VA: Директива 08

Глава 1. Между нами

Если обещаете никому не рассказывать — и нет, я понятия не имею, каким образом собираюсь проверить, сдержали вы обещание или уже через пять минут побежали делиться услышанным со всеми, кому не повезло оказаться рядом, — я открою вам один маленький секрет.

У меня есть сверхспособность.

Да, самая настоящая.

Не карточный фокус, не ловкость рук и даже не один из тех идиотских трюков, которыми забит интернет, где парень с предельно серьёзным лицом якобы двигает стакан силой мысли, пока его приятель за пределами кадра тянет привязанную к нему леску. Я говорю о настоящей, совершенно необъяснимой и, насколько мне известно, нарушающей несколько законов природы способности — примерно такой, после обнаружения которой в комиксах человеку полагаются обтягивающий костюм, звучное прозвище, трагическое прошлое и хотя бы один небоскрёб, с крыши которого можно эффектно смотреть на город. Впечатляет, правда?

Вот и я когда-то так думал. Правда, прежде чем вы успеете представить, как я поднимаю автомобили одной рукой, прожигаю стены взглядом или, на худой конец, летаю над Манилой, вынужден вас разочаровать: из всей великой лотереи сверхъестественных способностей мне досталась, вероятно, самая нелепая.

Я незаметный.

Не невидимый, заметьте, потому что невидимость была бы действительно полезной и хотя бы оправдывала необходимость держать существование моей способности в секрете. Я не растворяюсь в воздухе, не становлюсь прозрачным и не исчезаю с фотографий; если вы встанете напротив и посмотрите прямо на меня, то увидите совершенно обычного двадцатиоднолетнего парня, который опять забыл подстричься, надел первую попавшуюся футболку и вышел из дома без зонта, потому что прогноз обещал дождь, а человек, проживший в Маниле достаточно долго, рано или поздно понимает, что прогноз погоды здесь носит скорее рекомендательный характер. Я же просто… теряюсь. Среди людей, голосов, десятков других вещей, которые в конкретную секунду кажутся окружающим почему-то важнее меня, и происходит это настолько естественно, что обычно никто даже не замечает, что произошло что-то странное.

Кондуктор может пройти мимо меня, проверить билеты у людей справа и слева, посмотреть куда-то поверх моего плеча и отправиться дальше, искренне уверенный, что закончил со всем рядом. Официант принимает мой заказ, кивает, повторяет его вслух — однажды я специально попросил повторить, потому что уже знал, чем всё закончится, — а спустя двадцать минут проходит мимо моего столика с выражением человека, который совершенно уверен, что этот стул всё утро стоял пустым. В школе преподаватели умудрялись отмечать моё отсутствие, пока я сидел на второй парте и смотрел на них с таким количеством немого осуждения, какое вообще способен выразить подросток, ещё не решивший, хочет он исправить несправедливость или воспользоваться ситуацией и уйти домой. Однажды кассир в магазине обслужил мужчину, стоявшего позади меня. Потом женщину за ним. Потом ещё какого-то парня. А когда очередь закончилась, поднял глаза, увидел меня и вздрогнул так сильно, будто я материализовался перед кассой из воздуха. Тогда я впервые подумал, что проблема, возможно, не в плохом обслуживании. Согласитесь, для супергероя всё ещё звучит довольно паршиво.

С такой способностью не спасёшь падающий самолёт, не остановишь пулю ладонью и уж точно не получишь собственную фигурку, потому что даже производитель игрушек, вероятно, забудет добавить тебя в каталог. Иногда она и вовсе превращает самые обычные вещи в настоящее испытание: приходится несколько раз окликать продавцов, махать руками перед официантами и доказывать преподавателю, что ты действительно присутствовал на занятии, хотя три человека рядом с тобой почему-то не могут с уверенностью вспомнить, сидел ты там или нет.

Но знаете что?

У каждой сверхспособности должны быть преимущества. И если судьба решила вручить мне самую бесполезную суперсилу на планете, было бы просто невежливо не научиться ею пользоваться. Например, турникеты в метро почему-то очень часто решают, что меня не существует. Поначалу я честно пытался платить. Правда. Прикладывал карту, ждал сигнала, проходил вместе со всеми и только через несколько станций обнаруживал, что поездка почему-то не списалась. Потом повторялось снова. И снова. Какое-то время я даже испытывал угрызения совести, но приблизительно после десятого раза пришёл к выводу, что если транспортная система огромного города последовательно отказывается принимать мои деньги, спорить с ней было бы проявлением чудовищного неуважения.

Так что да.

Я обладаю сверхъестественной силой.

И использую её для бесплатного проезда в автобусах. Супермен, думаю, мной бы гордился. Впрочем, всё это остаётся между нами, потому что о моей маленькой особенности практически никто не знает, а те немногие, кому я пытался когда-либо объяснить происходящее, либо смеялись, либо предлагали мне меньше читать фантастику, либо через некоторое время каким-то совершенно издевательским образом забывали сам разговор. Поэтому я перестал рассказывать.

До сегодняшнего дня.

Меня зовут Джозеф Коул, хотя Джозефом меня называют преимущественно люди, которые либо очень плохо меня знают, либо собираются сообщить что-нибудь неприятное, поэтому для вас я просто Джо. Джо Коул.

Постарайтесь запомнить.

Обычно людям хватает одного раза.

А раз уж мы познакомились и вы каким-то чудом всё ещё здесь, вместо того чтобы решить, что парень, разговаривающий сам с собой в автобусе, — далеко не самое приятное соседство для утренней поездки, предлагаю провести сегодняшний день вместе. Ничего особенно героического не обещаю: мир я по понедельникам не спасаю, преступников по крышам не преследую, а ближайшие несколько часов собирался провести в колледже, где у нас сегодня должна была состояться консультация по итоговому проекту с мистером Рамосом — преподавателем иллюстрации, который обладал редким талантом посмотреть на рисунок секунд десять, снять очки и одним совершенно спокойным вопросом заставить тебя понять, что последние три вечера ты потратил на исправление совсем не того, что было плохо.

Вообще-то Рамос мне нравился. Не настолько, разумеется, чтобы добровольно приходить на его занятия раньше положенного времени, — давайте всё-таки не будем превращать меня в фантастического персонажа раньше срока, — но он был одним из немногих преподавателей, которые относились к комиксам как к нормальной форме искусства, а не как к затянувшемуся подростковому увлечению. Он никогда не требовал рисовать «правильно», зато с каким-то почти медицинским спокойствием разбирал ошибки в перспективе, композиции и движении, после чего возвращал работу и предлагал попробовать ещё раз. И я пробовал. Иногда даже пять или шесть раз. Сегодня я как раз собирался показать ему новую раскадровку, над которой просидел почти все выходные, поэтому толстая папка в моей сумке была набита листами настолько плотно, что ещё несколько страниц — и мне пришлось бы выбирать между учебными материалами и бутылкой воды. Хотя до колледжа ещё нужно добраться.

Автобус дёрнулся так резко, что женщина впереди недовольно схватилась за поручень, протяжно заскрипел тормозами и остановился возле старого моста в дальней части города, где многоэтажная Манила понемногу отступала, уступая место невысоким зданиям, складам, тесным мастерским и дорогам, вдоль которых провода провисали между столбами так низко, словно жара действовала даже на них. Я поднялся со своего места, машинально поправил ремень сумки на плече и направился к выходу, причём водитель, разумеется, закрыл двери прежде, чем я успел спуститься.

Я постучал по стеклу. Никакой реакции.

Постучал ещё раз.

— Эй.

Водитель вздрогнул, посмотрел на меня в зеркало, затем почему-то на пустое сиденье, с которого я только что поднялся, и наконец снова открыл двери.

— Спасибо, — сказал я.

Он ничего не ответил.

Я спрыгнул с последней ступеньки на нагретый асфальт, пропустил автобус вперёд и неторопливо пошёл от остановки к мосту, наслаждаясь тем редким промежутком утра, когда город уже окончательно проснулся, но ещё не успел разогреться настолько, чтобы каждый вдох ощущался личным оскорблением.

Раз уж сегодняшний день мы проводим вместе, наверное, стоит рассказать обо мне что-нибудь ещё, кроме того факта, что общественный транспорт периодически отказывается признавать моё существование.

Я рисую. Не пейзажи, сразу предупреждаю. Ничего не имею против пейзажей, но мне никогда не удавалось понять, как люди способны два часа смотреть на дерево, а затем ещё два рисовать это дерево, не испытывая желания добавить ему хотя бы лазерные пушки. Я рисую комиксы. Да, с самого детства. Сначала это были человечки из палочек, которые почему-то исключительно дрались друг с другом, потом у человечков появились нормальные руки, затем лица, одежда, характеры и наконец достаточно трагичное прошлое, чтобы я мог с чистой совестью называть их настоящими героями. Где-то лет в пятнадцать я даже начал участвовать в конкурсах и, будете смеяться, кое-что выигрывал. У меня есть две грамоты. Настоящие. С печатями. Одна — за региональный конкурс молодых иллюстраторов, где я занял второе место с коротким комиксом о мальчике, который обнаруживает, что может разговаривать с городом. Вторая — за какую-то молодёжную выставку, название которой я благополучно забыл, зато мама до сих пор хранит диплом в прозрачном файле и показывает родственникам. Первое место, между прочим, мне тогда не дали. До сих пор считаю решение жюри политически мотивированным.

Я улыбнулся собственной мысли и свернул с дороги на пешеходную часть моста, где ветер наконец добирался до улицы и ненадолго избавлял от липкой утренней жары.

Но вообще комиксы — дело серьёзное. Особенно когда у тебя есть сверхспособность. Посудите сами: если правительство по какой-то совершенно непонятной причине до сих пор не заинтересовалось моей биографией и не выделило несколько миллионов долларов на фильм о великом Джо Коуле, человеку приходится брать карьеру супергероя в собственные руки. Когда-нибудь я сам сниму про себя кино. Но сначала, как говорят профессионалы, необходимо отработать базовые навыки. Так сказать, на бумаге. И поскольку теперь вы мой соучастник, думаю, могу показать.

Я остановился возле ограждения, поставил сумку на широкий бетонный край и начал рыться внутри, отодвигая зарядку, бутылку воды, несколько карандашей, которые каким-то образом всегда выпадали из пенала, и смятый пакет печенья недельной давности, о существовании которого предпочёл бы не вспоминать. Наконец пальцы нащупали плотный картон.

— Только не смейтесь.

Я вытащил папку. Она была толстой, потрёпанной по углам и перетянутой резинкой, которая давно потеряла первоначальный цвет. Внутри находились десятки листов — отдельные наброски, раскадровки, незаконченные страницы, варианты костюмов, лица персонажей и целые сцены, которые я перерисовывал столько раз, что некоторые линии продавились через бумагу. Я снял резинку и достал несколько верхних листов.

— Вот этот, например...

Взрыв проглотил окончание фразы. Не звук. Именно взрыв.

Такой близкий и чудовищно громкий, что в первую секунду я даже не понял, что услышал: мир просто ударил меня разом со всех сторон, воздух сдавило в груди, мост содрогнулся под ногами, а листы вырвало из пальцев и швырнуло вверх, где они на мгновение зависли среди пыли, солнечного света и осколков стекла.

Я рухнул на колено.

Где-то завыла автомобильная сигнализация. Потом ещё одна. Послышались крики.

Я поднял голову, всё ещё пытаясь заставить оглохшие уши услышать хоть что-нибудь кроме высокого непрерывного звона, и увидел над зданиями впереди не дым. Сначала мне показалось, что это именно он — обычное чёрное облако после взрыва, густое, тяжёлое, поднимающееся вверх. Потом оно двинулось. К нам. Чернота расползалась между зданиями с невозможной скоростью, поглощая улицу целиком. Внутри неё на мгновения вспыхивали странные красноватые отблески, пространство словно выворачивалось наизнанку, а всё, чего касалась приближающаяся волна, исчезало за непроглядной завесой прежде, чем я успевал понять, что именно увидел. Люди побежали. Это оказалось убедительным аргументом.

Я схватил сумку и рванул следом, успев сделать всего несколько шагов, прежде чем вспомнил о рассыпавшихся рисунках.

Знаю. Сейчас вы совершенно справедливо можете сказать, что возвращаться за бумажками навстречу неизвестной чёрной дряни, которая только что сожрала половину улицы, — решение человека, которому природа по ошибке выдала способность, но забыла добавить инстинкт самосохранения. В своё оправдание могу сказать только одно: я потратил на них почти три года.

Я развернулся.

Один лист прилип к ограждению в нескольких метрах позади. Ещё один кружился по асфальту.

Я успел схватить первый. Потом второй. А затем поднял голову.

Чернота уже была здесь. Она перекрыла дальний конец моста и поднималась выше фонарных столбов, беззвучно разворачиваясь над дорогой огромной стеной, настолько близкой, что кожу на лице вдруг обдало странным холодом. Вот тогда я наконец понял две вещи. Первая: бежать поздно. Вторая: наверное, я всё-таки не сниму про себя фильм. Очень обидно. Я даже сценарий не закончил.

Чернота рванулась вперёд.

Я инстинктивно закрыл голову руками, хотя понятия не имел, от чего именно собирался ими защищаться, и в следующий момент что-то с чудовищной силой врезалось мне в бок.

Мир перевернулся.

Чья-то рука перехватила меня поперёк груди, ноги оторвались от земли, мост исчез — и на несколько невозможных секунд вместо падения я почувствовал движение настолько быстрое, что не успевал различать окружающее: асфальт, бетон, вспышка света, чёрная волна совсем рядом, снова свет. Потом спина ударилась о землю. Воздух вышибло из лёгких.

Я закашлялся и перевернулся на бок, пытаясь понять, почему всё ещё способен кашлять, дышать и вообще задаваться подобными вопросами.

Передо мной стоял человек. И если судьба всё-таки решила познакомить меня с настоящим супергероем, то с выбором внешности она подошла к вопросу значительно серьёзнее, чем в моём случае.

Незнакомец был уже далеко не молод — лет пятьдесят, может, немного больше, — однако принадлежал к тому неприятному для двадцатиоднолетних парней типу мужчин, рядом с которыми начинаешь подозревать, что возраст вообще не является уважительной причиной пропускать тренировки. Высокий, широкоплечий и тяжёлый не от полноты, а от плотной, почти военной силы, он стоял так устойчиво, словно несколько секунд назад не вытащил меня из-под неизвестной катастрофы, а просто сделал шаг в сторону. Коротко остриженные тёмные волосы уже заметно тронула седина, особенно у висков, а густая борода, тоже прорезанная серым, обрамляла жёсткое лицо с тяжёлой линией челюсти и несколькими шрамами, происхождение которых я в тот момент совершенно не горел желанием выяснять. Но больше всего запоминались глаза. Не потому, что в них было что-нибудь сверхъестественное — после увиденного сегодня я, кажется, уже был готов и к этому, — а потому, что незнакомец смотрел вокруг с раздражающе спокойной внимательностью человека, который успел оценить разрушенный мост, черноту, пути отхода, моё состояние и, вероятно, ещё десяток вещей раньше, чем я окончательно понял, какой стороной тела лежу на земле. На нём не было ни плаща, ни маски, ни героически развевающегося на ветру костюма, что лично я счёл серьёзным упущением, зато имелся тяжёлый бронежилет поверх тёмной экипировки, перчатки, несколько подсумков и странное устройство на предплечье, выглядевшее значительно технологичнее всего, что я привык видеть у полиции. А ещё у него было оружие. Настоящее.

Не полицейский, решил я.

Во всяком случае, очень на это надеялся, потому что иначе у полиции появились бюджет, технологии и требования к физической подготовке, о которых мне никто не сообщил.

Незнакомец быстро посмотрел туда, где чёрное марево продолжало поглощать мост, затем перевёл взгляд на меня.

— Ты ранен?

Голос соответствовал всему остальному: низкий, хрипловатый и настолько спокойный, что я невольно посмотрел за его спину ещё раз, проверяя, не перестал ли мир рушиться, пока я лежал. Нет. Всё ещё рушился.

— Кажется... нет.

— Тогда вставай.

Он уже отвернулся, словно вопрос был закрыт.

Я остался сидеть ещё секунду.

— Подождите. Что это было?

Незнакомец остановился. Он посмотрел через плечо на чёрную стену, которая медленно растворяла тот самый участок моста, где минуту назад я собирался показать вам свои рисунки. Его лицо почти ничего не выражало.

— Не то место, где тебе стоит находиться.

Прекрасно. Очень содержательно.

Я поднялся, прижимая уцелевшие листы к груди, и только тогда заметил, что незнакомец смотрит уже не на разрушенный мост. Он смотрит на меня. Внимательно. Слишком внимательно. Так люди обычно не смотрели.

Большинство вообще замечало меня только после второго оклика, случайного столкновения или моего настойчивого размахивания руками у них перед лицом, а этот мужчина не просто видел меня — его взгляд следовал за каждым моим движением с той неприятной точностью, словно среди взрывов, вооружённых людей и наступающей черноты именно я внезапно оказался самой подозрительной вещью на этом мосту.

— Что? — спросил я.

Несколько секунд он молчал. А затем произнёс:

— Как тебя зовут?

Вот тут, признаюсь, мне стало немного не по себе. Потому что после всего произошедшего этот человек оказался первым за сегодняшний день, кому не пришлось напоминать, что я вообще здесь.

— Джо.

Он продолжал смотреть, и я почему-то решил уточнить:

— Джозеф Коул. Но Джо короче, а мы, судя по всему, сейчас немного ограничены во времени.

Шутка не сработала. Незнакомец едва заметно нахмурился, словно имя требовалось ему не ради знакомства, а для какой-то внутренней проверки, после чего коснулся двумя пальцами устройства возле уха.

— Гражданский. Живой. Вывожу с восточной стороны.

Пауза.

— Один.

Я посмотрел вокруг.

Несколько человек бежали дальше по дороге, кто-то помогал подняться упавшей женщине, за перевёрнутым автомобилем плакал ребёнок, а над всем этим продолжал стоять тот чудовищный звон, оставшийся в ушах после взрыва.

— Вообще-то здесь не один я.

Мужчина посмотрел на меня так, будто прекрасно это понимал.

— Остальными занимаются.

Очень успокаивающая формулировка.

— Кто?

— Идём.

Вот и поговорили.

Он двинулся вдоль дороги, не проверяя, последовал ли я за ним, и мне ничего не оставалось, кроме как подобрать сумку, запихнуть внутрь уцелевшие рисунки и поспешить следом. Один лист всё-таки вырвался из пальцев и улетел обратно к мосту. На нём осталась половина страницы, над которой я вчера просидел до двух ночи, поэтому некоторое время я провожал её взглядом с тем особенным чувством утраты, которое поймёт только человек, однажды забывший сохранить файл после нескольких часов работы. Возвращаться я не стал. Способность к обучению у меня всё-таки присутствует.

— А вас как зовут? — спросил я, нагнав незнакомца.

Ответа не последовало.

— Просто чтобы было честно. Вы знаете моё имя.

Он продолжал идти.

— Я ещё и фамилию сказал.

Ничего.

— Между прочим, мама учила меня не ходить за вооружёнными незнакомцами.

Теперь он всё-таки покосился на меня.

— Хороший совет.

— Рад, что мы нашли что-то общее.

Он отвернулся, но мне показалось — именно показалось, потому что борода сильно осложняла подобные наблюдения, — что уголок его рта едва заметно дёрнулся. Ладно. Уже победа.

Мы спустились с моста на боковую улицу, где последствия взрыва ощущались слабее, хотя нормальным происходящее здесь всё равно назвать было трудно: автомобили бросали прямо на дороге, люди толпились возле магазинов и подъездов, кто-то снимал происходящее на телефон, а вдалеке уже завывали сирены. Над крышами всё ещё поднималась чёрная масса, однако теперь её края постепенно истончались, распадаясь на длинные тёмные полосы, и от этого она почему-то казалась ещё менее похожей на дым.

Я обернулся всего на секунду и впервые заметил нечто странное.

Там, откуда пришла волна, не было огня. После такого взрыва я ожидал увидеть пожар, обломки, хотя бы густой столб дыма, но вместо этого пространство за мостом выглядело… неправильно. Я не мог подобрать другого слова. Будто кто-то вырезал из знакомого города несколько фрагментов, а затем не слишком аккуратно вставил их обратно.

— Не отставай.

— Я не отстаю.

— Ты смотришь назад.

— Можно идти вперёд и смотреть назад. Человечество освоило это довольно давно.

— Обычно недолго.

Аргумент был убедительный, поэтому я развернулся.

Впереди показались две тёмные машины, перегородившие часть улицы. Возле них находились ещё несколько вооружённых людей в похожем снаряжении, и именно тогда моё первоначальное предположение о полиции окончательно умерло: ни формы, ни опознавательных знаков, ни привычной суеты экстренных служб здесь не было, зато каждый двигался так, словно заранее знал, куда смотреть и что делать.

Я замедлил шаг.

— Слушайте...

Незнакомец остановился.

— Я благодарен, правда. Вы только что, кажется, спасли мне жизнь, и это обычно тот момент, после которого в фильмах люди начинают доверять друг другу, но у меня возник небольшой вопрос.

— Какой?

— Кто вы такие?

Он посмотрел на машины. Потом на меня.

— Люди, которые пытаются не дать этому повториться.

— Этого?

— Взрыва.

— А что взорвалось?

Пауза оказалась достаточно длинной, чтобы я понял: ответа не будет.

— Хорошо, — пробормотал я. — Тогда начнём с простого. Это был газ?

— Нет.

— Электростанция?

— Нет.

— Террористы?

Он ничего не сказал.

Вот теперь мне стало действительно неуютно. Потому что молчание иногда отвечает значительно лучше слов. Мы почти дошли до машин, когда один из вооружённых мужчин возле них поднял руку.

— Стой.

Мой сопровождающий остановился.

Я тоже.

Мужчина у машины смотрел прямо на нас.

— Где гражданский?

Я сначала решил, что ослышался.

Мой спаситель повернул голову в мою сторону. Потом обратно.

— Здесь.

Второй мужчина нахмурился. Его взгляд прошёл по мне. Именно прошёл — от одного края улицы к другому, задержался на моём сопровождающем, на сумке у моего бедра, на пустом пространстве слева от меня, после чего вернулся назад.

— Где?

Я почувствовал, как внутри неприятно похолодело. Вот это уже было знакомо.

— Здесь, — повторил незнакомец, и теперь в его голосе появилось что-то новое.

Он положил ладонь мне на плечо. Тяжёлая рука ощутимо прижала ткань футболки к коже.

Вооружённый мужчина моргнул. Ещё раз посмотрел. И вздрогнул.

— Чёрт. Не заметил.

— Бывает, — сказал я.

Никто не засмеялся.

Мой спаситель убрал руку с моего плеча, но взгляд оставил.

Я знал этот взгляд. Ну, почти. Обычно после таких случаев люди смущались, извинялись или просто продолжали заниматься своими делами, потому что человеческий мозг удивительно хорошо умеет объяснять себе странности: задумался, устал, отвлёкся, не посмотрел как следует.

— В машину, — произнёс он.

— Мне?

— Тебе.

— А куда мы едем?

— Подальше отсюда.

— Это не адрес.

— Джо.

Я замер, когда он произнёс моё имя. Странно, насколько сильно такая мелочь способна выбить человека из равновесия, когда большую часть жизни окружающие сначала забывают, что разговаривали с тобой, потом спрашивают имя повторно, а через несколько минут снова смотрят с вежливым выражением человека, который уверен, что видит тебя впервые.

— Что?

— В машину.

Я забрался внутрь. Не потому, что привык выполнять приказы незнакомых вооружённых мужчин — хочу это особенно подчеркнуть, если вы уже начали составлять обо мне неправильное впечатление, — а потому что позади всё ещё стояла половина разрушенного моста, над городом висело нечто чёрное, а единственный человек, который, судя по всему, понимал происходящее, только что спас мне жизнь.

Дверь захлопнулась. Через несколько секунд незнакомец сел напротив, и машина тронулась. Некоторое время мы молчали, и я воспользовался этим, чтобы проверить папку. Из примерно тридцати листов осталось девятнадцать, один был порван, ещё на двух появились грязные следы, а на любимую страницу кто-то, вероятно, я сам, умудрился наступить. Катастрофа приобретала личный характер.

— Значит, — произнёс я, разглаживая помятый угол, — если вы не полиция, не армия и не хотите говорить, кто вы, мне хотя бы разрешается узнать имя человека, который сломал мне половину рисунков?

— Я их не ломал.

— Вы швырнули меня на землю.

— Я вытащил тебя из зоны поражения.

— Вместе с рисунками.

— Ты вернулся за ними сам.

Я поднял голову.

— Вы видели?

— Видел.

— И всё равно спасли?

Он посмотрел на меня с таким выражением, словно вопрос показался ему исключительно глупым.

— Это моя работа.

Вот тогда я впервые рассмотрел его спокойно — насколько вообще можно спокойно рассматривать человека с винтовкой между коленями. Возраст теперь угадывался лучше: за пятьдесят, возможно, ближе к шестидесяти, хотя мощное телосложение и та уверенная собранность, с которой он занимал пространство, делали цифры почти бессмысленными. Седина прорезала короткие волосы у висков и густую бороду, на лице виднелись старые шрамы, а тяжёлые черты казались созданными специально для человека, который предпочитает отвечать двумя словами там, где нормальному собеседнику понадобилось бы хотя бы предложение. Я посмотрел на оранжевый берет. Потом на бронежилет. Потом на оружие.

— Вы точно не супергерой?

Он медленно поднял глаза.

— Нет.

— Жаль. У меня было несколько профессиональных вопросов.

На этот раз я совершенно точно увидел, как дёрнулся уголок его рта, а затем мужчина коснулся гарнитуры.

— Бримстоун на связи.

Я перестал улыбаться.

— Повтори данные по эпицентру, — продолжил он, уже не обращая на меня внимания.

В гарнитуре что-то ответили, но слов я разобрать не смог. Зато увидел, как изменилось его лицо: едва заметно, буквально на долю секунды, однако прежняя суровая невозмутимость стала жёстче.

— Спайк подтверждён?

Я машинально поднял голову на новое слово.

— Принял. Работайте по протоколу. Я скоро буду.

Он отключил связь.

Я подождал. Секунду. Вторую. Третью.

— Что такое Спайк?

Бримстоун посмотрел на меня, и впервые с момента нашего знакомства, которое, если подумать, началось с того, что он сбил меня с ног, мужчина явно не знал, что мне ответить.

— Тебе лучше этого не знать.

— Не хочу показаться навязчивым, но оно только что взорвало мой маршрут до колледжа.

Он ничего не сказал.

— И девять страниц комикса.

Молчание.

— Одна была очень хорошая.

Бримстоун тяжело выдохнул и отвернулся к окну.

Кажется, я начинал ему нравиться.

И вот здесь, если вы ожидаете, что я скажу нечто вроде «в тот момент я понял, что моя жизнь уже никогда не будет прежней», вынужден вас разочаровать.

Ничего подобного я не понял.

Мне был двадцать один год, несколько минут назад я собирался пересечь пару кварталов до колледжа, а теперь ехал неизвестно куда в машине с вооружённым мужчиной, который называл себя Бримстоуном, пока за тонированным стеклом постепенно исчезал знакомый мне город. Где-то позади остался разрушенный мост, вокруг которого наверняка уже собирались полиция, пожарные, журналисты и несколько сотен людей с телефонами. Где-то там же валялись бессоные ночи на бумаге моего комикса, разбитый телефон и, если сегодняшнее утро окончательно решило надо мной поиздеваться, моя студенческая карта. Но думал я почему-то не об этом.

Я смотрел на человека напротив.

Он больше не задавал вопросов, лишь изредка отвечал кому-то через гарнитуру короткими фразами, смысл которых от меня благополучно ускользал, и время от времени переводил взгляд на окно, однако происходило это недостаточно часто, чтобы я перестал замечать другую странность. Бримстоун помнил, что я здесь. Не просто видел меня, пока смотрел прямо в мою сторону, не вздрагивал всякий раз, когда я начинал говорить, словно на соседнем сиденье внезапно материализовался посторонний человек, и даже не спрашивал снова, как меня зовут. Казалось бы, после взрыва, чёрной волны, вооружённых незнакомцев и загадочного слова «Спайк» это должно было занимать где-нибудь последнее место в списке вещей, о которых стоило беспокоиться. И всё-таки занимало первое. Наверное, потому что к невозможным вещам человек привыкает гораздо быстрее, если они происходят с ним достаточно долго. Моей невозможной вещью всю жизнь был я сам.

Я опустил взгляд на папку, лежавшую на коленях, осторожно расправил загнувшийся край верхнего листа и обнаружил, что это как раз та страница, которую собирался показать вам перед взрывом. Повезло. Хотя рисунок теперь пересекала длинная складка, а в нижнем углу отпечатался чей-то ботинок. Мой, скорее всего. Я провёл большим пальцем по бумаге и усмехнулся.

— Знаете, — сказал я, не поднимая головы, — утро могло пройти и хуже.

Бримстоун посмотрел на меня.

— Могло.

— Телефон разбит, на занятие я уже не успею, половина работы осталась на мосту, а какой-то человек с автоматом везёт меня неизвестно куда.

— Именно поэтому я сказал «могло».

Я поднял на него глаза.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга.

— У вас очень странный способ успокаивать людей.

— Я не пытаюсь тебя успокоить.

— Тогда всё сходится.

На этот раз уголок его рта действительно дрогнул, хотя улыбкой это назвать было бы слишком щедро.

Машина свернула, и мост окончательно исчез из окна. Я ещё не знал, куда мы едем, не знал, кто были вооружённые люди на улице, почему они оказались там раньше полиции и каким образом Бримстоун сумел вытащить меня буквально из-под наступавшей черноты.

Зато я совершенно точно знал другое.

Сегодня я пропущу консультацию у Рамоса. И, судя по всему, мне понадобится очень хорошее объяснение.