Целое лето - 2 (Мир входящему) - фрагмент

1-4

1.

На четвёртый день, когда взятая с собой и привезённая гостями водка кончилась, а пятилитровую канистру со спиртом Ткач сумел спрятать и не выставить, ударил мороз и пошёл снег. Гости с самого утра быстро, невзирая на могучий бодун, сели в свою шишигу и рванули домой, пока не завалило перевалы. Дениска, Богота и Хвощ продрали глаза, похлебали вчерашнего кислого борща и снова завалились по нарам, а Ткач понял, что больше не уснёт. Он оделся и вышел из избушки. Падал тяжёлый льдистый снег, по Икею с ровным шумом скатывалась шуга. Видны были только подножья ближайших гор, а всё, что выше и дальше, терялось за мутной сероватой завесой.

Похоже, что в ближайшие дни Баркалая можно не ждать…

Баркалай был охотник-промысловик, шулун по национальности, полновластный владелец огромного участка тайги – отсюда и почти до монгольской границы. Богота знал его уже лет двадцать, но только в прошлом году Баркалай дал им разрешение подняться вверх по Икею до безымянных ручьёв в верховье и там порыться в песочке. Привлекло его прежде всего предложенное транспортное средство – иркутского производства «ветродуйка» с мотором от снегохода и пропеллером. Похоже, Баркалай и сам о таком подумывал, но природный консерватизм не позволял ему хвататься за технические новинки. Любимым ружьём его был мосинский казачий карабин ровно столетнего возраста. Хотя, скажем, спутниковые телефоны он оценил мгновенно.

В первый день вверх по течению до следующей Баркалаевой избы забросили его самого и Ваню Звонарёва, зятя Хвоща. А потом со станции приехали друзья и знакомые Баркалая, привезли водку и хлеб, хотели забрать специально для них заготовленную рыбу, полную алюминиевую флягу, в каких раньше возили молоко - но за спешными похмельными сборами рыбу забыли.

Ткач похлопал флягу по ледяному боку, вынул из поленницы несколько поленьев, вернулся топить печь.

Он почему-то с детства любил топить печи. Аккуратно уложить дрова, нащепать лучины тонкой, потом потолще, сунуть в середину. Поджечь и смотреть, как огонёк ползёт, увеличивается, разбегается… Уже лет двадцать он жил в обычной городской квартире, но сноровку не утратил – и удовольствие получал всё то же, детское.

Пламя загудело. Он закрыл дверцу, прикрыл поддувало. Печка в избе была когда-то сложена на совесть, но за многие годы пообилась с углов, чугунная плита треснула. Баркалай только мазал её известью, не решаясь на более основательный ремонт, хотя ему ничего не стоило вызвать сюда хоть одного печника, хоть целую бригаду печников. Всё тот же консерватизм…

Ткач проверил кастрюли. Борщ дохлебали, кашу доели. Надо будет озаботиться насчёт пожрать. Он вышел наружу, набил кастрюли снегом, вернулся, поставил на плиту. Снова вышел. Снег падал теперь бесшумно, мягко, обильно, и был он пушистый, совершенно новогодний. Двенадцатое сентября, да. Здесь была какая-то погодная аномалия: по всей Сибири могла стоять жара, а тут, в серединке Саян, даже среди лета мог долбануть морозец. И наоборот – вокруг зима, снега и метели, а здесь почти весна. Ну, или осень.

Он вернулся в дом. Дениска вдруг оглушительно и страшно захрапел, Ткач подошёл, убрал его руку из-за головы; Дениска мутно посмотрел на него, повернулся на бок.

В кладовке стояли в ряд такие же, как и та, что с рыбой, фляги; в них хранились крупы и макароны – и от мышей, и чтобы потом, когда всё подъестся, было куда заготавливать рыбу. В Икее, в низовьях, водился только хариус; выше, говорят, ловили тайменя и ленков. Вообще-то ловить их запрещалось, и летом даже рыбнадзор шастал туда-сюда, но всё равно – как уследишь? Кроме того, за пороги рыбнадзор подняться не мог, а как раз там, на ямах, водились настоящие монстры. Ткач сам видел, как один такой проглотил белку, неосторожно сидевшую на стволе упавшей через реку сосны. Непонятно было, то ли таймень сразу схватил её пастью, то ли сшиб в воду и заглотил уже там… Это было в прошлом году – тогда показали Баркалаю возможности «ветродуйки» по проходу порогов и шивер. Особенно впечатлил его подъём по пологому, но мощному бурлящему стометровому сливу; вся мощь реки, шириной обычно метров с восемьдесят-сто, втискивалась там в пятиметровой ширины жёлоб…

Ткач сунул руку в одну флягу, вынул пакет гречки. Из другой фляги он достал пачку масла. Покопавшись в третьей, добыл пару луковиц. Тушёнка была в мешке, он взял одну большую банку без этикетки, наугад. Тушёнку закупал Дениска, он понимал в ней толк и знал места.

Снег в кастрюлях уже растаял. Ту, что из-под борща, Ткач оставил на плите, другую оттёр внутри проволочной мочалкой, сходил выплеснул помои, ещё раз протёр нутро снегом, потом налил два ковша принесённой ещё в первый трезвый день ключевой воды. Поставил на огонь. Пересыпал гречку в большую миску, плюхнул ковшик воды, повозил рукой по дну – нет ли камешков. Камешков не оказалось, крупа была без пыли, вода слилась совершенно чистая. Дожидаясь, пока кастрюля закипит, Ткач мелко порубал лук и поджарил его на сковороде в жире из тушёнки. Потом туда же бухнул саму тушёнку. Да, это было что-то крайне приличное, ком плотного мяса, пришлось раздирать вилкой. Запах, завихряясь, поплыл по избе. Ткач покосился на компаньонов; по идее, от такого запаха мужик должен взмывать, как ракета. А вот хрен вам. Только Богота приподнялся, пошамкал губами, повернулся на другой бок и засопел.

За три дня выхлестали бутылок сорок водки и ещё несколько пластиковых баклажек самогона. Это на шесть с половиной рыл – Ткач сразу сказал, что наравне не сможет и будет пропускать. Под малосольного хариуса пилось отменно… Потом Ткач подумал, что выпили, наверное, ещё не всё, поскольку снег и стремительный отъезд прервали процесс. Он пошарил под столом – и действительно, у стены в ряд стояли тяжёленькие полные бутыли из-под «швепса», четыре или пять…

Он залез под стол. Шесть. Оставил одну, остальные унёс в кладовую и спрятал под пустые мешки. Это везлось для Баркалая, ему зимовать.

Закипела вода. Ткач унёс на крыльцо кастрюлю из-под борща, в кашную бросил крупу, закрыл, сдвинул на край плиты. Перемешал тушёнку. Она подрумянилась и пахла совсем уже упоительно. Вскоре забулькала каша; Ткач подождал ещё немного, выскреб в кастрюлю со сковородки мясо и вкусные корочки, перемешал, закрыл, положил сверху свёрнутое полотенце, сдвинул кастрюлю совсем на край, закрыл поддувало и прикрыл вьюшку, чтобы медленнее горело. Вспомнил, что надо помыть вторую кастрюлю. Вышел. Из кастрюли пил медвежонок. Увидев Ткача, он шарахнулся, кастрюлю опрокинул, облился, убежал. Ткач завертел головой: нет ли поблизости медведицы. Обзор был так себе – крытая поленница, забор между нею и избой – чтобы снегом не так заносило, - и сама изба закрывали окрестности на три четверти. Видна была только покосившаяся уборная и склон сопки, поросший тонкими прозрачными лиственницами.

Сжав в руке откуда-то взявшийся топор, он осторожно спустился с крыльца и выглянул за угол – прекрасно зная, что в случае чего никакой топор ему не поможет. Медведей видно не было, но снег чуть поодаль от избы был весь истоптан и изрыт. Там как раз стояла шишига – и, похоже, гости забыли что-то ещё, кроме рыбы… Ткач тщательно прошёлся взглядом по всем кустам, по надбережной полосе, прислушался. Нет, только густой шорох шуги по шивере. Он поднял кастрюлю, обтёр её снегом, вернулся в избу. Только там он понял, что пропотел насквозь. От него самого разило, как от зверя.

Ткач содрал свитер и тельняшку, повесил их на верёвку за печкой. Достал футболку с рукавами, флисовый анорак морковного цвета, переоделся. Сразу почувствовал себя уверенно. Подумал: а не вытащить ли из-под кровати Хвощову «сайгу»? Решил: а вытащить! Чехол за что-то зацепился. Это оказался древний побитый жизнью чемоданчик-балетка. Ткач поставил его на край кровати, вынул из чехла ружьё, проверил патроны в магазине – всё правильно, пулевые. Положил рядом с собой. Поставил балетку на колени, открыл. Несколько перевязочных пакетов, тусклый стерилизатор (внутри звякнули стеклянные шприцы), два десятка плоских картонных коробочек с ампулами, мешочек с пенициллиновыми пузырьками. Ампулы: дибазол, анальгин, димедрол, новокаин, омнопон. Ого. Посмотрел на дату. Лет десять просрочки. С другой стороны, а что всему этому в ампулах сделается? Потом подумал: а как же оно не полопалось от морозов – в этой избе Баркалай зимой бывает нечасто? Наверное, опускает в яму, что вырыта под родником. Естественный термостат, в ней Баркалай держит картошку – прямо в сетках. Наверное, суёт в какой-нибудь водонепроницаемый ящик…

Но никаких подобных ящиков Ткач здесь не видел. Во флягу же балетка не войдёт…

Да пошло оно всё, решил он. Вечно ты цепляешься за мелочи, лишь бы не думать о сложном. А сложное – вот оно.

Почему Баркалай не спустился? Он собирался вернуться сюда на второй день, то есть позавчера. Лодка у него наверху есть, и река между этими избами для неё вполне проходима.

Ну да, у него есть спутниковый телефон – на всякий пожарный. Но у нас-то нет. Вернее, есть, но на счете нет денег. Кстати, надо напомнить Хвощу, чтобы подзарядил – вдруг Баркалай надумает позвонить сам…

Как быть дальше? Взять на ветродуйку три-четыре фляги со жратвой (с «бутером», как говорят в этих местах), сесть вдвоём и отправиться на верхнюю избу? Или дождаться, пока погодная аномалия не придёт к норме – сентябрь же, вы чего там творите? – спустить на воду Баркалаев дредноут – и идти в две лодки?

Или слетать вверх, убедиться, что там всё в порядке, и тогда уже решать? Ветродуйка спокойно пройдёт по шуге… да она и по ледоходу пройдёт.

Снаружи раздался далёкий хруст и скрежет. Ткач оглянулся на спящих, взял ружьё, вставил магазин, передёрнул затвор. Держа стволом вниз и вперёд, открыл дверь, вышел. Никого. Снова скрежет. Он выглянул из-за угла. По реке среди шуги несло плот. Кусок забора на железных бочках. Он цеплялся о камни и издавал страшные звуки. На плоту никого не было. Ткач огляделся вкруговую и вернулся в избу. Отстегнул магазин, вынул патрон из патронника, вставил в магазин – не без труда. Увидел, что Хвощ смотрит на него. Но Хвощ ничего не сказал, повернулся на другой бок.

Каша, надо полагать, подходила. Ткач налил четверть чайника воды, отодвинул кружок-заглушку, поставил чайник дном в самый жар, в огневую мякоть. Ополоснул заварочник, насыпал понемногу сушёного бадана, смородиновых и малиновых листьев, иван-чая, шиповника. Скоро чайник закипел и застучал крышкой. Ткач запарил заварку, поставил кипяток на пол.

С Хвощём они когда-то вместе работали в школе: Ткач вёл физику и математику, Хвощ – физкультуру и ОБЖ. Потом оба уволились, Ткач (видимо, таков был рок фамилии) занялся торговлей тканями, а Хвощ стал делать мебель. На этой почве они снова пересеклись пару раз. Через несколько лет Хвощ познакомил Ткача со своими друзьями, чья мастерская была впритык, стена к стене, с его собственной. Друзья превращали обыкновенный автохлам в ниггерские крутые тачки для всяческих выходцев с гор, а заработав, весело просаживали деньги в походах и экспедициях по горным рекам и пещерам. Крупный мужик с мощными лапищами и детским лицом, за что и звался пожизненно Дениской, был уже формально на пенсии; напарник его, Богота, сильно моложе, двигателист милостию божией, любил называться полным именем: Константин Арнольдович Любо-Боготаевский, - однако мало у кого на это хватало терпения. Первоначально знакомство было чисто деловое – ребятам понадобились технические ткани, которых в свободном доступе не было; Ткач добыл. А потом как-то зацепились. И хотя Ткач не выдерживал раблезианские пьянки, время от времени приключавшиеся (в молодости у него было одно приключение, он всем для простоты говорил, что Чернобыль, хотя это был не сам Чернобыль; печень с тех пор пошаливала), это ничуть никому не мешало; и когда малознакомые собутыльники подступали насчёт подлить и пить до дна, Дениска (обычно именно он) осаживал энтузиаста: мол, пусть пьёт как пьётся, тебя же самого, скажем, не ровняют? И вот уже лет пять Ткач подцыганивал себе отпуск на вторую половину августа или сентябрь (комаров и гнуса мало, клещи тоже перестают свирепствовать) – и отправлялся на долгую рыбалку, или полазить по пещерам, или добыть косулю-кабанчика-тетеревов… Жена не возражала, потому что теперь могла без угрызений совести каждый год ездить в Евпаторию к матери, которая настолько не полюбила когда-то Ткача, что даже никогда о нём не спрашивала…

Ткач открыл кастрюлю с кашей, провёл ложкой. Каша вздохнула. Он снял её с печки совсем, поставил на деревянную лавочку. Наложил себе полмиски, от души добавил масла, потом налил кружку чая, всё оставил немного остыть. Запах был…

Спящие заворочались, но подниматься не стали; может быть, даже не проснулись.

Собственно, по опыту он знал, что где-то ближе к вечеру первым поднимется Хвощ, будет стонать и проклинать своё слабоволие, и вслух уныло завидовать Ткачу и рассуждать о вреде заливного пьянства. Выпьет много воды, полстакана водки, снова ляжет, через час встанет уже нормальный. Потом подскочит Богота, который сном все яды в организме выжег-истребил, и весь как новенький, разве что налетит пару раз на острые углы, и речь его будет резкой и отчётливой, но не о том. Он придёт в себя только после помывки ледяной водой из родника или купания в Икее. И наконец последним, медленно и солидно, сойдёт с ложа Дениска, захочет покурить, поправит здоровье парой стопок – и мощно пожрёт. Что характерно, никто никогда не заходил на второй круг…

Снаружи – с той стороны, где не было окна – что-то обрушилось, загремело. Ткач вспомнил: там, прислонённые к стене, стояли два здоровенных листа оцинкованного железа; из него делали здешние лодки. Это железо привезли в подарок Саньке, Баркалаеву соседу по участку. Он должен был появиться в первый же день, но тоже медлил.

Впрочем, здесь всё происходило не по расписанию, и сроки считались плюс-минус неделя…

По крыше заскребли когти. Похоже, медвежонок не унимался. Это мог быть беспризорник, а из беспризорников – что людей, что медведей – получаются самые отморозки.

Ткач ел кашу и вслушивался в шаги на крыше. Конечно, медведю разметать доски лёгкой кровли – что нам высморкаться, но с крепким бревенчатым потолком он сделать ничего не сможет.

Снова обрушился пласт снега на железо.

Ткач взялся за чай. На этот раз он чётко угадал с пропорциями. Обычно перекладывал липового цвета.

2.

Богота вернулся с реки, побрякивая волосами. Мороз уже был за двадцать, по ногам сильно тянуло. Ткач набил печь новой порцией дров. Дениска нашёл под нарами валенки и теперь сидел в валенках. Он уже созрел для оздоровительной порции водки, но от еды пока отказывался. Хвощ, что странно, не стонал и не жаловался, а был сосредоточенно задумчив – будто не мог вспомнить что-то по-настоящему важное. Или наоборот: вспомнил и теперь не знал, как сообщить эту чудовищную новость…

Богота, набросив на голову ветхий до полупрозрачности малахай, сначала шарил по карманам, потом по своему рюкзаку, потом по Хвощёву. Потом полез на полки, где стояла посуда, керосиновые лампы, банки с чем-то неизвестным, лежали кирпичи-упаковки спичек.

- Ты чего суетишься? – строго спросил Дениска.

- Курить хочу, а всё кончилось, - отозвался, вытянувшись и крутя головой, словно принюхиваясь, Богота. – Серый, у тебя нет?

- Что в карманах было, скурили, - сказал Хвощ. – Там, во фляге, - он кивнул на стену, за которой была кладовка.

- Денисыч?..

Дениска достал сморщенную пачку «Астры», заглянул внутрь. Помотал головой.

- Серый, сходи поищи, а? – попросил Богота. – А то я мокрый и уже остыл…

- Я поищу, - сказал Ткач. – В какой фляге?

- С солью, - сказал Дениска. Он это всё и укладывал. – Ручки изолентой синей обмотаны…

Ткач накинул Баркалаев тулупчик, взял фонарь, зашёл в кладовку. Посветил. Потом вернулся.

- Ребята, - сказал он, - там нет фляги с изолентой.

- Да ну брось, - сказал Дениска. – Я же сам укладывал…

Хвощ поднял голову.

- Мы её погрузили и увезли, - сказал он. – Баркалай просил соль забросить первым делом…

- И курево не вынули, что ли? – Богота стремительно впадал в панику.

Уже было понятно, что нет, не вынули.

- У Баркалая должна махра быть, - сказал Дениска. – Но вот где?..

Обшарили все банки. Вы многих была какая-то измельчённая трава, но махоркой не пахло ниоткуда.

- Здесь-то ему зачем махра? – сказал Ткач, устав от поисков. Ему было легче всех, он не курил. – Он же плашки вываривает в верхних избах…

- Могло остаться, - убитым голосом сказал Хвощ.

- Но не осталось…

- Блин…

Посидели молча.

- А бычки-то хоть остались? – спросил Богота.

Все посмотрели на Ткача.

Он полез под стол, светя фонариком. Там стояла пол-литровая банка из-под огурцов, полная окурков.

- Пляшите, - сказал он, вытаскивая её на стол.

- А-а! – сказал Богота. – Благодетель! Не выкинул, не сжёг!

- Просто не нашёл, - честно сказал Ткач.

Некоторое время Дениска, Богота и Хвощ потрошили бычки и трясущимися пальцами скручивали самокрутки – по две на нос. В банке убыло на палец.

- Дня на три хватит… - с сомнением сказал Дениска.

- Введём пайку, - сказал Ткач. – Я, как незаинтересованное лицо, буду выдавать.

Все кивнули. Понятно было, что эта банка проблемы не решит, а разве что ненадолго отсрочит.

- Я думаю, завтра надо подняться к нижней избе, - сказал Дениска. – Узнать, что там у них, и забрать часть курева. Хотя бы блок.

Богота первым сунул самокрутку в рот, чиркнул затянулся…

- Чёрт, - сказал он, закашлявшись. - Бычки сырые… В банку никто не ссал?

Все с сомнением посмотрели на небольшую банку.

- Рассол, - сказал наконец Ткач. – Ну, что. Сушите.

Готовые самокрутки и два десятка бычков положили на сковородку, Богота остался у печки сторожить – да и сохнуть заодно.

- Мужики, - сказал Ткач, - как мы дальше-то будем?

- Завтра махнём к Баркалаю, - Дениска не отрывал взгляда от сковороды. - А там – как он скажет. Но я не думаю, что мороз надолго. На неделю. Не бывает, чтобы тут он долго держался. А в ноябре наоборот: кругом снега-холода, а вдоль Икея теплынь…

- До ноября мы не досидим, - сказал Ткач.

- Не придётся, - шевельнул плечом Дениска. – Ты, Ткач, не сомневайся. Доберёмся до места и… да всё в порядке будет…

Хвощ подошёл к Боготе, встал рядом.

- Пересушишь, - сказал он.

Богота молча приподнял сковородку, встряхнул. Снова поставил. Теперь оба сверлили её взглядом.

- Готово, - сказал наконец Богота.

Теперь закурили с некоторой настороженностью, как будто знали, что это промежуточное испытание и изделие ещё придётся доводить до ума. Однако же…

- Оххх… - выдохнул Богота. – Ну, слава богу… живём пока.

- Завтра нормальных привезём, - сказал Хвощ. – Утром туда сгоняем, к обеду уже тут будем. Туда надо забросить генератор и металлоискатель…

- Всё равно бычки бычкуем, - сказал Дениска. – Мало ли… Я вон помню, по Унгуту сплавлялись да баллон пропороли и всё утопили. Пожрать на реке всегда наловишь, а без курева реально опухли, пока к людям вышли. На нюх вышли, нюхом определили, что Канский «Беломор»… Так что пока и экономим, и бычкуем.

- Давай пока с тайваньцем разберёмся, - сказал Хвощ.

Тайваньцем называли металлоискатель, поддельный «Майнлаб», который то работал, то не работал. Вернее, он включался и искал металл, но часто не мог определить, что это за металл – слетала настройка.

- Что тут-то искать? – хмуро посмотрел Дениска.

- А я позапрошлый год где-то здесь кольцо обручальное обронил, - и Хвощ продемонстрировал средний палец. – Ох, было мне потом…

- Ну, опробуй, - сказал Дениска. – Только всё сам, ага?

- Да без проблем…

Хвощ разложил на полу детали из двух чехлов – и сразу занял всю избу. Впрочем, довольно быстро подвесил на штангу приборный и батарейный блоки, рукоять, прицепил антенну, надел наушники, воткнул штекер в гнездо, включил питание. И тут же сдёрнул наушники. Пронзительный свист наполнил избу.

- Я же говорил – говно, - бросил Богота. – Зря тащили. Надо было у Стоянова миноискатель взять.

Хвощ пощёлкал переключателями. Свист стих.

- Высокую чувствительность поставил, - сказал он. – А так?..

Он снова надел наушники, поводил антенной над полом. Посмотрел на пульт.

- На железе стоим, - сказал Хвощ. – На рельсах.

- Может быть, - сказал Дениска. – Баркалай что-то такое говорил – что избу сюда откуда-то приволокли. Но я думал, в разборе… а выходит, целиком?

- Откуда тут можно целиком приволочь? – спросил Ткач. – Горы кругом.

- Когда-то, говорят, даже железная дорога была, - сказал Дениска. – И тут вон за поворотом слюдяные рудники заброшенные, и золото завсегда мыли, и изумруды добывали. Купеческий дом Вислогузова, поставщик двора. Изумруды считались индийскими, а на самом деле добывались где-то тут… И всё вдруг забросили – где-то годах в двадцатых. Я много по архивам сидел, пытался понять, что тут произошло. Но так и не докопался.

- Выбрали всё, - предположил Ткач.

- Это было бы объяснимо. Но добыча и золота, и камней даже росла понемногу, а слюды – так вообще утроилась к дореволюционному уровню. Железная дорога работала. В двадцать восьмом даже заказали два паровоза в Швеции. А на следующий год – бац, и всё. Как будто тут ничего не было. Ни приисков, ни рудников. И только после войны дотянули сюда охотхозяйство…

- Действительно, странно, - сказал Ткач.

- Вредительство, - сказал Богота. – Что ещё? Это при Хрущёве велено было считать, что никакого вредительства не было, а всех невинно уконтрапупили.

Хвощ перестал исследовать пол и начал прослушивать стены.

- У меня, между прочим, оба деда и бабка через лагеря прошли, - медленно сказал Дениска. – Все по пятьдесят восьмой. Так что ты мне не говори…

- Я и не говорю, - сказал Богота. – Я не сказал, что всех за дело мели. Я сказал, что потом всех приказано были невиноватыми считать. Всех без разбору.

- Это да, - согласился Дениска.

- Тут и в стенах железная арматура, - сказал Хвощ.

- Потолок проверь, - посоветовал Ткач. Хвощ немедленно стал водить антенной под потолком.

- Ничего удивительного, - сказал Богота. – Если избу волокли целиком, в ней, конечно, должен быть металлический каркас.

- Ну… да… - с сомнением протянул Дениска. – Только зачем он скрытый? Можно, конечно, сварить клетку поверх сруба – спецуёво для транспортировки. Потом разобрать, арматура понадобится. А тут, получается, сруб поверх клетки, да ещё изнутри досками обшито всё… Непонятно.

- Но доски отдирать не будем, - сказал Ткач.

- Да я не предлагал, - сказал Дениска, и понятно было, что именно это он и собирался предложить.

- В потолке тоже, - сказал Хвощ, снимая наушники.

- Можно сказать, Фарадеева клетка, - почесал нос Ткач. – По крайней мере, молнии нам здесь на страшны.

- Ладно, приплывёт Баркалай – спросим, что да как, - рассудил Дениска. – Ты кольцо-то своё будешь искать, искатель?

- А попробую, - сказал Хвощ и пошёл одеваться.

- Там мишка колобродил, - сказал Ткач. – Пойду с карабином постою.

- Ну, давайте. Только не увлекайтесь. И да, мишку не заваливай, а гони, нам он сейчас никак не в жилу…

3.

Проклятый тайванец действительно скверно разбирался в цветных металлах, реагируя на каждую гильзу или донышко. Однако, побродив с полчаса и наковыряв два десятка ямок, Хвощ издал торжествующий крик и вернулся с массивной «гайкой».

- Это что, у тебя такое обручальное? – удивился Ткач, светя фонарём.

- Ну. Машка настояла. В Эмиратах покупали. Вон, видишь, внутри…

Ткач посветил, присмотрелся, но разобрать, что там написано, не смог – слишком мелко.

- Ладно, пошли греться, - сказал он.

- Ага, - согласился Хвощ. – А по-моему, мороз послабже стал, нет?

Ткач посмотрел вверх. Не было ни звёздочки, ни луны. Хотя луна, наверное, ещё не взошла…

- До утра доживём, посмотрим. Может, и растает всё. Если не вызвездит.

- Баркалай говорил, что тут один раз в августе минус сорок было. Духи, мол, вознегодовали. И в тот год соболя не было совсем – нигде… Слушай, Борь, давай я ещё вокруг избы пройдусь, ты не замёрз?

- Пройдись, - сказал Ткач.

Хвощ пощёлкал тумблерами и устремился с металлоискателем наперевес к реке. Пятно света прыгало перед ним. Ткач сузил луч своего фонаря, повёл лучом вокруг. Покрытый снегом бурьян образовывал причудливые фигуры. Всё было неподвижно и странно. Шевеление было только на реке – плыла шуга и небольшие льдины, оторвавшиеся закраин. Возможно, что действительно там, ближе к истокам, уже теплело…

Он стоял, глядя вверх и вперёд, и там, ниже его взгляда, бродил и поскрипывал Хвощ, и вдруг под ногами чуть слышно – вернее, чуть ощутимо – зазвенела земля, тонкий звук прошёл сквозь подошвы, ступни и остановился чуть выше лодыжек, это было непохоже ни на что, хотя нет, что-топодобное возникало в самолётах, когда раскручиваются турбины, но там грубее… полминуты – и всё… но Ткач почему-то понимал, что звук не прекратился, а ушёл в неощутимую область.

Что-то здесь было, под землёй…

Вернулся наконец Хвощ, несколько растерянный.

- Ты знаешь, железо идёт вон от избы – и до самого берега. На глубине метра два или побольше…

- Он что, и глубину залегания показывает?

- Ну да. За это и брали. Зря Денисыч на него наговаривает, рабочий тайванец…

Ткач покивал.

- А ты ничего под ногами не слышал? Будто далеко поезд прошёл?

- Слышал. Но это тут бывает. Тут же всё изрыто под землёй, вот всякие осадки и происходят.

- А. Ну, может быть…

Они вернулись в избу. Дениска и Богота разливали водку по синим гранёным стаканчикам. В избе у Баркалая попадались самые неожиданные вещи, обычно из глубокого прошлого. Объяснимо: когда-то примерно в этом месте стояло село Лепое – с церковью, магазинами, кабаками и весёлыми домами. Старатели спускались сюда отдохнуть. В позапрошлом году Ткач и Богота побродили по тому месту, где оно стояло. Тайга съела всё, и с трудом можно было определить прямоугольники каменных фундаментов…

- Давайте по стопочке, - сказал Дениска. – А то как-то забыли: День танкиста сегодня…

Дениска и Богота действительно были на срочной танкистами, Хвощ отслужил связистом, а Ткач, хоть и выпустился из педа в звании лейтенанта и должности командира мотострелкового взвода, даже ни разу не побывал на сборах. Хотя как раз у него единственного среди собравшихся здесь был реальный боевой опыт – о котором он предпочитал помалкивать. Не из опаски; просто это были воспоминания в основном о страхе. Постоянном, застойном, вонючем страхе. И ничего героического.

- А на второй круг не зайдём? – спросил Хвощ с сомнением в голосе; впрочем, он явно желал, чтобы его переубедили.

- Дык без гостей же, - сказал Дениска. – Нам друг перед дружкой, что ли, выдрючиваться? Хлопнем по паре под горячее, да и спать. Наливайте себе, будьте как дома… Да. И давайте с крыльца не ссать.

- Так вроде бы и не… - сказал неуверенно Хвощ.

- Ты кольцо-то нашёл? – спросил Богота.

- Да! Работает тайваньчик. Во, - Хвощ вынул кольцо и пустил по рукам.

- Круто тебя окольцевали, - сказал Дениска. – А на вид – такая маленькая, худенькая…

Хвощ женился второй раз года три назад, на совсем молодой. Его долго подкалывали – надо полагать, от зависти. Дочь Хвоща была старше её на два года. Девочка, однако же, была с характером. Причём абсолютно не стерва.

- Да ну вас, слова доброго не дождёшься, - Хвощ отобрал кольцо, положил в кармашек рюкзака. – У человека радость, а вы…

- Вот зря ты спрятал, надо было обмыть, - сказал Дениска.

- Не орден, - сказал Хвощ. – Да и обмывали уже, чуть баню не спалили…

Да, баню на даче Хвоща чуть не спалили. Что было, то было.

- Ну, давайте: за тех, кто в танке и кто на броне, - сказал Богота.

Подняли, чокнулись, выпили. Водка показалась Ткачу какой-то пресной. Впрочем, здесь, в тайге, запахи и вкусовые ощущения заметно изменялись. Потом возвращались к прежнему. Наверное, поэтому и каша какое-то время казалась недосоленной.

Второй стаканчик опрокинули за духов здешних мест и недопитые полглоточка стряхнули под стол.

Третий – за оставшихся дома.

Дениска поднял бутылку и вопросительно повёл горлышком. Кивнули все, Ткач подумал и тоже кивнул.

- Я вместо тоста скажу загадку, - Ткач поднял стаканчик. – Дворник напивается в хлам, сапожник – в стельку, пожарный – в дым, палач – вусмерть, столяр – в доску, портной – в лоскуты, кучер – в дугу. А танкист напивается в то, что женщина снимает один раз в год…

- В сиську, что ли? – тут же спросил Дениска.

- Ну вот, - разочарованно сказал Ткач.

- А почему раз в год? – спросил Богота.

- Типа положено, - сказал Дениска. – Раньше за этим строго следили, сейчас – сквозь пальцы. По-моему, даже выходной для этого давали.

- Ничего не понял, - сказал Богота.

- Рентген делали, - сказал Ткач.

- А-а! – сообразил наконец Богота.

- А почему танкист? – теперь не понял Хвощ. – Какие в танке сиськи?

- А сиськами назывались… - начал было Дениска, но тут избу ощутимо качнуло, и раздался страшный глубинный скрежет – будто там, в глубине, сорвало шестерню гигантской коробки передач. Ткач испытал вдруг секундный приступ какого-то заячьего ужаса – уши напряглись, руки сами собой прижались к груди. Внутри стало пусто и слабо. Пролившаяся водка затекла в рукав. Лица друзей вдруг превратились в размытые белёсые пятна с помарками…

Избу затрясло. С полок посыпалась посуда и коробки. Керосиновый фонарь, стоящий на столе, подлетел, накренился, описал круг, снова встал прямо. Дрова за печкой рассыпались. Для полного счастья в печной трубе ахнуло, вьюшка вылетела, за ней – струя сажи. А потом печь трубно взревела, и из щели, где была вьюшка, выметнулся язык малинового пламени. Он задрожал, задрался вверх, мазнул чёрным по потолку и трубе, втянулся обратно. Рёв прекратился. И тряска прекратилась.

Зато погас фонарь.

Тьма обрушилась, как из засады. Где-то вдали светилось багровое пятно раскалённой плиты, из щели между кружками просачивался более яркий свет углей и пламени. Отблески его играли на высоком, выше облаков, потолке. Где-то чуть ниже испускала бурый свет горизонтальная щель, ведущая в какой-то иной, не нашего мира, ад. И ещё по дальней стене ползли и извивались шесть непонятных огненных букв. До них было страшно далеко, и буквы были огромные, выше невидимых в темноте гор…

- Хренасе… - прохрипел Дениска, чиркая спичкой. Спичка загорелась, осветив пол-лица его и пол-лица Боготы. При свете спички он открыл фонарь, эту спичку задул, чиркнул следующей. Зажёг фитиль. Огонёк зачадил и задёргался. Дениска опустил стекло. Огонёк выровнялся снова.

- Что это было? – прокашлявшись, выдавил из себя Хвощ. Сейчас в свете фонаря было хорошо видно, как сверху стекает тончайшая пыль.

- Наверное, порода осела, - потирая нос, сказал Дениска. – Тут ведь всё в дырах, что твой сыр…

- Да нормальное землетрясение, - сказал Ткач. – Балла четыре. Я, когда на Камчатке…

И тут тряхнуло по-настоящему.

4.

Когда Ткач пришёл в себя, то долго не мог понять, где находится: что-то где-то мелко-мелко попёрдывало, а прямо перед глазами то загоралась, то медленно умирала огромная, как на рекламных фотографиях, электрическая лампа. Он видел её чётко, до витков спирали. Казалось, от спирали поднимается дымок. Потом попёрдывание сменилось ровной строчкой, и Ткач понял, что ребята вытащили из упаковки генератор и запустили его. Лампочка теперь горела вполнакала, и вся изба предстала ему в разрухе и запустении.

Упало всё, что могло упасть. Наверное, разошлись доски на потолке – земля была повсюду, а местами даже и мох. Печь дымила вонючим дымом: похоже, что её заливали. И было холодно.

Ткач попытался приподняться и застонал: между лбом и виском будто вбили дюбель. Он лежал на нарах, заваленный одеялами и тулупами. Потрогал рукой. Шишка огромная, но кровь вроде как не шла.

Вошёл Дениска без куртки, в одном свитере. От него валил пар.

- Оклемался? – спросил он. – Ну, слава богу. А то Богота уже начал «крокодила» греть, на станцию тебя везти…

«Крокодилом» они звали свой ЗиЛ-157 – за зелёный цвет и длинный капот.

- А что, я надолго отключился?

- Да как бы часа не на два, - сказал Дениска.

- Ого.

- Тебе чугунком вмазало. Хорошо, что просто боком, а не ребром.

- Да уж…

- Гулю, я думаю, надо проткнуть, дурную кровь спустить. Сразу легче станет.

Ткач ещё пощупал лоб.

- Да, наверное, - сказал он. – Тут под кроватью чемоданчик, в нём всякое медицинское.

- Да только спирт и нужен, - сказал Дениска. – На вот полотенце, прижми…

Спирт у него, похоже, был заготовлен заранее – в стакане. Он плеснул на руки, потом смочил край полотенца, протёр Ткачу лоб – и внезапно ткнул чем-то, тычок был тупой, Ткач ничего не понял, но тут же на полотенце хлынуло горячее.

- Ну вот, - сказал Дениска, защёлкивая то ли шило, то ли стамесочку в ручку своего необъятного «лезермана». – Пока не дави, пусть стечёт. Оно быстро полегчает…

- Ага, - сказал Ткач. Действительно, становилось легче.

- Ты только не вскакивай, а то поведёт, - сказал Дениска. – В общем, лежи, мы сейчас печку в порядок приведём…

- А что с печкой?

- Несколько кирпичей внутрь упало, надо вытащить. Хвощ лестницу да свет ладит… Ладно, раз ты в норме, скажу Боготе, что машину можно не греть.

Он ушёл. Ткач лежал, прислушиваясь к себе и к шумам на крыше. Голове становилось легко – может быть, даже слишком легко. На крыше Хвощ грохотал досками, шоркал чем-то, стучал молотком. Потом он стал ковыряться в трубе. Из вьюшкиной дыры опять летела сажа. Понять, как он вынимает кирпичи, было невозможно. Потом что-то стало карабкаться вверх по трубе и исчезло. Снова возня, и снова кирпич потащился вверх. Наверное, Хвощ накидывал на них какую-то петлю. Так длилось полчаса. Кровь перестала течь, голова сделалась пустой и сонной. Ткач задремал, потом проснулся. Богота собирал вещи с пола. Увидев, что Ткач шевельнулся, он сказал ему: спи, спи, я тихо, - и вышел. Генератор тарахтел уже привычно, а потому почти незаметно. Лампочка горела не мигая. Ткач снова уснул.

Проснулся он уже днём, с тупой головной болью и с ощущением, что в рот нассали кошки. В избе было тепло, пахло правильным дымом, оттаивающими дровами у бока печки и мокрой овчиной. Никого не было, снаружи слышались голоса. Потом застучали шаги, дверь приоткрылась, в клубах пара вошёл Дениска.

- Ну как? – сходу спросил он.

- Да нормально… - Ткач потрогал голову. Там, где была шишка, нащупывалось что-то округлое и мягкое, но совершенно бесчувственное, и через секунду Ткач понял, что это или вата, или марля. Вокруг лба шёл плотно, но не туго намотанный бинт. – Нормально.

- Мы тут что решили, - сказал Дениска. – Сейчас бутер забросаем в «крокодила» и через брод дунем до Цаци, разгрузимся. А вы понемногу с Хвощём соберётесь и пройдёте на ветродуйке туда же. И получится, что до нижней избы Баркалая останется семь километров, и там челночком за шесть-семь рейсов бутер перебросим. А «крокодилу» всё равно где стоять, тут или на Цаце…

Это было то, что Ткач предлагал сделать в первый же день. Но гости догнали, и всё заверте…

- Да, - добавил Дениска. – Пачку старой махры нашли. Ещё, не поверишь, сорок шестого года.

- Круто, - сказал Ткач. – Обёртку не выкидывайте.

- Ни за что… Ты сегодня не работаешь, если хочешь, можешь командовать.

- Могу щи сварить.

- Тогда лучше рыбы нажарь, Богота с утра с удочкой прошёлся…

Полведра хариусов. Ткач провозился с ними минут сорок, снимая податливую чешую и потроша. Это был изыск, хариуса можно жарить и так. Потом налил на горячую здоровенную чугунную сковороду подсолнечного масла, быстро набросал обваленных в муке рыб, посолил. Дождался, когда рыба подойдёт с одного бочка, быстро и аккуратно перевернул. Снова посолил. Едва рыбки помельче начали с хрустом подскакивать над маслом, в сенях застучали подмётки, и в избу шумно ввалились все трое, продолжая отряхивать снег.

- Как вы вовремя, - сказал Ткач, взял миску и стал деревянной лопаткой сгребать туда рыб со сковороды.

- Там у нас жахнуть что-нибудь осталось? – спросил Богота.

- Жахнуть-то вряд ли, а лизнуть хватит, - сказал Ткач.

Он сходил в кладовку и вытащил из-за мешков пластиковую поллитру.

- О! – сказал Дениска. – Клад откопал?

- Ага…

Ткач сел к столу, придвинул стаканы, стал разливать.

- Три танкиста жахнули по триста, - немузыкально пропел Богота, - а механик жахнул девятьсот!

Он поднял стакан на уровень глаз, взболтнул водку, чтобы закрутилась воронкой. Вздохнул:

- Мельчаем.

Он был когда-то именно мехводом и служил в Таджикистане на погранзаставе. Там он подхватил малярию, от которой долго не мог вылечиться.

- Поехали, - сказал Дениска.

Они выпили и начали сосредоточенно поедать хариусов.

Потом Ткач поджарил вторую сковороду рыбы. Полведра закончились.

- Ладно, - сыто сказал Дениска, - мы поехали, а вы нас догоняйте. Лучше в светлое время всё закончить… Хвощ, ты Борьке не давай ничего поднимать, понял?

- Да что я, зверь какой? – отмахнулся Хвощ.

- Слушайте, а ведь на Цаце избы нету, только сараюшка… - начал было Ткач, но Дениска отмахнулся:

- Ну, нету. Ночевать всё одно у Баркалая будем. А уж в крайнем случае в кунге поспим, примус наладим и поспим… ну не успел я печку сварганить, что ж теперь?..

- Да нет, ничего… - Ткач не мог понять, что его тревожит. Что-то тревожило. – Может, не будем разделяться? Ветродуйку на крышу…

- Не разбирая – тяжело, - сказал Хвощ, - а разбирать долго. Да ну, по реке легче. Хочешь, дам порулить?

- Нет, ты опытный…

- Ладно, мы поехали, - сказал Дениска. – Ну… часа три на дорогу уйдёт. Вы минут за сорок проскочите.

- За полчаса, - сказал Хвощ. – Налегке же пойдём.

- Короче, кто первый до Цаци добирается, пилит дрова, жжёт костёр и кипятит чай. А дальше челночим…

Через пять минут застучал и зафыркал мотор «крокодила». Ткач оделся, и они с Хвощом вышли проводить ребят. Брод был метрах в ста ниже по течению. «Крокодил» осторожно пробрался по заснеженной гальке к самому обрезу воды, к заберегам, и захрустел к обозначенным каменными пирамидами воротам.

Шуги, что непонятно, плыло заметно меньше. Изредка попадались небольшие тонкие льдины. Вода, почти чёрная, обильно парила.

«Крокодил» прошёл через ворота, поёрзал туда-сюда, будто не решаясь забираться в ледяную воду, потом зарычал иначе (Богота заблокировал дифференциалы) и медленно и неотвратимо двинулся вперёд. Он почти сразу погрузился по кузов. Вскоре сбоку образовалось что-то вроде длинного сугроба из напирающей шуги – плыла она незаметная, а тут вдруг препятствие… Головой Ткач понимал, что если это и добавляет давления на машину, то совсем немного, но стало страшновато. Особенно когда на середине реки машина погрузилась ещё сильнее и, очевидно, стала слабее цепляться колёсами за дно. Ткачу показалось, что её отнесло на несколько метров. Но потом Богота поддал газу, машина пошла вперёд быстрее, гоня бурун, и через минуту уже выпрыгнула на тот берег, брызнула галькой из-под колёс, перевалила через урез, приостановилась – и покатила к стене леса, в которой имелся невидимый отсюда проём, начало длинной просеки. Ещё с минуту долетал звук мотора, потом и его заглушил шум текущей шуги.

- Ну что, собираемся? – спросил Ткач.

- Чего там собираться, - сказал Хвощ. – Баркалай велел даже дверь не запирать.

- А если медведь?

- На щёколду. А-а… захочет – всё равно войдёт.

Да уж. Медведю эти двери из досок – на один коготок. И не ломают они их только из уважения к хозяевам.

- Вить, - сказал Ткач, - а может, нам сначала до Баркалая подняться, узнать, что там - а уже от него к Цаце спуститься?

- Хорошая мысль, - тут же сказал Хвощ. – Действительно. Чем тут сидеть и пухнуть, так лучше там покурить-почаевать… Поехали!

Через полчаса, вымыв и протерев посуду и убрав со стола, закрыв вьюшку и ставни, затащив в избу генератор, стали одеваться. При движении на открытом катамаране никакая одежда не спасала от продувания, но всё же…

Хвощ приподнял катамаран с носа (отогнав бросившегося помогать Ткача), потом залил полный бак, принайтовал к специальным полочкам две канистры, натянул спасжилет – и вдруг уставился на Ткача.

- Что? – не понял Ткач.

- Жилет твой где?

Ткач попытался вспомнить.

- В будке остался.

- Чёрт…

Они давно между собой решили, что без спасжилета на ветродуйке не ходят. Но вот же ж…

- Ну и куда ты расшнуровываешься? – остановил Ткач Хвоща. – Уж плаваю я всяко лучше.

Хвощ постоял, погонял в голове шарики, махнул рукой:

- Ну что же теперь…

Они уселись на сиденье, укрылись одним тулупом на двоих, натянули и пристегнули ставший жёстким хлорвиниловый полог, надели горнолыжные очки, Ткач замотал низ лица шарфом, а Хвощ раскатал горловину свитера. Переглянулись. Хвощ нажал кнопку стартёра, и с четвёртого «дррр» мотор заработал. Даже на малом газу стало почти ничего больше не слышно. Хвощ с минуту подержал малый газ, потом погонял туда-сюда, потом врубил полный – и катамаран, дёрнувшись, пополз по снегу, стремительно набирая скорость, пронёсся по следам «крокодила» и нырнул в воду. Здесь он чуть-чуть притормозил, но Хвощ понаддал, катамаран выскочил на глиссирование и понёсся по шуге вверх по течению.

5-7

5.

Пробрало почти сразу, но Ткач знал, что ничем от этого не спастись, надо потерпеть, сейчас организм перестроится, и станет сносно. Главное, что руки и ноги можно спрятать – руки в карманы, ноги под полу тулупа. На самом деле не холодно, это чистая психология. Мороз, туман, чёрная вода, льдинки и льдины. Чёрные скалы с сединой и белые лиственницы на них. Ветер и иногда брызги в лицо. Похоже, что по шуге ветродуйка шла даже легче, чем по чистой воде, а особенно прибавляла ходу, когда выскакивала на ледяные забереги. Эхо рёва винта и мотора, отлетая от отвесных берегов, рывками вбивалось в уши. Икей до Цаци был широкий, мелкий, извилистый. Камни и шивера были редки и препятствия особенного не представляли, Хвощ обходил их или пускал под поплавки, и тогда катамаран немного встряхивало.

Интересный эффект был, когда справа открывались долинки и ущелья, в которых текли ручьи и речки, притоки. Скорость вертодуйки вдруг падала, будто то ли воздух становился разрежённее, то ли вода более вязкой. Это заметили ещё в прошлом году и так и не поняли, в чём дело.

Когда попадались притоки слева, ничего такого не происходило.

С некоторой опаской Ткач ждал долины Таски, довольно крупной речки. И вот она открылась.

Исполинский жёлоб, похожий то ли на след каменного шара, прокатившегося по песочному ящику, то ли, ещё более похоже – что песок аккуратно вынули полукруглым совком; отвесные склоны переходили в вершины гор настолько бритвенно-чётко и аккуратно, что невозможно было представить себе какой-то другой механизм происхождения этой долины, - сейчас был бел, совершенно и беспримесно бел, Таска, похоже, намертво стала и тоже была заметена снегом, и только вершины, пологие и лесистые, серели щетиной над этой немыслимой белизной.

Здесь опять забуксовали; винт молотил вхолостую, и Хвощ вынужден был сбросить обороты, чтобы не перегреть двигатель. По сравнению с теми семьюдесятью в час, которыми шли до сих пор, тридцать казались топтанием на месте. В какой-то момент Ткач вгляделся в самую глубину жёлоба и на этой сумасшедшей белизне увидел маленький серый крестик… или человека… или всё-таки крест?.. нет, непонятно. А потом точка наблюдения сместилась, и что-то белое закрыло крест, и Ткач его больше не увидел, как ни всматривался.

Наконец они миновали долину, катамаран взобрался на длинное ровное ледяное поле и снова понёсся легко и свободно. До Цаци оставалось километров пять. Справа теперь поднималась отвесная скала, чёрная с прозеленью, а слева по обледенелым шиверам неслась, исходя паром, такая же чёрная вода. Русло теперь плавно забирало вправо, делая широкую петлю, Ткач по карте помнил, что вблизи Цаци они подойдут к верховью той жёлобообразной долины Таски на полкилометра, а то и меньше.

Холод уже не донимал, тело приспособилось. Ногам было даже жарко.

Хвощ ткнул его в бок, показал куда-то вперёд. Там из тумана выплывал остров, и на острове неподвижно стояли два белых коня. Хвощ сбросил обороты, и они неторопливо проскользили мимо коней. Кони повернули головы в из сторону, но с места не тронулись. Ткач поднял большой палец, Хвощ кивнул.

Вскоре показалась Цаца – обширная отмель, большая поляна, остатки избы, снесённой несколько лет назад особо сильным ледоходом, уцелевшая сараюшка на возвышенности. Здесь заканчивалась сухопутная дорога к верховьям Икея, и только после того, как реку скуёт мороз, можно будет по льду подняться ещё километров на двадцать пять, до порогов; правда, не доходя порогов снова начинается просека, но она заросла и требовала расчистки. Когда-то сухой путь был пробит до слюдяных шахт в верховьях реки, но шахты давно забросили, а охотникам и шишкарям такая дорога была ни к чему – хватало лодок летом и снегоходов зимой.

Ожидаемо «крокодил» ещё не появился, поэтому останавливаться не стали, полетели дальше, к нижней избе Баркалая. Икей отсюда и до «корыта» был довольно широк и потому мелок, и длиннющие здешние лодки, особенно гружёные, ползли еловыми килями по гальке; мощи «вихрей» не хватало, в дело шли шесты. Ветродуйке всё это было похрен. Буквально за пять минут они преодолели отмель, свернули в «корыто» - глубокое и узкое русло с сильным течением – и выскочили к устью Мамки, маленькой речки с высокими берегами, через которую был переброшен мостик из двух брёвен; Мамка была довольно серьёзным препятствием на пути к Баркалаю, только он сам рисковал проскочить через неё на снегоходе; переходить пешком, да ещё с грузом на плечах, было страшновато. От Мамки река делала резкий поворот влево, и вот она, на высоком берегу, изба…

Избы не было.

Был мостик-причал, была дощатая лестница вверх. И всё.

Хвощ, похоже, растерялся, проскочил дальше, развернулся, подрулил к берегу и загнал катамаран на забереги и дальше, под откос. Сбросил газ, потом заглушил двигатель. От наступившей тишины заложило уши. Ткач отстегнул полог, выбрался на снег, тут же упал, поднялся. Хвощ вылез со своей стороны. Ткач вытащил из-под полога причальный конец, посмотрел, куда бы его прикрепить, набросил петлю на торчащий из-под снега обломанный корень. Это было практически бессмысленно, катамаран стоял далеко от воды, но они договаривались именно так: делать всё по писанному, без скидок на обстоятельства.

Хвощ достал из кобуры карабин, забросил на плечо, и они стали подниматься по лестнице.

Наверху стало понятно, что изба здесь была. Ещё недавно. Часть сруба уцелела, брёвна с толстыми снежными опушками были закопчены изнутри; всё, что выше подоконников, было разметано вокруг. Похоже было, что в избе что-то взорвалось. Это мог быть только газовый баллон…

Баня просто сгорела. Лабаз, стоящий поодаль, уцелел.

Сначала руками, потом обломками досок они разбросали снег, почти не разговаривая друг с другом. Разобрали завалы. Ни в избе, ни в бане мёртвых не оказалось. На всякий случай Хвощ забрался в лабаз, вернулся с коробкой «примы» и двумя банками тушёнки. Тушёнка смёрзлась в лёд, Ткач ковырял её ножом и рассасывал, Хвощ открыл свою банку, но есть не стал, только курил сигарету за сигаретой. Потом посмотрел на часы.

- Знаешь, - сказал он, - если они ушли, то к верхней избе. Нам это полчаса в одну сторону…

- Да, - сказал Ткач. Поставил недоеденную банку на бревно. – Поехали.

Вдвоём они развернули катамаран, уселись, Хвощ запустил двигатель, прогрел его, тронулся. Поплавки прохрустели по льду, плюхнулись в воду. Брызги полетели в лицо, Ткач мазнул перчаткой по очкам – стало ещё хуже. Пришлось их снимать и протирать. Хвощ дождался, когда он их вернёт на место, и дал полный газ.

Совершенно не хотелось смотреть по сторонам. И снова нахлынуло чувство неправильности происходящего, допущенной давней смутной непоправимой ошибки, какого-то липкого повторного кошмара. Ткач погрузился в себя, пытаясь понять, откуда взялось это чувство, и всё, что происходило вокруг, воспринимал так, словно смотрел телевизор без звука, работающий просто потому, что неохота отвлекаться от мыслей и искать завалившийся куда-то пульт.

Но ничего внятного он не придумал.

За излучиной с длинной отмелью начинались пороги. Баркалай разгружал лодку именно за этой отмелью, потом на горбу перетаскивал груз за пороги, а там у него была ещё одна лодка, и уже на ней он завозил всё на верхние избы – ближнюю, неподалёку от порогов, и дальнюю; за дальней избой была ещё одна, но до неё ход был уже только посуху и пешком, даже «буран» зимой там не проходил. А ветродуйка в прошлом году прошла, чем приятно Баркалая удивила… Хвощ не стал огибать отмель, прошёл напрямик, круто развернулся, сбросил газ, присматриваясь к нижнему порогу. Вода была низкой, многие камни обнажились больше, чем хотелось бы. Вообще порог был непростой, русло шло крутым зигзагом, на изломах сильно крутило. Льда вроде бы не было.

Хвощ наметил маршрут, газанул. Катамаран рванулся. Нижний порог прошли легко, только пару раз обдало брызгами. Средний порог был, строго говоря, не порогом, а водосливом – зажатый между скалами, поток нёсся вниз не пенясь, просто очень быстро. Здесь их чуть не прижало к левому берегу, Ткачу пришлось схватить весло и отталкиваться от вылизанного камня. Они вылетели на последний излом, Хвощ развернулся, выскочил к подбою последнего порога, снова сбросил скорость. Этот порог был сложнее всех, потому что русло делил здоровенный камень, и просвета оставалось метра три с одной стороны от него и метра четыре – с другой. Хвощ оценил обстановку и повёл катамаран в узкий проход. В нём было меньше воды, больше пены и много брызг, но когда Ткач мельком взглянул вправо, то увидел, что Хвощ был прав: широкий проход щерился острыми полуголыми камнями, там они могли и напороться. Потом они прошли через бурун, обдавший их уже не брызгами, а потоком, и выскочили в последний водослив, уже почти спокойный, а из него – на широкие шивера и почти спокойную воду.

Через минуту движок заглох. То есть не сразу заглох, а как-то неприятно завопил, Хвощ сбросил газ, направил катамаран на берег, они выскочили на снег – и всё.

Ткач выбрался из-под полога, прошёлся, разминая ноги. Потом они вдвоём затащили катамаран подальше, чтобы было удобно обходить его со всех сторон. Хвощ проверил бензобак – было ещё две трети. Надо было дождаться, когда двигатель остынет. Они сели на поплавок, Хвощ достал «Приму», закурил.

- Дай мне тоже, - сказал Ткач.

Хвощ молча протянул пачку, потом свою сигарету – прикурить. Ткач осторожно, чтобы не закашляться с отвычки, втянул дым пополам с воздухом. Горло всё равно продрало. Голова закружилась сразу. Половину сигареты он дотянул самыми мелкими затяжечками, бросил окурок под каблук – и поймал осуждающий взгляд Хвоща. Взглядом же извинился.

Они час возились с движком. Сначала надо было снять дефлекторы системы охлаждения, а это внезапно оказалось непросто: головки некоторых болтов было очень неудобно прихватывать. Проверили искру на свечах – нормально. Карбюратор тоже был в порядке. Наконец покрутили вал, поочерёдно вкручивая и выкручивая свечи, и поняли, что в одном цилиндре компрессии нет совсем, а во втором – есть, но какая-то сомнительная.

- Приплыли, - сказал Хвощ. – Поршня прогорели.

Ткач выругался.

- Да ладно, - сказал Хвощ. – У Баркалая от «бурана» до хренища запчастей. Поменяем, и всё. Если, конечно, гильзы не покорёжило… да нет, не успело бы.

- Так у него в нижней избе основной склад был.

- В лабазе ящики стоят, я видел…

Но уверенность в его голосе пропала начисто.

- Ну что, - сказал Ткач, - пёхом до избы, а там посмотрим?

Хвощ посмотрел на часы.

- Час в одну сторону… парни ждать будут…

- Будут, - сказал Ткач. – Обратно же не поедут. Я другого не пойму… - он помолчал. – Куда Баркалаева лодка делась? Та, нижняя?

Хвощ посмотрел на него, потом на реку, потом снова на него.

- Да… И мимо нас не проходила. Хотя… могли не услышать.

- Могли. Но чего бы они мимо проплыли?

- Не знаю. С Ванькой, может, что случилось? Или наоборот, с Баркалаем? И Ванька его повёз…

- К нам бы завёз. От нас потом и быстрее, и ближе.

- Ночью мог промахнуться…

- Да.

Ткач не стал говорить вслух, что лодка могла черпануть бортом и лечь где-нибудь на дно. Помимо перекатов и мелей, Икей был полон довольно глубоких ям, и Хвощу можно не напоминать, как по нему сплавляться в темноте – плавали, знаем…

- Всё равно надо избу проверить, - сказал Ткач.

Хвощ молча встал и потянул из кобуры карабин.

Тропа была засыпана снегом, но вполне угадывалась. Несколько раз попадались следы коз, много раз – зайцев. Ближе к избе – вроде бы собачьи (и слава богу, если это Мук, Баркалаева лайка). Шли медленно. Два раза тропа спускалась к самой реке, снова поднималась на высокий берег. Наконец показалась изба. Она была цела. Но снег рядом с ней лежал нетронутый…

- Та-ак… - протянул Ткач.

Хвощ молча обогнал его и пошёл вперёд.

Неподалёку от избы килем вверх лежала лодка, вся занесённая снегом. Они и не заметили бы её, если бы не наткнулись.

Дверь была закрыта на засов. Засов примёрз. Ткач снял с пояса топорик, несколько раз стукнул обушком.

Вошли.

Только сейчас Ткач понял, как устал.

Нет, в избе никого не было, и, похоже, уже давно. Половину пространства избы занимала печка с широкой лежанкой, на оставшемся месте стоял, прикрытый брезентом, «буран». Было холодно, пахло бензином и маслом.

Хвощ сунул Ткачу карабин, молча перелез через снегоход, вытащил два тяжёлых инструментальных ящика.

- Посвети, - сказал он.

Ткач светил, Хвощ копался в запчастях. Нашёл два поршня – маленьких, от «вихря». От «бурана» ничего не было.

- Может, с этого снять? – кивнул на снегоход Ткач.

- Забыл? – сказал Хвощ. – Мы же для него мотор везём.

- Точно, - сказал Ткач.

Баркалай звонил ещё в августе, просил запчасти для «бурана» - перестал запускаться. Решили, что проще привезти движок в сборе. Купили, обкатали, привезли. Сейчас он в кузове «крокодила».

- Ты был прав, - сказал Хвощ. – Как-то они мимо нас проскочили.

- Да. Как-то проскочили.

Они закурили, помолчали.

- Может, «вихря» с собой прихватим? – сказал Ткач. – Всё не на вёслах…

- А крепить к чему? – Хвощ посмотрел в угол, где стоял «вихрь». – Транца-то нет.

- Н-да.

- Да и чёрт с ним, - сказал Хвощ, - по течению спустимся за час. А там точно движок перекинем… ну или ещё что.

- Думаю, надо будет погрузиться и на «крокодиле» возвращаться. И спасателей вызывать.

- Посмотрим… - Хвощ сунул окурок в приоткрытую печную дверцу. – Я уже подумал было «СОС» подать… не, не прямо сейчас, а вообще… это и без денег можно… - он помолчал. – Спутников нет.

- Как нет?

- Да вот как-то так. Не определяет ни одного. Пустое небо… Ладно, пошли.

- Постой. А навигация?

Хвощ покачал головой:

- Пустое небо, говорю. Ночью надо будет глянуть – есть ли звёзды… – и, наверное, увидев, как изменилось лицо Ткача, добавил: - Шучу. Какая-нибудь супер-магнитка. Вернёмся, узнаем.

Обратная дорога была попроще – всё-таки по уже пробитому следу. В начале седьмого они вышли к катамарану.

Долго засиживаться не следовало, но всё же кой-какой отдых убитым ногам они дали. Потом стянули катамаран в воду, и тут Хвощ сказал:

- Борька, тут это… я подумал… Давай-ка я по порогу один сплавлюсь. Тебя у косы подожду. Я-то в жилете, а ты голышом. Не дай бог чего…

- Не выгребешь, - сказал Ткач.

- Да ну. Первый раз, что ли?

- Так то на резинке.

- Без разницы. Да нет, и не спорь. На вот тебе карабин – и топай пёхом. Всё, у косы встречаемся.

- Зря ты так, Вить.

- Не, не зря. Нехер было спасжилет где попало бросать. Давай дуй, торопиться надо, стемнеет скоро.

Ткач понимал, что Хвощ глубоко прав, но это было как-то уж очень несправедливо. Так нельзя…

При этом он знал, что поменяйся они местами, он точно так же не дал бы Хвощу занять место на катамаране. Потому что нельзя. Потому что так договаривались.

- Ладно, - сказал он. – Мимо косы не просквози. Не догоню ведь.

- Будь спок, - Хвощ поднял весло. – Толкни.

Ткач толкнул. Потом подумал: зря это я, надо как-то по-другому… Но катамаран уже отплыл.

Ткач поправил карабин и пошёл торить дорогу. Он её знал, однако сейчас под снегом было как-то непонятно. Ага, вот она…

В двадцать шагов он одолел откос, остановился, переводя дыхание, оглянулся. Хвощ выгребал на стремнину и разворачивался. Видно было, что в одиночку грести ему неудобно, он сильно перевешивался то в одну сторону, то в другую.

Потом течение подхватило катамаран и понесло к порогу. Теперь Хвощ только чуть-чуть подгребал, стараясь держать нос по движению.

Ткач бегом преодолел полсотни метров, чтобы миновать скальный выступ, закрывающий ему обзор.

Катамаран накренился вперёд и быстро понёсся по сливу. Понятно, что путь вниз мог быть только через широкий проход с тем обнажившимся камнем. Вот удар… почти полная остановка… Хвощ бешено работает веслом, потом им же отталкивается… вперёд! Человек и судёнышко скрылись в пене и брызгах, то тут же вынырнули. Ещё немного, секунд десять стремительных всплесков оранжевого весла, и катамаран закружился на повороте русла.

Ткач припустил вперёд. Ещё один подъём, и он стал видеть все колена порога почти сверху, едва ли не с птичьего полёта. Хвощ пока что удерживал катамаран в повороте, упираясь веслом в берег. Чего-то он выжидал – или просто рассчитывал дальнейшие движения. Ага… вот он оттолкнулся и тут же стал отрабатывать назад с другой стороны, и катамаран вошёл в слив идеально ровно и понёсся вниз стремительно, и тут вдруг у Ткача сильно засосало под ложечкой. Весь путь вниз занял секунд двадцать, а то и меньше…

Катамаран вылетел на излом, перелетел бассейн с водоворотом и врезался в скалу. Хвоща мотнуло вперёд, он удержался сам, но упустил весло. Пока он вытаскивал из-под ног второе, судёнышко закрутило и втащило в последний водослив кормой вперёд. Хвощ бешено замахал веслом и почти успел развернуться до первых камней – но только почти. Катамаран ударился в камень боком, сильно накренился, задрав левый поплавок, замер на несколько секунд в таком положении, потом перевалил камень – и мгновенно опрокинулся, показав белёсые днища поплавков… Его ещё проволокло несколько метров, потом он застрял.

Это случилось так просто и быстро, что Ткач ещё сколько-то времени просто тупо смотрел туда, ничего не чувствуя и, в общем-то, не понимая.

Хвощ не выплыл. Наверное, зацепился за что-то. Ткач смотрел туда, вниз, и ждал чуда, а его всё не случалось и не случалось…

Потом вдруг хлынул дождь. И сразу стало ничего не видно.

6.

К вечеру он добрался до сгоревшей избы. Ноги, изрезанные острым настом, кровоточили, но боли не было. Он вообще ничего не чувствовал – ни ног, ни рук, ни лица. Всё существовало и действовало как-то автономно, по собственной невысказанной воле…

Дождь, упавший на холодный снег, образовал ледяную корку – недостаточно прочную, чтобы выдерживать вес человека, но страшно мешавшую переставлять ноги. Приходилось пробивать её толстой палкой. Хуже всего было на камнях, облитых льдом. Несколько раз Ткач срывался, бился локтями и коленями. Было страшно сломать ногу или спину. Но пока везло.

Стоял постоянный шум ломающихся сучьев и падающих деревьев – тех, которые росли на тонком почвенном слое. Местами тропу заваливало так, что проще было обойти по воде. Вода уже не казалась холодной – может быть, даже наоборот.

Страшно было останавливаться. Ткач понимал, что может не собраться с силами для того, чтобы снова начать идти.

И сейчас, добравшись до пожарища, он, не останавливаясь, обил от льда несколько сучьев и досок, наломал дров, кое-как сложил костерок и разжёг его, использовав одну зажигалку целиком. Потом сунул руки почти в самый огонь. Ломить начало с ногтей, почти нестерпимо.

Потом разулся и сунул в огонь ноги. Вид собственных стоп его удивил: они были не белые и не синие, как он ожидал, а красноватые. Но они так же, как и руки, не чувствовали боли.

Боль придёт потом.

Он подсушил носки и чуть не сжёг ботинки. Обулся. Наломал ещё дров, взбодрил костёр, потом полез в лабаз. Было уже совсем темно.

Он израсходовал ещё одну зажигалку, разбирая запасы. Вероятность того, что он найдёт то, что хочет найти, была исчезающее малой – с чего бы Баркалаю держать «аварийку» в лабазе? – но чудо случилось: тючок из оранжевой непромокайки лежал, сплюснутый, под мешком с крупой. Ткач выпал из лабаза, при свете костра распотрошил тючок и вытащил то, что искал: три полотнища из металлизированной плёнки. Из рюкзака достал спальный мешок – лёгкий, летний. Кто ж знал?.. Уже почти ничего не понимая, он вылез из мокрых штанов, повесил их возле костра, расстелил полотнища на стоптанном снегу – одно на другое, - забрался в мешок, завернулся в плёнку, исчез.

В чёрном омутном сне он умирал несколько раз.

И несколько раз оживал. Это было мучительно.

Проснулся в сумерках. Вместо тела была неподвижная колода – комок тупой боли. Сначала вообще не мог ничем пошевелить, потом что-то стало получаться. Выбрался на холод. Подумал, что это странно – он чувствует холод. Сунул ноги в ботинки, встал, упал, снова встал. Сделал два шага. Вылил из себя огромное количество воды. Держась за сваю лабаза, несколько раз присел. Тупая боль стала острой – такой острой, что захотелось кричать. Все движения давались через силу. Кожа на руках местами сползла. Он надел полувысохшие штаны и снова обулся. Чтобы завязать шнурки, пришлось бить руками по свае. Казалось, что он бьёт деревяшками.

Потом он опять наломал дров, сложил костёр и долго грелся. Стал бить озноб. Надо было поесть, но тошнота подкатывала к горлу. Он нашёл опустошённую накануне консервную банку, плотно набил её снегом и поставил к огню. Потом выпил горячую воду с кружочками жёлтого жира. Тут же снова поставил новую порцию. От горячего он осоловел, потянуло в сон. Спать было нельзя. Он свернул плёнку, положил в рюкзак. Повесил сушиться спальник. Теперь можно было подумать.

До Цаци по прямой было километров десять, но на пути лежала Мамка, которую, наверное, придётся переходить вброд, а это по грудь как минимум, и ещё пара ручьёв помельче, - а главное, тропа сильно уходила от реки, петляла по межгорям, и бог его знает, сколько получалось на круг. Когда шли налегке, по хорошей погоде, укладывались в пять часов. Похоже, за день он дорогу не осилит, придётся ночевать ещё раз…

С другой стороны, у него сейчас было столько еды, сколько можно унести, нож, топор и карабин, куча зажигалок, пусть холодная, но постель. Перейти Мамку, развести костёр, высушиться, идти дальше, не выбиваясь из сил, разбить нормальный лагерь – нарубить лапника, выспаться. Вопрос в том, что станут делать парни? Что они вообще делали вчера? Будут ли ждать? Рванут ли сами навстречу?

Рванут. Значит, встретимся – тропа одна, не разминуться.

Ткач выпил вторую банку горячей воды и понял, что теперь можно и поесть…

До Мамки он шёл час – хотя, казалось бы, рядом. Температура подскочила, наверное, до нуля, под ногами всё раскисло. Лес был окутан туманом. Тяжёлый рюкзак оттягивал плечи. Труднее всего было спуститься к воде – ноги скользили страшно.

Сначала он подошёл к переброшенным через реку брёвнам. Они были покрыты ледяной коркой, да ещё и осклизлой из-за оттепели. Если бы уцелела верёвка, протянутая вместо перил, он бы рискнул пройти поверху, но верёвку кто-то срезал. Ползком? Он попробовал и понял, что не удержится.

Ткач спустился ниже к устью, где Мамка была много шире, но мельче. Раньше здесь и переходили – ну, по колено.

Сейчас речка вздулась и бурлила. Ткач постоял, собираясь с духом, и двинулся вброд, тщательно прощупывая дно палкой. Ледяная вода хлынула в ботинки. Он прошёл ещё несколько шагов, погрузился по середину бёдер и остановился, привыкая к холоду. Организм протестовал. Ткач сжал зубы и двинулся дальше. Камни под ногами были сколькие. Когда вода достигла пояса, стало трудно дышать. Он оглянулся и понял, что ещё почти не отошёл от берега. Дико ломило мышцы ног. Ещё пара шагов, и он погрузился по грудь. Стало сильно сносить. Похоже было, что здесь самая стремнина. Чёрт, подумал он, надо было всё-таки по брёвнам…

Дно перестало понижаться. Наверное, под этим берегом было самое глубокое место. Ткач дошёл до середины реки и вдруг понял, что силы кончаются. Стало страшно. Он заторопился. Что-то вывернулось из-под ноги. Теряя равновесие, он попытался опереться на палку, но палка соскользнула с опоры и вырвалась из коченеющих рук. Ткач устоял, но теперь пришлось идти вслепую, нащупывая дно ногами – которые он уже почти не чувствовал. Потом он сообразил, что вместо палки можно использовать карабин. Он стал стаскивать его с плеча, но ремень зацепился за лямку рюкзака. Сука, подумал он. Надо было выбираться. Наваливаясь на течение, он сделал несколько шагов. Это было как во сне – перебираешь ногами, но стоишь на месте. Ещё, ещё, подстёгивал он себя. Наконец дно стало повышаться. Оставалось метров пять. Вода была уже по пояс, когда нога Ткача соскользнула с неудобного камня вперёд, он потерял равновесие и стал валиться на спину, попятился, но не удержался. Как на гололёде, ноги его вылетели вперёд, он взмахнул руками и погрузился в воду с головой.

Он успел задержать дыхание.

Его поволокло и закрутило. Ткач попытался найти опору, не получалось. Хотел перевернуться на четвереньки, но и это не получилось, тяжёлый рюкзак не позволил. Возможно, он зацепился. Ткач нащупал защёлку лямки, высвободил одно плечо, вывернулся, всплыл. Было по шею. Воздух ворвался в лёгкие, обжёг. Он снова присел, нащупывая рюкзак, но ничего не нашёл. Вскочил, отдышался. Попробовал ещё раз. Рюкзака не было. В третий раз он нырять не стал, силы иссякли…

Ткач не помнил, как выбрался на берег. Он упал на лёд и замер.

Наверное, он отключился на какое-то время, потому что потом не сразу смог встать – примёрз. Бессилие накатывало на него, как пологая океанская волна. Он дождался, когда чернота поднимется и медленно схлынет, и тогда рывком встал на колени. Переждал ещё одну волну – и поднялся. Сделал несколько шагов и снова пропустил слабость через себя. Голова кружилась – не из стороны в сторону, а сверху вниз. Возможно, он опять терял сознание, но оставался на ногах. В конце концов он обнаружил себя у тех же брёвен и испугался, что надо будет переходить реку – и только потом дошло, что он её уже перешёл. Он стал карабкаться по откосу, сорвался, перевёл дыхание и полез снова. Выбрался, лёг. Двинулся по направлению к Икею и скоро нащупал тропу. Здесь он снова упал и испугался, что больше не встанет. Именно поэтому он встал.

Топор висел на поясе, нож тоже. Он подошёл к полувысохшей сосне и стал рубить её. Топор вываливался из рук, он поднимал его и продолжал рубить. Сосна упала, он обрубил сучья, сложил в кучу. Достал из нагрудного кармана непромокаемый кисет, вынул зажигалку. Хвоя занялась почти сразу. Он разделал ствол на три части и бросил их сверху на огонь. Начал раздеваться. От рубки он не то чтобы согрелся, но стал хотя бы как-то двигаться. В трусах и ботинках он свалил ещё несколько тонких деревцев, воткнул колья вокруг костра, развесил одежду. Подкинул дров в костёр, стал греться сам. Приступами накатывала дрожь. Ноги налились тугой болью, потом схватило поясницу. Он продолжал греться. Сейчас огонь был его единственным спасением.

Потом, когда брёвнышки перегорели в середине, он сложил более аккуратный костёр и пошёл добрать ещё дров. Свалил две сухостоины, подтащил. Силы опять кончились. Куртка уже подсохла, он надел её и сел на брёвнышко. Руки тряслись. Он посмотрел вверх. Было пасмурно. Хорошо бы не пошёл дождь…

Тело не могло понять, какая температура. Он повозил ногой по влажному снегу. Немного ниже нуля… наверное.

Впрочем, всё равно. Лишь бы не дождь.

Наверное, он опять отключился. Вернулся, когда костёр уже догорал. Он с трудом встал, добавил дров, пощупал одежду. Условно сухая. Он натянул футболку, флиску, подштанники, штаны. Снова сел к костру. Посмотрел на часы. Скоро три.

Ему не нравилась эта слабость. Не должно так быть…

Надо поесть… Он огляделся в поисках рюкзака – и тут вспомнил, что рюкзака больше нет.

Чёрт.

Ладно, дойдём.

До Цаци сил хватит, а там…

Но надо торопиться.

Да.

Надо.

Он остался сидеть.

Чёрт, чёрт, чёрт…

Ладно, пусть прогорит. Он протянул руки к огню. Показалось, что сунул прямо в пламя. Обжигало даже на расстоянии – кожа облезла. Убрал руки, спрятал под мышками. Перчатки… не помню. Были. Он постарался вспомнить, но не смог.

Наконец остались угли. Он разбросал головни, нагрёб ногами снегу. Проверил себя. Одет. Затянуть шнурки. Нож. Топор… где топор? Вот топор. Можно идти.

Он вырубил крепкую палку, встал на тропу и побрёл.

Вскоре тропа свернула от берега и стала забирать в гору. Снег снова сделался по колено. Каждые двадцать шагов приходилось останавливаться передохнуть. Ткач смотрел только под ноги, боясь оступиться. Тогда всё. Время от времени он сверялся с компасом, хотя какой в этом смысл без карты, было малопонятно. Так, машинально. Сначала он так же машинально считал шаги, потом забыл. Тропа наконец пошла вниз. Он дошёл до ручья и перебрался через него, не промочив ног. Дальше тропа какое-то время шла вдоль ручья вверх, по оледеневшему курумнику, потом свернула. Снова пришлось карабкаться и поминутно останавливаться, возвращая дыхание. Да что ж такое?.. Он уже догадывался, но боялся поверить.

Однажды он услышал мотор. Звук шёл то с одной стороны, то с другой, и не понять было, то ли это лодка на реке, то ли машина на какой-то неизвестной ему просеке. Потом донёслось характерное бульканье винта, и он понял, что это вертолёт. И он вряд ли ищёт их – скорее это рейсовый в Тофаларию. Или к старателям в верховьях, там есть ещё живые прииски. Или охотнички. Самого вертолёта он не увидел за деревьями. Звук скоро стих.

Небо было плоским, серым и тяжёлым – как бетонная плита.

Ночь застала Ткача в сносном месте – рядом с молодым ельником. Он разжёг костёр, нарубил лапника достаточно, чтобы на нём улечься, и ещё столько же, чтобы укрыться. А потом нашёл вывернутое с корнем дерево. В образовавшейся яме он развёл ещё один костёр, побольше, и пошёл рубить жерди. Жердей нужно было с десяток. Это оказалось нелегко, но он смог. Костёр в яме как раз прогорел, образовались угли. Ткач уложил жерди поперёк ямы, набросал на них лапник толстым слоем, потом соорудил из лапника же подобие навеса. Подождал, не загорится ли. Залез под навес, лёг на лапник. Скоро стало тепло.

Тепла хватило на несколько часов.

Ткач проснулся, потому что почувствовал, что умирает. Вернее, тонет. Он попытался вдохнуть - и не смог. Кое-как выдравшись из этого кошмара, он перевернулся и стал откашливаться. Грудь пронзило жгучей болью. Вылетели комки слизи. Много. Совершенно без сил, Ткач повалился обратно на лапник. Тут же навалилась тьма.

7.

Он понял, что куда-то бредёт. Больше ничего не помнил. Сейчас он пройдёт этот лес и выйдет к дому. Почему-то не было людей. Обычно всегда ходят. Потом он оказался на четвереньках. Снова терзал кашель. Он увидел коричневые комки на снегу и подумал: пневмония. Надо дойти поскорее и принять аугментин. А потом вызвать врача. Он снова поднялся и пошёл. Тропу пересёк медвежий след. Он хотел пойти по следу, но передумал. Было одновременно жарко и очень холодно.

Потом он сообразил, что забыл на стоянке рюкзак, и хотел вернуться, но снова передумал.

В другой раз.

Посмотрел на компас. Шесть часов ровно. Потом стрелка почему-то стала крутиться.

Вдруг оказалось, что он лежит лицом вниз и пытается ползти, упираясь коленями. Рядом полз Хвощ, подбадривал. У Хвоща не было глаз, но как-то так, что это ему не мешало. Ткач упёрся головой в камень, закричал, исторг из горла горячую сладковатую слизь. Сразу устал, промок, но и на минуту вернулся в сознание.

Если бы не этот камень, он бы сейчас свалился под обрыв. Тропа здесь шла по широкому карнизу, резко уходящему влево и вниз. Ткач хихикнул, сел на задницу и попытался съехать ногами вперёд, как на детской горке. Не получилось, хотя он подгребал ногами и отталкивался руками. Пришлось вставать, идти, падать и снова вставать. Неожиданно он оказался на четвереньках на осклизлых камнях, между которыми текла странная вода. Он посмотрел вперёд. Это, собственно, и была речка Цаца, а вон там, за ней – площадка, на которой обычно разгружали машины и лодки и потом на спине тащили груз туда, выше порогов.

Он стал пробираться между камнями, стараясь держаться основательнее, плотнее, потому что понимал – упади он сейчас, и встать, опираясь на оледенелые валуны, не сможет. Или сможет, но убьёт все силы…

Это было необычное чувство – нащупывать подошвами дно рек и проливов, обходя заснеженные и обледенелые острова. Несколько раз он осторожно ставил ногу, чтобы не раздавить корабль.

Потом острова кончились, но стало очень скользко, он упал раз и второй, острой болью прошило предплечье до локтя… кажется, левое. Сейчас было трудно понять.

Он выбрался на ровное место, встал на четвереньки и вывернул себе лёгкие в невозможном самоубийственном кашле, наружу вылетало всё, какие-то кровавые ошмётья, он избавился от них и упал на бок, чуть дыша, потому что боль была невыносимая.

Потом он как-то оказался на ногах. В руках была толстая палка, на которой можно было висеть. Он сделал три шажка, обходя палку, отдохнул, перекинул палку вперёд, снова сделал три шажка. Поднял голову. Перед ним открывалась просека – вся покрытая белейшим снегом. Следов колёс не было.

Ребята где-то застряли.

Надо идти помогать.

Он постоял, подышал. Кашлять не хотелось, хотя в груди хлюпало. Примерившись, он ткнул палкой перед собой и чуть не упустил её – она провалилась в снег до половины. С трудом вытащил обратно и стал прощупывать путь. Твёрдое под снегом обнаружилось не сразу. Он шагнул туда, поскользнулся и упал на спину. Теперь над ним была ослепительная полоса неба и по краям её две полосы из переплетённых чёрных тонких высоких ветвей берёз. Это что-то напоминало, но он не мог вспомнить, что.

Потом был провал, и Ткач снова ощутил себя только карабкающимся по склону вверх. Тело решало само. Склон казался немыслимо крутым, но это была всё та же просека, по которой ездили машины. Он посмотрел вверх и увидел, что подъёму скоро конец. Ну, сто шагов. Или двести. Дальше будет уклон, а потом – почти ровно.

Почему они не приехали? – кольнуло в висок.

Он стал считать шаги, но скоро сбился. Дальше был опять провал – не кромешный, а просто перед глазами мотались тени на снегу и конец палки, втыкающейся в этот снег. Ткач чувствовал себя зрителем, а не участником этого странного процесса – ходьбы.

Палка сломалась, он упал на четвереньки и зашёлся в кашле. В глазах почернело – но странным образом просветлело в голове.

С ребятами тоже что-то случилось… но машина должна быть где-то на просеке. В машине еда и лекарства. И тёплые зимние спальники. Он уже не думал о ребятах, а только о возможности спастись самому. Еда и лекарства. И много бензина и солярки. Если заведётся мотор, то можно греться в кабине.

Он думал о ребятах так же, как когда-то думал о невернувшихся разведчиках. Не о том, что они погибли или, не дай бог, попали в плен, а о том, что теперь делать без их информации. Но разведчики вернулись через три дня – разбив компас, один на двоих, они заблудились в лабиринте ущелий. Всё тогда кончилось хорошо…

На четвереньках он добрался до края просеки, встал, перебирая руками по тонкой берёзке. Ног он не чувствовал, но ноги держали. Нашарил на поясе топорик, долго рубил берёзку, не попадая два раза в одно место, потом повалился, увлекая берёзку за собой. Треск ломающегося надруба был громкий, как пулемётная очередь. Отдохнув немного, он привстал, нашарил топорик в снегу и принялся рубить стволик немного выше того места, за которое держался. Получилась палка метра в два. Встал, опираясь на неё. Теперь он чувствовал и ноги – они противно дрожали. Сам он был мокрый весь, словно только что из речки. Пристроив топорик обратно в кобуру и проверив, застёгнут ли ремешок, он снова начал восхождение.

Остановился он тогда, когда вокруг что-то поменялось. Посмотрел по сторонам. Справа обнаружилась пролысь, и сквозь неё был виден противоположный высокий берег Икея – отвесная пёстрая скала с жиденькими тонкими лиственницами наверху. Значит, он достиг перевала. Перевала через невысокий бугор, который без снега проскакивали, почти не заметив возвышения… Он прошёл ещё шагов десять и увидел внизу машину. Это был «крокодил».

«Крокодил» стоял, сильно завалившись на бок. В нём что-то было не так и без этого завала, но Ткач пока не мог понять, что.

Горячая волна от близости цели и дурных предчувствий подхватила его, и шагов десять он почти пробежал. Потом силой притормозил себя и заставил спускаться так же медленно и осторожно, как поднимался. Он даже остановился один раз, чтобы дать себе отдохнуть.

Уже видно было, что левой половинки ветрового стекла нет. Что там, в кабине, рассмотреть было невозможно – клонящееся к заходу солнце слепило глаза. На капоте и крыше кабины громоздились снеговые шапки.

Не позволяя себе осознать, что это значит, Ткач шёл, проваливаясь местами по колено. Потом споткнулся и упал бы, но сумел повиснуть на палке. Попытался сделать следующий шаг – ногу что-то не пускало. Он присел и нащупал препятствие.

Это был трос.

Уже понимая, что всё кончено, он перебрался через этот трос и подошёл к машине. Правая дверца была приоткрыта. Ткач постоял рядом с ней и не стал заглядывать в кабину. Кровавые кляксы на боковом стекле…

Странным образом он ощутил внезапный прилив сил – если не физических, то моральных. Он знал по чьим-то рассказам, что при тяжёлых болезнях такой прилив бывает перед смертью, человек вдруг обретает внутреннюю ясность и лёгкость. С лёгкостью всё было в порядке, тела он почти не чувствовал – вернее, чувствовал, но совсем иначе, словно шёл по шею в воде, ноги едва касались земли, но воздух приходилось раздвигать плечом. С сознанием тоже было как-то не так, оно стало ясным, но как бы боковым, как боковое зрение в густых сумерках – перед собой ты ничего не видишь, видишь только по сторонам, но туда нельзя перевести взгляд, потому что тогда то, что ты только что видел, исчезает; нельзя было сосредоточиться ни на чём, но по периферии сознания потоком шли и мысли, и план действий, и смирение с возможной скорой смертью – не вызывавшее при этом никаких эмоций…

Держась за борт, он обошёл «крокодила» и взялся за откидную лестницу, ведущую в крытый кузов. Одним и тем же засовом лестница крепилась в откинутом положении – и запиралась дверь, чтобы на ходу ничего не вывалилось.

Достал топор. Только с третьего бессильного удара засов отошёл. Ткач опустил лестницу, подёргал дверь. Она приоткрылась только тогда, когда он вымотался до черноты в глазах и уже думал, что дверь примёрзла или заклинилась намертво.

Ввалился внутрь. Здесь было так же холодно, как и снаружи. Стоя на коленях, он наугад открыл одну из молочных фляг, в которых возили продукты. Удача вдруг улыбнулась ему: поверх всего лежали пластиковые бутылки с водкой. Ткач сделал несколько глотков и сначала ничего не почувствовал. Потом всё-таки стало теплее. Так. Сейчас бы только не уснуть…

В левом рундуке должна быть газовая горелка и баллоны. Перегнувшись через фляги, он стянул с рундука не очень тяжёлый мешок – кажется, с сухарями, судя по звуку, - и откинул крышку. Всё верно. Вот горелка – ещё в коробке. Вот баллоны… Баллоны были совершенно неподъёмные, но он как-то сумел выволочь один и упал, снова захлебнувшись кашлем. Встал на четвереньки, сплюнул полный рот почти чёрной мокроты. Опять накатила слабость, но он сел, снял с баллона крышку и достал горелку из коробки. Она была без шланга. Пришлось ещё раз лезть в рундук и искать шланг. Наверное, прошёл час, пока он не смог прикрутить шланг к горелке и насадить штуцер на баллон. Потом достал из нагрудного кармана зажигалку и открутил кран.

Голубое пламя с шипением обхватило горелку. Ткач долго смотрел на него и сквозь него, потом добрался до двери и закрыл. Стало почти темно. Для вентиляции он окинул лючки на дверях – тут же снова посветлело, - снова глотнул водки, отстегнул от стены тёплый пуховой спальник, раскатал на рундуке и попытался раздеться – но, уже сняв куртку, вспомнил, что надо найти лекарства. Он попытался вспомнить, где аптечка. Вспомнил – в одной из фляг. Он пошарил в уже открытой – нет, тут банки. Аптечка должна лежать сверху. Детский розовый рюкзачок. Она оказалась в четвёртой по счёту фляге. Там же лежали фонари. Ткач включил фонарь и поставил его так, чтобы луч бил в потолок. Свет был слишком яркий, но он всё же нашёл свёрток с бумажкой «антибиотики», взял наугад упаковку с крупными длинными таблетками и стал глотать их по одной, запивая водкой. Кто-то говорил ему, что так нельзя делать, но почему, он забыл.

Всё. Стащив с себя штаны и мокрое бельё, он забрался в спальник и едва успел застегнуть молнию – так стремительно наваливалась темнота…

Он знал, что может не проснуться, но это уже ничуть не тревожило.

Ткач стоял по колено в зарослях стланика на макушке великанского черепа. Другой такой же череп высился напротив него – добела голый на склонах, чёрный в глазницах и в неровном провале носа. Повыше глазниц шёл бревенчатый частокол, и всю макушку усеивали покосившиеся домики на сваях. Между черепами неслась живая река – откуда-то бежали мамонты, олени, лоси, волки, медведи, зверьё помельче. Слышен был рёв этого совместного стремительного бега, земля дрожала. Ткач с трудом повернул голову и увидел, что зверьё выходит из дыма. Дым светился изнутри.

Что-то толкнуло его, и он упал. Попытался встать, но не смог – у него не было ни рук, ни ног. Дрожь земли переросла в тряску, дым вонял бензиновой гарью, рёв стал невыносим. Он открыл глаза, но ничего не увидел. Потом рёв уплыл, тряска перешла в плавное покачивание, и вязкая, как битум, темнота приняла его.

Долго-долго ничего не было.

Багровое пятно появилось чуть в стороне, и забубнили непонятные голоса. Потом Ткач – он вдруг осознал себя именно как Ткача, точнее – Ткачёва Бориса Евгеньевича, семьдесят четвёртого года рождения, русского, исполнительного директора ООО «Комач», практически разведённого, детей нет… словно кто-то внутри него листал его то ли паспорт, то ли анкету - потом он стал различать отдельные слова, вроде бы знакомые, но всё равно непонятные, потому что забытые. Багровое пятно погасло, но осталось слабое розовое сияние.

- Открывай уже глаза-то, - отчётливо произнесли над самым ухом. – Хватит придуряться.

Ткач попробовал открыть глаза. Наверное, он просто забыл, как это делается. Получилось не сразу.

Стало очень ярко. Так ярко, что он тут же зажмурился вновь.

- Стало быть, живой, - засмеялся кто-то другой. – Погаси вообще верхний, я сейчас лампу принесу.

- Пить, - попытался сказать Ткач. Во рту был вонючий песок.

- Минуту подожди, свет наладим… Всё сейчас будет.

Резко запахло керосиновой гарью.

- Ну вот. Можешь разжмуриваться.

Ткач понял, что до этого судорожно сжимал веки. Он расслабил их и позволил образоваться щёлке. Справа от него колебался жёлтый язычок керосинового пламени, а напротив и выше – парили два человеческих лица и рука, держащая стакан в подстаканнике. Потом одно лицо приблизилось, невидимая рука подлезла под шею и немного приподняла голову, стакан ткнулся в губы.

- Мелкими глотками, - сказало лицо.

Ткач разлепил спёкшиеся губы, прильнул к стакану. Это была не вода, а что-то теплое и кисло-сладковатое. Он сделал один глоток и сразу же второй, и горло сдавило.

- Не торопись.

Ткач чуть кивнул. Ему хотелось упасть в этот стакан и пить, пить, пить, пить, но он заставил себя набрать немного тёплой жидкости в рот и прополоскать дёсны и язык. Теперь он разобрал вкус. Брусничный морс с мёдом. Он отхлебнул ещё трижды и бессильно откинулся. Морс тут же проступил на лице потом, капельки затекли в глаза.

- Хорош пока, - сказал тот, кто его поил. – Баркалай велел поить тебя вдоволь, но по глоточку. Передохни, потом продолжим.

- Баркалай? Он жив?

- Как мы с тобой.

- Это вопрос философский, - сказал другой голос.

- Сэм, не путай человека, - сказал третий голос, женский. – И вообще иди поспи, я подежурю.

- Да я не устал.

- Ну да, конечно. Глаз уже не видно.

- Это из-за дыма.

- Где мы? – спросил Ткач.

- В поезде, - сказал первый голос. – На вот ещё попей – и спи. После кризиса надо много спать. Когда проснёшься, всё сам увидишь.

И только тут Ткач услышал мерный перестук колёс и почувствовал покачивание того пространства, в котором находился…