У тебя нет семьи

Глава 1

Он проснулся от холода в левой ступне.

Одеяло сползло на пол. В комнате пахло пылью и чем-то ещё — слабым, кисловатым, как от вчерашней чашки. Марк лежал и смотрел в потолок: белый, с трещиной у люстры, которую он не помнил. Он не помнил ничего.

Запищал Якорь. На маленьком экране загорелось утреннее сообщение, а из щели под ним медленно выползла полоска бумаги.

«Доброе утро. Тебя зовут Марк Шувальц. Тебе сорок лет. У тебя нет семьи. Ты работаешь инженером профилактики устройств. Ты любишь чай».

Он прочитал дважды, потом встал. Тапки стояли у кровати — один носком к стене, второй носком к двери. Он сунул ноги: левый тапок был холодный, а правый — тёплый, будто в нём кто-то недавно стоял, и от этой мысли, которую он тут же прогнал, стало неприятно. Он не стал думать, почему.

На кухне он поставил чайник и полез в верхний шкафчик за сахаром. Пальцы наткнулись на что-то за банкой — бумага, сложенная вчетверо, приклеенная изнутри к дверце. Он развернул.

«10:15. Не уходи на работу. Никому не звони».

Почерк был его. Он узнал букву «у» — с хвостиком, как в прописях, — и от этого узнавания стало хуже, чем от самой записки. Он всегда так писал. Наверное. Он не помнил, как писал вчера.

Ниже, карандашом, другим нажимом, будто дописано позже и наспех: «Она поправит тебе воротник. Не пугайся».

Марк сложил записку и сунул обратно за банку. Пока чайник закипал, он достал кружку и пакетик, стараясь не смотреть на шкафчик. Потом налил воды, положил две ложки сахара и сел за стол.

Стол был старый, с царапинами, и одна царапина у самого края была светлее остальных — свежая. Он провёл по ней большим пальцем, заусенец цеплялся за кожу, и он оторвал его ногтем.

Окно было запотевшее. Марк открыл створку — проветрить. На улице было серо и тихо, и двое прохожих поравнялись у подъезда: пожилой, в шапке, сказал:

— Доброе утро, Ирина.

Женщина с сумкой ответила:

— Доброе утро, Павел.

Они разошлись, не остановились, не улыбнулись — просто обменялись именами, которые прочитали утром в своих списках, тонких, сложенных вчетверо листках, которые Якорь выдавал вместе с остальным.

Марк закрыл окно и сел обратно. Чай остывал. Он смотрел на то место за банкой, где лежала записка. В 10:14 он подошёл к двери. В 10:15 позвонили.

Он открыл.

Женщина. Лет тридцати пяти, может, меньше. Волосы мокрые от снега, без шапки, руки в карманах — но было видно, что они дрожат.

— Ты нашёл записку? — спросила она. Голос сорвался на «нашёл». Она прикусила губу.

— Нашёл. — Марк придержал дверь, не открывая её шире. — А вы кто?

Она не ответила. Посмотрела мимо него, в коридор, — цепко, как смотрят на чужую квартиру, в которой уже бывали. Потом перевела взгляд на его лицо. И опять промолчала.

— Можно я войду? — сказала она наконец. — У меня ноги промокли. — И, будто извиняясь: — Я недолго.

Он не хотел её пускать. В квартире было не убрано, он не понимал, что происходит, и живот сжался сам. Но у неё правда стучали зубы. Он посторонился.

Она вошла. Сняла пальто. Повесила на крючок — на второй из трёх. Потом обернулась и, не глядя, потянулась к его воротнику.

Марк дёрнулся.

— Ты чего?

Она замерла. Рука висела в воздухе. Потом она медленно её опустила и посмотрела на свои пальцы так, будто они её предали.

— Прости, — сказала она. — Воротник у тебя кривой был.

— Он не кривой.

— Был. — Она отвернулась. — Какая разница.

Они стояли в коридоре. С её волос капало на пол, и Марк слышал каждый звук — как капля ударяется о линолеум, как она дышит носом, как тикают часы на кухне. Он взял с полки полотенце и сунул ей, не глядя.

— Вытрись. Заболеешь.

Она взяла. Прижала к лицу. И вдруг всхлипнула — один раз, коротко, как будто сама не ожидала.

— Извини, — сказала она в полотенце. — Я просто устала.

— Ты кто? — спросил Марк. — Правда.

Она отняла полотенце. Глаза были красные, но сухие.

— Меня зовут Ева. Мне тридцать семь. — Она выдохнула. — У меня в кармане записка. И ещё блокнот. Я нашла его утром в пальто. Там мой почерк. Я всё записываю. Каждое утро — читаю.

Она достала блокнот — тонкий, в клетку, с загнутыми уголками. Протянула ему. Марк не взял.

— Читай сам, — сказала она. — Там про тебя.

Он взял. Открыл. Первая страница была исписана мелко, торопливо: «Тебя зовут Ева. Тебе 37. У тебя есть муж. Его зовут Марк. Он инженер. Он не помнит тебя. Он не виноват. Найди его. Дом 17, квартира 417. В 10:15. Не отступай».

Марк перелистнул. Дальше — даты. Много дат, под каждой одна-две строчки: «Не открыл». «Открыл, но не пустил». «Открыл. Дал полотенце. Пили чай». «Сдал меня». «Снова нашёл». «Снова нашёл». «Снова».

Он закрыл блокнот.

— Тут написано, что ты должна прийти сюда в десять пятнадцать, — сказал он.

— Я знаю.

— А у меня в записке сказано, что ты поправишь мне воротник.

Она посмотрела на свои пальцы. Потом на него.

— Даже воротник, — сказала она, глядя на записку. Потом подняла глаза на Марка. — Я прочитала про наши встречи. Но не думала, что всё повторится так точно.

Она опустилась на пол — прямо в коридоре, на коврик, — и закрыла лицо руками. Не плакала. Просто сидела.

Марк стоял над ней. Он хотел, чтобы она ушла. И хотел, чтобы осталась.

— У тебя есть чай? — спросила она из-под рук.

— Есть.

— Хорошо. — Она убрала руки. Глаза были сухие и злые. — Тогда давай хотя бы напьёмся.

Они пили чай на кухне, и это было хуже всего: сидеть напротив незнакомого человека, который тебе не чужой, — как обжечься и не иметь права отдернуть руку. Ева грела пальцы о кружку, на безымянном была светлая полоска — как от кольца, которое долго носили и сняли.

— У тебя след на пальце, — сказал Марк.

— Да. — Она посмотрела на свою руку. — И у тебя.

Марк опустил глаза. У него тоже была полоска.

Ева поставила чашку. Повернула её ручкой к себе. Ровно. Потом поправила — на пару градусов. Снова. Будто ручка должна была смотреть точно в определённую сторону. Она сделала это не глядя, как делала тысячу раз.

Они начали искать. Не сговариваясь — просто встали и начали открывать ящики, как будто оба знали, где смотреть. В ванной, за стиральным порошком, нашлась вторая зубная щётка — синяя, с торчащими волосками. В тайнике под плинтусом на кухне — два обручальных кольца в носовом платке.

Потом он увидел насечки.

На внутренней стороне кухонного стола, там, где не видно, если сидеть прямо, — десятки маленьких царапин, ровных, коротких, будто ножом. Он провёл по ним пальцем. Посчитал. Сбился. Начал снова.

— Ева.

Она подошла. Посмотрела. Потом медленно провела пальцем по царапинам — одну за другой.

— Это мы, — сказала она наконец. — Каждое утро. Одна насечка — значит, нашли друг друга.

— Сколько их?

— Много.

Марк не помнил ни одного из этих утр. Но его рука знала, как держать нож — пальцы помнили угол, запястье — движение. Он сжал кулак. Разжал.

Утром он проснулся и не узнал её.

Она сидела на кухне. На столе перед ней лежали две чашки и записка — для него.

«Не бойся. Она — твоя жена. Она всё объяснит. Она не опасна».

Он прочитал. Потом посмотрел на неё. Она не улыбнулась, не сказала «доброе утро» — просто ждала.

— Читай, — сказала она. — Потом поговорим.

Он прочитал ещё раз. Потом сел. Она налила ему чай — две ложки сахара, без молока. Он выпил.

Под утренним сообщением Якорь напечатал адрес управления, маршрут и время начала смены. Марк сложил листок, убрал в карман и вышел. На лестнице, между третьим и вторым этажом, ему навстречу поднимался сосед — немолодой, в растянутом свитере, с мусорным пакетом.

— Доброе утро, Марк, — сказал сосед.

— Доброе утро, — сказал Марк. Он не помнил соседа. Сосед, судя по паузе, тоже не помнил его — но имя знал из списка.

Они разошлись.

На улице было холодно. Марк шёл мимо домов, одинаковых, серых, с заклеенными на зиму окнами, и на стене одного из них висело объявление, напечатанное крупно, ровно: «Профилактика — это забота. Берегите память. Заботьтесь о себе».

Он прошёл мимо.

В мастерской он нашёл ящик со своей фамилией и задание на день: проверить устройство в соседнем доме. Пока Марк читал адрес, пальцы сами выставили на измерителе нужный диапазон. Он понимал обозначения, знал, куда подключать щупы, но не мог вспомнить, когда последний раз пользовался прибором.

В папке задания лежала инструкция. Марк просмотрел её и задержался на описании ночного режима: объяснение было слишком общим, без указания, на что именно воздействует устройство. Он решил найти полную схему.

Служебный архив был в подвале. Марк открыл дверь служебным ключом и нашёл папку с технической документацией. К ней была подшита сводка.

Тонкая папка с грифом. Кривая заболеваемости: она начиналась высоко, много лет назад, когда болезнь только появилась, и шла вниз, потом обрывалась — ровно, сорок лет назад. Ноль.

Под кривой стоял штамп: «Ликвидировано». И подпись. А в соседней графе, мелким шрифтом: «Профилактика: продолжается».

Марк развернул схему и нашёл ночной блок. В приложении к ней описывалась временная мера для тяжёлых больных: подавление личных воспоминаний с сохранением речи, общих знаний и профессиональных навыков.

Он перечитал эту строку, затем вернулся к сводке. Болезнь ликвидировали сорок лет назад. Устройства продолжали работать.

На следующей странице были результаты пробного отключения: у здоровых участников воспоминания о предыдущем дне сохранялись. Марк проследил цепь до выключателя. Такой же стоял у него в прихожей. Чтобы проверить всё самому, достаточно было отключить квартирный блок на одну ночь.

Он держал папку, чувствуя, как потеют ладони. Утром они с Евой могли бы вспомнить этот вечер. Оба.

Он закрыл папку быстрее, чем нужно. Поставил на место. Вытер ладони о штаны.

Проверки были выборочные. По сигналу.

Вечером он проверил устройство в соседнем доме — открыл щиток, снял крышку, посмотрел на блок. На таймере стояло время ночного включения. Марк проверил контакты, записал в бланк: «Норма». И пошёл домой.

Ева сидела на кухне. Перед ней лежали записки — она разложила их в ряд, как карты.

— Ты уже сдавал меня, — сказала она, не поднимая головы.

Он остановился в дверях.

— Что?

— Это было раньше. — Она подняла глаза, но смотрела не на него, а куда-то мимо, в стену за его плечом. — Я нашла обе в первое утро. В кармане пальто. И записала в блокнот. — Она помолчала. — Я тогда не поняла, что это значит. Поняла позже.

Она подвинула к нему два листка — не глядя, как двигают вещь, которую держали в руках слишком долго. Первый — его почерком, коротко: «Не приходи. Я позвонил». Второй — тоже его, ниже, наспех: «Завтра он попробует исправить. Не отступай».

— Ты сначала написал мне, чтобы я не приходила, — сказала Ева. — А потом — чтобы пришла. В один день. — Она замолчала, и молчание затянулось. — Я не знаю, как это понимать. Я думала, ты знаешь.

Марк держал оба листка. В горле было сухо.

— Я этого не помню.

— Я знаю. — Она сказала это без злости. — Ты испугался. А потом передумал. Или наоборот. Я не знаю, в каком порядке. У меня записано только то, что ты сдал. И что я пришла.

— Зачем ты тогда пришла?

Ева посмотрела на блокнот.

— Потому что там было написано «не отступай». А первый листок я могла не заметить.

Марк сел. Положил руки на стол. Они дрожали. Две записки. Одна — предупреждение. Другая — просьба. Обе — его почерк.

— Я не помню, как это писал, — сказал он.

— Да, — сказала Ева. — И это самое поганое.

Она помолчала. Потом сказала тише:

— Я знаю одно место. Устройство в доме на Северной. Оно не работает уже неделю. Дом почти расселили, заявку никто не подал. Я там ночевала. В блокноте записано: утром помнила предыдущий день. Если мы пойдём туда сегодня — переночуем там. И утром будем помнить друг друга.

Марк смотрел на неё.

— А потом?

— Потом — снова. Пока не найдём способ отключить больше.

— А своё? — спросил он. — Почему не выключить своё?

Ева помолчала. Потом сказала:

— Мы пробовали. Один раз. Утром пришла служба. Устройство починили, а нас… — она замолчала. — Нас не тронули. Просто напомнили, что профилактика — это забота. И всё. Я записала это в тот же вечер, пока ещё помнила.

Она сказала это просто. Марк молчал.

— Ну так что? — спросила она. — Идём?

Марк смотрел на стол. На две чашки. На блокнот. На её руки — с полоской от кольца.

— Я не пойду, — сказал он.

Ева не удивилась. Как будто ждала.

— Почему?

— К нам уже приходили, — сказал он. — Один раз предупредили. А если в следующий раз заберут?

— Если останемся, утром ты опять меня не узнаешь.

Марк посмотрел на её пальто в прихожей. Она могла одеться, и они ушли бы прямо сейчас.

— Мне нужно подумать.

— До утра?

Он не ответил.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда я пойду одна. И оставлю тебе записку. Может, завтра ты прочитаешь.

Она встала. Взяла блокнот. Пошла в коридор.

— Ева.

Она остановилась.

— Что?

Марк молчал. Он не знал, что сказать.

— Ничего, — сказал он.

Она ушла.

Перед сном Марк написал себе объяснение: кто такая Ева, что он нашёл в архиве и почему решил проверить устройство. Подписался внизу и оставил лист на кухонном столе.

Ночью он встал. Прошёл в коридор, к щитку. Устройство было там — серая коробка под пластиковой крышкой, с тумблером. Он знал, как её открыть. Знал, куда нажать, чтобы оно замолчало на всю ночь. Всего одна ночь. Одна.

Он стоял перед щитком. Рука лежала на крышке. Пластик был тёплый — устройство работало, гудело тихо, ровно.

Он не открыл крышку. Постоял. Убрал руку. Вернулся в постель.

Её не было. Она ушла на Северную.

Утром он проснулся и не узнал квартиру.

На столе лежали две записки.

«Я вернусь. Это Ева. Твоя жена. Не бойся. Я вернусь».

На втором листе, его почерком: «Вчера ты проверил документы в архиве. Болезнь ликвидирована, но устройства продолжают стирать личную память. Ева — твоя жена. Она предложила переночевать в доме на Северной, где устройство сломано. Ты отказался. Документы — в папке нейросинхронизатора».

Он прочитал обе записки и сверил подпись со своей на пропуске. Потом посмотрел на вторую чашку. Она стояла рядом с его чашкой — чистая, сухая. Он не помнил, кто её поставил.

Через час пришла служба. Двое. Один молодой, второй постарше, с папкой. Постучали вежливо, два раза.

Марк открыл.

— Добрый день, — сказал старший. — Гражданка Ева? — Он произнёс имя так, как произносят номер: без вопроса в голосе, но и без угрозы.

— Её нет, — сказал Марк.

Старший посмотрел в папку. Потом на него. Потом снова в папку — будто сверял лицо с фотографией.

— Заявление было подано ранее, — сказал он. — Обработка занимает время. Вы понимаете. — Это было не вопросом.

— А я? — Марк сам не ожидал, что спросит.

Старший поднял глаза и выдержал паузу.

— Вы — заявитель, — сказал он. — К вам нет вопросов.

И закрыл папку.

Плечи Марка опустились. Сами. И сразу же под облегчением что-то сжалось, маленькое и тошное.

Молодой заглянул в квартиру. Прошёл по коридору. Вернулся.

— Никого, — сказал он.

— Поищем, — сказал старший.

Они ушли. Марк стоял в коридоре и смотрел на дверь.

Потом пошёл на кухню. Взял маркер. Написал на стене, крупно, чтобы утром сразу увидел:

ЕВА — ТВОЯ ЖЕНА. ОНА ВЕРНЁТСЯ. НЕ ВЕРЬ ЯКОРЮ.

Он смотрел на это минуту. Две. Потом взял тряпку и стёр.

Собрал со стола записку Евы и собственный лист. Долго держал их в руках, прежде чем разорвать. Записку за сахаром тоже достал и порвал.

Он сел за стол и подвинул вторую чашку к противоположному месту. Некоторое время смотрел на пустой стул.

Потом вымыл её и поставил в шкафчик.

И лёг. Якорь тихо пискнул на тумбочке. Марк смотрел в потолок — белый, с трещиной у люстры.

Он продержался до трёх. Потом — провал.

Утро началось с холода в левой ступне.

Одеяло сползло на пол. В комнате пахло пылью и чем-то ещё — слабым, кисловатым, как от вчерашней чашки. Марк лежал и смотрел в потолок: белый, с трещиной у люстры, которую он не помнил. Он не помнил ничего.

Запищал Якорь.

«Доброе утро. Тебя зовут Марк Шувальц. Тебе сорок лет. У тебя нет семьи. Ты работаешь инженером профилактики устройств. Ты любишь чай».

Он прочитал дважды. Встал. Сунул ноги в тапки — левый холодный, правый тёплый.

На кухне поставил чайник. Открыл шкафчик. Рука сама взяла одну кружку.

Потом — не думая, не глядя — он достал вторую. Поставил рядом. Замер.

Смотрел на неё. Долго. Вторая чашка была чистая, сухая, будто её специально вымыли и оставили. Он не понимал, зачем её достал. В квартире никого не было. У него не было семьи. Так было написано.

Он взял вторую чашку и убрал обратно в шкаф.

За столом он сидел один. Перед ним была одна чашка. Чай получился крепкий, почти горький, с двумя ложками сахара. Марк знал, что любит именно такой, хотя не помнил, когда пил его прежде.

Он взял чашку и повернул её ручкой к себе. Ровно. Потом поправил — на пару градусов.

Замер.

Посмотрел на руку.