Тур де Марс

Глава 1

Синоптики слишком часто ошибаются. Равно и сейчас: начало трека уже тонуло в ржавой пелене.

Дорф переступил с ноги на ногу, и колено отозвалось сухим, металлическим щелчком — протектор который год требовал замены, а от статики сустав сводило тупой, ноющей болью. Что ж, тело сдавалось куда быстрее, чем изнашивался титан. Но сильнее травм пекло застарелое, глухое сожаление.

Он с горькой усмешкой вывел панель на стекло шлема.

Человечество растопило полярные шапки, возвело атмосферные купола, внедрило квантовые вычисления для расчета траекторий, но метеорологическая служба на Марсе оставалась такой же, какой и на Земле столетие назад, — сборищем слепых гадалок.

— Они ошибаются, — хрипло повторил Дорф, — Нас накроет через полчаса, а технобот где-то застрял.

Рядом в седле нетерпеливо покачивался Тарик. На раме нейробайка, доставленного за три дня до старта «Тур де Марс», не было ни единой царапины.

Гонщик был на двадцать лет моложе, и на его скафандре хищно поблескивал логотип Корпорации. Миллиардный бренд. Триллионная индустрия. Дорф смотрел на этот глянец и цинично усмехался.

Все — по старинным схемам, в точности так, как когда-то в «Формуле-1» или «Тур де Франс».

Технологические гиганты создавали команды, строили дорогие, штучные прототипы нейробайков и скупали молодых атлетов. Из них выжимали все соки, годами обучали, пичкали стимуляторами и заново пересобирали в хирургических блоках, начиняя экспериментальными имплантами ради долей секунды на треке.

А затем, когда прототип побеждал и доказывал свою эффективность, бизнес запускал в серию модели имплантов и байков для массового рынка, окупая затраты в тысячекратном размере. Так что гонщики были просто высокотехнологичным расходником в этой маркетинговой мясорубке.

Но не возражали, ведь так?

Дорф снова взглянул на раму. Совсем скоро этот глянец притянет взгляды двух планет, но сегодня здесь были только они двое.

— Тренер, база обновила задачу, — сообщил Тарик. Его голос, раскачанный адреналином, буквально звенел. — Буря уже в долине.

— И так вижу. Маршрут изменен. Приказ — через ущелье выйти на чекпоинт и ожидать транспорт там.

Дорф поморщился. Ущелье.

— Связи там не будет, — мрачно заметил он. — Из-за скал и реголитовой взвеси нас потеряют, как только мы окажемся внизу. Врубай маячок, пацан. Будем держаться друг друга.

Тарик моргнул, активируя интерфейс, и вдруг замер. Его глаза под матовым забралом округлились.

— Подождите… Я зашел в датасет: у расселины даже нет официального названия. Но все зовут ее ущельем Барского. Это же... это то самое место? Где погиб великий чемпион, когда шел на очередной рекорд?

Гонщик едва не подпрыгивал в седле. Для парня, росшего в тесных, пропахших озоном нижних ярусах Илон-Сити, Барский был настоящим супергероем. Тем самым, с яркого постера, который он прилепил над койкой.

— Ого! — Тарик обернулся к Дорфу, и в его голосе прорезался суеверный восторг. — Пишут, что в ущелье до сих пор встречают призрак. Он преследует тех, кто идет на скорости...

Дорф снисходительно усмехался под шлемом, хотя внутри, где-то под ребрами, неприятно кольнуло.

— Меньше копайся в инфомусоре, пацан, — сказал он, выравнивая руль своего нейробайка. — Барский натурально сбрендил. Незадолго до того, как сгинуть в горах пятнадцать лет назад. Поехал кукухой от амбиций, переоценил силы. Наглость. Глупость. Или гордыня…

Пятнадцать лет.

Пятнадцать лет этот проклятый рекорд «Тур де Марс» оставался незыблемым, словно высеченным в базальте. Десятки гонщиков пытались его побить, Дорф и сам когда-то бредил этой цифрой. Он был так близко... Настолько близко, что в финальном заезде даже пошел на безумие — запрещенный нейродопинг... Но в последний момент испугался. Сбросил скорость, выжил... и навсегда остался вторым.

Дорф оборвал себя на этой мысли, мысленно выругавшись. Прошлого не вернуть, а сейчас на кону стояла спокойная старость.

Тренер бросил взгляд на горизонт. Далеко-далеко сквозь густеющий багровый воздух едва заметно поблескивали огромные купола Илон-Сити. Цивилизация была близко, буквально в часе езды. Там, под центральной сферой, Дорф уже облюбовал скромные апартаменты с одной спальней и окнами на долину. Оставалось внести последний платеж. Выходной бонус от Корпорации должен был закрыть ипотеку. Облажаться было нельзя — списать ветерана на пенсию должны были красиво.

— Фиксаторы, пацан, — напомнил Дорф и переключил привод на старт. — Включай маяк и держись строго за мной.

Да, человечество растопило полярные шапки... но марсианская атмосфера оставалась предательски тонкой. Плотность воздуха здесь составляла едва ли процент от земной — этого хватало для яростных пылевых бурь, но катастрофически не хватало для охлаждения. Дорф слышал, как надрывно свистят кулеры на радиаторах Тарика: в разреженной углекислотной пустоте радиаторам просто не за что было зацепиться, чтобы сбросить тепло. Импланты гонщиков и батареи байков раскалялись в считанные минуты, работая на пределе термического шока.

Электромоторы включились беззвучно для внешнего мира, но в костях Дорфа, через титановые суставы, отозвался знакомый утробный зуд приводов. Два нейробайка сорвались с кручи, оставляя за собой шлейф тяжелой ржавой пыли, и через несколько минут влетели в узкий, темный зев ущелья.

***

Багровая мгла сомкнулась над ними мгновенно, стоило колесам пересечь невидимую границу.

На Земле буря такой силы сбила бы тяжелый байк с трассы, но здесь, в разреженном воздухе Марса, яростный ветер казался почти невесомым — у него просто не хватало плотности, чтобы толкнуть пилота. Зато сухая, наэлектризованная реголитовая пудра просачивалась сквозь любые фильтры. Она висела в пустоте, не оседая часами из-за слабой гравитации.

А вокруг — скалы, они вздымались по обе стороны гладкими, отвесными зеркалами. Позади, на входе в расселину, плотная стена бури окончательно отсекла дневной свет, и мир вокруг сузился до размеров лучей от их собственных фар.

Дорф шел вторым, держась на дистанции в несколько метров. Воздух был неподвижным и тяжелым, как неотфильтрованная жижа в коллекторах — сухая взвесь реголита висела красноватым туманом. Фары новенького нейробайка резали эту багровую муть, тотчас превращая ее в сплошное светящееся варево.

На стекле шлема ядовито-зеленым огоньком горел значок локальной связи. Спутники были мертвы, но коммутационный маяк исправно ловил сигнал идущего впереди Тарика. Цифры его каденса прыгали в районе стабильных девяноста оборотов в минуту. Имплатны парня работали идеально, плавно и бесшумно, в то время как титановые шарниры Дорфа продолжали глухо вибрировать на каждом подъеме.

Тренер бросил короткий взгляд на камеру заднего вида.

Сквозь клубящуюся взвесь, метрах в десяти позади него, проступил смутный, вытянутый силуэт: очертания низкого гоночного руля, контур шлема, прижатого к раме... Словно третий гонщик повис у Дорфа на хвосте, идеально повторяя его траекторию.

Тренер вздрогнул, сердце глухо ударило в ребра. Он зажмурился, мотнул головой, отгоняя наваждение, и снова посмотрел на дисплей.

Никого. Только ржавый туман, закручивающийся под колесами.

«Наслушался пацана, а глаза стареют, — зло подумал Дорф, шумно выдыхая в микрофон. — На треке больше никого нет». Его маяк молчал — если бы сзади кто-то шел, софт давно поднял бы тревогу. Тренер стиснул зубы и сильнее налег на педали.

— Внимание! — голос Тарика в наушнике заставил его вздрогнуть. Гонщик явно торопился, прибавляя скорость. — Навигатор показывает, что мы прошли треть ущелья, до чекпойнта пятнадцать минут. Только видимость вообще нулевая, рельефа почти не…

— Сбавь обороты! — рявкнул Дорф. — Трек старый! Тормози, пацан!

Но было поздно.

Впереди раздался короткий, сухой скрежет — дорогой композит встретился с твердой породой. Нейробайк вильнул, Тарик выругался, пытаясь удержать равновесие, но электроника не успела компенсировать занос. Заднее колесо на полной скорости поймало скрытый в пыли кусок острого, как бритва, коренного реголита.

Многослойная покрышка лопнула. На Земле этот грохот заложил бы уши, но в марсианском воздухе хлопок вышел куцым, коротким и плоским — разреженная атмосфера неохотно проводила звуковые волны. Вырванный кусок обода беззвучно улетел в темноту.

Байк потащило боком. Гонщик удержался на ногах лишь чудом, жестко вбив тяжелые боты в крошево на обочине. Его вынесло прямиком к выступу технологического кармана-модуля — аварийной ниши, втиснутой прямо в скалу.

Дорф резко выжал тормоза, останавливаясь рядом. Пыль закружилась.

— Живой? — тренер соскочил с седла. Его колено снова издало мерзкий металлический хруст.

— Да… да, вроде, — Тарик тяжело дышал, оперевшись о прозрачную стенку модуля. — Но колесо в хлам. Диск повело. Шлейфы… черт, сопряжение выбило.

Гонщик присел на корточки, глядя на приборную панель, которая теперь мигала красными транспарантами системной ошибки. От удара гибкие коннекторы имплантов вырвало из гнезд на раме, и они безжизненно свисали вдоль тела.

— Не дергайся, — Дорф спокойно, без суеты подошел к парню.

Опустился на колени прямо в марсианскую пыль перед Тариком. Титановые протекторы тяжело заскрежетали о камни. Тренер достал из поясного комплекта инструмент, отщелкнул заглушку на бедре пацана и подключил калибратор. Маленький экран залил их скафандры мягким синим светом.

— Обожди, перенастрою, — негромко, по-отцовски проворчал Дорф, аккуратно очищая магнитные порты на теле Тарика от налипшей пыли. Его пальцы, несмотря на возраст, двигались удивительно точно. — Эта новая техника — штука нежная. Чуть что — софт заблокирует мышцы. Сиди, говорю!

Тарик замер, глядя, как тренер заново калибрует синаптический отклик его имплантов.

— Простите, я виноват. Поспешил…

— Да хрен с ним, — Дорф добродушно усмехнулся, не поднимая глаз от коннекторов. — Главное — все цело. Знаешь, пацан… Этот «Тур де Марс» — моя последняя гонка. И от того, как ты покажешь себя на новой модели, зависит мой выходной бонус. Так что придется доехать.

Он защелкнул последний шлейф на бедре Тарика. Экран калибратора мигнул зеленым: Синхронизация 100%.

— Готово. Вставай, — Дорф протянул руку, помогая гонщику подняться. — Сейчас решим, что делать с колесом…

Тренер осекся.

В тишине ущелья, сквозь плотный багровый туман, до них донесся прерывистый звук. Знакомый, утробный гул электрических приводов.

Они повернулись, не сговариваясь.

Из красноватой взвеси, режа мглу тусклой, пожелтевшей фарой, выкатился нейробайк. Вот только на нем не было пилота. Машина двигалась сама, идеально удерживая равновесие на внутренних гироскопах, словно повинуясь призраку. Ориентируясь на коммутационные маяки, старый байк медленно подкатил к карману и замер в двух шагах от них.

На обшарпанной раме, покрытой жирным, спекшимся слоем марсианской пыли, едва читался полустертый бортовой номер.

Номер Барского.

***

Тарик замер. Ткань его скафандра натянулась, а через тусклый полимер шлема Дорф видел, как расширились зрачки парня. Гонщик не просто узнал бортовой номер — он смотрел на эту обшарпанную раму так, словно из марсианской пыли перед ним вырос живой бог.

А перед внутренним взором вставала каморка в трущобах Илон-Сити, ржавые потеки конденсата на переборках и мерцающая дешевая голограмма. Каждую ночь перед сном пацан просматривал один и тот же зацикленный ролик. На нем Барский — молодой, неистовый, с диким каденсом — мчался по треку, все набирая и набирая скорость. Мечта, ради которой Тарик добровольно лег под нож, позволяя заменить мышцы ног на экспериментальные импланты, сейчас стояла прямо перед ним. Покрытая слоем грязи, но настоящая.

Гонщик поднялся, сделал шаг, словно завороженный. Его импланты сработали бесшумно.

— Тренер... — прошептал Тарик, протягивая руку к рулю раритета. — Это он. Это его байк. Маяки... наши маяки пробудили автопилот. Он явился на наш сигнал — словно вернулся в строй пелотона...

Дорф, до этого неподвижно стоявший у модуля, резко рванулся вперед. Композитные наплечники их скафандров скрежетнули друг о друга с противным, сухим звуком. Тренер мертвой хваткой вцепился в плечо гонщика, его изношенные титановые протекторы с хрустом провернулись в реголите. Он панически, мертвенно побледнел под шлемом. Вся его напускная доброжелательность и ветеранское спокойствие испарились за долю секунды.

— Назад! — сиплым, сорванным голосом приказал Дорф, силой оттаскивая парня от старого байка. — Назад, Тарик! Не смей к нему прикасаться! Это опасно! Автопилот сдох много лет назад вместе с батареями. Если замкнет, он тебе ноги переломает! Слышишь меня? Стой!

— Да вы только посмотрите! — Тарик, ведомый фанатским безумием и адреналином, крутанулся, играючи сбросив руку тренера — импланты гонщика были втрое мощнее старого титана. — У него даже гироскопы работают! Батарея держит! Тренер, буря накрывает ущелье, технички нет, связь мертва. Мой нейробайк уже не поедет. Если останемся здесь, нас засыплет к чертям, и прощай пенсия! Лучше я доеду на нем до чекпойнта. Я справлюсь!

Он не стал слушать крики Дорфа. Одним мощным, отточенным движением он перекинул ногу через раму старого нейробайка и опустился в седло.

Тренер обреченно застыл. Он тяжело дышал, наблюдая, как Тарик вытягивает гибкие черные шлейфы синаптического интерфейса.

Гонщик тем временем нащупал порты на раме и с силой воткнул коннекторы.

Звук был скверным — сухой металлический щелчок и отчетливый хруст марсианской пыли, забившейся в пазы. Порты принудительной фиксации ног под седлом не смогли защелкнуться до конца — механизмы заклинило на полпути. Но шлейф данных встал идеально. Штекер вошел в гнездо.

В ушах раздался оглушительный писк — забытый датасет Барского хлынул в мозг Тарика мутным, неструктурированным потоком. Интерфейс шлема замигал, замелькали чужие, устаревшие строки телеметрии, и сознание гонщика на долю секунды провалилось в синаптическую бездну.

Это было не воспоминание — прямая трансляция чужого умирающего разума, много лет запертого в черном ящике байка. Тарик увидел тот самый, финальный заезд глазами самого Барского. Безумная скорость, эхо хриплого дыхания в микрофоне, крик, рывок, падение… А следом...

Архивные кадры пит-стопа.

На них Барский был не один. Тарик не сразу узнал молодого, еще здорового тренера. Тот улыбался и протягивал тонкий как игла чип, снимающий барьеры безопасности — все ради скорости. Ради рекордов и побед.

«Импланты и байк — теперь и вправду одно целое», — напутствовал Дорф из прошлого, — «Нейронка подчинит тебя и ускорит до предела, выжмет из железок и твоего тела максимум… Но помни про нейродопинг — не дольше тридцати секунд, пока идет задержка сигнала...»

Вновь смена изображения — и возвращение на трек.

На этот раз Тарик физически почувствовал, как режим овердрайва врубился — на полную, превращая нервную систему Барского в силовой кабель. Ощутил, как начали ломаться кости ног под принудительным каденсом. И как сердце чемпиона просто взорвалось от перегрузки, пока его обезумевшие импланты крутили педали, а колеса продолжали чертить идеальную траекторию.

Интерфейс моргнул. Тарик вернулся в реальность. Он тяжело дышал, лицо было мокрым от пота. Дорф медленно оторвался от модуля и направился к нему, эти движения не сулили ничего хорошего. Тогда гонщик сделал первое, что пришло на ум — резко крутанул педали, срываясь с места — прямо в красноватую мглу.

Коммутатор старого нейробайка ожил, и Тарик, не оборачиваясь, закричал в микрофон:

— Это вы! Вы убили Барского!

В это мгновение раритет, наконец, взвыл приводами, унося парня в багровую бездну ущелья.

***

Дорф застыл посреди трека, а багровый туман медленно облизывал стекла аварийного модуля, затекая в открытые технологические ниши. В ушах, перебивая статический треск, все еще звенел хриплый, сорванный голос пацана.

Но перед глазами уже стояла совсем другая картина.

Пятнадцать лет назад. Тот же трек. Он на пике формы, его импланты лучшие в пелотоне. Он шел на рекорд планеты, спал и видел, как его имя впишут в историю Марса. Но Корпорация сделала ставку не на него. Барский забрал его триумф, его рекорд... и свою смерть. А Дорф остался вечным вторым номером. Тренером. Ветераном с титановыми коленями.

Мир вокруг схлопнулся до одной цифры — пятнадцать минут...

Столько требовалось, чтобы домчать до чекпойнта. На финише сканеры подхватят датасет нейробайка, шлюзы распахнутся, и архив Барского мгновенно, без задержек хлынет на сервера Корпорации.

Вмиг не стало ни апартаментов, ни садов под куполом, ни сытой, спокойной жизни, ради которой он двадцать лет уродовал свое тело на треке. Перед глазами явственно встал серый, бетонный барак штрафного сектора на ледниках, где доживали свой век отбросы Илон-Сити.

Дорф глухо, по-звериному зарычал. Былое смирение сорвало с него, как пыль под марсианским ветром. Тело, секунду назад казавшееся изношенным и дряхлым, налилось тяжелой, яростной силой загнанного в угол волка.

Он прыгнул в седло своего, исправного прототипа.

Подножка с сухим стуком вошла в пазы. Дорф рванул руль на себя, с силой вбивая подошвы в контактные педали. Ему нужно было догнать пацана в этой багровой каше. Догнать до того, как ущелье закончится — любой ценой. Один жесткий удар в заднее колесо старой рамы на крутом вираже — Марс все простит. Обычная авария, бывает — металлолом не удержал скорости. Корпорация спишет и труп, и технику, а логи сгорят вместе с разбитым байком.

Но пацан был моложе и быстрее, а байк на обычных настройках не мог выдать нужной скорости — заводские барьеры намертво держали лимит безопасности, оберегая тело от перегрузок.

— Думаешь, я забыл, как это делается, щегол? — прохрипел Дорф в пустой шлем.

Его пальцы сорвали защитную пластину под приборной панелью руля. Из кармана скафандра тренер выудил хакерскую иглу — старый аналоговый твик. Ему нужно было всего тридцать секунд овердрайва, чтобы настичь беглеца. Всего полминуты, чтобы вернуть себе статус хозяина этого трека.

Он с силой вогнал иглу в порт нейропроцессора.

На стекле шлема веером брызнули предупреждения. Система безопасности мигала красным, выдавая каскад ошибок, но Дорф твердо помнил: у него есть ровно тридцать секунд безопасного окна. Задержка сигнала позволяла набрать ускорение, а затем выдернуть иглу, вернув блокировку нейробарьеров обратно.

Он запустил овердрайв.

Сейчас. Сейчас взвоют титановые импланты, выдавая свой максимум, и байк под ним совершит рывок, с невозможной, чудовищной скоростью. Сейчас. Сейчас!

Почти сразу же впереди показалась спина Тарика, бешено крутящего педали — годы и боль отступили, Дорф, как в юности, легко выжал сотню на спидометре. Импланты гудели, разогреваясь все сильнее. Нужно продержаться еще несколько секунд!

Он подбирался все ближе, его колесо почти касалось старого нейробайка — вот-вот он настигнет пацана. Беглец обернулся и дрогнул, едва не утратив равновесие, а тренер засмеялся, но вдруг осекся.

Ибо в ту же секунду понял, что совершил самую страшную ошибку в жизни.

Это был не процессор Барского.

Под ним — новейший прототип следующего поколения. Похоже, кодеры Корпорации полностью переписали ядро, устранив любые задержки сигнала… Встроенная нейронка среагировала мгновенно, в микросекунду.

И расценила грубый взлом кодов как... установку на рекорд?..

В тот самый миг, когда шлюзы интерфейса открылись, его сознание до предела прошила яростная, маниакальная мысль о проклятом рекорде Барского — обида, которую он копил пятнадцать лет, вспыхнула в мозге ментальным пожаром. Новейшая нейронка прототипа, работавшая мгновенно и без задержек, напрямую считала эту мощнейшую эмоциональную доминанту из подкорки. Система мгновенно классифицировала её не как ошибку или взлом, а как высший приоритетный приказ самого пилота: «Идти на рекорд». Алгоритм безопасности тут же свернулся, уступив место боевому режиму.

В седле и педалях сработали магнитные капканы. Дорф услышал тяжелые, глухие щелчки: система намертво, намертво заклинила его изношенные титановые ноги, превращая человека и нейробайк в единую механическую конструкцию. Кнопка экстренного торможения погасла — сброс была наглухо заблокирован на уровне ядра.

— О нет... — выдохнул Дорф, но шлюзы синаптической интеграции уже распахнулись.

Это новый процессор напрямую подключился к моторной коре мозга и пустил по нервной системе высокочастотный импульс, нещадно выжигая живые нейроны. Байк сорвался с места. Снаружи это выглядело как немое кино, но в уши самого Дорфа через шлем бил яростный, скрежещущий ультразвук перегруженного процессора.

Титановые импланты вскипели, изношенные сосуды тренера не выдержали удара. В первые пять секунд овердрайва его сердце просто встало — от мгновенной перегрузки. А следом лопнули глаза, заливая забрало темной, густой кровью, и Дорф умер прямо в седле, даже не успев осознать, что жизнь оборвалась.

Но нейронка послушно, утилитарно продолжала выполнять запущенный алгоритм:

«ИДТИ НА РЕКОРД».

Труп Дорфа, зажатый в капканах педалей, с бешеной, страшной частотой в двести оборотов в минуту молотил приводы.

Мертвец летел сквозь багровую мглу ущелья на скорости сто семьдесят километров в час. Разреженная атмосфера Марса не создавала привычного лобового сопротивления — встречный поток воздуха не тормозил эту безумную торпеду, позволяя калекам-имплантам разгонять машину до запредельных величин. Но эта же пустота и добивала. Без плотного обдува титановые шарниры вскипели за секунды, превратившись в раскаленные поршни. Новейшая машина Корпорации выжимала из биомассы все до последней капли...

Тарик обернулся.

Сквозь красноватый туман мимо неслась сияющая фара. Вспышки габаритов резали мглу. На коммутаторе Тарик считал телеметрию:

Пульс пилота — ноль.

Каденс — запредельный.

Скорость — смертельная.

Но оказалось, что нейробайк Барского тоже почувствовал приближение соперника.

Взломанная нейронка раритета вконец ожила, чтобы активировать держатели, вцепиться в ноги гонщика, бросить его в такой же сумасшедший предсмертный рывок. Но пыль, забившая порты спасла Тарику жизнь. Механизмы фиксации скрежетали, бились в пазах, но так и не смогли защелкнуться. Импланты Тарика оставались свободными.

Не получив доступа к силовым приводам ног, взбесившаяся программа старого байка мгновенно перестроила архитектуру атаки и хлынула по оптическому шлейфу прямо в синаптический разъем черепа. Тарик закричал, но не услышал собственного голоса: нейронка Барского, лишенная тормозов, начала послойно пожирать его мозг. Чужой цифровой разум, как раскаленный нож, прошивал кору, стирая юношеские воспоминания, страх, саму его личность и заменяя их жестким, выжженным кодом покойного чемпиона. Это была не просто телеметрия — ИИ заживо перекраивал ментальную матрицу парня под одну единственную задачу: доехать, победить, выжить на треке любой ценой.

Увидев несущийся окровавленный снаряд Дорфа, Тарик из последних сил цепляющегося за остатки собственного «я», сорвал ноги с педалей, подтянул их к груди и со всей силы зажал рычаги ручных, чисто механических тормозов.

Старая рама зашаталась, треснула, высекая тусклые, багровые искры. В лишенной кислорода атмосфере они не могли вспыхнуть — раскаленная крошка прорезала темноту короткими рубиновыми каплями и мгновенно гасла в пустоте, не оставляя ни дыма, ни тепла.

И в эту же секунду мертвый Дорф пронесся мимо. Лишь на долю секунды, когда рамы едва не сцепились, Тарик поймал корпусом тяжелую, плотную вибрацию чужого безумного каденса. И успел увидеть залитое кровью стекло. Словно страшная кукла, труп бешено, механически крутил педали, улетая вперед, в светлеющий выход из ущелья.

***

Буря над долиной утихала, и связь с орбитой восстановилась.

На табло ядовито-красными цифрами вспыхнули данные. Исторический рекорд Барского, державшийся целых пятнадцать лет, был побит. Его бывший напарник Дорф улучшил время на четыре целых и две десятых секунды.

На чекпойнте царило ликование. Инженеры команды, представители Корпорации и спонсоры бесновались от радости. Триллионный бренд подтвердит свой статус. Вскоре начнется «Тур де Марс», и миллиарды зрителей завалят сеть восторженными комментариями — новая нейронка работала идеально, победа обеспечена!

Матовый прототип, сбросив скорость по программе торможения, остановился точно за чертой финиша. Публика с криками бросилась к «чемпиону», хлопая его по плечам. А Дорф все так же сидел в седле, намертво зажатый капканами педалей, и взирал на толпу лопнувшими, мертвыми глазами.

Никто не заметил, как в самый разгар этой пляски смерти из багрового устья ущелья, тихо поскрипывая цепью, выкатился покрытый грязью нейробайк.

Тарик плавно затормозил и слез на реголит. Его движения стали странно тягучими, выверенными, а взгляд под стеклом шлема — абсолютно пустым и немигающим. Парень спокойно подошел к главному терминалу, вытянул кабель и воткнул в порт. На экране побежали строки: он запустил полную, глубокую перезагрузку старого байка. Тайна двух ветеранов, стоившая жизни обоим, навсегда исчезала в цифровом небытии. Корпорация никогда не узнает, что произошло в красном тумане.

Наконец, осознав произосшедшее, толпа с ужасом отхлынула от трупа. Главный инженер команды, заикаясь от пережитого шока, сделал шаг навстречу Тарику:

— Дорф мертв. Прототип выдал рекорд, но сжег седока. Слава богу, что ты жив! Но… Но где же твой байк?..

Гонщик медленно повернул голову. Его лицо было бледным, а в глазах не осталось ни капли прежнего юношеского восторга или страха. Когда он заговорил, его голос прозвучал ровно, механически, со странным, едва различимым эхо, от которого ползли мурашки по спине:

— Почините этот. В «Тур де Марс» мы участвуем на нем.

Инженеры застыли, цепенея и не понимая, кто именно сейчас смотрит на них из-под шлема — выживший пацан, оживший призрак или сама нейронка, наконец-то нашедшая себе безупречного носителя.

А остатки реголитовой взвеси марсианский ветер разносил над чекпойнтом.

И для него фигуры застывших инженеров, белые купола и два нейробайка превратились в крошечные, едва различимые точки. Багровое ущелье сжалось до размеров узкой, незаметной трещины в коре планеты, обнажая колоссальный, бесконечный трек. Огромный и серый, он тянулся через ржавые, мертвые пустыни, врезался в базальтовые скалы, петлял среди безжизненных кратеров и уходил, сужаясь в тонкую, едва заметную нить, далеко-далеко за горизонт этой холодной планеты.

Он ждал новых рекордов.