спать, он засунул руки под подушку. Ему слышалось торопливое постукивание голубиных клювов…

В воскресное утро на дворе большого дома поднялся переполох.

Первой вышла на двор мать Сеньки. Она привычно посмотрела по сторонам, решая, с чего начать уборку, и вдруг, испуганно всплеснув руками, подбежала к стене. Неяркое утреннее солнышко освещало трупики голубей. Они лежали вытянув лапки. Их было с десяток. Смерть застала голубей наверху, под крышей. Они упали ночью оттуда и сизыми безжизненными комочками пестрели на асфальте.

Дворничиха запричитала. Нагнувшись над ними, она взяла одного сизокрылого красавца, потом другого, третьего. Ни один из них не подавал признаков жизни.

Вскоре вокруг собралась толпа. Люди выходили на улицу веселые и бодрые — впереди весенний воскресный день. Но через секунду их лица мрачнели.

Вышли на утреннюю прогулку и Саша Гвоздиков с отцом — шофером такси. Они присоединились к толпе. Саша, как увидел голубей, так и замер, приоткрыв рот. Его отец нахмурился и стал крутить пуговицу на пальто.

— Не иначе как дворники отравили! — сказала старуха из 41-го номера. — Надоело убирать за голубями — они им и подсыпали какой-нибудь дряни!

— Кому же еще? — поддержал старуху Сашин отец. — И подсыпали известно чего — мышьяка. Вчера крысоловы по дому ходили. У них и взяли!

Бухвалова, услышав такие обвинения, растерялась и не могла произнести ни слова. Зато другая дворничиха с яростью обрушилась на Сашиного отца.

Во дворе еще переругивались, когда открылась дверь и появился Сенька. Он удивленно посмотрел на толпу, на мертвых голубей и побледнел. Пальцы у него сжались. Он почувствовал в ладонях вчерашнее жжение.

— Твоя работа? — глухо спросил Саша.

— Моя… — сознался Бухвалов и побледнел еще больше.

— Прохвост! — крикнул кто-то хриплым голосом.

— Чему их только в школе учат!

— Небось, мать подговорила!

— Сознавайся!

Толпа загудела, задвигалась, Сенька прислонился к стенке. Дворничиха, подняв метлу, побежала к сыну. Но он не стал ждать, когда метла опустится на его плечи, и бросился со двора.

Вначале Сенька ничего не видел перед собой. В глазах мелькали голубиные лапки и гневные лица людей. Мысли у него разлетелись во все стороны, и он никак не мог сосредоточиться на чем-нибудь

Говорят, что трудно исправить характер. И это верно. Иной раз годы уходят на то, чтобы отделаться от дурной привычки. Но встречаются в жизни моменты, когда человек меняется в один день, даже в один час. Обычно это происходит после большого потрясения.

Нечто подобное пережил и Сенька. Он понял, что совершил ужасное, непоправимое. Теперь он готов был убирать весь двор, улицу, только бы все это — и ссора с ребятами, и отравленная каша, и мертвые голуби — оказалось сном. Отчаяние охватило его. Бесцельно бродил он по улицам, не зная, куда деться, что делать…

Утром в понедельник у входа в школу задолго до звонка собрались мальчишки шестого класса.

— Дадим ему звону, а потом пойдем к директору и скажем, чтобы его убрали из нашего класса! — торопливо шептал ребятам Саша Гвоздиков.

Все согласились с ним, потому что случай был потрясающий и ни у кого не поворачивался язык предложить какую-нибудь обычную меру наказания. Даже девочки, узнав о решении ребят, не возразили ни слова.

Но Сенька не показывался. До начала урока оставалось минуть пять, а его все не было.

Вдруг из школы выбежала Галя Ревунова.

— Ребята! — закричала она. — Телеграмма пришла! От полярников! Знамя наше принимают!

Забыв о Бухвалове, все кинулись за Галей в пионерскую комнату. Телеграмма пошла по рукам.

«Благодарим за подарок, — сообщали полярники. — Знамя вручим самым смелым исследователям Антарктиды. Чувствуем — вашей дружине что-то неладно. Напоминаем — нет таких трудностей, которыми не справится коллектив. Создайте его. Сообщите успехах — тогда вернем знамя».

Обсудить телеграмму пионеры не успели — прозвучал звонок. Пришлось усесться за парты. Место Сеньки осталось пустым — он в школу не пришел.

В этот день ребята плохо слушали уроки, а на переменах собирались в кучу и спорили. Одни говорили, что у них есть коллектив, что Сеньку в счет принимать не надо. А другие считали, что коллектива нет.

— В дружном коллективе таких вещей не бывает! — горячилась Галя. — Мы все виноваты и отвечаем за Бухвалова! Не так с ним поступили, вот он и натворил!..

Эти фразы Галя повторяла каждую переменку, и к концу уроков даже Гвоздиков перестал ей возражать.

* * *

Сенька сидел дома и бессмысленно перебирал голубиные яички. Когда позвонили, он нехотя пошел в прихожую, распахнул дверь и испуганно отступил внутрь коридора. У дверей толпились одноклассники.

Они вошли в комнату. Сенька успел прикрыть яички.

— Чего в школу не пришел? — спросил Гвоздиков. — А мы думали, что ты заболел — уроки тебе принесли, — добавил он, но Галя перебила его.

— Знаешь что? — сказала она Сеньке. — Хочешь, мы будем помогать тебе убирать за голубями?

Напоминание о голубях заставило Сеньку болезненно сморщиться. Галя решила исправить свою оплошность.

— А ты знаешь, как они быстро размножаются? — затараторила она. — Я у мамы спрашивала. Она на инкубаторной станции работает — все знает! Через два года их будет больше, чем было до… Ну, до… воскресенья!.. А убирать тебе поможем! Ладно?

— А что там убирать? Теперь убирать нечего, — прошептал Сенька. — Я вот хотел… — он сдернул с яичек газету. — Да не достать до гнезд…

Ребята придвинулись к столу.

— Во здо́рово! — сказал Саша. — А где достал?

Сенька рассказал все начистоту.

Еще в субботу он решил не приходить в школу, пока не сделает так, чтобы голубей на их доме стало столько же, сколько и раньше. Сенька слышал, что голубей можно приучить к новому месту, и решил наловить их. Он ездил по городу в поисках дома с голубями. Дом-то он нашел, а вот поймать птиц не сумел. Лишь к вечеру Сенька увидел высокое здание в строительных лесах. Вокруг беспокойно летали голуби. И Сенька догадался, как надо действовать: незачем ловить голубей, надо достать яички и положить их в гнезда на своем доме.

Утром, в понедельник, забрав пустой портфель, он приехал к ремонтирующемуся зданию и упросил рабочих достать из гнезд яйца. Рабочие согласились, потому что яички все равно погибли бы: во время ремонта гнезда приходилось разрушать. Радостный вернулся Сенька домой, забрался на крышу, но до голубиных гнезд дотянуться не смог. Напрасно он собирал яйца.

— Мальчики! Они же испортились! — воскликнула Галя. — Я знаю! Когда яички уже начали высиживать, их нельзя остужать — цыплята погибнут!

Долго в тот день совещались ребята в Сенькиной комнате и кое-что придумали…

Бухвалов больше не пропускал занятий. После уроков они вдвоем с Гвоздиковым каждый день уходили в столярную мастерскую и часа по три строгали там доски и сколачивали какие-то ящики и клетки. Остальные пионеры разъезжали по городу, побывали в ремстройконторе. Они интересовались адресами домов, которые предполагалось вскоре ремонтировать.

И вот как-то во второй половине дня Сашин отец подвел такси к самой школе. Ребята погрузили обитый ватой ящик в машину. На дне ящика под мягкой подстилкой лежала грелка. Такси с Сашей и Сенькой двинулось по заранее намеченным адресам. А к вечеру оно подошло к инкубаторной станции. Ребят встретила Галя Ревунова, ее мать и директор — молодой орнитолог, недавно окончивший институт. Сотню свежих тепленьких яичек уложили в шкаф. Директор лично разработал для голубиных яичек особый режим. Кое-кто из работников инкубаторной станции сомневался в успехе, но напрасно.

Птицы вылупились тогда, когда большинство школьников уже разъехалось на летние каникулы. Но Сенька, Саша и Галя это лето проводили в городе. Всю заботу о птенцах, помещенных в зооуголке, они взяли на себя.

Наступило первое сентября. Ожила, зашумела школа. В большую перемену во дворе у одного из школьных окон выстроился пионерский отряд. К стеклу изнутри комнаты прижалось возбужденное Сенькино лицо, почти такое же красное, как галстук на его шее.

— Можно! — крикнул он.

Запел горн. Ударили барабаны. Сенька распахнул настежь окно, открыл дверцу большой клетки. Первые голуби вспорхнули на подоконник, неторопливо посмотрели на ребят, скособочив головы, глянули на небо. Там беззаботно кружилась стая уцелевших обитателей дома. Взмахнув крыльями, молодые Сенькины голуби ринулись вверх и смешались с пернатыми старожилами. А из окна все летело и летело веселое сизокрылое пополнение.

В тот же день пионеры послали полярникам новую телеграмму: «Коллектив создан. Ждем наше знамя. Равнодушных нет».

Год жизни

И дернуло же их пойти по этой улице! Выбери они любой

Шли они ранним утром на электричку, чтобы поехать в Ленинград на демонстрацию. Торопились, потому что от вокзала до строительного треста далеко, а трамваи первого мая с восьми часов не ходят по главным улицам. Вася Кругляков нес знамя, которое завоевала их бригада в первом квартале. Дмитрий Русов на ходу пиликал на гармошке. Было не больше пяти часов. Поселок еще не проснулся. Каменщики удивились, когда увидели, что навстречу им движется толпа подростков. По бокам шли конвойные. Но даже если бы и не было конвоиров, всякий отличил бы этих подростков от других. Одеты они были нормально, чисто. Да и сами не казались ни голодными, ни грязными, тем более, что вели их прямо из бани. И все же какая-то печать лежала на них. Это возвращались в колонию несовершеннолетние преступники.

Шагали вразвалку, безучастные и к празднику, и к весне. Хмурились, когда встречались взглядом с прохожими. Одни стыдливо отворачивались, другие небрежно сплевывали тонкой струйкой, пропущенной сквозь зубы.

Увидев колонистов, молодые строители перестали шутить и смеяться. Кому приятно встретить заключенных, да еще в такой день, как Первое мая, когда все — и природа, и люди — поют о свободе и счастье! Васю Круглякова передернуло. Дмитрий Русов сощурился и с сожалением посмотрел на толпу правонарушителей. Пальцы его продолжали механически перебирать планки, и гармонь будто всхлипнула.

В эту минуту они поравнялись — молодые каменщики и несовершеннолетние преступники. Услышав гармонь, один из колонистов — плотный парень с косой челкой над правым глазом — повернул голову.

— Замолчь, ты! Разыгрался! — сиплым голосом выкрикнул он.

— Самоедов! — окликнул его конвойный.

Парень свирепо сверкнул глазами и отвернулся.

После этой встречи и испортилось настроение у каменщиков. Русов снял руки с гармошки. Кругляков закрутил развернувшееся было знамя.

— Озлоблен парень — произнес Илька Карасев.

— Так им, чертям, и надо! — оборвал его Вася Кругляков. — Нечего жалеть!

— Как не жалеть? — поддержал Ильку Дмитрий Русов. — Тоже люди… Ошиблись разок, другой… Мало ли что в жизни бывает!

— А вот что бывает! — ответил Кругляков. — Моя мать стояла в очереди за хлебом в 1942 году. А такой вот сопляк выдернул у нее сумочку из рук. В сумке продовольственные карточки были. И через месяц умерла она с голоду… Последние крохи мне отдавала… Понял?

— Ты фашистов вини! — сказал Илька Карасев. — Не было б их, — не было б и сопляка. И мать твоя жива бы осталась.

— А сейчас кого винить прикажешь? — с иронией спросил Вася.

— Кого? — переспросил Дмитрий Русов. — А всех по очереди: тебя, себя, его…

— Эти красивые слова ты для другого случая прибереги! Таких не перевоспитаешь… Ты видел, как он на знамя посмотрел? Волком! Вражонок растет!

— Перегибаешь ты, Вася! — сказал Илька. — Какой он вражонок! Ну, запутался парень, попался; срок дали — злость взяла… На людях шипит, а ночью, наверно, уткнется в подушку и плачет по мамке, по школе… Можно перевоспитать…

— А ты попробуй!

— А что я один? Давайте все…

Предложение Ильки Карасева повисло в воздухе. Никто его не поддержал. Отмолчались каменщики и не вернулись бы к этому вопросу никогда. Но вечером произошел новый случай, который заставил бригаду Васи Круглякова еще раз задуматься о колонистах.

Из Ленинграда строители возвращались поздно, с последней электричкой. Поселок уже спал. Но праздничные огни горели на улицах. На поселковом совете во весь фасад здания стояла цифра 1, неоновые трубки, изгибаясь, излучали мягкое сияние и составляли слово — «мая». С крыши кинотеатра через каждую минуту беззвучно взлетала ввысь по пологой кривой электрическая ракета. Миром и тишиной веяло от каждого дома.

Тревожный милицейский свисток прозвучал совсем некстати. За углом послышались торопливые шаги. Какой-то парень выскочил из-за дома.

— Стой! — неслось ему вслед. — Держи-и-и!

— Везет нам сегодня! — сказал Илька. — Нахулиганил… Задержим, что ли?

Каменщики раздвинулись и перегородили улицу. Парень увидел их, остановился, мотнул челкой и растерянно посмотрел по сторонам. Новый свисток подхлестнул его. Он пригнул голову и бросился прямо на Васю Круглякова. В одной руке у Васи было древко знамени, он мог действовать только левой рукой. Но Кругляков был крепок и ловок. Подцепил он парня под подбородок и придавил за шею.

Парня окружили. Вася отпустил его. И все узнали в нем колониста, обругавшего их утром.

— Сбежал! — догадался Илька.

Парень метнул на него затравленный взгляд.

— Отпусти ради, праздника! — шепнул он.

— Иди-ка ты… — ответил Вася.

— А что? Теперь он может исправиться! — произнес Русов.

— Да-да! Понял, как же! — возразил Вася и схватил парня за шиворот.

— Не трожь! — дернулся тот в сторону. — Я человек полуинтеллигентный!

Каменщики улыбнулись.

— Почему ж «полу»? — усмехнулся Вася. — Ты полный… урод!

Подоспели милиционер и двое из охраны.

— Спасибо, товарищи! — сказал один из них и подтолкнул беглеца. — Идем! Шагай, шагай…

Каменщики пошли к общежитию. На душе было скверно. Даже Вася Кругляков, посмотрев на расстроенные лица ребят, почувствовал себя неловко.

— Н-да-а! Не то! — сказал Дмитрий Русов. — По таким праздникам амнистии обычно бывают.

Кругляков обозлился.

— Чем ты думал? Все равно через день его схватили бы! Куда ему деться? Таким путем из колонии не уйдешь!

Переругивались и спорили до самого общежития. Легли спать недовольные друг другом. Уже из-под одеяла Русов проворчал на всю комнату:

— Герои какие! Всей бригадой облаву устроили!

— Поплачь! — огрызнулся Вася. — Иди его по головке погладь, а он тебе в карман в это время залезет!

Утром встали поздно. Солнце совсем по-летнему заливало комнату. Но каменщики все еще хмурились и не то, чтобы вовсе не разговаривали с бригадиром, но обращались к нему только в крайнем случае. И Вася Кругляков чувствовал это.

Никогда раньше в бригаде не было раздоров. Даже до того дня, как им присвоили звание бригады коммунистического труда, каменщики жили дружно, душа в душу, понимали друг друга с полуслова и не спорили ни по мелочам, ни по крупным вопросам.

Полдня продолжались натянутые отношения. Первым сдался Вася.

В столовой он всегда садился на почетное бригадирское место — во главе двух сдвинутых вместе столов. И кому бы официантка ни приносила суп или второе, первую тарелку каменщики передавали бригадиру. Но сегодня тарелка не пошла по кругу. Официантка поставила ее Ильке. Тот преспокойно взял ложку и зачерпнул суп…

Между первым и вторым, когда ребята сидели молча и уныло крутили хлебные шарики, Вася сказал:

— Ну, вот что! Хватит дуться! Кто прав, покажет, как говорят, история… А сейчас предлагаю сделать так: пойти в колонию и

Самый добродушный из всей бригады — Дмитрий Русов — посмотрел на бригадира и растроганно улыбнулся:

— Хороший ты мужик!.. И голова! Я бы никогда такое не придумал! А отдадут?

Повозиться пришлось много. Ходили в райком комсомола, в прокуратуру. Были в суде, где разбиралось дело Григория Самоедова, и добились своего. К следующему воскресенью все документы были оформлены.

Передача Самоедова коммунистической бригаде произошла утром в торжественной обстановке.

У высоких ворот колонии, распахнутых настежь, выстроилась под знаменем бригада Васи Круглякова. А за воротами вытянулись по линейке колонисты. Начальник колонии произнес короткую речь.

— Сегодня один из вас вновь получает право называться товарищем! — сказал он. — Товарищ Самоедов, шаг вперед!

Григорий, мотнув челкой, неловко, с правой ноги, выдвинулся из шеренги. Начальник вручил ему документы.

— Ворота перед тобой открыты. Хочется верить, что ты не вернешься обратно! Хочется, чтобы ворота все чаще и чаще распахивались перед выходящими из колонии. И пусть их никогда не придется открывать для новых несовершеннолетних преступников! Пусть наступит день, когда исчезнет последний уголовник. Он наступит тем скорее, чем больше будет таких коллективов, как коммунистическая бригада Круглякова, которая берет в свою семью товарища Самоедова.

Подростки зашумели, зашептались. Громкий голос спросил:

— А почему Самоеда берут?

Самоедов обернулся, ощерил зубы и погрозил кулаком. Начальник выразительно посмотрел на Круглякова. Вася понял, что надо объяснить выбор бригады.

— А вот почему! — крикнул он. — Все вы сами сможете выйти отсюда хорошими людьми. И это будет скоро! Очень скоро! А Самоедову нужна крепкая рука, чтобы помочь перешагнуть порог. Мы протягиваем ему руку, берем в свою бригаду, под это знамя и сделаем все, чтобы он не опозорил ни звания коммунистической бригады, ни красного знамени!

— Счастливого пути, товарищ Самоедов! — сказал начальник. — Можете идти — вы свободны!

Самоедов неуверенно шагнул к воротам. С завистью в глазах провожали его колонисты.

Подойдя к воротам, он еще раз обернулся назад, тряхнул челкой и переступил заветную черту. Ворота закрылись.

Каменщики заранее договорились ни о чем не расспрашивать Самоедова и не напоминать о его прошлом.

— Выкладывай свои планы! — сказал Дмитрий Русов, когда они отошли от колонии.

Самоедов резко вздернул плечами.

— Какие планы? Все планы у вас! Я что? Тьфу!.. Выкупили меня из колонии — и давайте, жмите… Только не очень, а то удеру!

— А уда? — спросил Илька.

— Ха! Куда? На север! Там рубль длинный! Денег — как грязи!

Кругляков с неприязнью посмотрел на Самоедова.

— А зачем тебе деньги? И знаешь ли ты, что это такое? Крупнее рубля в руках не держал! Да и тот не твой был!

Самоедов ответил ему таким же неприязненным взглядом и спросил:

— Ты сколько зашибаешь?

— Допустим, две сотни.

— А у меня пять в руках было! Чуешь разницу? И свободы — по горло! Я с флажком не бегал, как ты!

Вася с трудом удержал налившуюся для удара руку.

— Я для тебя его вынес! — сквозь зубы сказал он. — Да вижу, что напрасно! Не достоин ты! Зелен, если не хуже! И вот что я тебе скажу: не вздумай когда-нибудь дотронуться до знамени! Расшибу!

— Вот спасибочко за такое запрещение!

Самоедов клоунски поклонился.

Кровать нового члена бригады поставили в углу, подальше от двери и окон, чтобы он не вздумал ночью улизнуть.

Это была единственная предосторожность. В остальном каменщики ничуть не изменили устоявшиеся обычаи: шкафы, тумбочки, столы не запирали, деньги не прятали, а, наоборот, старались оставить их на виду, чтобы приучить Самоедова не дотрагиваться до чужого.

В первый же вечер ребята сложились и дали Григорию пятьдесят рублей на комбинезон и на то, чтобы он мог прожить до зарплаты.

— Заработаешь — отдашь, — сказал Илька.

— А сколько я буду получать?

— Первые месяцы рублей по сорок.

— А почему он две сотни огребает? — спросил Самоедов и кивнул на Круглякова.

— Научись работать, как он, и ты получишь. Да челку состриги — мешать будет!

— Это уж мое дело! — буркнул Самоедов.

На другой день бригада вышла на стройку. Самоедову поручили приготовлять и разносить раствор. Работал парень неплохо. Был он необычно сильный для своих пятнадцати лет и легко справлялся с делом. Кругляков несколько раз проверял качество раствора, но Самоедов точно выдерживал пропорции.

— Из тебя толк выйдет, товарищ Самоедов! — шутливо сказал Вася.

Самоедов шутку не принял.

— Все проверяешь? Надсмотрщик! — огрызнулся он.

— А ты все колешься? Дикобраз!..

В обед ударили в рельсу. Самоедов с ведром песка поднимался по сходням на второй этаж. Услышав сигнал, он оставил ведро на середине покатой доски с набитыми поперечниками вместо ступенек и пошел назад. Когда до земли осталось с полметра, Самоедов прыгнул. Доска спружинила. Ведро перевернулось, тяжело полетело вниз и чуть не упало на голову проходившему мимо Ильке Карасеву.

Голова-то уцелела, а пальцам на левой ноге досталось. Илька вскрикнул не столько от боли, сколько от неожиданности. Самоедов побледнел и посмотрел по сторонам так, будто ожидал удара. Но никто и слова не сказал. Для него это было пострашнее десятка хороших оплеух.

Илька крепился, проработал с час после обеда. Нога ныла все сильнее и сильнее. Наконец он не выдержал и ушел в амбулаторию.

Впервые за многие месяцы бригада Круглякова не дотянула до двухсот процентов дневной нормы.

Вернувшись с работы, каменщики увидели Ильку на кровати.

— Пару дней полежать придется, — виновато сказал он.

— Славно начали! — произнес Кругляков.

Самоедов стоял сзади всех. Он сдернул с головы новенькую кепку, шмякнул ее о пол и крикнул с надрывом:

— Можете отправлять назад! Не очень нуждаюсь! Что здесь, что там — все равно работать!

— Не психуй!

Если бы это грубое слово произнес кто-нибудь другой, Самоедов пришел бы в исступление. Но их сказал Илька. И парень сник, только губы у него задрожали.

Русов поднял с пола кепку, повесил ее на гвоздь. Ребята разошлись, а Самоедов остался у кровати Карасева.

— Сбегай-ка за мазью, — попросил Илька. — Готова, наверно. Вот рецепт.

Самоедов вышел.

Молчание, которое довольно долго продолжалось в комнате, нарушил Илька:

— И все-таки я доволен, что мы его взяли.

— Теперь жалеть поздно, — ответил Вася Кругляков. — Назад не приведешь — позор на весь город будет!

— Дело не в позоре, а в человеке… Плевать мне на пальцы! Честное слово, не жалею, потому что чувствую: забрало его за живое, проняло!

— Если воспитывать таким путем, так мы все скоро с поломанными руками и пробитыми головами ходить будем! — съязвил Кругляков.

— Вася, а ты как-то плохо к нему относишься, — сказал Русов. — Контры какие-то… Пикируетесь… Не подходи к нему с такой

— Верно… Но не могу простить его рассуждения про деньги. И про знамя тоже… Хочу! Знаю, что нужно, — и не могу!

— А ты через «не могу». Дай успокоиться человеку. Он же — комок нервов!..

Самоедов вернулся скоро. Из одного кармана он вытащил склянку с мазью, из другого — пол-литра водки.

— Мириться будем! — буркнул он и поставил бутылку на стол.

От удивленья Илька присел на кровати, потом вскочил на правую ногу и подскакал к столу. Взял бутылку.

— Будем! — сказал он, вышиб пробку, и поскакал дальше — к открытому окну.

Водка забулькала и полилась за окно.

— Ах, так! — вспыхнул Самоедов.

— Садись! — перебил его Илька. — Будем мириться… Только на другой основе! Водку у нас в бригаде не пьют. И ты не будешь! Билеты в кино купишь — пойдем! В театр позовешь — пойдем и спасибо скажем! В музей — тоже! Но и это не каждый день! Три раза в неделю у нас занятия в строительном техникуме. И ты будешь учиться! Сколько у тебя классов окончено?

Самоедов вдруг развязно улыбнулся.

— Я человек полуинтеллигентный. Мне такой коммунизм не поднять! Тяжел больно. А выпьешь, — смотришь: все расчудесно и коммунизм — вот он, тут уже!

— А пройдет хмель, — где твой коммунизм окажется? Ты построй его не в пьяном бреду, а в жизни! Чтобы шел ты и душа у тебя пела без водки и люди бы тебе улыбались! А сейчас от тебя шарахаются на улице! От этой челки… от ухмылки твоей… от слов! Ты пойми, что и как ты говоришь! Тебе пятнадцать лет, а послушаешь — страх берет! Опустился и распустился… Сколько, спрашиваю, классов закончил?

— Шесть, — глухо сказал Самоедов.

— Пойдешь в седьмой! Завтра же определим!..

Жизнь постепенно налаживалась. Самоедов трудно, медленно, но все же входил в колею. На стройке его стали обучать профессии каменщика. Руководил им Русов. Он же провожал его по вечерам в школу рабочей молодежи.

Однажды, только они вышли из общежития, Самоедов остановился.

— Дальше сам пойду! — сказал он.

— А не споткнешься? — спросил Дмитрий Русов.

Самоедов сунул ноготь большого пальца между зубов, зажал его и с громким щелком выдернул обратно. Это значило, что он давал честное слово.

— Ну-ну! — доверчиво произнес Русов. — Без провожатого оно лучше.

— Поверил? — воскликнул Самоедов, и в его глазах блеснула живая откровенная радость.

— Поверил! Почему не поверить?

— Так поверь и дальше! — страстным шепотом произнес Самоедов. — Убери ваши проклятые деньги! Я же ночи не сплю — караулю! А ну как ветром сдует или упадут случайно! Куда девались? Самоед украл! Я их каждый день пересчитываю, чтоб рубля не пропало. У бригадира сегодня рублевка куда-то делась, — я свою доложил!

Русов вернулся в комнату растроганный. Ничего не говоря товарищам, он подошел к тумбочке Круглякова. Деньги валялись наверху.

— Сколько у тебя здесь, Вася?

— А что? — насторожился Кругляков. — Тридцать…

— Пересчитай!

Заинтересованные каменщики окружили тумбочку. Вася стал считать. Оказалось ровно тридцать рублей.

— Мало! Ищи! — торжественно приказал Русов.

— Что ты комедию разыгрываешь? — спросил Кругляков, но заглянул под салфетку, в тумбочку, потом отодвинул ее от стены.

На полу лежал рубль.

Когда Самоедов вернулся с занятий, деньги уже не валялись на виду. Вася подал ему рублевку и протянул руку…

Приближался конец второго квартала. Бригада нажимала. Хотя Илька не работал из-за больной ноги всего неделю, процентные показатели были хуже, чем в прошлом квартале. Это объяснялось еще и тем, что каменщики тратили часть рабочего времени на обучение Самоедова. Так или иначе, а бригада из соседнего поселка, с которой соревновались каменщики Круглякова, оказалась впереди. Но зато теперь, когда Самоедов не требовал особого надзора, можно было поднажать.

Илька, Русов и бригадир работали красиво. Ни одного лишнего движения! Одна рука наметывает раствор, другая кладет кирпич. Никаких задержек! Глаз точно определяет место, куда должен лечь кирпич. И кирпич ложится намертво. За ним второй, третий… И растет стена с каждой минутой.

Самоедов еще не научился такому мастерству. Ему то и дело приходилось прибегать к помощи отвеса — проверять свою работу. Положит рядок-другой и смотрит, не отклонились ли кирпичи от вертикали, сохранилась ли горизонтальная линия. Проверки изматывали его. Опустит отвес и видит: выперлись кирпичи. Скрипнет зубами и начнет переделывать. А товарищи в это время уже новый ряд начинают класть.

Но ошибки повторялись все реже. Наконец наступил день, когда Самоедов ни разу не ошибся — кладка была идеальной. На другой день он попробовал ускорить темп. Понаблюдал, как действует Русов, и пошел класть кирпич за кирпичом. Работа увлекла его. Он не заметил, как пролетело время. В конце рабочего дня Самоедов взял отвес, опустил его у новой кладки. Между ниткой и стеной образовался крохотный уголок, расширявшийся книзу. Глаз еле улавливал его. Но он был.

Сердце у Самоедова екнуло. «Неужели разбирать кладку? Выбросить день впустую! И это в тот момент, когда товарищи экономят секунды!» И решил Самоедов исправить ошибку по-другому.

Утром, никому не сказав ни слова, повел он кладку дальше, намеренно отклоняя кирпичи внутрь. Думалось ему, что этим удастся выровнять стену.

После обеда подошел прораб, постоял, осматривая работу Самоедова, помолчал и зашагал прочь. А через минуту подбежал Русов. Он свесился со стены и сразу же обнаружил хитрость Самоедова.

— Иди принимать кирпич, — тихо сказал он и принялся разбирать кладку.

Самоедов поплелся к подъемнику. Он был установлен в том месте, где находился участок Русова. Теперь участок пустовал. Стена не росла.

Руки у Самоедова дрожали, когда он подтягивал к себе висящий на тросе тяжелый контейнер с кирпичами. Он разгрузил его. Крикнул, чтобы поднимали второй. Челка лезла ему в глаза. Он зло закинул ее назад, ухватился за трос и стал подтягивать очередной контейнер к помосту. Но рука соскользнула. Контейнер, как маятник, плавно пошел в противоположную сторону и ударился всей тяжестью в стену.

Новая, неокрепшая кладка подалась. В стене образовался выгиб.

Самоедов не вытерпел: упал на грязные доски помоста и забился в истерике.

Его не ругали. Даже тогда, когда стало ясно, что бригада Круглякова в этом квартале будет на втором месте, никто не намекнул Самоедову на его вину.

В первой декаде июля в тресте подвели окончательные итоги соревнования. Переходящее красное знамя вручили бригаде из соседнего поселка. В тот вечер каменщики Круглякова ходили пасмурные.

— Помнишь, — сказал Самоедову бригадир, — боялся ты, что меня

— Вася! — крикнул Русов.

Самоедов встал.

— Ты куда? — насторожился Илька.

— В школу пора, — ответил он.

В десятом часу каменщики забеспокоились. Самоедова не было. Не пришел он и в одиннадцать, и в двенадцать часов. Уже умолкло радио, пожелав слушателям доброй ночи, а каменщики не ложились. С каждой минутой росла уверенность, что парень сбежал. Кругляков втайне ругал себя за обидные слова, сказанные Самоедову. Но сейчас это раскаяние не имело никакого значения. Надо было что-то предпринимать.

— Где искать будем? — спросил Вася, хотя понимал, что без помощи милиции найти Самоедова почти невозможно. Он мог уехать на любой электричке в Ленинград, мог забраться в поезд дальнего следования и направиться в другой город.

— Подождем еще, — сказал Русов.

— Нет! — возразил Илька. — Надо обойти поселок. Может, он выпил с горя, валяется где-нибудь в канаве.

— Какое у него горе! — вспылил Кругляков. — Знамя у нас отобрали? Так он по этому поводу и не почешется!

Никто не решился защищать Самоедова. Но и сидеть сложа руки каменщики не могли. Они наметили маршруты, вышли на улицу и разбрелись в разные стороны.

Шел второй час ночи, когда они поодиночке вернулись в общежитие. Сели за стол. Никто ни о чем не спрашивал — все и так было ясно.

Вдруг скрипнула входная дверь. Из коридора донеслись осторожные шаги, и в комнату вошел Самоедов.

Будь он пьян, избит или гонись за ним хоть вся поселковая милиция, каменщики не удивились бы. Но то, что они увидели, заставило их замереть. Самоедов держал на плече знамя, то самое переходящее красное знамя, которое сегодня утром передали в другую бригаду.

— На, держи! — с гордостью произнес Самоедов и протянул знамя Круглякову. — Из-за меня потерял ты его! Согласен! Но зато я тебе его и возвращаю! Квиты мы, бригадир!

И Вася и каменщики ничего не понимали. Они хлопали глазами и смотрели то на Самоедова, то на знамя.

— Держи, — повторил Самоедов. — И не думай — занятия я не пропустил. Написал контрольную по алгебре и махнул к ним в поселок.

— Украл? — еле слышно спросил Вася.

Самоедов ничуть не смутился.

— Крадут деньги, вещи, — ответил он. — А знамя отвоевывают! Вот я его и того… с применением военной хитрости!

Странное, двойственное чувство охватило каменщиков. С одной стороны, налицо был вопиющий, неслыханный факт: член их бригады совершил кражу. И не обычную кражу! Он уворовал знамя у бригады — победительницы соревнования. А с другой стороны, было в этом воровстве что-то наивное, детское. Самоедов пошел на воровство не из корыстных целей, а ради того, чтобы загладить вину.

— Натворил ты дел! — после долгого молчания сказал Русов. — Разве так отвоевывают знамя?

— А как же? — без прежней уверенности спросил Самоедов. — Они нас процентами забили, а мы их хитростью.

Долго думали, что делать дальше. Потом свет в комнате погас. Каменщики со знаменем вышли на улицу. Электрички еще не ходили. До другого поселка было километра четыре.

Бежали почти всю дорогу. А на рассвете знамя вновь заняло свое место — в красном уголке общежития соседней бригады.

Это был последний проступок Самоедова.

Весна пришла ранняя и дружная. Солнце поднатужилось и в две недели согнало снег.

6 апреля бригада отпраздновала день рождения Самоедова. Исполнилось ему шестнадцать лет. В этот день он изменил прическу: зачесал челку назад. Теперь ничто не отличало его от товарищей. Правда, был он на шесть лет моложе других. Но внешне это проявлялось мало: прошлые годы оставили свой след.

В середине апреля вернулось в бригаду переходящее красное знамя. Принимая его, Кругляков улыбнулся с чуть приметной лукавинкой. Каменщики обменялись быстрыми взглядами. Вспомнили они, как однажды ночью принес Самоедов знамя в комнату. Этот случай навсегда остался для других тайной.

Вспыхнуло красными флагами Первое мая. Ранним утром потянулись на станцию жители поселка. Вышли на улицу и каменщики. Как и год назад, беззаботно пиликал на гармошке Дмитрий Русов. Илька Карасев вдевал Самоедову в петлицу праздничного пиджака бумажный цветок. Вася Кругляков нес знамя.

Они подошли к новому трехэтажному дому. В прошлом году в мае здесь стояли голые кирпичные стены первого этажа. А теперь нарядный светлый дом смотрел на улицу теплыми, обжитыми окнами. Виднелись белые занавески, цветы, шторы. В одном окне, приплюснув носик к стеклу, торчало забавное любопытное детское личико. Девочка махала маленьким флажком и кричала что-то, беззвучно открывая ротик.

— А ведь дом-то наш! — сказал Илька.

— И новый жилец нас приветствует! — добавил Русов. — Вон флажком машет!

— Дай ка я ей отвечу! — сказал Самоедов и протянул руку, чтобы взять у Круглякова знамя.

Вася передал ему знамя. Самоедов расправил его, помахал девочке алым полотнищем и понес знамя по праздничной, оживленной улице поселка.

Из рук в руки

Во дворе казармы выстроилась вторая рота. Началась обычная вечерняя поверка.

— Старший сержант Родионов! — выкрикнул старшина.

За старшего сержанта, погибшего в 1944 году и навеки оставленного в строю, ответил помощник командира первого взвода:

— Герой Советского Союза Родионов пал смертью храбрых в бою за свободу и независимость нашей Родины!

— Младший сержант Родионов! — продолжал перекличку старшина.

— Здесь! — ответил правофланговый.

Это был сухощавый, очень высокий парень лет двадцати с медалью на гимнастерке. Младшего сержанта знал весь полк. В первый год службы к нему относились с уважением потому, что память о его отце, спасшем знамя в Великую Отечественную войну, свято хранилась в части. А на второй год у Родионова появились и собственные заслуги. Во время учений, когда бронетранспортеры форсировали скованную морозом реку, лед проломился, и только находчивость и смелость младшего сержанта помогли предотвратить несчастный случай. За этот геройский поступок и получил он медаль.

Вскоре командир полка назначил Родионова знамёнщиком. Поздравляя младшего сержанта, полковник сказал:

— Это знамя прошло по многим фронтовым дорогам. Нес его ваш отец…

Никогда Родионов не забудет тот день, когда он впервые почувствовал у плеча древко знамени. С тех пор он часто в сопровождении двух ассистентов, знамённого взвода и барабанщика, выносил знамя к полку и всякий раз испытывал то же волнующее чувство, что и в первый день.

Не мог он привыкнуть и хладнокровно относиться к воинскому ритуалу. Вынос знамени и вечерняя перекличка, когда старшина в первую очередь называл фамилию его отца, навсегда остались для Родионова самыми торжественными минутами жизни.

А сегодня не только он, но и многие солдаты, сержанты и офицеры, присутствовавшие на поверке, испытывали большое волнение. Все шло так же, как и вчера, позавчера и много дней назад: гремел голос старшины,

Приказ, поступивший утром из штаба округа, гласил, что их полк полностью расформировывается. Небольшая группа офицеров и солдат перебрасывается в другую часть, а остальной состав подлежит демобилизации.

Вместе с приказом прислали брошюру с указанием новостроек, целинных совхозов, промышленных предприятий, где требовались молодые умелые руки, смышленые головы, горячие сердца. Брошюру за один день зачитали до дыр, но редко кто уже определил место будущей работы. Не колебались только те, кто до призыва в армию получил профессию.

У Родионова и его товарищей по отделению не было такого преимущества. И они попросту растерялись, перечитав брошюру. Перед ними открылись сотни дверей. В которую из них войти? Что выбрать: Кулундинскую степь с тракторами и комбайнами или Армению с трассой высокогорного газопровода?

— А что бывает с человеком, когда он хорошо работает? — шутливо спросил Родионов.

Солдаты ответили по-разному. Юрий Мамышев сказал в тон младшему сержанту:

— Пот прошибает!

— Верно! — подхватил Родионов. — Поэтому я и предлагаю ехать куда-нибудь на север. Нам и там будет жарко!..

После поверки солдаты вновь вернулись к неоконченному разговору.

— Ну как, товарищи, поедем к белым медведям? — спросил младший сержант. — Всем отделением махнем к ним в гости! А?

Это шутливое предложение и решило вопрос. Всем понравилась мысль отправиться на работу отделением. А куда ехать — не все ли равно, в конце концов! На север — так на север!

Пошумели солдаты, помечтали о новой жизни и по сигналу «отбой» забрались под одеяла.

Крепок солдатский сон. Но и в казармах бывают исключения. Многие в эту ночь спали плохо.

Дольше всех ворочался сам Родионов. Он предполагал стать кадровым офицером. Приказ о демобилизации в какой-то мере нарушал его планы на будущее. Но не это огорчило его. Главное, что заставляло Родионова беспокойно переворачиваться с боку на бок под жестким солдатским одеялом, было знамя.

Кому его передадут? Где будет храниться красное полотнище, за которое отец отдал жизнь?

Через несколько дней был назначен прощальный смотр полка. У штаба собирался знамённый взвод. Вышел командир полка. Все вскочили и вытянулись по команде «смирно».

— Вольно! — сказал полковник и пошел мимо солдат. Увидев Родионова, он замедлил шаги и подозвал его к себе.

Младший сержант подбежал, хотел доложить, как положено по уставу, но полковник остановил его. Они пошли рядом.

— Последний раз понесете знамя?

— Так точно, товарищ полковник!

— Может быть, хотите остаться в армии? Я думаю, для вас сделают исключение.

Предложение застало Родионова врасплох. Он не думал о такой возможности. Вспомнились мечты об офицерском звании. Но сейчас, после того как все отделение решило ехать на север и жило этими мыслями уже несколько дней, прошлые мечты утратили свою яркость и силу.

— Товарищ полковник, я выбрал место, где буду работать после демобилизации, — ответил Родионов.

— Ну, добро! Я не настаиваю. Уверен, что и на работе вы будете впереди.

Ободренный теплыми словами, Родионов решил задать мучивший его вопрос.

— Товарищ полковник, а что будет со знаменем?

— Напишем его историю и сдадим в музей.

— В музей?

— Почему это вас удивляет? Знамя отслужило свой срок… Честно отслужило! Кроме того, существует закон: часть расформировывается — знамя передается в музей на вечное хранение.

— Часть расформировывается, но ведь люди, остаются, товарищ полковник! Живут, работают…

— Правильно! Живут, работают… — повторил полковник. — И если хорошо работают, то завоевывают право на знамя… На трудовое Красное знамя!

* * *

Море гремело. Тяжелые холодные валы бились о скалы. Раз за разом над ними поднималось и окутывало со всех сторон облако брызг. На секунду черные гранитные великаны пропадали из вида, и казалось, что море слизало их своим соленым языком. А там, где виднелась серая бетонная полоска недостроенной плотины, творилось что-то невероятное. Морские валы накатывались на неприступную крепь, возведенную человеком, и, отброшенные назад, сталкивались, сшибались с новыми волнами и взлетали вместе вверх, накрытые белой пенной шапкой. Гул несся над морем. Шел прибой.

Десять парней в кирзовых сапогах, в гимнастерках без погон стояли на берегу, оглушенные и восторженные. С ними был мужчина средних лет в темном комбинезоне, с покатыми, туго обтянутыми материей плечами.

— И часто у вас так? — спросил Родионов.

— Что? — не понял мужчина.

— Да вот такая… штормяга?

— Какая штормяга? Это прилив. Два раза в день… Когда буря, — здесь не устоишь. Однажды у нас кран опрокинуло… А неделю назад как загудело! Ветер — аж не передохнуть! Нос и рот воздухом, как ватой, забило. Крутануло наши палатки — только через сутки в лесу их нашли. За пять километров уволокло! Одно слово — Северный Ледовитый океан. Это тебе не Черненькое море!

Мужчина испытующе посмотрел на парней, которых вчера включили в его бригаду. А бригада у него была особая. Входили в нее не то бетонщики, не то сварщики, не то водолазы. В общем, его бригада выполняла самые ответственные работы на строительстве приливной электростанции — укладывала и соединяла под водой огромные пустотелые блоки, из которых состоит плотина. Работа эта была опасной, требовала большой точности, исключительного внимания. Соединять блоки нужно намертво, без единой зазоринки, потому что на плотину давит гигантская сила приливной волны, поднимающейся на десятиметровую высоту. Малейший недосмотр — море расшатает, раздергает блоки и разнесет плотину на куски.

Вот почему так испытующе смотрел на новичков бригадир. Но он не увидел на их лицах ни страха, ни сомнения. Парни с нескрываемым восторгом глядели на могучие валы, под ударами которых содрогался берег. На водолазных курсах демобилизованным солдатам в общих чертах рассказали, какая предстоит им работа. Но только сейчас они по-настоящему поняли задачу. Она была трудной и увлекательной: обуздать море, заставить его отдать свою энергию людям!

— Ну как, налюбовались? — спросил бригадир. — Обратно подаваться не надумали? Решайте! Водолазные галоши наденете, — поздно будет! В них не убежишь — они тяжелые, со свинцовыми подошвами!

— Не для того приехали! — ответил Родионов. — Не убежим!

— Я так, в порядке шутки, — добавил бригадир. — Пройдет месяц, и вы по морскому дну, как в лесу по грибы, ходить будете. Оно, конечно, опасно, скрывать нечего. А только я, например, свою работу ни на какую другую не поменяю…

Вторую ночь провели бывшие солдаты в городке, раскинувшем островерхие брезентовые палатки на берегу моря. Дома еще

А пока вокруг палаток расстилалась тундра. Вдалеке виднелся лесок. Днем и ночью шумело море…

Утром заколотили в рельсу.

— Подъем! — закричал кто-то за палаткой.

После завтрака отделение Родионова в полном составе перешло на катер.

На плотину можно было попасть и сухопутным путем — по берегу залива. Но крутая, извилистая, необъезженная дорога отнимала гораздо больше времени. Рабочих и все срочные строительные материалы доставляли по воде. Целая флотилия катеров и буксиров шныряла по заливу. Одни везли людей, другие, осев по самые борта, плыли с раствором цемента, железобетонными конструкциями. Три буксира надсадно пыхтели, подтаскивая к плотине плавучие секции.

— Вон наши кирпичики плывут! — указал на них бригадир и разъяснил новичкам: — Их подцепят краном, затопят и опустят на дно. А водолаз должен принять их, направить на место и закрепить — где сваркой, где бетоном. Ясно?

— Ясно! — за всех ответил Родионов, хотя никакой ясности пока не было.

Легко сказать: «принять, направить, закрепить»! А как примешь этакую махину в несколько тонн весом? Ее и буксир еле тащит!

— Под водой она послушнее, — сказал бригадир, будто отгадал тайные опасения молодых водолазов. — Будете командовать по телефону: вира, майна, вправо, влево — и крановщик в самое гнездо положит. Только не зевай да воздушный шланг береги! Чиркнет острым краем или придавит — что тогда?

Бригадир посмотрел на парней и сам ответил на вопрос:

— А вот что — не теряйся, не паникуй! Глубина тут не большая — метров двадцать. Вызволят из беды!

Катер приближался к плотине. Теперь новички вблизи увидели мощное сооружение. Начиналась плотина у левого берега залива. Широкой стеной пересекала она морскую зыбь и обрывалась метрах в ста. Здесь и проводили основные работы. Плотину тянули к противоположному берегу залива. Но до него еще было очень далеко.

— Скоро и оттуда начнут строить. Будем с двух сторон идти на соединение, — продолжал объяснять бригадир. — Перегородим залив — вода и попадется в ловушку. В прилив будет рваться к берегу и крутить лопасти турбины. Да и в отлив тоже заставим ее поработать.

На плотине уже все пришло в движение: ползли тяжелые самосвалы, легко и плавно проносились над головой стрелы кранов. Их виднелось десятка два. Казалось, на каждом квадратном метре стояла какая-нибудь машина. Строители не с голыми руками наступали на море.

Катер пришвартовал к могучему боку плотины. Наверх вела железная лестница. Водолазы поднялись один за другим. К ним подошел седоволосый, с орлиным носом мужчина. Родионов узнал в нем начальника строительства.

— Здравствуйте! — приветливо сказал он и спросил у бригадира: — Ну, как они у тебя?

— Парни как парни! Вот сейчас боевое крещение им устрою!

— Не боевое, а трудовое! — вмешался в разговор Иван Сергеевич Алексеев — парторг строительства.

Был он голубоглазый, какой-то весь улыбчатый, располагающий к себе. Он еще вчера успел познакомиться с новичками и узнал все, что можно узнать про молодых парней, биография которых исчерпывалась двумя годами службы в армии.

— Но всякий бой, — добавил парторг, — это тяжкий, опасный труд. А наш труд, труд строителей станции — это бой! Наступаем на море. Вы только вдумайтесь: на мо-ре! Сильный противник! Его так просто не возьмешь! Вооружены, как в армии: и техника есть, и дисциплина имеется и знамя… — Иван Сергеевич с лукавинкой посмотрел на Родионова. — Знамя ждет знамёнщика… Вон оно — там! — парторг указал на металлическую будку временного красного уголка, устроенного на плотине…

Месяц на стройке пролетел незаметно. Плотина все дальше и дальше уходила в море. Быстро росло население городка. Уже и у того берега залива начали укладывать блоки на морское дно. Среди палаток копали котлованы под фундаменты домов, прокладывали трубы теплоцентрали. Прибывала техника. В армию строителей влилось звено воздушных носильщиков. Три вертолета постоянно летали между берегом и плотиной, шныряли между кранами, неподвижно повисали в воздухе, высматривая, где бы еще помочь людям.

Ни на минуту не прерывалась жизнь большой стройки. Только море могло нарушить железный ритм. Оно долго не решалось это сделать, и все-таки, наконец, решилось.

Очередная метеосводка звучала угрожающе: с севера шел циклон. На строительстве объявили аврал. Укрепили канатами все, что мог снести ветер или смыть море. Свезли строителей на берег. Баржи, буксиры, катера попрятались от бури за высокую надежную стену плотины. Небо насупилось. Море потемнело. Налетел первый шквал ветра. И начался шторм.

Двое суток не унималось море. На третьи ветер утих, но волны все еще бушевали. И хотя прогноз не обещал хорошей погоды, на плотине появились люди.

Шторм на этот раз принес беду только водолазам.

В будке, где они переодевались и хранили свое рабочее снаряжение, стояла оплетенная ивовыми прутьями бутыль с серной кислотой. Во время шторма бутыль опрокинулась, кислота пролилась на пол. Вся резина, лежавшая внизу, была испорчена. Десятки метров шланга, водолазные рубашки пришли в полную негодность.

Раздосадованный бригадир швырнул бутыль в море и побежал звонить начальнику отдела снабжения, а водолазы принялись перебирать оставшееся имущество. Им удалось собрать один надежный комплект снаряжения. Это обрадовало всех: можно было послать одного водолаза, чтобы проверить, как выдержала бурю подводная часть плотины.

— Разрешите мне спуститься, товарищи! — попросил Родионов у старых водолазов. — Мы с Мамышевым крепили последний блок. Не терпится взглянуть!

Родионова подготовили к спуску.

Бригадир вернулся сердитый после соответствующей «накачки» начальства.

— Почему новичка одели? — набросился он на водолазов.

Пришлось бы Родионову раздеваться. Но вмешался опытный подводник, которого любила вся стройка.

— Помилуй, Матвей Герасимович! — сказал он. — Какой же новичок. Андрей месяц по дну океана отходил, а это все равно что пять лет по суше ползать. Разреши! Пусть парень проверит, как его работа экзамен выдержала.

Спокойный, медлительный говор водолаза охладил бригадира.

— Ладно, — согласился он. — Только ты сам на телефон сядешь.

Потом добавил:

— Чтоб ей пусто было, бутыли этой!.. Вертолет пошел на станцию. Часа через два подвезут новые шланги и рубашки.

Облаченный во все подводные доспехи, кроме шлема, Родионов спустился по лестнице к самой воде. Бригадир надел на его голову медный шар, завинтил, проверил крепление шланга и телефонного шнура, ласково шлепнул ладонью

— Пошел!

Выждав, когда волна стала откатываться от плотины, Родионов без всплеска погрузился в воду. Через несколько минут из наушников донеслось короткое:

— Дно!

— Дно! — громко повторил старый подводник и сказал Родионову: — Не спеши… Видимость хорошая?

Родионов не успел ответить. Над морем раздался приглушенный всплеск взрыва. Из пучины, в том месте, где торчал сигнальный шест, предупреждавший, что под ним песчаная банка, взлетел вверх белый султан воды. Все на плотине с удивлением посмотрели на непонятное явление.

— Что там у вас? — спросил по телефону Родионов. — Оглушило даже…

— Это скорей у тебя, а не у нас, — ответил подводник. — А что, — и сам не знаю. Будто мина рванула на мели…

— Какая мина?

— Ладно, ладно! Знай делай свое. Выяснят, — доложу…

К месту взрыва полетел вертолет. Люди прекратили работу и наблюдали за ним. Он покружился над банкой, опустился к самой воде, опять взмыл вверх, повисел в воздухе и, высмотрев что-то, пошел к плотине по крутой наклонной. Метрах в ста пятидесяти от нее вертолет еще раз прильнул к морю и замер над волнами.

Летчик вызвал по радио начальника строительства. Радист по голосу почувствовал недоброе. Когда он выскочил из рубки, чтобы позвать начальника, тревожное чувство передалось всем, кто был на плотине.

— Что случилось? — властно, с чуть приметной досадой в голосе спросил начальник, присев на стул радиста перед аппаратурой.

— Течением тащит к плотине якорную мину, — доложил летчик. — Дно каменистое, якорь скользит…

Начальник раздумывал секунд пять.

В рубку вошел парторг.

— Идите на плотину! — бросил в эфир начальник. — Подготовим взрывчатку! Опустите на мину — подорвем!

— Не успею! — возразил летчик. — Течение быстрое!

— Немедленно сюда! — прервал его начальник.

— Есть! — прозвучал голос.

Начальник приказал радисту:

— Сигнал тревоги! Всех на берег!

Радист вылетел из рубки.

— Понял? — спросил начальник у парторга.

Над морем понеслось завывание сирен.

— А если не успеем? — спросил Алексеев.

— Тогда — к чертям!

— Не согласен! Зачем к чертям? Пойдем к водолазам!

— Нет у нас водолазов! — отрезал начальник и вскипел, вспомнив недавний разговор с бригадиром. — Я ему еще устрою разгончик!

— Как нету? Один спускался — сам видел… Пошли!

На плотине суетились люди. Одни прыгали на катеры и буксиры, другие отходили по плотине к берегу. Только бригада водолазов была на месте. Работала помпа. Вытягивали из воды шланг. Спешно поднимали наверх водолаза.

— Кто под водой? — спросил парторг.

— Родионов, — ответил бригадир.

— Ну?.. — произнес парторг и вопросительно посмотрел в глаза начальнику.

— У меня таких прав нет! — сказал тот.

— Зато у Родионова они могут быть! — с расстановкой сказал парторг и обратился к водолазам: — Андрей?..

— Владимирыч! — подсказали ему.

Алексеев взял у старого подводника телефонную трубку.

— Андрей Владимирыч!

— Я! — донеслось оттуда.

— Говорит парторг…

Затаив дыхание слушали водолазы Алексеева. Он спокойно разъяснил Родионову положение и закончил очень просто:

— Решай сам, но на смерть не иди! Человек дороже плотины… Иди только в том случае, если чувствуешь, что победишь!

Водолазы не слышали ответа Родионова. Но парторг выпрямился и коротко сказал в трубку:

— Есть!.. Прекратить подъем!

Шланг пополз обратно в воду. Вертолет, получив новое распоряжение, опять повис над миной.

— Лишние — на берег! — приказал начальник строительства. — У помпы встану я и бригадир. На телефоне — парторг. Остальные — живо!

Никто не двинулся.

— Тут лишних нет, — сказал Мамышев. — Мы своего сержанта не оставим!

— А взорвется?

— Не взорвется! — уверенно ответил Свиридов.

И всем почему-то полегчало от его уверенности. Но Родионов не слышал Свиридова и уверенности не чувствовал. С устройством морских мин он не был знаком. Смутно представлял, что это большой шар с рожками, как на фашистской каске. Стоит ударить чем-нибудь по рожку, и произойдет взрыв — ахнет море, а он, Родионов, и ахнуть не успеет…

Шагал он наклонившись, боком преодолевая сильное встречное течение, и всматривался в прозрачную воду, вперед, откуда должна показаться круглая рогатая смерть. Или на дне не было. Шныряли мелкие рыбешки.

— Андрей Владимирыч, чуть левей! — прозвучал из телефона голос парторга. — Мне сигналят. С вертолета тебя хорошо видно… И ее — тоже. Шлем от нее держи подальше, чтоб не клюнула проклятая! Постарайся зацепить якорь за дно, а потом обрежь тросик. Она всплывет и мы ее на катере отбуксируем подальше.

— Откуда ее притащило? — спросил Родионов.

— Из сорок четвертого года, — ответил парторг. — Торчала где-нибудь на дне у Норвегии, а штормом ее подкинуло к нам. Там их гитлеровцы напихали немало… Отрыжка войны… Еще левей возьми!

По дну прошла тень вертолета, и сразу же Родионов увидел ее — мину.

— Вижу! — доложил он.

— Действуй! — донеслось сверху. — Не торопись, но быстро — прилив начинается…

Поглощенный мыслью о мине, Родионов не сразу сообразил, что с приливом опасность увеличивается. Но наверху напряжение возросло до предела.

Первая приливная волна обрушилась на плотину. Все переглянулись.

Вертолет висел над морем метрах в пятидесяти — значит, и до мины было не дальше. Отделять ее от якоря было неразумно. Мину обязательно выбросило бы волной на плотину.

— Андрей Владимирыч! — позвал парторг. — Придется изменить тактику: берись за якорь и тащи вправо. Когда минуешь плотину, — отпустишь. Пусть плывет к берегу.

Родионов понял новую задачу, сунул приготовленный нож в ножны и взялся за стальной тросик, соединявший мину с якорем. Круглый зеленый шар маячил над головой. Течение несло его на плотину. Вода подталкивала и водолаза. Он чувствовал, что в таком положении ему не удержаться. Тогда Родионов нажал головой на золотник, вытравил из скафандра воздух, сел на дно и стал подтягивать мину к себе. У дна течение слабее, но зато мина могла стукнуться о шлем. Родионов спустил несколько витков троса и с ужасом почувствовал в руке самый его конец. Ржавый трос обломился. Мина теперь удерживалась под водой только тяжестью водолаза. Родионов услышал глухие всплески прибоя и представил, как волна подхватит всплывший шар, ударит его о бетонную грудь плотины и…

— Сколько до плотины? — спросил он в телефон.

— Метров сорок пять, — ответил парторг.

— А если она всплывет?

— Нельзя, Андрей Владимирыч… Нельзя…

Родионов не ответил и накрепко обмотал правую руку тросом. Зеленоватая голова мины приблизилась к нему. Его обдало холодом.

Парторг уловил прерывистое дыхание водолаза, насторожился.

— Тяжело? — спросил он.

— Трос лопнул… Держу ее за хвост… Иду вправо. Следите с вертолета.

Парторг не сказал водолазам о новой беде. Он впился в трубку и прислушивался к дыханию Родионова.

С вертолета сообщили, что водолаза больше не видно, — мешал прибой. Теперь только телефонный провод связывал плотину с Родионовым, тоненький телефонный провод, на

Родионов старался продвигаться параллельно плотине, ориентируясь по шуму прибоя. Но с каждой минутой течение усиливалось. Мина, как воздушный шар, тянула за руку вверх, отрывала от дна, а вода подталкивала, прижимала. Тогда водолаз пошел не параллельно, а под углом к плотине, стремясь отдалиться от нее. А течение гнало и гнало его назад, к бетонной стене, раскачивало и вырывало мину. Стальной трос все глубже впивался в резиновый рукав. И вдруг Родионов почувствовал, что по руке заструилась холодная, обжигающая вода. Из-под троса, кольцами обвившегося вокруг руки, выпрыгивали серебряные пузырьки воздуха. Стальные заусеницы прорезали резиновую рубаху.

Водолаз не остановился, но мысли у него смешались и оторвались от действительности. Вспомнился отец, каким запечатлел его фронтовой фотограф в 1944 году за несколько дней до смерти. Стоял он у какого-то болотного куста в лихо заломленной пилотке, с автоматом на груди, в резиновых сапогах, по щиколотку увязших в тине. Почему-то именно вокруг сапог и закружились мысли Родионова. Он встряхнул головой и понял, откуда эти мысли: вода из прорезанного рукава просочилась вниз и переливалась, хлюпала между пальцами.

— Сколько еще? — хрипло крикнул Родионов.

Ответ пришел не сразу. Что мог сказать парторг? Никто не представлял, где сейчас находится водолаз. Он мог быть у самой плотины и каждую секунду надо было ждать взрыва, который раздробит, подбросит вверх и швырнет в море и железобетонные секции, и краны, и помпу, и горсточку людей.

— Метров пятнадцать, Андрей Владимирыч, — сказал наконец Алексеев.

И опять все умолкли. Рука парторга, сжимавшая трубку, побелела от напряжения. Рядом стоял старый подводник. Его моржовые усы обвисли. Он лучше других представлял состояние Родионова. Но даже он, видавший многое водолаз, не знал, что посоветовать, чем поддержать товарища. Мамышев и Свиридов по-прежнему работали у помпы. Начальник строительства и бригадир подошли к самому краю плотины, где свирепствовал прибой, и глядели вниз, в клокочущую пучину.

Из трубки долетел стон.

— Держись! — крикнул парторг.

— Все… — ответила трубка. — Вижу плотину… Пять метров… Конец… Прощайте, товарищи!

— С кем прощаешься? С нами прощаться нечего, — с тобой на тот свет пойдем! Держись, говорю! Отдохни, соберись с силами! Ложись на дно! Зубами вцепись!

— Не могу — вода заливает.

Парторг не понял, о какой воде говорит Родионов, но спрашивать не стал.

— Тогда стой! Стой, как под Сталинградом стояли!.. Стоишь?

— Стою…

— А теперь слушай! Осталось десять шагов! Десять маленьких шагов! И ты пройдешь их! Обязательно пройдешь! Ты знамёнщик!

Случайно произнесенное слово подсказало парторгу новое решение.

— Слушай! — торопливо закричал он в трубку. — Вспомни армию! Вспомни, как ты выносил знамя! Держись! Я сейчас вынесу наше знамя! Оно будет над тобой! Держись!..

Не ожидая ответа, парторг передал трубку старому подводнику, бросился к железному домику Красного уголка, лязгнул дверью и через секунду бежал уже обратно, на ходу сдергивая со знамени чехол. Ветер подхватил его и унес в море, а знамя развернулось и затрепетало, как живое.

— Слушай, знамёнщик! — торжественно произнес парторг. — Знамя над тобой! Вперед! Десять шагов! Вместе будем считать… Ра-аз! Два-а!.. Готово? Три-и!..

Вот уже отсчитано десять шагов… Пятнадцать… После счета семнадцать парторг услышал:

— Конец…

Лишь по интонации понял он, что водолаз достиг конца плотины.

— Еще три шага! Поднатужься!..

Но Родионов больше не отвечал.

Мина всплыла рядом с недостроенным краем плотины. Круглую смерть подхватило волной и понесло к берегу. Ударившись о скалы, она взорвалась в тот момент, когда Родионов, раздетый и растертый спиртом, открыл глаза и увидел знамя. Оно реяло над плотиной.

В верховьях Лимпопо

Счастливые дни Ник мог пересчитать по пальцам. За тринадцать лет, которые он прожил на свете, их было у мальчика, может быть, три, от силы — четыре. Но они и в подметки не годились сегодняшнему дню! Сегодня отчалит пароход и поплывут они с отцом в далекую, таинственную Африку. Но это еще не все. Сегодня в Сан-Франциско приедет советский премьер-министр Никита Хрущев. И он — Ник — увидит этого великого человека, который объявил войну войне! А войну Ник ненавидел всей своей маленькой душой.

Правда, сам он не испытал военных невзгод. Но у отца свисал с плеча плоский пустой рукав. Это наделала война. Да и не только это! В семье говорили, что, не случись такого несчастья, — был бы Сэм Барроу не рядовым юристом, а компаньоном фирмы.

Отец Ника часто уезжал по делам фирмы в разные концы света. И каждая поездка начиналась со слез мальчика. Он просил взять его с собой, но ему отказывали: то не было лишних денег, то еще что-нибудь мешало. Наконец отец дал обещание: взять Ника в поездку, как только ему исполнится тринадцать лет. И надо же было так повезти — поехать не куда-нибудь там в Мексику или Бразилию, а в Африку — на другой континент!

В тот день весь город вышел на улицы, украшенные разноцветными транспарантами и лозунгами. Нарядный, праздничный Сан-Франциско кипел. Кинооператоры и репортеры с боем занимали выгодные позиции. На тротуарах шпалерами выстроились жители города. Трудная для английского произношения, но уже ставшая знакомой и привычной фамилия Хрущев звучала на разные лады.

Нику посчастливилось. Он очутился в той толпе, которая окружала гостиницу. Сюда и подъехали машины с гостями. Ник сразу же узнал Хрущева. Он добродушно отвечал на многоголосый гул приветствий: дружески махал шляпой, кивал головой и улыбался запросто, как добрым знакомым. Выйдя из машины, он потряс в воздухе соединенными руками и поклонился в сторону собравшихся.

В толпе раздались возгласы:

— Гуд дэй[46], мистер Хрущев!

— Пиис![47]

— Уэлкам[48], Никита Хрущев!

— Фрэндшип![49]

Никита Сергеевич вместе со своими спутниками вошел в гостиницу. Толпа вплотную придвинулась к дверям. Ник оказался у вереницы машин.

А дальше все произошло само собой. Прижавшись к полированному крылу, Ник увидел прямо перед носом красный, весело трепещущий флажок с серпом и молотом. Рука мальчика потянулась к нему и выдернула его из зажима…

* * *

Шахтеры получали получку здесь же, у входа в шахту через забранные толстой железной решеткой окна конторы. У одного окна выстроилась очередь белых, у второго стояли негры, метисы, индийцы. Получку выдавали по группам: белым — полностью, цветным и черным — половину, а женщинам и детям — и того меньше.

Негр Зулу с маленьким, очень похожим на него братом Тису стояли в самом хвосте черной очереди. Зулу работал отбойщиком, Тису —

Зулу было лет тридцать пять. Черные, коротко подстриженные волосы непослушно топорщились на его голове. Шоколадного цвета лицо отличалось мягкими, женственными линиями. И вся его фигура выделялась из толпы крепких угловатых мускулистых шахтеров. Голос у Зулу звучал на полтона выше хриплых голосов углекопов.

Зулу не ходил в кабак, не курил, не сквернословил. Над ним подшучивали, под горячую руку называли презрительно бабой. Он терпеливо выслушивал обидные словечки и ничего не отвечал. Но стоило кому-нибудь задеть брата — негритенка Тису, как Зулу преображался и обидчик узнавал силу его небольших, но каких-то острых, наносящих резкую боль кулаков.

И еще одно обстоятельство заставляло уважать Зулу. Он первый поднимал голову против притеснений, и на него первого опускалась плеть надсмотрщика Хьюго. Зулу передергивал узкими плечами, прикрывал руками грудь и не склонялся ни под какими ударами. Глаза у него разгорались, как у дикой кошки, и даже Хьюго в эти минуты не мог выдержать его взгляда. Отплевываясь и ругаясь, он отходил прочь. А Зулу шел к Тису, который всякий раз, когда плеть опускалась на брата, кричал пронзительно и жалобно. Старший брат ловко брал его на руки и ласкал нежно, с материнской теплотой.

Уголь братья добывали не так давно. И никто не знал, да и не интересовался, откуда они родом, как попали в Трансвааль на шахту близ реки Лимпопо.

Ровно в семь часов окна за решетками открылись. Началась выдача денег. Первый белый, получив несколько бумажек и монет, отошел шага на три, пересчитал деньги и бросился назад, к окошку, яростно расталкивая очередь.

— Эй, кассир! Почему недодал? — закричал он, пробившись к решетке.

Оттуда послышался равнодушный голос:

— Так велел хозяин.

Очередь белых заволновалась. Черные молчали, выжидательно поглядывая на широкую спину переднего метиса, заслонившего все окно. Но вот и он, прильнув к железным прутьям, заговорил что-то отрывисто и возмущенно. Черным тоже срезали и без того нищенский заработок.

Вокруг конторы загудели взволнованные голоса. Окна захлопнулись. На крыльцо вышел высокий костистый надсмотрщик Хьюго. Шум утих.

— Вы что же, пример черным собакам показываете? — спросил он, обращаясь к толпе белых шахтеров. — Уголь пошел не тот. Наша компания терпит убытки. А чтобы вы поняли, чем это пахнет, — выдачу денег отменяю! Приходите через три часа. Поостыньте немножко!

— А нам? — спросил Зулу.

— А вам?.. У вас головы тупые. Вам потребуется больше времени для размышлений. Вы получите деньги завтра после работы. Да не вздумайте шуметь, как сегодня!..

Возражать или настаивать было бесполезно. Белые, не нарушая очереди, уселись на усыпанную угольной крошкой землю, чтобы переждать три томительных часа. А черные понуро побрели в крааль — небольшую деревушку, расположенную на берегу Лимпопо. Здесь в глинобитных хижинах, покрытых тростником, жили негры, метисы и индийцы. По строгим законам Южно-Африканского Союза они не имели права поселяться в других местах. Даже для того, чтобы на несколько часов покинуть крааль, требовался специальный пропуск.

Вереница измученных людей растянулась по пыльной дороге. Каждого сверлила мысль — как прожить оставшиеся до получки сутки.

— Эту беду привез безрукий янки! — сказал метис, которому удалось получить деньги. — Видел я его сегодня утром. Приехал в автобусе из Претории. Заходил в контору. И бой[50] с ним…

— Нет, Бен, — возразил Зулу. — Кто едет в автобусе, тот сам бедняк. Беду жди от людей, которые в собственных машинах разъезжают, — от богатых! Вот ты — бедняк. Разве ты сможешь причинить нам зло?

— Нет, конечно!

— Так поделись с нами получкой! А завтра мы тебе все отдадим. Посмотри, люди еле идут! Они и вчера не густо ели!

Услышав такие разговоры, шахтеры замедлили шаги. По толпе прошел одобрительный ропот. Бен посмотрел на изможденные лица товарищей и протянул Зулу деньги.

— Будем делить? — спросил негр.

— Что тут делить? — послышались голоса.

— Разделим, — значит, все голодные останемся!

— Бери деньги и готовь на всех завтрак и ужин!

Шахтеры знали, что Зулу честный малый и не оставит себе ни цента. Кроме того, он славился в краале особым кулинарным талантом.

Зулу согласился.

— Хорошо. Пусть будет по-вашему! Сегодня и завтра мы что-нибудь поедим. А что будет с нами через несколько дней, когда кончатся деньги? Ведь завтра мы получим меньше, чем в прошлый раз!

На дороге стало тихо. Шахтеры угрюмо смотрели под ноги.

— Я предлагаю завтра не выходить на работу. Сядем у конторы и будем ждать, пока нам не заплатят полностью!

За такие речи в Южно-Африканском Союзе нетрудно попасть в тюремную камеру. Шахтеры испуганно посмотрели по сторонам. Никто не поддержал Зулу, но и возразить было нечего.

— Это надо обдумать! — сказал Бен. — А на голодный желудок голова не варит. Ты давай готовь! А там видно будет!

После жалкого ужина Зулу собрал ребят крааля.

— Берите ваши сетки и отправляйтесь на реку! — сказал он. — Весь улов отдадите Тису!

Власти еще не успели запретить африканцам ловить рыбу в Лимпопо, и Зулу надеялся, что какая-нибудь мелочь попадется ребятам.

Тису спустился по обрывистому берегу первый и замер от удивления. Внизу с камня на камень прыгал белый мальчишка со спиннингом. Жизненный опыт подсказывал Тису, что лучше не связываться с белым. Но зачем он зашел на территорию крааля? Пусть живет в городе и не лезет в места, отведенные для черных. Вспомнились Тису и слова Бена, что беду привез янки с мальчишкой. И вспыхнула кровь у негритенка. Он нагнулся, схватил горсть мокрого вязкого ила и запустил комок грязи в незнакомого мальчишку.

Тот обернулся и ловко спрятался за большой камень, увернувшись от второго комка грязи. Из-за камня показался красный флажок. Тису бросил еще одну горсть ила.

— Ослеп, что ли? — крикнул по-английски белый мальчишка. — Не видишь, какой я флаг поднял? За мир и дружбу!

Тису, который собирался после третьего комка удирать в крааль, прислушался. Мальчишка выглянул из-за камня.

— A-а! Дошло? То-то! Этот флаг у меня чуть с руками на пароходе не оторвали! А когда узнали, что мне его сам Хрущев подарил, один банкир сто долларов давал. Говорит: «Всё в моей коллекции сувениров есть, а такого флага нет!» Но я не отдал!

Тису слушал, но не подходил.

— Иди сюда! — позвал Ник. — Не бойся! Я сказал — мир и дружба!

— А не врешь? — спросил Тису.

— Вот чудак!

Ник на минуту задумался, подыскивая убедительные слова, и выпалил:

— Хочешь, я тебе спиннинг

Утром в краале ели свежую рыбу. Раздавая шахтерам маленькие жареные ломтики, Зулу задавал каждому один и тот же односложный вопрос:

— Ну?

В ответ все поднимали кулак с отогнутым кверху большим пальцем. Так началась забастовка.

В шахту опустились только белые. Остальные углекопы демонстративно расселись вокруг конторы.

Вышел надсмотрщик Хьюго. Он сразу смекнул, что означают эти неподвижные молчаливые фигуры, и разразился потоком проклятий:

— Грязные твари! Чем вы думали, черномазые морды? Не дождались вечера? Ну, хорошо! Тогда будете ждать денег три года! Вы что, забыли, сколько лет тюрьмы полагается вам за участие в забастовке? Отвечайте!

Шахтеры молчали. Никто не повернулся в сторону надсмотрщика, будто его и не было здесь. Разъяренный Хьюго кинулся к сидящим углекопам. Первый удар достался Бену. Он вскочил на ноги. А Хьюго лупил кулаками направо и налево.

— В шахту! В шахту! В шахту! — орал он.

К шахте не пошел ни один человек. Поднятые ударами люди выстроились в колонну и запели песню свободы. Бен, размахивая длинными руками, двинулся в обход конторы. Сзади него пошли Зулу и Тису. К ним присоединились другие шахтеры. Вокруг конторы закружилось темное человеческое кольцо. Люди шли по замкнутому кругу и пели на древнем языке, звучавшем в Африке еще тогда, когда ни один колонизатор не ступал на землю черного материка.

Хьюго метался внутри круга, что-то кричал, но его голос тонул в дружном хоре, выводившем ритмичную мелодию. Надсмотрщик убежал в контору. А кольцо все кружилось, то суживаясь вокруг дома с железными решетками, то расширяясь во весь двор шахты.

Так продолжалось минут двадцать.

В воротах показались Ник и Сэм Барроу. Они остановились, пораженные странной картиной.

— Праздник у них, что ли? — произнес Сэм.

Ник не ответил. Он приметил в черном кольце Тису и подбежал к нему.

— Вы что поете? — спросил он, ухватив его за руку.

Сэм Барроу успел заметить, как негритенок на ходу что-то сказал Нику. Но потом они скрылись за конторой, а когда появились снова с другой стороны, Ник улыбался во весь рот и помахивал красным флажком.

За забором провыли сирены. В ворота влетели две квелы — крытые полицейские машины. Как горох, посыпались из них люди в форме с резиновыми дубинками. Во дворе началось побоище.

Ник не успел закрыть улыбавшийся рот, как перед ним вырос полисмен. Увидев белого мальчишку, он придержал поднятую для удара правую руку, а левой потянулся к флажку. Ник инстинктивно закинул руку с флажком за спину и почувствовал, как чьи-то горячие пальцы взяли у него флажок. В следующую секунду полицейский выдернул Ника из толпы и оттолкнул в сторону. Отец подхватил его и отнес к воротам, где стояли Хьюго и управляющий шахты. Они видели все.

— Мистер Барроу, — сказал управляющий, — мы очень уважаем вашу фирму и ее представителей. Однако нам было бы весьма желательно, чтобы вы поскорее закончили свою миссию.

Сэм Барроу потрогал пустой рукав. Ник знал, что это признак гнева, и ждал, что отец вспылит. Так оно и случилось.

— Мне осталось работы на день, — сказал он. — И будь я проклят, если задержусь хоть на секунду дольше в вашем концлагере! Неграм, оказывается, и на родине жизни нет!

— О-о, вы какой! — многозначительно протянул управляющий. — Недаром ваш сын красным флажком побалывается!

— Да, я такой! — отрезал Барроу. — А флага жаль! Открою секрет, только вы в обморок не упадите! Это память о приезде Хрущева в Сан-Франциско!

Отчеканив эти фразы, Сэм Барроу взял Ника за руку и вышел за ворота.

Согнанных к подъемнику углекопов обыскали. Но флага не нашли. Тису успел опустить его в вентиляционный колодец. А когда избитые забастовщики очутились внизу, негритенок нашел его на дне шахты и, поблескивая в полутьме белыми зубами, подбежал к Зулу. Вне себя от радости, что флаг не зацепился где-нибудь в колодце, Тису забыл обо всем.

— Ма!.. — крикнул он, но Зулу не дал закончить: схватил и прижал его голову к животу.

Тису опомнился, но лицо его продолжало сиять.

— Смотри, флаг! — сказал он и осветил флажок шахтерской лампочкой. — Я тебе вчера рассказывал!

К ним подошли другие углекопы. Стало светлее.

— Советского Союза! — определил Бен.

Он работал раньше грузчиком в Кейптауне и разбирался в флагах.

— Как он попал к белому бою?

— Ему Хрущев подарил в Сан-Франциско, — ответил Тису. — А сейчас он наш с Зулу!

Это он добавил, чтобы кто-нибудь не попытался отнять флажок.

— Нет, Тису! — возразил Зулу. — Флаг — наш общий, шахтерский. Это советские рабочие протянули нам руку дружбы и помощи. Это Хрущев прислал нам привет и сказал: «Не сдавайтесь!» Так неужели мы сдадимся, отступим от законных требований?

Сзади шахтеров, угрюмо слушавших Зулу, лязгнула клеть подъемника. Показался Хьюго.

— Черные собаки! Вы еще не работаете? — закричал он.

— Приходите в Наклонную! — успел шепнуть Зулу.

Наклонная была местом тайных собраний. Эта заброшенная штольня считалась опасной. Подгнившие балки с трудом удерживали растрескавшуюся кровлю. Никто из белых не заходил сюда. Этим и воспользовались черные углекопы. Здесь собирались они иногда, чтобы поговорить без свидетелей.

Вход в штольню начинался на среднем горизонте. Крутой спуск с ржавыми рельсами уходил вправо и метров через пятьдесят приводил в просторную камеру с низко нависшим потолком.

Первым вошел в штольню Зулу. Он погасил свою лампочку, прислушался. Тихо. Поблизости — ни души. Издали доносился глухой перестук отбойных молотков. Звонко разбивались о камни капли воды.

Зулу, не оглядываясь и не зажигая света, направился вниз, к камере. Идти приходилось с большой осторожностью, чтобы не задеть за подпорки, поддерживавшие кровлю. Неловкое движение могло привести к обвалу.

Когда Зулу достиг поворота, сзади послышался шорох шагов. Но они не встревожили его — в заброшенную штольню мог зайти только свой человек. Вероятнее всего, это был Бен. Остальные не могли так быстро последовать за Зулу. Им нужно время, чтобы преодолеть страх, с детства внушенный белыми. Но Зулу твердо верил — они придут. Подумают и придут.

И Зулу не ошибся. Во мраке шахты скользили темные тени. Глухими переходами, узкими лазейками они со всех сторон подтягивались к Наклонной.

Как ни осторожны были шахтеры, Хьюго почувствовал неладное. Приметил он, что люди по одному покидают забои, хотел накинуться с плеткой на первого попавшегося под руку негра, но раздумал, вернулся к подъемнику и позвонил управляющему.

— Черные продолжают забастовку! — сообщил он. — Собираются на своем обычном месте — в Наклонной. Разрешите провести ту операцию, о которой я вам

Он помолчал, вслушиваясь в ответ. Добавил:

— Нет, нет! Ждать не буду! Прихлопнем только первых — зачинщиков. Не беспокойтесь — без рабочих рук не останемся!

Получив разрешение, Хьюго погасил лампочку и побежал к Наклонной. Он подкатил к входу в штольню порожнюю вагонетку. Заслышав шаги, притаился, пропустил мимо себя человека, который завернул в узкий проход, ведущий к камере. Затем легонько подтолкнул вагонетку вниз по ржавым рельсам.

Вагонетка покатилась, постукивая на стыках, с каждым метром развивая скорость. На повороте она по инерции соскочила с рельсов, сшибла одну подпорку, вторую… Земля тяжело дрогнула от рухнувшего с кровли пласта. Упругая волна воздуха ударила в лицо Хьюго. Что-то зловеще треснуло. Ломая подгнившую крепь, потолок штольни обрушился.

Шахта замерла, содрогнувшись от могучего многотонного удара. Потом откуда-то издалека донесся первый страшный крик. Паника, как прорвавшаяся сквозь плотину вода, неудержимо понеслась по штрекам и забоям. Шахтеры, побросав инструменты, кинулись к подъемнику. Но Хьюго оказался там раньше всех.

— Тихо! — заорал он, когда у главного ствола показались испуганные люди. — Обвалилась старая штольня! Никакой паники! Возвращайтесь назад! Опасности нет!

Люди остановились. Притихли. Из глубины шахты не долетало ни звука. Страх стал отступать.

— Жертв нет? Все целы? — спросил кто-то.

Шахтеры вскинули лампочки и посмотрели друг на друга.

— Какие жертвы! — крикнул Хьюго. — Обвалилась Наклонная, а там давно никто не работает.

По толпе пробежал холодный шорох нового испуга.

— Ма-а-ма! — прозвенел натянутой до предела струной высокий детский голос, и все услышали, как кто-то торопливо побежал прочь от ствола.

И тогда задвигалась, зашумела толпа.

— Там люди!

— Это он подстроил!

Тяжелый кусок антрацита просвистел над головами и ударился в подъемник рядом с Хьюго. Надсмотрщик пригнулся, прыгнул в клетку, и она полетела вверх…

К Наклонной бежали все — и белые и черные. Белые не понимали, почему в заброшенной штольне оказались люди. Но было не до расспросов. В шахтерах проснулось чувство, которое заставляет, забыв об опасности, идти на помощь другому. В такие минуты страха нет. И случись сейчас новый обвал, — никто не повернул бы назад.

Рой лампочек-светлячков, растянувшись в трассирующую цепочку, приближался к Наклонной. Добежав до того места, где еще совсем недавно начинался крутой спуск, люди остановились. В воздухе плавала не успевшая осесть угольная пыль. У входа в штольню громоздились груды обвалившейся породы. Вокруг них бегал Тису. В полутьме призрачно блестели его глаза и зубы. Он колотил кулаками в стену завала и звал жалобным охрипшим голосом:

— Ма-а-ма!.. Ма-а-а-ма!.. Ма-ма!..

Кто-то подошел к нему, обнял черной рукой за плечи.

— Не плачь и не мешай нам! Мы еще спасем твоего брата.

— Ма-ма!.. Ма-ма!.. — повторял негритенок.

— Что у него — мать там осталась, что ли? — спросил белый шахтер с сочувствием.

— Брат! — ответили ему. — Он, наверно, с перепугу его матерью называет.

— Зулу — не брат! — всхлипывая, произнес Тису. — Он — мама! Моя мама! Она ходила в мужской одежде, чтобы получать больше денег.

Секунду перед заваленной штольней стояла мертвая тишина. Но вот к осевшей породе подошел негр. Он выворотил большой кусок и откатил его в сторону. К негру присоединился белый. Люди бросились растаскивать завал. Появились отбойные молотки, лопаты. Притащили новые крепежные балки. Шахтеры работали молча, ожесточенно. Через каждые полчаса передних проходчиков сменяли другие. Люди знали, что их усилия могут оказаться напрасными, но каждый надеялся на лучшее.

В шахту спустился управляющий с пятью вооруженными полисменами. Они подошли к месту спасательных работ, посмотрели на шахтеров и, не сказав ни слова, вернулись обратно. Хьюго внизу не появлялся.

К вечеру штольня была очищена до поворота. Нашли искореженную, раздавленную вагонетку. Теперь все поняли, как и почему произошло несчастье. Вагонетку обступили. Работы на минуту прекратились. И тут шахтеры услышали со стороны завала, круто уходящего вправо, негромкие звуки. Кто-то возился за перемычкой.

— Ма-ма! — еще раз крикнул Тису. На этот раз его голос дрожал не от слез.

С новой силой набросились шахтеры на преграду, отделявшую их от замурованных товарищей. Через час работавший впереди белый почувствовал, что его обушок, пробив последние сантиметры породы, встретил пустоту. В отверстии мелькнул огонек. Просунулась черная узкая рука. Шахтер схватил ее и потряс, не смущаясь тем, что это была рука черного человека. Впрочем, сейчас эти две руки по цвету и не отличались друг от друга. Только одна была широкая, мозолистая, с лопатообразными толстыми ногтями, а другая тонкая, с длинными пальцами.

С удвоенной энергией принялись шахтеры расчищать завал. Замелькали кирки и лопаты, расширяя отверстие. Рухнул и рассыпался последний пласт породы. Тису проскользнул в образовавшийся проход и повис на шее у Зулу. За негритенком полезли остальные. По ту сторону завала, кроме Зулу, были еще четыре человека. Их окружили. Десятки дружеских рук протянулись к ним. Потом все повернулись к Зулу.

— Так ты женщина? — спросил один из белых шахтеров.

Тису резко раскинул руки и заслонил собой мать. Он был ей по грудь. Худой, тощий подросток стоял лицом к толпе с вызывающим и гордым видом.

— Что же ты молчишь? Правда, что ты женщина? — повторил белый свой вопрос.

— Это моя мама! — ответил Тису. — И зовут ее Нга! Негритянка положила руки на плечи сына.

— Да, я женщина! — сказала она. — Но я обманывала не вас, а их! — Нга указала рукой вверх.

— Пять лет не снимала я мужской одежды и работала за мужчину, чтобы кормить сына. Муж мой в тюрьме. И мне не стыдно, что я ношу его одежду. Стыдно должно быть вам, что ваших жен и дочерей не считают за людей! Стыдно за то, что нет у вас смелости жить по-человечески и требовать к себе человеческого отношения. И дело здесь не в цвете кожи! Вот вы — белые. А намного ли лучше нашего вы живете? А смелее ли вы нас, черных? От вас отняли часть заработка, а вы и не подумали бороться! Покорно получили гроши, покорно пошли на работу! Значит, и у вас нет настоящей мужской смелости! Так пусть же у меня, у женщины, у негритянки, будет эта смелость! Пусть я первая в шахте подыму этот флаг чудесной страны и скажу: «Почему мы не можем сделать нашу родину такой же счастливой и свободной?»

Нга вытащила красный флажок и подняла его в вытянутой руке.

Идет человек!

Посадка прошла удачно. После мучительных минут перегрузки и рева раскаленных газов, тормозивших падение, астронавта тряхнуло и еще глубже втиснуло в мягкое эластичное кресло. И сразу же наступило облегчение. Невыносимая тяжесть пропала. Мускулы обмякли и отдыхали.

— А ведь я на Луне! — прошептал Николай и вскочил с кресла. — На Луне! — восторженно повторил он, прислушиваясь к своему голосу.

И это привычное слово — «Луна» прозвучало сейчас совсем по-другому. Оно уже не обозначало далекий неведомый спутник Земли. Луна была здесь, под ногами! Николая отделяла от нее только толстая стенка корабля!

Он кинулся к иллюминатору, отодвинул предохранительную заслонку… Темнота! Николай зажег внешнее освещение. Темнота поредела, но не рассеялась. По прозрачной поверхности иллюминатора скользили бесконечным потоком ленивые пепельно-серые пылинки.

Мысли заработали отчетливо и ясно. Теперь Николай вполне овладел собой и быстро сориентировался в обстановке.

Корабль прилунился в районе кратера Архимед. Здесь еще продолжалась лунная ночь. А серые пылинки, заглушившие свет мощных прожекторов, — это верхний покров Луны, поднятый раскаленными газами корабля. Пылинки осядут. Надо подождать.

Николай заставил себя вновь сесть в кресло. Замелькали события недавнего прошлого.

Давно ли это было? Нет, совсем, кажется, недавно… Николай заканчивал авиационную школу, готовился стать летчиком-испытателем, часто делился с отцом своими мечтами. Когда тот скептически улыбался по поводу очередной фантазии сына о полетах с невиданной скоростью, Николай сердился и говорил:

— Гравер никогда не поймет летчика! Твоя профессия спокойная: сиди и вырезай монеты да медали. Ни тревог, ни волнений!

Но однажды отец, всегда сдержанный, уравновешенный, пришел после работы в приподнятом, возбужденном настроении. На вопросы жены и сына он отвечал загадочной улыбкой и, наконец, сказал:

— Сейчас не выпытывайте! Придет время — сам объясню…

Время это наступило в тот день, когда по радио передали сообщение ТАСС о том, что вторая советская космическая ракета достигла поверхности Луны и доставила туда вымпелы.

— Так вот, — сказал отец, — можете меня поздравить: надписи на этих вымпелах делал я и мои товарищи!

Узнав секрет отца, Николай несколько дней ходил задумчивый и рассеянный, а потом, улучив минуту, когда матери не было дома, заявил отцу:

— А как ты смотришь, если я слетаю поглядеть на твои вымпелы?

— Валяй! — шутливо ответил отец. — Только предупреди, когда отправишься, чтобы мы не искали тебя здесь, на Земле!

Николай не шутил…

Прошло несколько лет, и он добился своего. Когда построили лунолет, Николая назначили первым командиром первого межпланетного корабля. После ряда пробных полетов четыре дня назад он покинул Землю и очутился на Луне…

Сухо потрескивал автоматический радиопередатчик. Корабль без всякой команды посылал на Родину известие о благополучном прилунении. Николай переключил его на другую программу. Теперь сигналы говорили, что астронавт жив и здоров. Больше пока сообщать было нечего.

Между тем за иллюминатором посветлело. Свет прожекторов пробил пыльное облако и выхватил из тьмы мутные очертания высоких скалистых стен, уходящих ввысь. Николай не отрывался от прозрачной пластмассы, вставленной в иллюминатор вместо стекол. Оседали последние пылинки. С каждой минутой кругозор расширялся, видимость улучшалась.

Корабль стоял в неглубокой котловине, образованной разлетевшимися во все стороны частицами грунта. Отброшенные струями газа, они улеглись в виде вала, кольцом окружив корабль. Дно котловины покрывал тонкий слой той же пыли. За валом начинались скалы. Судя по небольшому крену, корабль прилунился на склоне горы. Вероятно, это была подошва кратера Архимед.

Передатчик закончил работу. В корабль ворвалась мертвая тишина. Она оглушала. Николай никогда раньше не представлял, как тягостно действует на нервы полное отсутствие звуков. Зато дышать и двигаться было поразительно легко. Перед стартом у астронавта проверили вес — 67 килограммов. А здесь он весил чуть более одиннадцати. Мускулы и рост мужчины, а вес ребенка.

Николай посмотрел на часы. До восхода солнца оставалось сорок минут. Он решил не покидать корабль, пока не наступит лунное утро, и занялся подготовкой скафандра.

Задача, поставленная перед Николаем, заключалась в том, чтобы найти удобную для посадки корабля площадку и сообщить ее координаты на Землю. А там на космодроме уже стоял готовый к старту огромный лунолет, который доставит на Луну группу ученых с аппаратурой. Полет Николая был первой ласточкой в детально разработанной обширной программе научного освоения Луны.

При отлете, конечно, никто и не думал поручать астронавту поиски маленьких вымпелов второй космической ракеты. Но Николай поклялся себе сделать все возможное, чтобы найти их и укрепить в том месте флаг СССР.

С первыми лучами солнца, осветившими вершины скал, Николай надел скафандр, вошел в камеру с тремя металлическими дверьми, открыл наружный люк. Легкая пластмассовая лестница бесшумно раздвинулась и исчезла внизу. Астронавт стал у двери, которая вела в другой, до сих пор не доступный человеку мир. Николай испытывал и торжество, и нетерпение, и легкое чувство страха. Хотя бояться было нечего. Скафандр надежно защищал его от холода и жары, от вредного воздействия различных излучений и неизвестных микроорганизмов. Какие еще неожиданности могли произойти? Живых, физически сильных существ на Луне, как известно, нет. Единственная опасность — случайные метеориты. Но случайность есть случайность, ее не принято брать в расчет. И Николай, переступив порог, стал спускаться по наклонной лестнице.

На второй ступеньке его нога соскользнула, но руки без особых усилий удержали легкое тело. Еще несколько ступенек, и сапог мягко погрузился в пыль.

Внизу под кораблем было еще совсем темно. Николай понял, что поторопился. Сутки на Луне длятся не 24, а 708 часов и 44 минуты. Это значит, что солнце очень медленно поднимается над лунным горизонтом, и пройдет еще много времени, прежде чем оно осветит корабль и котловину. Но возвращаться не хотелось. Николай обошел несколько раз вокруг корабля, потом решительно направился к высоким скалам.

Кислородный аппарат работал безотказно. Даже в гору шагалось легко. Труднее было преодолеть высокий вал из пыли. Николай по пояс погрузился в пушистую серую массу и поежился, вспомнив, что эти пылинки охладились за долгую лунную ночь до 150 градусов мороза. Они не смерзлись только потому, что не имели ни капли влаги.

За валом шел довольно пологий подъем. Он постепенно делался круче. Слой пыли на склоне уменьшался с каждым шагом. Пройдя километра три, Николай вышел на солнце. Оно еще не целиком взошло над горизонтом, но уже сияло так ослепительно, как не сияет на Земле и в полдень. Сказывалось отсутствие атмосферы. Даже сквозь скафандр Николай почувствовал его горячее дыхание. Он выключил обогревательный прибор и нагнулся, чтобы посмотреть, из чего состоит склон кратера. Под ногами была стекловидная, растрескавшаяся почва, напоминавшая спекшийся от жары песок. Никаких следов жизни или растительности. И, куда ни кинешь взгляд, — везде голая мертвая пустыня.

— Это тебе не целина! — вслух сказал Николай. — Такую землю не скоро оживишь!

И вдруг он почувствовал себя одиноким, маленьким, беспомощным. Вспомнились

Но минутная слабость прошла. Николай продолжал подниматься все выше и выше, чтобы с гребня кратера осмотреться и наметить маршруты своих первых вылазок.

Путь становился все труднее. Приходилось пробираться узкими расщелинами между скал, подтягиваться на руках, прыгать через широкие трещины. Будь это на Земле, Николай никогда бы не преодолел крутую гору. Но здесь, несмотря на стесняющий движения скафандр, он через несколько часов достиг гребня кратера и, отыскав широкую площадку, забрался на нее.

Внизу лежала горная страна. Везде вздымались скалы, тянулись голые хребты. Под горой искрилась сигара корабля. Солнце уже добралось до него и весело играло на металлической поверхности.

Неожиданно Николай ощутил какой-то звук. Вернее, не звук, а легкое дрожание почвы под ногами. В памяти всплыла шутка одного из ученых, консультировавших астронавта перед отлетом. Ученый сказал, что на Луне органы слуха переместятся в ноги, потому что звуковые волны не могут распространяться в безвоздушном пространстве.

Николай инстинктивно обернулся. За его спиной зияла пропасть кратера. Лучи солнца только что достигли дна, и там происходило странное движение. Сначала он подумал, что туда упал круглый черный камень. Но потом это темное пятно начало расширяться, как диафрагма фотоаппарата.

Расстояние было слишком велико, чтобы рассмотреть, что там происходит. Но Николаю показалось, что на дне кратера открылся навстречу солнечным лучам огромный темный люк, ведущий в недра Луны. На секунду внизу что-то вспыхнуло холодным стеклянным блеском, из люка выбросило клуб не то пара, не то дыма, и отверстие расширилось до границ освещенной солнцем почвы.

Николай невольно подался назад и залег за гребнем. Он в этот миг, вероятно, не удивился бы, увидев, как из люка выползает какое-нибудь чудовище. Но никто не показывался.

Прошло минут пять. Николай лежал неподвижно, и десятки фантастических догадок мелькали в голове. А вдруг мертвая на поверхности планета, лишенная воды и воздуха, внутри населена? Вдруг в огромных пустотах Луны живут, работают, мыслят какие-то человекоподобные существа? Может быть, темное пятно — действительно люк, через который жители подземелий получают и аккумулируют солнечную энергию? В глубинах Луны мог оказаться ископаемый лед. Из него можно получить воду и кислород и создать внутри планеты искусственную атмосферу.

Когда разыгравшаяся фантазия, стала рисовать Николаю подземные города с электрическим освещением, он отогнал неправдоподобные мысли и встал. Чтобы понять странное явление, нужно было спуститься в кратер. Но астронавту до прибытия основной группы ученых категорически запретили заниматься исследованиями, не относящимися к поискам посадочной площадки. Взглянув еще раз на далекий черный люк, он начертил схему расположения ближайших горных вершин, наметил путь следующей вылазки и двинулся вниз, к кораблю.

Дойдя до места, где начиналась зона пыли, Николай сделал важное открытие. Он понял, что заблудиться на Луне невозможно. Пыль сохраняла следы, причем сохраняла их надолго, потому что до микроскопических частиц почвы не дотрагивался ни ветер, ни дождь, и всякий отпечаток мог существовать десятилетиями, пока какой-нибудь метеор не попадет в это место. Пыль была своеобразной визитной книгой Луны.

Ступая по своим следам, Николай представлял, как через недели две ученые начнут листать эту книгу, опустятся в кратер Архимеда. И если, вопреки предположениям, планета обитаема, — ни один живой организм не останется незамеченным.

Усталый, но довольный вернулся астронавт на корабль. Освободившись от скафандра, он выпил горячего бульона и, погрузившись в кресло, заснул.

Проснулся он с таким чувством, будто проспал вечность. На самом деле прошло не больше пяти часов. Солнце все еще стояло низко над горизонтом. До лунного полдня было далеко.

Николай подошел к радиостанции, нажал кнопку. Из узкого окошка высунулся кончик телеграфной ленты. Астронавт перечитал телеграммы с Земли. Комитет астронавигации при Совете Министров СССР поздравлял его с благополучным перелетом и сообщал последние данные прогноза о выпадении на Луну метеоритов.

Николай включил передатчик и послал на Землю подробный отчет о своей вылазке на кратер. Потом он радировал о маршруте намеченного похода к Морю Ясности и спустился в нижний отсек корабля к вездеходу, еще на Земле подготовленному для лунных путешествий.

Луна встретила Николая все тем же пепельно-серым мёртвым однообразием. Поднимая тучи горячей пыли, вездеход шел вниз по склону кратера, оставляя сзади широкую борозду. Под слоем пыли поверхность была относительно ровной. Лишь иногда попадались углубления. Вездеход нырял в них носом и почти по верхний люк погружался в пыль. Температура в кабине поднялась до 35 градусов тепла. А снаружи приборы показывали 150 градусов жары.

Вездеход погружался все глубже в рыхлый грунт. Пришлось затормозить машину. Здесь пути не было. Только по отрогам гор, где пыль лежала не таким толстым слоем, мог пройти вездеход.

Наконец горы расступились. Открылась бесконечная пустынная равнина — Море Ясности. Николай вывел машину из ущелья. Пылевой покров равнины не превышал метра. Астронавт прибавил скорость, проехал с километр и пустил двигатель на полный ход. Скорость опьяняла. Безжизненная пустыня больше не угнетала, не давила его. Он уже не чувствовал себя одиноким и беспомощным, потому что знал: скоро не один вездеход, а десятки земных машин будут бороздить поверхность Луны.

Вдруг слева, нарушая однообразие пустыни, показалась белесая черточка. Николай сбавил скорость и повел вездеход в том направлении. Машина послушно изменила курс. Астронавт догадался, что перед ним — один из загадочных светлых лучей, видимых с Земли в сильные телескопы. Николай припомнил различные гипотезы ученых и улыбнулся. «А вот сейчас проверим!» — подумал он и вновь прибавил скорость.

Белесая черточка приближалась, превращаясь в полосу, которая шла с юго-запада на северо-восток и терялась у горизонта. Она напоминала асфальтированную дорогу. И чем ближе подъезжал Николай, тем больше становилось сходство.

Вездеход остановился в трех метрах от полосы. Впечатление было такое, будто Николай очутился рядом с гладким, невиданно широким шоссе. Оно несколько возвышалось над уровнем равнины и состояло из мелкозернистого плотного оплавленного сверху материала.

Николай решился и осторожно повел машину на «шоссе». Ничего не произошло. Но водитель не собирался продолжать эксперимент. Машина развернулась и мягко плюхнулась назад — в пыль. Гусеницы не оставили на «шоссе» ни единой царапины.

Несколько минут вездеход стоял у «шоссе». Николай сидел в герметической кабине и раздумывал над новым открытием. Невольно возникли всякие предположения. Если темное пятно в кратере — люк и если такой же люк имеется в другом кратере, куда ведет эта широкая ровная полоса, то почему бы ей не быть «шоссе»? По сыпучей пыли равнины трудно передвигаться. Надо иметь машины, подобные вездеходу. А если их нет? Тогда нужны дороги. Может быть, это и есть

Но Николай сдержал себя. А вдруг произойдет что-нибудь непредвиденное? Тогда на Земле не дождутся координат посадочной площадки для прилунения основного корабля и будут вынуждены посылать нового разведчика. Астронавт решительно взялся за рычаги и повел машину прочь от «шоссе».

Посадочную площадку Николай выбрал километрах в пяти от гор. Он начертил гусеницами вездехода круг диаметром в километр и пересек его по всем направлениям, чтобы проверить, нет ли где-нибудь под слоем пыли незаметных сверху трещин или оврагов. Площадка оказалась ровной. Точно определив координаты, астронавт взял курс на корабль.

Часы показывали, что начались вторые сутки его пребывания на Луне. Но солнце по-прежнему висело невысоко над горизонтом.

Машина вышла на свой след и, как комета с хвостом пыли, понеслась к горам.

Несмотря на особые фильтры, вставленные в смотровые щели, солнце слепило глаза. Но та вспышка, которая блеснула вдруг впереди вездехода, показалась Николаю гораздо ярче солнечных лучей. Машина вздрогнула, как от удара. Николай, зажмурив глаза, резко затормозил.

Первое, о чем он подумал, была атомная бомба. Именно таким рисовали в книжках взрыв. Но если бы бомба взорвалась так близко, — и вездеход, и Николай превратились бы уже в радиоактивный пар. А Николай жил, чувствовал, думал.

Он приоткрыл веки. Яркость вспышки уменьшилась. Впереди образовалась большая воронка с высокими сияющими краями. «Метеорит!» — мелькнула догадка.

Да, это был средней величины метеорит. Ударившись в Луну, он раскалился, расплавился и выкинул на стороны спекшиеся от жары пылинки.

Николай подвел машину к краям воронки. По своим очертаниям она напоминала макет большого кратера. Раскаленная добела масса пузырилась внизу. А по краям сплавившиеся пылинки затвердели и покрылись синеватым отливом.

«Неужели огромные кратеры образовались таким же путем? — подумал Николай. — Какие же тогда размеры были у метеоритов, если при ударе они взгромоздили горы высотой в 5–6 километров и раздвинули их на десятки километров от места падения?» Астронавт невольно посмотрел на темное небо. К счастью, метеориты больше не падали вблизи вездехода, и машина благополучно добралась до корабля. Но и в нем Николай уже не чувствовал себя в безопасности. Никакие стенки не выдержали бы такого удара.

Он включил передатчик. И снова подробный отчет полетел на Землю. Ответ пришел через три часа. Комитет астронавигации сообщал, что вылет основного корабля назначен на послезавтра. Николаю предлагали ждать и не предпринимать больше никаких вылазок. Но не прошло и земного дня, как вездеход опять «поплыл» по Морю Ясности. На этот раз Николай вел его в том направлении, где, по предположению ученых, прилунилась вторая космическая ракета. Сзади него в кабине лежал красный флаг.

Машина по вчерашнему следу дошла до «шоссе». Николай не утерпел и добрый десяток километров мчался по широкой удобной дороге. Вездеход развил предельную скорость. Стрелка спидометра легко перешагнула за красную черту. Сказывалось отсутствие сопротивления воздуха. Однако дальше ехать по «шоссе» было незачем. Это увело бы Николая в сторону от цели. Сверившись с картой, он повел машину по целине.

Равнина и по эту сторону «шоссе» была такой же серой и мертвой. Изредка попадались уже знакомые воронки — следы ударов метеоритов. Больше ничто не привлекало взгляда. Но именно здесь где-то и надо было искать место падения ракеты и ее вымпелов. А как искать? Какой след могла оставить ракета? Видимо, такую же оплавленную воронку, как и метеорит. Ну, а вымпелы? При разработке конструкции ракеты советские ученые приняли меры, чтобы вымпелы не сгорели вместе с ней. Но в любом случае они должны глубоко зарыться в пыль. Попробуй-ка отыскать их! И все же Николай не отказался от своей мечты.

Теперь машина шла зигзагами. Она останавливалась у каждой воронки. Все они выглядели одинаково. Только химический анализ мог бы определить, какая из них оставлена ракетой. У некоторых воронок, почему-либо показавшихся подозрительными, Николай надевал скафандр и выходил из вездехода. Но никаких признаков ракеты или вымпела не было.

Несколько часов длились бесплодные поиски. Упрямый астронавт сдался бы не скоро, если бы его внимание не отвлекла знакомая белесая полоска на горизонте. Она виднелась не позади, где осталось «шоссе», а впереди. Значит, там проходила еще одна дорога. Николай направил вездеход к ней.

Полоса оказалась значительно уже «шоссе». Состояла она из того же мелкозернистого плотного материала. Астронавт без колебания вывел вездеход на «дорогу» и осмотрелся. Вытянувшись в узкую линейку, «дорога» уходила вдаль. И только в одном месте безупречно прямая полоса будто расширялась. У «дороги» виднелся холмик, светлым островком выделяющийся на фоне пепельной поверхности равнины. Туда и устремился астронавт.

На вершине холмика что-то остро поблескивало. Когда машина подъехала ближе, Николай протер глаза и обругал свои нервы. Ему показалось, что он видит на холмике очертания сферического вымпела. В это было трудно поверить, как не верится в мираж. Но где нет воздуха, там нет и миражей.

Взяв с собой флаг и электрическую дрель, Николай вышел из вездехода.

Холмик вплотную примыкал к «дороге». По форме он напоминал усеченный конус. Его верхняя часть заканчивалась углублением, в котором, как в гнезде, лежал вымпел. Нержавеющая сталь сияла, отбрасывая солнечные лучи. Вокруг конуса пыль была нетронутой.

«Неужели вымпел случайно упал на естественный конусообразный постамент? Или здесь действовал не случай, а чей-то разум?»

Луна так много поставила перед Николаем загадочных вопросов, что эта новая тайна недолго занимала его. Он подошел к вымпелу и улыбнулся, как старому знакомому.

— А ведь мы с тобой родственники! — сказал Николай. — У нас с тобой один отец! И одна мать — Земля! И одна семья — советские люди!

Вымпел прекрасно сохранился: ни вмятин, ни трещин, Отчетливо виднелся герб СССР и надпись: «Сентябрь, 1959 год».

Николай просверлил дрелью несколько отверстий в холмике, раздробил перемычки между ними. Образовалось круглое углубление. Древко флага вошло туда, и красное полотнище загорелось над вымпелом.

Долго стоял астронавт под флагом.

Занятый поисками посадочной площадки и другими необходимыми делами, он как-то мало задумывался над значением каждого шага на Луне. И только сейчас до его сознания дошло все величие победы над Природой. Ему посчастливилось первому вступить в иной мир и украсить его красным флагом, под которым люди из поколения в поколение боролись за счастье, за свет, за торжество справедливости и разума. И разум победил. Вопрос — кто кого — на Земле решен бесповоротно.

И вот

— Слушай, Луна! Слушайте, планеты! Слушайте звезды и все миры Космоса! Идет Человек! Он сделает вас прекрасными! Он подарит воздух тем, кто лишен его! Он даст воду угнетенным засухой! Он принесет тепло замерзшим и прохладу страдающим от жары! Он все может! Он всесилен! Потому что он — Человек!

Послесловие

Ну, вот вы и перевернули последнюю страницу книги. У вас, наверно, возникло много вопросов. Некоторые из них мы предугадали и постараемся сейчас ответить на них.

Везде ли одинаково возникли знамена?

Конечно, нет. Мы рассказали, как они появились в Египте и Гетском царстве. В других странах этот процесс шел иными путями. Даже в одной и той же стране возникновение знамен могло быть различным.

Возьмем, к примеру, Америку. Известно, что древние люди, населявшие этот материк, знали два вида знамен. Одно первоначально делалось в форме кукурузного початка, второе напоминало пук волос. В древние времена кукуруза считалась священным растением, потому что она была основной пищей туземцев. Вот почему изображение кукурузного початка дало форму первым знаменам и даже нашло свое отражение в архитектуре. Долгое время в Америке храмы строили в виде початка.

Знамя, изображающее пук волос, возникло, вероятно, из древнего жестокого обычая сдирать с убитого врага скальп и вскидывать его над головой в знак победы.

Откуда появилось слово «знамя»?

В далекие времена, когда славяне жили разрозненными племенами, многие занимались сбором меда диких пчел. Пчелы чаще всего жили в дуплах старых деревьев. Достать мед из дупла нетрудно, труднее найти в лесу пчелиный рой и заметить, где хранится мед. Каждый сборщик меда дорожил найденными дуплами и ставил на деревьях особую пометку, чтобы остальные сборщики знали: этот мед принадлежит другому.

Такое клеймо, пометка, называлось «зна». Отсюда и возникло слово «знамя». Вероятно, это «зна» вошло в корни и таких слов, как «знак», «знание», «значительный», «знамение», «назначение».

Все ли, о чем говорится в рассказах, быль?

На этот вопрос невозможно ответить одной — двумя фразами. У каждого рассказа были определенные документальные источники, которым мы старались следовать по возможности точно.

В рассказах о далеких исторических эпохах документален лишь самый факт возникновения того или иного знамени. Чем ближе к нашему времени, тем больше степень достоверности и меньше домысла. Такие рассказы, как «Неуловимое» и «Бессмертие», целиком основаны на документах. Здесь изменены только некоторые фамилии. Больше того, эти флаги и знамена существуют и поныне. С красным флагом миноносца «Свирепый» пионеры Москвы приветствовали делегатов XX съезда коммунистической партии. Что касается красного знамени рабочих Харьковского депо, то оно и его копии хранятся в ряде музеев нашей страны.

В той или иной степени документальны и рассказы о знаменах периода Великой Отечественной войны и сегодняшнего дня.

В этой книге мы не стремились исчерпать богатейшую тему возникновения знамен, подвигов, совершенных под красным флагом. Эта тема неисчерпаема. «Вейся над нами» — всего лишь попытка показать, как зародилось знамя, как возник красный флаг, почему нам бесконечно дорого наше родное красное знамя.

Примечания

1

Тота — ибис, у древних египтян священная птица.

2

Хапи — так древние египтяне называли реку Нил.

3

Иаа — древнее название западной части Синайского полуострова.

4

Кеме — древнее название Египта.

5

Ра — древнее божество.

6

Равнозначно пожеланию: «Счастливого пути!»

7

Ра вступает — солнце садится.

8

Пунт — так древние египтяне называли страны, расположенные на востоке Африки.

9

Сохмет — древнеегипетская богиня войны, голода и болезней.

10

Пляска Муу — ритуальный танец при погребении убитых.

11

Древнее государство, существовавшее на территории Румынии.

12

Имели татуировку и носили войлочный колпак только знатные люди царства.

13

Биребиста — гетский царь (I век до н. э.).

14

Скифы — древнее племя; земли скифов примыкали с востока к Гетскому царству.

15

Даки и геты — племена, населявшие римское царство.

16

Легион — крупное войсковое соединение римлян.

17

Когорта — воинская часть римлян.

18

Дулы — бедное, полузависимое от богачей население.

19

Фракия — древнее государство на Балканском полуострове.

20

Сард — житель Сардинии. Сардинцев так много попало в плен к римлянам, что на рынке рабов они стоили очень дешево.

21

Претор — должностное лицо в древнем Риме.

22

Фригийский колпак надевали на освобожденных рабов.

23

Центурий — сотня, отряд воинов в сто человек.

24

Яик — река Урал.

25

Яицкий городок — старое название города Уральска.

26

Казаки-бедняки.

27

Гренадеры — отборные солдаты.

28

Высшее государственное учреждение в царской России.

29

Аналой — высокий церковный стол с покатым верхом.

30

Построение пехоты четырехугольником для отражения атаки со всех сторон.

31

Декабристы Северного общества заранее избрали руководителем восстания Трубецкого, назвав его диктатором. Этим самым они предоставили ему неограниченную власть.

32

Один из высших служителей русской православной церкви.

33

Ямынь — местный орган власти.

34

Туфэй — разбойник.

35

Сеттльмент — иностранное поселение.

36

Ван — по-китайски — царь.

37

Пяток — пять бойцов, низшая единица тайпинской армии.

38

Версаль — город вблизи Парижа.

39

Инсургент

40

В 1848 году во Франции вспыхнуло восстание парижского пролетариата, которое буржуазия потопила в крови.

41

Левада — участок земли, поросший травой и кустами; в Харькове — место прогулок горожан.

42

Олигархия — государственный строй, основанный на господстве ограниченной группы лиц.

43

Так называлась большевистская газета.

44

Российская социал-демократическая рабочая партия (большевиков).

45

Брандмауер — глухая стена без окон.

46

Здравствуйте.

47

Мир!

48

Добро пожаловать.

49

Дружба!

50

Бой — мальчик.