Треск

Глава 1

Часть 1

Треск

Короткий, яркий росчерк — белый, рваный — на мгновение осветил чёрное небо.

Он проснулся, почувствовав присутствие.

Сознание возвращалось медленно. Мысли и образы кружили где-то на периферии, не давая ничего, кроме тяжёлого, холодного чувства реальности.

Кто он? Где он?

Он не помнил. Почти ничего не помнил. Но боль узнал сразу — старую, знакомую. Где-то там, на поверхности, его дети — часть его самого — были покорёжены. Раздавлены. Обожжены.

Он заворочался. Они шевельнулись в ответ — приветствуя. Он потянулся к ним отростками, создавая новые связи. Тонкие, как нити. Крепкие, как лёд.

«Корни».

Слово всплыло медленно, как пузырь со дна замёрзшего озера. Да-а-а… Так называются отростки. Он вспомнил это слово. Оно было из другой жизни. Из той, где у него было имя.

Имени он не помнил.

Давно он не просыпался. Незачем было. Жизнь текла своим чередом — без него. Сколько прошло ледяных дней? Сколько стылых ночей с их трескучими морозами? Он не знал.

Что заставило его вынырнуть на этот раз?

Информация поступала быстро, переполняя разум, истощённый долгим забытьём. Он встрепенулся, разгоняя питательные соки по трубочкам, пронизывающим всё его тело — от кончиков корней до кроны, раскинувшейся высоко над поверхностью.

По земле прошла волна дрожи. Лёд треснул. Рисунок трещин изменился.

Мышление прояснилось.

Присутствие. Чужое. Горячее. Быстрое.

Пришельцы.

Он почувствовал их — тех, кто уже причинил ему боль. Они двигались по поверхности. Несли огонь. Они шли к нему.

Он хотел сказать им: уходите.

У него не было голоса. Тогда он послал импульс — волну, дрожь. Пусть уходят.

Они не ушли.

***

Треснуло.

Дрейк, шедший слева, чуть позади моего плеча, дёрнулся. Да… с самоконтролем ему надо будет поработать. А то так и дружеский огонь можно словить.

Займусь им, когда вернёмся… Ну или если вернёмся…

Всего несколько часов пути, а у нас уже есть первые потери. Ник Майни.

Ник всегда шёл замыкающим. Говорил: так безопаснее. Если что, он успеет или отстреляться, или отшутиться. Но не успел. Он ещё что-то говорил, когда наст под его ногами с хрустом треснул, и шутка оборвалась на полуслове. Ник провалился в трещину, которыми изобиловала поверхность этой ледяной планеты. Просто исчез под снегом. Страховочный трос натянулся.

— Ник?

Несколько секунд мы слышали только его неровное дыхание.

— Я жив, — наконец сказал он. — Командир…

Я уже открывал канал спасательной лебёдки, когда он вдруг замолчал.

— Ник?

Тишина.

— Ник, доложи.

— Я… — голос вернулся настолько тихим, что я едва расслышал. — Командир, тут что-то есть. Оно шевелится.

В голосе Ника зазвенела паника.

Худи поднял голову.

— Сколько метров до него? — спросил я.

— Пятнадцать.

— Я не про глубину.

В наушниках раздался хрип. Хлопок разорванного троса.

Мы застыли. На периферии моего зрения жизненные показатели Ника вспыхнули красным.

Они до сих пор неровно мигали у меня перед глазами. Он был ещё жив, хотя пульс постепенно замедлялся — всего тридцать ударов в минуту.

Глава 2

Часть 2

Имя

Мы оставили его умирать. Ника. Он был одним из нас. Он умел наполнить тишину шутками, подколами и историями. Смеялся сам и заставлял смеяться других. Но глубина ледяной трещины — больше полукилометра. Спасательная операция невозможна по техническим причинам. Сопутствующие потери. Я принял решение продолжать движение к цели.

Что ж. Нам не привыкать. Сегодня он, завтра — я. На то мы и военно-космическая разведка. Такие, как мы, долго не живут. Когда я отдавал команду, мой голос не дрогнул. Хорошо. Потом, когда всё закончится, это решение ещё настигнет меня.

Я доложил о случившемся капитану Мулену. Это было его требование. Он взял миссию под свой личный контроль. Наверное, знал что-то, чего не знали мы.

Но Мулен был далеко. А здесь, на этой ледяной планете, решения принимать приходилось мне. И отвечать за тех, кто шёл рядом, — тоже.

За Дрейка, самого молодого из нас, поддающего надежды. Он пришёл в отряд недавно и ещё не успел избавиться от той опасной смеси самоуверенности и восторга, которая бывает у молодых бойцов, впервые получивших настоящее место в строю. Он напоминал мне самого себя, таким, каким я был когда-то очень давно. Иногда это раздражало, иногда заставляло улыбнуться.

За Олафа, холодного и, казалось бы, чуть заторможенного. Но в случае опасности он умел действовать быстро и грамотно, словно всё это время уже просчитывал варианты развития событий.

За порой грубого и неуживчивого Барри — шумного и резкого, вечно готового ввязаться в любой конфликт. Но в момент угрозы все менялось и он, не задумываясь, прикрывал своей спиной товарища.

За Худи, нашего ботаника. Казалось, ничто, происходящее в реальном мире, не способно вывести его из равновесия. Да и в реальности он находился лишь наполовину. Вторая и, как он считал, лучшая его половина всегда находилась в виртуальности, живя в мире бегущих перед его глазами строк кода и математических графиков.

За Иргу. Я не хотел её брать. Но это был приказ капитана. В команде должен быть ксенобиолог. Когда Мулен озвучил состав команды, она поймала мой взгляд и едва заметно улыбнулась — заранее зная, что оспорить приказ я не смогу.

Она вообще умела смотреть на меня так, что любые возражения казались глупыми.

За Ника…

В этом морозном лесу постоянно что-то трещало, хрустело и постукивало.

Я сверился с показаниями приборов, выбирая дорогу среди глубоких трещин, аккуратно прикрытых слежавшимся настом, припорошенным сверху пушистыми сугробами. В воздухе висела мелкая снежная взвесь, что-то среднее между туманом и крошевом. Она оседала на визоре, то сужая мир до нескольких метров, то расступаясь, открывая нашим глазам невероятную красоту чуждого нам пейзажа.

Высокие величественные стволы чего-то, похожего на деревья, которые когда-то росли на старой планете Земля — прародине наших предков, — уходили кронами в чёрное небо, раскрываясь там, словно гигантские цветы. Всполохи фиолетовых оттенков, исходящие от ровных, гладких, полупрозрачных стволов, причудливо отражались от кружащихся снежинок и снежных заносов, превращая пейзаж во что-то потустороннее.

Мы шли, ориентируясь на показания скафандров — последняя разработка наших инженеров-биоконструкторов. Полная синхронизация с нервной системой. До цели оставалось ещё два километра. Я понимал Дрейка. Мы все нервничали.

Планета, на которую мы с таким трудом посадили корабль, выбрав самый стабильный участок, максимально приближённый к источнику сигнала, гостеприимством не отличалась. Холодная, скованная льдом и снегом, скрывавшим глубокие трещины, уходящие далеко вниз, к огромным подлёдным запасам воды, обнаруженным нашими георазведчиками, она словно противилась нашему вторжению на свою территорию.

Но напрягало не это. Нам не раз доводилось делать разведывательные рейды и на планеты с гораздо худшими данными. Напрягало то, что эта планета классифицировалась как обладающая необходимыми условиями для потенциально возможного развития биологической жизни.

Сигнатура, почти случайно пойманная локаторами зонда Ve/com19, летящего где-то в глубинах космоса, соответствовала одной из трёх планет, выбранных когда-то погибшей цивилизацией наших предков, в рамках протокола «Последняя воля». Его целью было сохранение биологической жизни любой ценой в случае гибели материнской планеты. Эта информация находилась под грифом секретности. И именно нам выпала сомнительная честь первой экспедиции на планету KC-2214, для простоты названную Ксено.

Сигнал маяка становился всё ближе.

— Командир, — в шлеме прозвучал хриплый голос Барри.

— Да, — коротко ответил я, переключаясь на инфракрасный диапазон.

Вытащил ногу из сугроба и, сделав ещё один шаг с помощью усиленного экзоскелетом скафандра, осмотрелся. В инфракрасном диапазоне стволы потеряли своё фиолетовое свечение, но засветились жёлто-оранжевыми оттенками. Какие-то тоненькие трубки, полные жидкости, словно вены, бежали вверх по чёрным силуэтам, медленно пульсируя. Больше ничего живого, по крайней мере в нашем понимании, я не увидел.

— Командир, ты сам-то веришь, что мы здесь что-то найдём? А? — прохрипел Барри, здоровенный, кряжистый. Настоящий боец. Упорный, сильный. Мы с ним уже не раз из серьёзных переделок вылезали. Самый старый член моей команды.

— Бар, ты же сам прекрасно знаешь: важно не то, во что я верю. Есть приказ, и мы его выполняем.

В шлеме что-то неразборчиво зашипело. Я улыбнулся и продолжил шагать, не забывая сверяться с результатами сканирования поверхности.

Я слишком хорошо знал своего бойца, чтобы обращать внимание на его тихие ругательства сквозь зубы. У него всегда были проблемы с дисциплиной, его досье мне было хорошо знакомо. Но мне он подчинялся безоговорочно. Это было главным в наших отношениях.

Дрогнуло. Под ногами прокатилась низко рычащая волна. Ещё одна. Земля двигалась.

Я замер, жестом останавливая команду.

— Худи?

— Приборы показывают слабую сейсмическую активность, командир, но единого очага нет. Такое ощущение, что механические импульсы возникают сразу в нескольких точках и расходятся одновременно в разные стороны, — ответил тот мгновенно.

Таких волн прошло уже шесть. Они вызывали движение поверхностных слоёв, изменяя топографию трещин, расползающихся под снегом и с грохотом обрушивая глыбы льда.

После четвёртой волны в ледяной колодец провалился Ник вместе с огромным пластом слежавшегося снега.

Короткий сигнал тревоги. Зафиксировано движение.

Резко оборачиваюсь, замираю, вскидываю свой «Гелиос». Периферия зрения фиксирует короткую зелёную вспышку синхронизации. Остальные реагируют следом, мгновенно занимая позиции по секторам, ощетиниваясь оружием.

Но система оповещения снова замолкает. Сканирование не показывает ничего, кроме стволов, по-прежнему чуть светящихся изнутри мерцающим тёмно-фиолетовым светом. Зелёные строки бегут перед глазами: температура снаружи — минус 80 градусов по Цельсию, уровень содержания кислорода — 18 %, влажность… И больше ничего.

Я снова проверяю сканы поверхности. Изменений нет. Даю отмашку, и мы продолжаем настороженное движение.

— Ирга, — я переключился на индивидуальную связь.

— Да, командир.

— Доложи.

— Органика на планете есть, — ответила она.

Это я уже знал. Предварительная разведка с орбиты дала противоречивые данные. На поверхности, покрытой толстым слоем льда, испещрённой трещинами самых разных размеров — от широких каньонов шириной с километр до мелких, которые легко перешагнуть, но порой трудно заметить, — находилось несколько массивов того, что мы по аналогии с древними лесами нашей прародины назвали лесом.

Ирга назвала это «тайгой». Она вообще была влюблена в старый мир. Могла часами разглядывать древние кадры голубой планеты, безвозвратно для нас потерянной. Заразительно смеяться, просматривая сказки для малышей, созданные канувшей в лету цивилизацией.

Помню, нам показывали на общеобразовательных курсах визуалы погибшей планеты, той, откуда наши предки прибыли на Вереск — планету, ставшую нам родиной. Тайга на Земле была красивой, густой — высокие зеленые деревья, снег и бурые хищники — медведи.

— Но она организована по-другому, — продолжила Ирга. — И это несомненно жизнь, но не знающая аналогов. Не наша…

— Поясни.

Она немного помолчала, пережидая шум — очередные потрескивания леса, шагая рядом.

— Эти «деревья» — не совсем деревья. Какой-то гибрид… — она задумчиво помолчала, подбирая слова. — Делать выводы пока ещё рано, но это нечто, имеющее признаки как растительной, так и животной жизни одновременно.

— Звучит как бред. Тебе не кажется?

— Я знаю, Стив, — она была единственной, кто обращался ко мне по имени. — Но это так.

— Они тянутся вверх к источнику света. В кроне происходит, я почти уверена, мы это ещё обнаружим, какой-то аналог фотосинтеза. Но с другими пигментами — фиолетовыми. Не буду вдаваться в подробности, тем более что это пока лишь мои предположения. Если я права, то это роднит их с растениями, — она замолчала, задумчиво переставляя ноги, стараясь поспеть за мной. Снег доходил ей до середины бедер.

— Ну… — поторопил я, чувствуя, что ей ещё есть что сказать.

— И тем не менее это не растения. Их метаболизм отличается. Он активнее. Они тёплые. Не такие, как мы, но всё же. Подозреваю, что у них должен быть ещё один источник энергии. Просто он нам пока не очевиден. Не удивлюсь, если это океан и его обитатели.

— Если они там есть, эти самые обитатели… — хмуро пробормотал я и, оставив её позади, ускорил шаг, сосредоточившись на ближайшей цели — дойти до источника сигнала, обнаружить его, собрать информацию. Я старался не думать о том, что будет, если дорогу нам преградит действительно серьёзный разлом, который мы не сможем преодолеть даже с помощью механической платформы, послушно следующей за нами на гусеницах.

От размышлений меня отвлёк голос Худи.

— Командир.

— Да?

— Ты треск слышишь?

— Трудно не услышать. Если только отключить микрофоны. И?

— Дело в том, что это не просто случайные звуки, — медленно проговорил Худи.

Зная его, я был уверен, что он сейчас идёт, лишь частично существуя в физическом мире. Его задача как аналитика команды — сбор, классификация, структурирование и анализ поступающей информации в режиме реального времени.

— Не томи, — я занервничал, уже почувствовав, что то, что сейчас скажет Худи, серьёзно поменяет расклад.

— В этих звуках есть система, — забормотал он. — Я ещё не уверен, язык ли это, но то, что в них есть система, — это точно. Моя программа улавливает определённые паттерны, это не случайный хруст.

То, что деревья, или как их там надо называть, — это живые существа, наши биологи сообщили нам ещё на корабле. В их основе органика, по предварительным данным весьма схожая с нашей. Во всяком случае, таковы были первичные результаты анализов. Ирга это подтвердила.

Косвенно это подтверждало теорию, что миссия «Ковчег» в своё время была успешно выполнена. Но доказать или опровергнуть это и было нашей задачей.

Однако система системой, а обладают ли они сознанием — вот, пожалуй, вопрос, который сразу возник в моей голове.

— Продолжай, — коротко скомандовал я, вновь ощутив дрожь под ногами.

Отчаянный крик и короткий предупреждающий сигнал прозвучали почти одновременно. Я развернулся, мысленно отдавая команду на синхронизацию боевого чипа с автоматикой скафандра. «Гелиос» уже стрелял — чип сработал раньше меня. Красноватые лучи ударили в странный клубок, чуть светящийся жёлтым, в центре которого билась тепловая сигнатура. Что-то дёрнулось — резко и зло — и рвануло в сторону.

Цель поражена. Я увидел, как что-то длинное и извивающееся быстро уходит под землю, оставляя за собой едва заметный тепловой след, бросив моего бойца на снег, покрытый яркими горячими росчерками крови.

Дрейк остался лежать.

Кричать он перестал. Жизнь вместе с кровью уходила из него толчками, слишком много, слишком быстро. Перед моими глазами красным цветом светилась частота его пульса: сто двадцать. Сто. Падает. Восемьдесят.

Я уже не смотрел. Знал, что будет дальше. Но надо хотя бы попытаться.

Первой отмерла Ирга.

— Стоять! — ору я.

Она не отреагировала, бросаясь к Дрейку. Барри дёрнулся за ней, но не успел. Его протянутая рука схватила воздух. И Ирга, которая только что светилась в инфракрасном фильтре смазанным оранжевым пятном, летит вниз, с огромной скоростью исчезая из поля зрения. Чёртова гравитация.

Я с отчаянием выругался, падая на колени на край трещины, в которой исчезла Ирга.

Она наступила на треснувший наст, прикрывающий узкую, не более метра в ширину, трещину. Но ей хватило, чтобы соскользнуть в пропасть. Встав на колени, я всмотрелся, но даже усиленный на максимум свет фонаря не позволил мне её увидеть. Лишь свободно болтающийся трос. Однако чувствительные датчики ощутили то, что осталось от её тела, — быстро теряющие тепло фрагменты.

Я вдруг дёрнулся.

Стоп. Это мне показалось?

— Командир, — прохрипел Барри за моим плечом, — ты это видел?

Значит, не показалось.

— Ты о чём? — на всякий случай спросил я.

— А о том, что один из кусков тела Ирги, — он смущённо кашлянул, — ну да, кусков, не вниз пошёл, а в бок. Его словно что-то утянуло под породу. Ты как думаешь, командир, что это за…

— И это что-то, похоже, живое, — продолжил я его мысль.

— Оно разорвало её на части, — голос Барри был непривычно тих.

— Парни, — прервал нас Худи, — у Дрейка всё плохо.

Вдох. Воздух с болью вошёл в мою грудь. Выдох. Ещё один вдох и ещё один выдох. Всё. Большего я сейчас не имею права себе позволить.

Я устало встал с колен, с трудом оторвав взгляд от зияющей черноты, забравшей жизнь Ирги, и, сверившись со сканом, зашагал к раненому бойцу. Он ещё держался, но на чистом адреналине и благодаря работающей на максимуме аптечки, пищащей и пульсирующей красным.

Травматическая ампутация правой нижней конечности. Потеря критического объёма крови. Шок. Разгерметизация скафандра. Обморожение.

Прогноз понятен. Я послал команду, отключая аптечку Дрейка, та в последний раз мигнула, и замолчала. Что-то недовольно пробормотал Барри. Но я знал: он понимает.

— Худи, — рыкнул я и недовольно посмотрел в сторону аналитика. Тот дёрнулся всем телом, словно от удара. — Приди в себя. Помоги Барри и Олафу с Дрейком.

Всех надо было срочно занять чем-то физически ощутимым, иначе… Я уже начал ощущать подступающее недовольство команды. Все данные членов отряда передавались моему искину в режиме реального времени.

Худи не так давно в команде. И всего третий раз участвует с нами в высадке. Предыдущие две тоже не были прогулками, но там никто не погиб. Так что терять товарищей ему приходится впервые.

Короткие резкие приказы. Чёткие автоматические действия. Тело Дрейка погрузили на платформу. Я запросил у искина полные данные на Худи. Относительная стабильность. Хорошо.

— Связи с кораблём больше нет, командир, — коротко отчитался Олаф. В его голосе прозвучала обречённость.

— Мы продолжаем выполнять задание, — лязгнул я, усилием воли загоняя подальше нарастающую пустоту в груди.

Барри хохотнул. Этому другого не надо. Он живёт моментом, знает, что и его черёд может прийти в любой момент. Вижу, как он пожал плечами и встал впереди. Не сомневаюсь, что он уже всё просчитал. Наши шансы. Свои, мои. Но это был Барри.

Мы перестроились. Теперь Олаф шёл замыкающим. Среди нас он был единственным, кому было ради кого жить. Я знал, что во внутреннем кармане его белья под скафандром всегда лежит фотография дочки — маленькой девочки с фиолетовыми глазами. Его ангел-хранитель, любил шутить он. Мне тоже хотелось надеяться, что ангел сохранит нас в этом чужом ледяном мире.

У Олафа был ангел. У меня — Ирга. Я не хотел брать её с собой. Она настаивала, хохоча и уверяя меня, что я и в знакомом-то мире не способен отличить человека от камня. Тогда это было смешно. Но приказ капитана решил за нас обоих. Я встряхнул головой. Всё потом.

— Худи, что там с анализом звуков?

— Система есть, — он ответил сразу. То ли ждал вопроса, то ли как раз получил свежие данные.

— Конкретизируй.

— Смотри, командир, — перед моими глазами вспыхнула схема. Худи вывел её прямо мне в искин: вертикальные линии, точки, интервалы.

— Вот это, — он подчеркнул участок схемы, — три коротких импульса, пауза, один более длинный. Снова пауза. Несколько импульсов разной силы.

— И?

— А теперь следующий участок.

Схема перед глазами сместилась. Та же последовательность, но с двумя небольшими изменениями.

— Совпадение?

— Нет. Я проверил. Я прогнал их через несколько моделей случайного шума. Вероятность такого совпадения исключена, вернее, слишком мала.

— Тогда это просто биологический ритм?

— Нет. Биологический ритм не будет реагировать на нас.

— А он реагирует?

— Да. И более того, могу с уверенностью сказать, что есть прямая связь с тобой, командир. С твоими движениями.

Я почувствовал, как холод пробирается под воротник скафандра, хотя температура внутри оставалась неизменной.

— Ты хочешь сказать, они… оно… обращаются ко мне?

— Я хочу сказать, что пока не знаю, что означает эта последовательность, — ровно ответил он.

Я молча шагал сквозь снег, оставляя за собой широкую колею. Слова Худи не выходили у меня из головы. Что это? Разум? Если да, то чей?

Что оно хотело сказать? Почему мне? По телу то и дело пробегала волна холодных колючек, таких, которые порой бывают от чужого тяжёлого взгляда.

Идти стало чуть легче. И последние полкилометра мы прошагали почти по прямой. Трещин здесь было меньше, а те, что были, были не сильно большие. Но деревьев становилось всё больше, да и стволы здесь были крупнее и выше. Небо уже не просвечивало сквозь кроны.

Лес оборвался внезапно.

Шаг — и мы на абсолютно пустом месте. Над нами синело небо, усыпанное чужими звёздами.

— Стоять, — скомандовал я.

И уже после паузы:

— Мы на месте. Сигнал идёт отсюда.

***

Он знал, что когда-нибудь это произойдёт.

Они упорны. Мысли тихо ворочались.

И подвижны.

Да-а-а… Много прошло времени, слишком много. А они не изменились. Убийцы. Они разрушили его детей там, где посадили свой корабль.

Он чувствовал, как болят его покорёженные ими части. Его дети. Его создания.

Он зовёт пришельцев. Ощущает главного, зовёт его по имени, просит их: уходите.

Но они не понимают. Они агрессивны и уже причинили вред. Да-а-а… «Оружие» — слово всплыло само. У них есть оружие, и они применили его.

Он не понимает. Но ему больно. Не надо было нападать на пришельцев. Его тело — это его дети. Они среагировали сами. Пока он спал. Пока его не было. Он не хотел. Но они не знают, что такое «хотеть». Они знают только голод.

Он чувствует этот голод. Не свой — их. Дети хотят есть. Они чувствуют тёплую кровь под оболочкой. Нет. Не сейчас. Не этих.

Он — хищник. Но это — ошибка. Он не хочет причинять им боль. Пусть уходят.

Он вспоминает вкус. И слово «кофе». Горький. Тёплый. Он не помнит, что это. Но помнит, что это было хорошо.

Ему и его детищам хватает пищи. Океан под поверхностью планеты полон. Океан…

Его корень сделал молниеносное движение в воде, обвив крупное создание. Тварь забилась, тщетно пытаясь ускользнуть от страшной смерти, но корни сомкнулись вокруг неё, и выделяемые ими ферменты начали медленно растворять ещё живую дёргающуюся плоть. Его тело с наслаждением впитывало питательные вещества. Он почувствовал, как быстрее потекли в нём соки и стали чётче мысли.

Когда-то, спрятанный под поверхностью и скованный льдами океан, стал идеальной средой для осуществления его цели.

Цель…

Это было важно.

Но он не помнил почему.

Белые стены. Его место.

Да-а-а… он забыл многое… Но помнил, как такие, как эти пришельцы, умеют уничтожать.

Очередная волна дрожи. Импульс послан — не трогать пришельцев. Пусть уходят.

Но они не уходят. Идут прямо к нему.

Сигнал. Такой важный для него сигнал маячка. Он вспомнил. Но не мог вспомнить, почему это было важно. Осталось лишь ощущение, но не знание.

Его детища — части его — считали энергетические поля пришельцев, их эманации и издаваемые ими звуки. Он узнал их имена и понял предназначение. Пришельцы были людьми, но они не были людьми. Он не помнил, не мог понять, в чём они отличались, но они отличались.

Они близко. Тоже хищники с горячей кровью. Но кровь и плоть скрыты под крепкой, очень крепкой оболочкой.

«Скафандр». Да-а-а…

А под ним такое вкусное… Вкусное…

Но он и его детища не охотятся на поверхности — им хватает богатого пищей океана. И они — его создания — не станут питаться хранителями разума. По крайней мере, пока он, их создатель, жив, в них будет теплиться нечто древнее, человеческое, оставленное им самим: гены его когда-то человеческого тела, использованные им для создания разумной расы, способной существовать в суровых условиях этой планеты.

Он давно забыл название планеты, но проект «Ковчег» горел огнём в его проснувшемся разуме.

***

Мы вышли на просторную поляну. Заняли оборонительную позицию, опасаясь нападения щупалец, убивших Дрейка. Но датчики не фиксировали движения, и даже поверхность земли застыла в неподвижности.

Я смотрел как заворожённый. В центре поляны возвышался, медленно пульсируя фиолетовым светом, ствол. Один. Огромный. Троим не охватить. Его пульсация была ярче остальных, пробиваясь даже снизу, высвечивая снег у основания в странные холодные оттенки.

— Командир, — позвал меня Худи, не отрываясь от строк, летящих, как и всегда, перед его взором.

— Да? — ответил я.

— Слушай.

Я прислушался. Треск. Такой же, как всегда. Ничего.

— Ещё раз.

Треск. Пауза. Треск-треск. Пауза. Треск.

— Ну и?

— Ты ведь ждёшь следующую паузу, — сказал он.

Я хотел было возразить, но осёкся. Он был прав. Я ждал. Уже минуту.

— Это ритм, — продолжил Худи. — Восемьдесят два удара в минуту. Как пульс. Но не ровный. Он словно дышит. Вдох — выдох. Вдох — выдох. А теперь слушай, что было, когда Барри выругался.

Он прокрутил запись. Голос Барри, хриплый, злой. И треск на середине замер. Секунда. И — заново. С той же ноты.

— Он повторил, — сказал Худи. — Как будто переспросил. Как будто не расслышал.

Я смотрел на него.

— Ты хочешь сказать…

— Я не хочу, — перебил он. — Я боюсь. Потому что дальше — вот. — Он развернул запись.

— Я назвал твоё имя. Три раза. Смотри.

Три всплеска. Одинаковые. До последнего пика.

— Оно знает, как тебя зовут. Слишком часто идёт повторение этого паттерна. Как такое возможно?

— Не знаю, Худи. — Я был растерян.

— А ты, командир, не задумывался, откуда оно вообще знает, что командир ты? — вмешался в разговор Барри, помогая молчаливому Олафу разгружать ящики с приборами с платформы.

А ведь он прав. Я резко поднял голову и посмотрел прямо в визор Барри. За ним скрывались умные глаза с розовой радужкой и вертикальным зрачком. И мне подумалось, что мало кто из тех, кто недооценивал интеллект Барри, считая его просто сильным бойцом, до сих пор живёт и здравствует.

Вот и сейчас.

— Я даже не подумал… — медленно протянул я. — Деревья себе и деревья.

Но это очень стратегически верно — вычислить командира, а потом уже по обстоятельствам. Порой смерть командира может решить результат противостояния без лишней крови.

Я вздрогнул: подошедший Олаф бухнул на лёд тяжеленным контейнером.

— Они разумны, — коротко, по своему обыкновению, произнёс он.

— Да, — протянул я. — Разумны.

— И что нам это даёт? — Худи нервно шевельнул пальцами, видимо, выписывая очередную программу..

— Знание, раз. Ответственность, два, — ответил я.

Худи повернул ко мне лицо. Я глядел в его чёрный визор и хотел сказать больше. Но — «больше» у меня не было.

Олаф молча склонился над приборами. В визоре его скафандра отразились их голубые, чуть мерцающие огоньки. Худи пристроился рядом. Мы с Барри не мешали, давая им время.

Барри задремал. Я велел ему отдохнуть, беря на себя первое дежурство. Отпил питательной смеси. Надеюсь, что на этом энергетике мы дотянем. Вылазка забрала много сил, а ведь ещё надо суметь вернуться.

В лесу по-прежнему трещало, но опасности я не чувствовал.

Результаты не заставили себя долго ждать. Удивлённо присвистнул флегматичный Олаф. Как-то нервно дёрнулся и хмыкнул Худи.

Я подошёл.

Голограмма, висящая в воздухе перед нами, заставляла сверкать морозную взвесь.

Фильтры максимально высветили картинку. Мы застыли. Глубоко под нами, скованный льдом, был узнаваемый силуэт, в центре которого как-то ещё жил своей жизнью маяк, продолжающий посылать редкие сигналы. Старая конструкция, известная каждому, получавшему общее образование. Именно на подобных кораблях находились те остатки человечества, которым был навязан протокол «Последняя воля», отправивший их к трём планетам без шанса на возвращение.

— Значит, всё-таки проект «Ковчег».

Корабль, повреждённый либо при приземлении, а может быть, покорёженный льдом, как в коконе, лежал в сплетении щупалец, очень похожих на те, что напали на Дрейка. Они медленно, но отчётливо пульсировали.

Добраться до него нашими силами невозможно.

— Стоп, — Олаф резко выбросил руку, крепко хватая за плечо Худи. — А ну-ка увеличь картинку. Передай на искины. Поставь фильтры на максимум. Очисти изображение, как сможешь. — В его обычно равнодушном ко всему голосе вдруг зазвенело волнение.

— Готово, — произнёс Худи, проколдовав что-то пальцами над консолью.

Я внимательно всмотрелся.

В корабле, заполненном льдом, в отсеке, который, если я правильно помню планировку этих кораблей, должен был быть лабораторией, лежали останки. Их расположение не было случайным, несмотря на то, что за долгое время они так или иначе сместились тем же льдом. Останки четырёх человеческих тел. Это не были скелеты. Это были четыре кучки человеческих костей.

— Командир, — произнёс Худи. Его голос был ровным, но пальцы дрожали.

— Говори.

— Анализ останков показывает: все кости на месте.

Пауза.

— И они не повреждены.

Глава 3

Часть 3

Уходите

— Не понял. То есть они погибли не от травм?

— Нет, не от травм. На них нет сколов, характерных для возможных травматических воздействий. Ничего. Кости чистые. Но есть признаки обработки костей слабой кислотой.

— Это как? Их что, кто-то облил кислотой? — недоумённо прохрипел в наушниках голос Барри.

— Нет, друг мой, скорее, их кто-то переварил и выплюнул.

Тишина в эфире. Даже лес как будто затих, вдруг перестав издавать звуки.

— Чёрт! — нарушил тишину Олаф. — То есть их что, кто-то съел?

— Ну, полагаю, можно и так сказать. — Голос Худи дрогнул. — И ещё я полагаю, что это сделал вот этот самый исполин.

Мы перевели взгляд на гладкий, мерцающий фиолетовый ствол.

— Ведь это именно его щупальца, или, может быть, правильнее — корневая система.

Он увеличил изображение.

Я увидел, как толстые, пульсирующие отростки обвивают корабль, проникая в пробоины, уходя под лёд, оплетая корпус.

И только тогда заметил то, чего не видел раньше.

— Стоп…

Корни не обвивали корабль.

Они вырастали из него.

— Они не просто опутывают остов, — тихо сказал Худи. — Они растут из него.

***

Его сознание медленно прояснялось. Да-а-а… он помнил своё прошлое. Не всё, кусками, но помнил, как они высадились на этой планете, не слишком пригодной для жизни тех биологических видов, генетическая информация о которых хранилась в засекреченных контейнерах, помеченных маркировкой «LW-PROT/GENETIC MATRIX/EARTH BASELINE».

Даже он не знал об этих контейнерах до активации протокола «Последняя воля».

Да-а-а… Он выполнил волю, правда, не помнил — чью. Сохранил жизнь, такой, какой смог.

Имя… Да-а-а… У него тоже когда-то было имя. Он хотел бы его вспомнить, но не мог.

Но помнил, как капитан сказал: «Всё. Это конец. Нет смысла во всей этой затее. Наши гены здесь, в условиях экстремального холода, не смогут существовать». Но он ошибался. Запуск проекта «Ковчег» не был завязан на человеческие гены.

Помнил, как ушёл в свою лабораторию. Белые стены, эмбрионы, колбы, долгую работу и первые результаты. Дальше — провал.

Следующее воспоминание — он бьётся в запоздалой истерике, заметив первые изменения своего тела — растущие из ног отростки. Сначала он попытался их отрезать, несмотря на страшную боль. Но это было уже не остановить.

Помнит липкий ледяной страх, накрывший его от осознания того, что он сотворил сам с собой. Помнит, как выливал в океан результаты своих трудов.

Помнит, как было голодно, как ему не хватало питательных элементов. Он нашёл их. Нашёл прямо на корабле. Растворил и впитал пищу.

Дальше — снова чернота. Долго.

Следующее воспоминание — он медленно выплывает из глубин темноты. И с удовлетворением наблюдает за творением своим. Мир, созданный им, медленно начинает оживать. В океане уже шевелится жизнь — первые создания, выведенные им когда-то, размножались, пожирали друг друга, росли.

Теперь он — Создатель.

Но он устал. И многое забыл. Когда-то давно он повторял, словно мантру, своё имя. Чтобы помнить. Но теперь он забыл. Просыпаться становится всё труднее и труднее. Он чувствует, как его сознание понемногу растворяется в его детищах. Но не знает, останется ли оно у них, когда его собственное сознание — их создателя — совершенно потухнет, навсегда уйдя в небытие.

***

Мы вышли на орбиту.

Капитан Мулен принял наш доклад. Выслушал молча, глядя в обзорное окно на удаляющуюся планету.

KC-2214 — код каталога «Ковчег».

В отчётах: Ксено.

Между собой: «Стекло» — потому что поверхность блестит, как треснувшее стекло.

Его уши чуть шевелились, выдавая напряжение. Узкие длинные глаза с вертикальным зрачком — слишком длинные даже для нашей расы — смотрели не отрываясь на планету, где жили наши братья. Столь чуждые нам.

Я молчал.

— Три корабля, — сказал Мулен. — Три планеты. Три судьбы.

Он помолчал.

— Мы — первая. Они — вторая. И где-то есть третья. Её координаты тоже хранятся в архивах.

— Зачем? — спросил я.

— Что зачем? — не понял капитан.

— Зачем это было нужно?

— Жизнь не должна прерваться, Стив.

Мулен повернул ко мне бледное, чуть светящееся лицо.

— Даже такой ценой? — спросил я. — Ведь они — не мы.

— Не мы, — подтвердил капитан. — Но и нас когда-то создали не для того, чтобы мы стали теми, кто нас создал.

Я задумался.

Перед глазами до сих пор стоял он. Тот, чьи гены стали основой для создания новой формы жизни, способной существовать в суровом климате Ксено. Его изображение мы нашли в архивах. Непохожий на нас. Круглые глаза. Коричневые. Мягкие. Не то, что у нас. Невысокий. Щуплый.

Он выполнил приказ. Или выбрал сам. Мы уже не узнаем.

— Любой ценой, Стив, — тихо ответил Мулен.

Он сделал два шага к обзорному стеклу. Выпрямился.

— Алексей Метисов, — произнёс он. — Бортовой инженер-генетик. Корабль «Светоч».

И отсалютовал.

Корабль готовился к прыжку.

По выходе из гиперпространства капитан обязан будет подать рапорт.

Я знал: он примет правильное решение.

Мы тоже выполнили приказ. Собрали данные, образцы, вернулись, доложили. Но когда я закрываю глаза, я слышу треск — и не могу понять, лёд это или что-то во мне. Он спас Жизнь. А я… Что сделал я? Если не смог спасти даже Иргу. А ведь я так и не нашёл в себе смелости признаться ей, что она для меня значила. И это, наверное, самое честное, что я могу сказать о себе.

Моя рука непроизвольно коснулась правого кармана, где лежал крошечный прозрачный камешек в форме капли — подарок Ирги, доставшийся ей от её пра-прабабушки, — древний артефакт с Земли.

Худи, не отрываясь, смотрел на удаляющуюся планету, где погибли трое наших товарищей, наверное, впервые забыв о своих кодах. Он всё-таки добился своего. Его программа с высоким процентом вероятности перевела записи.

— Уходите… уходите… уходите…

И ещё:

— Стив… уходите…

Я выключил запись.

Планета осталась позади.