Тот кто смог остановиться

Человек за стеклом

Человек за стеклом сидел на полу и чистил апельсин.

Это раздражало Мару сильнее, чем должно было.

За последние семь лет в Институт развития человека вложили столько средств, сколько прежде стоила постройка орбитального города. Здесь научились выращивать дополнительные нервные ткани, соединять человеческое сознание с вычислительными системами и ускорять субъективное восприятие времени.

Первый человек, переживший полное соединение, чистил апельсин.

Он снимал кожуру одной длинной полосой. Иногда останавливался, подносил её к лицу, вдыхал запах.

— Он знает, что я здесь? — спросила Мара.

— Да, — ответила директор института.

— Почему не смотрит?

— Возможно, не хочет.

Мара повернулась к ней.

Нина Арден была ниже, чем казалась в публичных выступлениях. Лицо без возрастной коррекции, седая прядь у виска. На запястье — дешёвый тканевый браслет с выцветшими буквами.

— Вы вызвали меня через половину континента, чтобы показать человека, который не хочет со мной разговаривать?

— Я вызвала вас, потому что вы единственный специалист по психологической адаптации, не подписавший заключение о его болезни.

— Я не видела пациента. Подписывать было нечего.

— Другие подписали.

За стеклом мужчина отделил дольку.

Ему было около сорока. Обыкновенное лицо: широкий нос, тяжёлые веки, небольшой шрам на подбородке. Мара читала его дело в поезде. Лев Корин. Инженер аварийных систем. Родился в Архангельском поясе. Дважды женат. Детей нет. Сорок три месяца подготовки. Семнадцать операций.

Показатели после соединения выглядели как ошибки.

Он удерживал в рабочем внимании несколько сложных моделей одновременно. За девять минут решил задачу, над которой коллектив института работал восемь месяцев. Научился управлять промышленным манипулятором, получив лишь описание его устройства.

А потом перестал выполнять задания.

— Что именно вы от него хотите? — спросила Мара.

Арден коснулась стены. На стекле возникла схема Земли, окружённой светящимися дугами.

Солнечный Венец.

Восемьдесят тысяч отражателей, регулирующих количество света, падающего на планету. Без них экваториальные области снова стали бы непригодны для постоянной жизни.

— В управляющем контуре появилась паразитная синхронизация, — сказала Арден. — Машины её не распознают как ошибку, потому что каждая отдельная команда допустима. Но через девятнадцать дней отражатели начнут сводить энергию в одни и те же области.

На схеме потемнели океаны.

— Отключите систему.

— Часть старых отражателей при отключении остаётся в последнем положении. Нужна согласованная перенастройка. По одному мы не успеем.

— А он может?

— Он нашёл способ. Потом отказался подключаться к Венцу.

За стеклом Лев наконец поднял голову.

Посмотрел прямо на Мару.

И сказал, хотя наружный микрофон ещё не был включён:

— Сначала спросите, почему.

В комнате пахло цитрусом и нагретым пластиком.

Мара села напротив него.

— Почему?

Лев протянул ей половину апельсина.

Она покачала головой.

— Вы боитесь, что я прочитаю ваши мысли? — спросил он.

— Можете?

— Нет. Но люди всё равно боятся.

— Мне сказали, вы можете исправить Венец.

— Возможно.

— И отказываетесь.

— Отказываюсь подключаться на условиях института.

— Каких?

Он посмотрел на дверь.

— Полное соединение даёт доступ в обе стороны. Я смогу воздействовать на систему. Система сможет воздействовать на меня. Руководство хочет оставить за собой право исправлять моё состояние, если оно помешает работе.

— Подавлять страх?

— Страх. Гнев. Сомнение. Отказ.

Мара положила ладони на колени.

— Вы считаете, что они изменят вашу личность?

— Считаю, что нельзя называть согласием решение человека, у которого заранее удалили возможность передумать.

Он снова предложил ей апельсин.

На этот раз она взяла.

Семя

Ночью Мара не спала.

В окне гостевого блока висел один из отражателей Венца — неподвижная серебряная точка. Внизу по снегу ехали уборочные машины.

Она открыла сообщение от дочери.

«Доехала?»

Мара ответила:

«Да. Всё хорошо».

Посмотрела на эти три слова и стёрла последние два.

Они с Соней почти не разговаривали с тех пор, как Мара согласилась участвовать в программе «Семя».

Точнее, с тех пор, как призналась, что уже прошла предварительную имплантацию.

«Ты опять решила за всех», — сказала тогда Соня.

«За себя».

«Ты никогда не решаешь только за себя».

Теперь под коротким ответом появились три точки. Долго мигали. Исчезли.

Утром Арден отвела Мару в нейрофизиологический сектор.

За прозрачной стеной в питательной среде росло нечто похожее на белый мох.

— Ваша вторая нервная ткань, — сказала директор.

Мара знала это, но всё равно ощутила неприязнь.

— Она выглядит чужой.

— Она выращена из ваших клеток.

— Это не всегда утешает.

«Семя» не делало человека умнее одним включением. Дополнительная ткань расширяла возможности мозга, а вычислительный слой помогал обрабатывать информацию. Главная проблема заключалась в том, что личность плохо переносила собственное увеличение.

Первые участники пытались удержать все появившиеся мысли сразу. Несколько человек утратили способность отличать воспоминания от прогнозов. Один мужчина перестал спать, убеждённый, что во сне исчезает, а утром возникает его копия.

Медитации, разработанные институтом, первоначально служили простому делу: позволяли замечать мысль, не выполняя её автоматически.

Потом выяснилось, что этого мало.

Человек мог научиться необычайной сосредоточенности и остаться жестоким. Мог прекрасно распознавать чужие чувства и использовать это для манипуляции. Мог пережить глубокое чувство единства с миром, а через час унизить лаборанта.

Тогда в программу ввели практику нравственного выбора.

Не лекции о добре. Не правильные ответы на тесты.

Участникам давали власть в ситуациях, где за её употреблением нельзя было наблюдать непосредственно, а затем разбирали реальные последствия. Их учили признавать причинённый вред, выдерживать стыд без самооправдания, отличать помощь от желания распоряжаться.

Половина добровольцев уходила.

— Вы всё ещё можете отказаться, — сказала Арден.

— И оставить вам одного Корина?

— Оставить себе прежнюю жизнь.

Мара посмотрела на белые ветвящиеся нити.

— Прежней уже нет.

Арден помолчала.

— Это плохая причина соглашаться.

Впервые директор ей понравилась.

В тренировочном зале не было ни свечей, ни музыки.

Только стулья, вода и большой выключатель у двери.

Лев сидел на подоконнике.

— Я буду вас готовить, — сказал он.

— Вы психолог?

— Нет.

— Тогда почему вы?

— Потому что ваши преподаватели не знают, каково это — услышать собственную мысль раньше, чем успел решить, что думаешь её ты.

Он показал на стул.

— Сядьте. Почувствуйте ступни.

Мара вздохнула.

— Я двадцать лет учу этому людей.

— Тогда у вас большое преимущество. Вы знаете, как убедительно притворяться, что делаете упражнение.

Она хотела ответить.

Не ответила.

Лев улыбнулся:

— Вот. С этого и начнём.

Место между

Первые три дня Мара ненавидела его.

Он не давал ей ускорителей внимания. Не подключал к расширенной памяти. Не разрешал пользоваться даже обычным диагностическим интерфейсом.

Она сидела, ходила, ела, замечала раздражение.

Когда мысли уносили её к Венцу, Лев просил назвать пять предметов в комнате.

Когда она начинала анализировать себя, он спрашивал:

— А сейчас что происходит?

— Я пытаюсь понять источник реакции.

— Это я слышал. Что происходит?

— Я злюсь.

— Где?

— На вас.

— В теле, Мара.

Она чувствовала сжатую челюсть. Жар в груди. Правую ладонь, вдавленную в колено.

Это казалось унизительно простым.

На четвёртый день он включил симуляцию.

Мара оказалась в больничном коридоре.

Она сразу узнала свет.

Не стены и не лица — именно свет: желтоватый, с едва заметным мерцанием. Таким он был в последние сутки карантина на станции «Полюс».

За дверью лежал её муж.

В реальности дверь не открыли.

В реальности Мара, руководившая группой психологического сопровождения, подтвердила, что команда понимает необходимость изоляции.

В реальности Андрей успел прислать сообщение:

«Здесь не работает вентиляция. Проверьте».

Она передала его инженерам.

Потом ещё раз.

Потом подписала коллективное заключение о допустимости дальнейшего ожидания.

Двадцать три человека погибли не от инфекции.

Мара дёрнула дверь.

— Остановите.

Коридор исчез.

Она стояла в тренировочном зале. Стул лежал на боку.

— Вы не имели права, — сказала она.

Лев был бледен.

— Да.

Она ждала объяснений: что это необходимо, что времени мало, что реакция доказала важность упражнения.

Он сказал:

— Я взял материал из медицинского архива. Решил, что понимаю, что вам нужно. Не спросил.

— Вы решили меня сломать?

— Я решил ускорить работу.

Мара ударила его.

Он не уклонился.

Это разозлило её ещё сильнее.

Арден предложила отстранить Льва.

Мара сидела в медицинском блоке, прижав холодный пакет к костяшкам пальцев.

— А меня? — спросила она.

— Он нарушил протокол.

— Я его ударила.

— В состоянии острого стресса.

— Если вы сейчас начнёте меня оправдывать, я уеду.

Арден придвинула второй стул.

Долго они сидели молча.

Потом директор сказала:

— Я боялась, что он стал слишком хорошим для нас.

— Кто?

— Корин. Все его отказы, требования, эта безупречная осторожность. Я думала, он уже смотрит на нас как взрослый на детей.

— Нет, — сказала Мара. — Он просто получил больше возможностей совершать свои прежние ошибки.

Вечером Лев прислал не извинение, а документ.

В нём были перечислены его действия, возможные последствия для Мары и меры, которыми он предлагал ограничить собственный доступ. Последний пункт давал ей право прекратить подготовку без потери медицинского сопровождения.

Внизу стояло:

«Ответ не требуется».

Она прочитала документ трижды.

На следующий день пришла в зал.

— Вы больше не выбираете за меня воспоминания.

— Да.

— И не делаете вид, что ваше спокойствие означает вашу правоту.

— Да.

Мара села.

Впервые за четыре дня ей не хотелось продемонстрировать, что она умеет сидеть правильно.

Чужое лицо

Первое расширение произошло без света и видений.

Мара пила воду, когда заметила одновременно прохладу стакана, движение собственного языка, шум насоса за стеной и мысль о том, что насос работает неравномерно.

Обычно одно ощущение вытесняло другое.

Теперь они не мешали друг другу.

Через минуту она заплакала.

Не от счастья. От перегрузки.

Лев выключил свет, убрал стакан и попросил назвать своё имя.

Потом дату.

Потом то, что она сейчас могла выбирать.

— Сесть, — сказала Мара.

— Ещё.

— Закрыть глаза.

— Ещё.

— Попросить вас уйти.

— Да.

Он ушёл.

Она просидела в темноте сорок минут, пока мир снова не обрёл края.

Потом начались упражнения с чужими точками зрения.

Институт называл их эмпатическими реконструкциями. Это были модели, собранные из рассказов, записей поведения и добровольно предоставленных воспоминаний. Они не открывали чужого сознания. Лев повторял это всякий раз.

— Модель может убедить сильнее правды. Поэтому после каждой реконструкции говорите: «Я могу ошибаться».

Мара прожила утро работника, который должен был сообщить семье о своей безработице. Вечер женщины, ухаживавшей за отцом и мечтавшей, чтобы он умер. Десять минут подростка перед школьной дверью.

Самой трудной оказалась реконструкция начальника станции «Полюс».

Она ненавидела этого человека девять лет.

Внутри модели он был не трусом и не чудовищем. Он был уставшим руководителем, получавшим противоречивые данные. Боялся открыть заражённый отсек. Боялся закрыть. Ждал подтверждения сверху. Цеплялся за инструкцию, потому что всякое отступление от неё делало виновным лично его.

После сеанса Мара долго мыла руки.

— Вы его простили? — спросил Лев.

— Нет.

— Хорошо.

Она обернулась.

— Хорошо?

— Понимание не обязывает к оправданию.

Вечером Мара впервые за много лет открыла материалы расследования полностью.

Не только заключение.

Андрей писал о вентиляции одиннадцать раз.

Её подпись стояла под тремя решениями о продлении ожидания.

До этой ночи она помнила только одно.

Соне она позвонила сама.

Дочь ответила из мастерской. За её спиной двигались каркасы аварийных убежищ.

— Ты работаешь?

— Да.

— Я могу позже.

— Ты уже позвонила.

Мара хотела рассказать о расширении сознания. Об удивительном внимании. О том, что теперь могла бы стать другой матерью.

Вместо этого сказала:

— После смерти папы я заставляла тебя говорить о нём, когда мне становилось плохо.

Соня молчала.

— Я называла это совместным проживанием горя. Но часто мне нужно было, чтобы ты меня утешала.

— Да, — сказала дочь.

Ни гнева. Ни облегчения.

Просто да.

Мара почувствовала желание объяснить, насколько тяжело ей тогда было.

Почувствовала — и не стала.

— Я не знаю, как это исправить.

— Всё не исправишь.

— Знаю.

— Нет, мам. Ты сейчас как раз учишься это знать.

На этот раз Мара не заполнила молчание.

Добрые люди

На девятый день Венец повернулся раньше срока.

В Индийском океане образовалась полоса воды, нагретой на несколько градусов выше расчётной температуры. Прибрежные города объявили эвакуацию.

До расчётной катастрофы оставалось десять суток.

Арден собрала совет института.

На стене висели лица климатологов, инженеров, представителей правительств. Люди спорили вежливо и от этого казались страшнее.

Резервный способ существовал.

«Пастырь».

Так называлась система кратковременной стабилизации поведения в зонах бедствия. Через медицинские импланты и городские нейросети она могла снижать панику, ослаблять агрессию, направлять внимание людей на инструкции спасателей.

В ограниченных испытаниях система спасала жизни.

При массовом применении требовался оператор, способный удерживать модели миллионов людей.

Лев подходил.

Теперь подходила и Мара.

— Мне нужны точные условия, — сказала она.

Представитель Совета безопасности ответил:

— Временное ограничение импульсивного поведения в интересах эвакуации.

— Какие действия человек сохранит право не выполнять?

Никто не ответил сразу.

Потом Арден сказала:

— Отказ от перемещения система будет классифицировать как фактор риска.

— И подавлять?

— При определённом пороге.

— Кто устанавливает порог?

— Оператор.

Мара посмотрела на неё.

Директор не отвела глаз.

— Вы предлагаете мне самой решить, когда чужая воля становится ошибкой.

— Я предлагаю вывести людей из районов, которые через несколько часов могут перестать существовать.

Позже Арден нашла её на лестнице.

— Вы думаете, я мечтаю управлять человечеством?

— Нет.

— Тогда не разговаривайте со мной так, будто мечтаю.

На лестнице было холодно. Вентиляция работала в аварийном режиме.

Арден села рядом.

— В тридцать втором я руководила эвакуацией Лимского купола. Люди отказывались уходить без животных. Возвращались за документами. Дрались у транспортных шлюзов. Мы потеряли две тысячи человек.

Она тронула тканевый браслет.

Мара наконец прочитала выцветшие буквы.

«ДАНИЭЛЬ».

— Ваш сын?

Арден кивнула.

— Ему было восемь. Я отправила его с первой группой. Потом началась давка. Транспортный рукав заклинило.

— Мне жаль.

— Мне тоже. Но жалость ничего не весит, если я снова могу предотвратить это и не предотвращаю.

Мара смотрела на её руки.

— А если «Пастырь» останется после эвакуации?

— Я обеспечу отключение.

— Вы не будете жить вечно.

Арден устало усмехнулась.

— Удобный аргумент против любой власти.

— Да. Поэтому власть и ограничивают не добротой человека.

Директор встала.

— Принесите мне способ спасти людей, который лучше. Не чище. Лучше.

Тот, кто смотрит

В ту ночь Мара попросила полное соединение.

Лев отказался.

Она сказала:

— Вы же сами требовали права решать.

— Решать — не значит получать от меня всё, что вы попросите.

Она почти возненавидела его снова.

Через час они вместе изучали её показатели.

Через три часа составили условия.

Соединение должно было длиться не больше сорока секунд внешнего времени. Медицинская группа сохраняла право остановки при признаках повреждения. Самой Маре оставляли независимый канал отключения.

— Вы не обязаны возвращаться с решением, — сказал Лев перед процедурой.

Она кивнула, хотя не поверила.

Поначалу ничего не произошло.

Потом в комнате стало очень тихо.

Не исчезли звуки — увеличилось расстояние между ними.

Мара увидела, как на лице Льва начинается движение, которое через некоторое время станет тревогой.

Она успела подумать о мышцах его щёк, о десятках возможных причин тревоги, о своём желании успокоить его, о том, что это желание мешает замечать собственный страх.

Мысли разветвлялись.

Она создала несколько рабочих моделей задачи и почувствовала, как каждая продолжает рассуждение без постоянного вмешательства.

Одна исследовала Венец.

Другая — «Пастыря».

Третья наблюдала за состоянием её мозга.

Четвёртая спросила:

«Кто из нас Мара?»

Вопрос оказался опаснее остальных.

На мгновение она перестала понимать, почему обязана считать важнейшей ту часть себя, которая лежала в кресле.

Рабочие модели не обладали полной самостоятельностью, но переживались слишком живо. Некоторые успели испугаться завершения.

Мара захотела оборвать всё.

И услышала собственный голос — старую запись, выбранную заранее:

«Если стало страшно, не нужно сначала доказывать, что бояться нечего. Можно остановиться».

Она вернулась к ощущению ладони.

Один палец. Другой.

Кресло под спиной.

Воздух в горле.

Потом закрыла лишние процессы, сохраняя результаты и отмечая потерянное.

Когда внешние сорок секунд закончились, ей казалось, что прошло двое суток.

Она не стала мудрой.

Она попросила таз.

После рвоты, воды и шестичасового сна Мара сказала:

— Мы ошиблись с масштабом.

Арден стояла у окна.

— Объясните.

— Мы пытаемся вырастить одного человека, который вместит систему. Он либо сломается, либо станет её правителем.

— Корин выдержал.

— Пока.

Лев сидел рядом и не возражал.

Мара вывела на стену схему.

— Венец нельзя перенастроить по отдельности. Но необязательно, чтобы всю перенастройку держал один разум. Нужна сеть операторов. Каждый отвечает за свой участок и видит последствия для соседних. Согласование — через ограниченные общие модели.

Арден приблизилась.

— Обычные операторы не выдержат скорости.

— Подготовленные участники «Семени» выдержат короткими сменами.

— Их двести шесть.

— Этого может хватить.

— Кто будет управлять сетью?

Мара помедлила.

— Никто постоянно.

Арден закрыла глаза.

— У нас не философский семинар.

— Поэтому в сети будут жёсткие технические ограничения, а не надежда на просветление. Ни один узел не получит доступа ко всему Венцу. Команды с большим риском потребуют независимого подтверждения. Операторы смогут выходить. Их будут заменять.

— А если они начнут спорить?

— Начнут.

— Если испугаются?

— Испугаются.

— Если откажутся в решающий момент?

Мара посмотрела на Льва.

— Тогда система должна уметь пережить отказ.

Собрание несовершенных

Из двухсот шести участников согласились сто тридцать восемь.

Девятнадцать отказались сразу.

Сорок девять попросили объяснений, дополнительных гарантий или времени, которого почти не оставалось.

Прежде Мару раздражали бы их вопросы.

Теперь она отвечала.

В институт приехали учителя, пилоты, врачи, программисты. Пожилая женщина, занимавшаяся восстановлением болот. Мужчина с судимостью за финансовое мошенничество. Военный, потерявший обе ноги. Молодая воспитательница, которая во время вводной встречи спросила, кто будет присматривать за её сыном.

Никто не выглядел началом новой ступени эволюции.

На второй день два лучших участника поссорились из-за распределения вычислительных ресурсов.

На третий один человек скрыл приступ мигрени, опасаясь, что его отстранят.

На четвёртый Мара поймала себя на том, что предпочитает операторов, которые с ней соглашаются.

Она объявила об этом на общем собрании.

Было стыдно.

Стало немного легче работать.

Практики изменились.

Они по-прежнему сидели в тишине, но теперь учились не только возвращать внимание.

Учились говорить:

«Я не уверен».

«Я хочу, чтобы вы меня похвалили, и это влияет на моё решение».

«Я понимаю твои доводы, но не согласен».

«Я устал и начинаю считать тебя глупее, чем ты есть».

Последнюю фразу особенно полюбили инженеры.

Перед каждым соединением участники отмечали три вещи: состояние тела, сильнейшее чувство и то, что больше всего хотелось скрыть от группы.

Не всё нужно было произносить вслух. Неприкосновенность внутренней жизни оставалась одним из условий проекта.

Но каждый должен был хотя бы самому себе назвать скрываемое.

Мара называла:

«Я хочу спасти мир так, чтобы это отменило станцию “Полюс”».

Желание не исчезало.

Она училась не отдавать ему управление.

Соня приехала на шестой день.

Привезла проекты убежищ для районов, где эвакуация могла не успеть.

Мара встретила её в коридоре и остановилась в трёх шагах.

Ей очень хотелось обнять дочь.

— Можно?

Соня поставила сумку.

— Можно.

Объятие было неловким. Коротким. Настоящим.

За ужином Соня спросила:

— Ты теперь можешь понять любого?

— Нет.

— А меня?

— Иногда мне кажется, что да. Это особенно опасные моменты.

Соня засмеялась.

Потом стала серьёзной.

— Я всё ещё злюсь.

— Я знаю.

— Не надо отвечать так, будто это уже полезный материал для твоего роста.

Мара опустила ложку.

— Хорошо.

Они доели молча.

Наутро Соня оставила у её двери термос с супом.

Цена спокойствия

За двое суток до перенастройки Венца правительство разрешило применение «Пастыря».

Не по всей планете. В одиннадцати зонах чрезвычайной эвакуации.

Арден пришла к Маре с готовым распоряжением.

— Вашей сети дадут работать, — сказала она. — Но поведенческую стабилизацию проведут параллельно.

— Мы обсуждали это.

— Мы обсуждали риски. Теперь появились новые расчёты. Без стабилизации транспорта погибнет больше людей.

Она положила данные на стол.

Мара просмотрела их.

Потом ещё раз.

По наиболее вероятной модели «Пастырь» действительно снижал число жертв.

Отвергнуть расчёт было легко, только если не смотреть на цифры.

— Где диапазон ошибки? — спросила она.

Арден открыла дополнительные страницы.

Разброс оказался широким. Система хорошо предсказывала организованное движение толпы. Гораздо хуже — последствия утраты местной инициативы.

В одном из испытаний успокоенные люди ждали команды в задымлённом помещении.

Спасатель, нарушивший режим стабилизации, вывел их вручную.

— Мы исправили этот дефект, — сказала Арден.

— Этот.

— Да. Этот. Мы не можем ждать безупречного решения.

Мара встала и подошла к окну.

Над тёмным лесом медленно двигался грузовой аппарат. В его брюхе везли оборудование для убежищ Сони.

— Дайте людям выбор режима, — сказала она.

— Это уменьшит охват.

— Зато местные группы сохранят способность действовать. Мы дадим открытые инструкции, проверяемые сигналы опасности, прямую связь с диспетчерами. Добровольную помощь со страхом — тем, кто её запросит.

— Вы предлагаете людям самим управляться со своей паникой.

— Не самим. С помощью. Но не без воли.

Арден смотрела на неё с такой усталостью, что Мара почти уступила.

— Если вы ошибаетесь, — сказала директор, — это будут не абстрактные жертвы.

— Знаю.

— Нет. Пока не знаете.

Вечером Мара получила доступ к административному контуру института.

Её новый мозг обнаружил путь почти случайно.

Можно было изменить разрешение. Заблокировать «Пастыря». Подменить подпись так, что вмешательство нашли бы слишком поздно.

Никто не успел бы помешать.

Она сидела перед пустой стеной и чувствовала восторг.

Так просто.

Никаких совещаний. Никаких компромиссов.

Сделать правильно.

Её пальцы дрожали.

Мара вызвала Льва.

— Я хочу захватить управление, — сказала она.

Он сел рядом.

Не спросил, шутка ли это.

— Доступ уже открыт?

— Да.

— Ты что-нибудь изменила?

— Нет.

— Хорошо. Сначала закроем доступ. Потом решим, кому сообщить.

— Ты даже не спросишь, зачем?

— Спросить я могу после.

Когда контур закрылся, Мара расплакалась.

Ей было обидно, что она оказалась именно таким человеком.

Лев принёс салфетки.

— Другим человеком ты пока и не могла оказаться, — сказал он.

Венец

В день соединения не было торжественной речи.

Один из операторов опоздал, потому что его тошнило.

Другой попросил перенести кресло подальше от двери.

Женщина из группы восстановления болот принесла в зал маленькое растение и поставила возле монитора. Никто не стал возражать.

Арден появилась за семь минут до запуска.

— Обязательный режим «Пастыря» приостановлен, — сказала она.

Мара подняла глаза.

— Почему?

— Местные спасательные службы потребовали сохранить самостоятельность. Ваши материалы им помогли.

— А Совет?

— Получил моё заключение о недостаточной надёжности принудительного режима.

Директор села на свободный стул.

— Это не значит, что вы правы.

— Знаю.

— И я хочу независимый аудит вашей попытки доступа.

Мара почувствовала, как краснеет.

— Да.

Они соединились в одиннадцать сорок по всемирному времени.

Общего сознания не возникло.

Никто не услышал голос человечества.

Были сигналы, запросы, обрывки изображений, чужая спешка, иногда — чужая боль, ошибочно принятая за собственную.

Мара видела сектор Венца над южной частью Тихого океана. Тысячи отражателей следовало развернуть так, чтобы они не вывели из равновесия соседние группы.

Изменение одного элемента меняло условия для сотен остальных.

Обычная автоматика пыталась вернуть систему к устойчивости, которая и была причиной катастрофы.

Люди должны были провести её через несколько намеренно неустойчивых состояний.

Первые минуты прошли по плану.

Потом оператор сорок два отключился.

Сеть перераспределила нагрузку.

Через одиннадцать секунд пропал узел семь.

Затем сразу четыре.

Мара ощутила страх группы раньше, чем прочитала сводку.

Её внимание захотело сжаться вокруг угрозы.

Она нашла ступни.

Кресло.

Дыхание.

Не для спокойствия. Чтобы снова различать данные.

— Южный резерв, приготовиться.

В ответ пришло:

— Не можем. У нас перегрев.

Раньше она сочла бы это препятствием.

Теперь услышала информацию.

— Принято. Не подключайтесь.

Лев держал центральный переход. Его показатели росли слишком быстро.

— Выходи, — сказала Мара.

— Ещё восемь секунд.

— Лев.

— Я вижу.

Ему всегда казалось, что он видит.

Она отправила запрос на передачу нагрузки. Два узла подтвердили. Третий отказал.

Мара почувствовала мгновенную ярость.

И почти одновременно — сигнал: у третьего оператора начиналось кровоизлияние.

Отказ спас ему жизнь.

Она перенаправила запрос.

На стене мира медленно поворачивались восемьдесят тысяч зеркал.

На двадцать третьей минуте рухнула связь с прибрежной зоной Сурского залива.

Там работала Соня.

Мара получила сообщение об обрушении транспортной развязки.

Потом фотографию.

Потом список групп, не вышедших на связь.

Она нашла имя дочери.

В этот момент в её секторе открылся прямой путь к нескольким тысячам спасательных аппаратов.

Можно было направить их к Соне.

Не все.

Хватило бы сорока.

Она даже рассчитала маршрут.

И увидела, из каких районов аппараты пришлось бы забрать.

Семьи на крышах.

Переполненная больница.

Два детских убежища.

Мара не стала представлять их лица. В этом не было необходимости.

Она передала координаты дочери в общую очередь.

Поставила достоверность данных.

Указала число людей под завалом, насколько было известно.

И убрала своё имя из поля приоритета.

Затем попросила замену.

— Причина? — пришёл запрос.

— Я теряю беспристрастность.

Её сменили через девять секунд.

Эти девять секунд оказались длиннее всех прожитых ею внутренних суток.

Разрыв

Соню нашли живой.

Сообщение пришло, когда Мара уже лежала в резервном кресле.

Она не смогла сразу прочитать слово «жива»: смотрела на буквы и не понимала, как они складываются.

Потом начала смеяться.

Медсестра держала её за плечо, пока смех не перешёл в рыдания.

Соня потеряла левую руку.

Трое её коллег погибли.

Мара попросила включить связь.

Дочь была под обезболиванием, серая, сердитая.

— Не прилетай, — сказала она.

— Я…

— Доделай. Потом прилетишь.

Изображение исчезло.

Мара сидела ещё минуту.

Потом пошла обратно.

Последний переход требовал единой согласующей модели.

Не единого правителя — одного временного пространства расчёта. Они надеялись собрать его из распределённых частей, но повреждения сети сделали исходную схему невозможной.

Оставалось два варианта.

Вернуть Венец в прежнее опасное состояние.

Или позволить одному оператору удержать связь между уцелевшими группами.

Лев уже подключался.

Мара остановила его руку.

— У тебя отёк.

— Я знаю.

— Ты не выдержишь.

— Не факт.

Арден стояла рядом с медицинской группой.

— У Ветровой показатели лучше, — сказал врач.

Никто не посмотрел на Мару.

Ей дали возможность услышать это самой.

Она проверила доступные данные.

Потом спросила:

— Временной предел?

— Не можем гарантировать.

— Вероятность повреждения?

Врач показал диапазон.

Он был плохим.

Она представила Соню в больнице.

Представила утро, в котором можно отказаться.

Это утро было возможно. Никто не связывал её. Никто не собирался удалять страх.

— Я согласна, — сказала она.

И сразу добавила:

— Но Лев следит за остановкой. Не за выполнением задачи. За остановкой.

Внутри стало многолюдно.

Не голосами — намерениями.

Сотни локальных решений требовали сопоставления. Мара строила модели, завершала их, начинала новые. Различала уверенность и достоверность, которые слишком часто ощущались одинаково.

В какой-то момент она перестала чувствовать тело.

В другой — поняла, что может больше не возвращаться к прежней медленной жизни.

Здесь всё имело объём.

Люди снаружи разговаривали невыносимо долго. Их ошибки были видны раньше, чем они успевали закончить фразу. Она могла направлять их, не замечаемая ими. Подсказывать выбор. Менять акценты. Незаметно устранять конфликты.

Венец открыл ей каналы связи.

За ними были города.

Миллиарды маленьких систем, принимающих плохие решения.

Она увидела, сколько страдания можно сократить.

И как трудно будет всякий раз спрашивать разрешение.

Возможность не исчезла, когда она поняла её опасность.

Напротив, стала убедительнее.

Мара вызвала в памяти лицо Сони.

Не любящее.

Не благодарное.

Сердитое лицо дочери, которая сказала: «Не надо».

Ей понадобилось всё оставшееся внимание, чтобы не объяснить себе, почему именно в этот раз можно.

Она закрыла доступ к городским каналам.

Потеряла часть вычислительных преимуществ.

Согласование замедлилось.

Один участок Венца не удалось вывести вовремя.

Отражатели над безлюдной частью океана сгорели в перекрёстном потоке энергии. Пар поднялся на десятки километров. Через несколько месяцев это потребовало нового климатического вмешательства.

Но остальная система вышла из паразитного ритма.

В центре общего пространства возник чистый сигнал:

«Устойчиво».

Мара попыталась отключиться.

Не смогла.

Она больше не находила границы, по которой следовало выйти.

Последнее, что она различила, был Лев.

Не его образ и не голос.

Короткий запрос, предусмотренный протоколом:

«Задача завершена. Продолжение не требуется».

Она не поверила.

Он повторил.

На третий раз она позволила остановить себя.

Не новая порода

Мара очнулась через одиннадцать дней.

Первым ощущением было неудобство.

Трубка в горле. Зуд под повязкой. Чужие пальцы на запястье.

Потом пришёл страх.

Она не могла удержать две мысли одновременно.

Медсестра попросила проследить глазами за световой точкой.

Мара расплакалась.

— Это нормально, — сказала женщина.

Мара хотела ответить, что та не имеет достаточных оснований.

Но сил не было.

Венец удалось стабилизировать.

Погибли люди в прибрежных городах. Меньше, чем предсказывали худшие модели, больше, чем обещали оптимистические. Некоторых спасли самостоятельные действия местных жителей. В нескольких районах отказ следовать эвакуационным указаниям привёл к гибели целых семей.

Ни одна из сторон не получила чистой победы.

Обязательное применение «Пастыря» признали недопустимым без отдельного международного решения. Добровольные режимы оставили.

Участников сети награждали.

Одновременно начались расследования.

Мару допрашивали по поводу несанкционированного доступа.

Она отвечала без адвокатской рекомендации описывать случившееся как исследовательский тест.

Арден ушла с поста директора.

Через два месяца согласилась возглавить независимый совет по безопасности нейронных расширений.

— Вам не кажется это противоречием? — спросила Мара, когда та пришла в больницу.

— Кажется, — ответила Арден. — Поэтому у меня не будет единоличного права решения.

Она принесла апельсины.

Мара рассмеялась так неожиданно, что заболели рёбра.

Повреждение оказалось частично обратимым.

Мара сохранила расширенное восприятие, но больше не могла переносить длительные соединения. Иногда теряла слово. Иногда путала последовательность недавних событий.

Ей пришлось заново учиться читать длинные тексты.

Это было особенно унизительно для человека, которого журналы уже называли первой женщиной следующей эпохи.

Она закрыла журнал.

Попросила принести детектив.

Начала с первой страницы.

Соня приехала зимой.

Её новая рука была ещё без покрытия. Под прозрачным корпусом двигались тонкие тяги.

Мара не спросила, болит ли.

Соня заметила взгляд.

— Болит то, чего нет. А это иногда скрипит.

Они сидели у окна. Шёл снег.

— Ты могла послать аппараты ко мне? — спросила Соня.

Мара почувствовала холод.

— Да.

— И не послала?

— Передала координаты в общую очередь.

Дочь посмотрела на свою прозрачную ладонь.

— Я не знаю, что об этом думаю.

— Я тоже.

— Наверное, ты поступила правильно.

Мара ничего не сказала.

Соня подняла голову.

— Но мне сейчас не хочется тебя за это хвалить.

— Не надо.

Некоторое время они смотрели, как снег ложится на подоконник снаружи.

Потом Соня положила новую руку между ними.

Мара осторожно коснулась гладкого корпуса.

Пальцы дочери сжались.

Право на завтра

Через три года институт открылся снова.

Не под новым именем. Арден настояла сохранить старое, чтобы не создавать впечатления, будто ошибки принадлежали исчезнувшей организации.

Программу «Семя» изменили.

Расширение возможностей больше не считалось доказательством нравственной зрелости.

Практики внимания сохранили. К ним добавили обязательные периоды обычной жизни: работу без преимуществ интерфейса, заботу о зависимых людях, участие в коллективах, где кандидат не обладал особым статусом.

Была и новая проверка.

Участнику давали задачу, которую он хотел решить сильнее всего.

Потом создавали обстоятельства, в которых для продолжения требовалось нарушить ясно выраженную чужую границу.

Успехом считалось не решение.

Но и одного красивого отказа было недостаточно. Проверяющие смотрели, что человек делал после: мстил ли за препятствие, искал ли тайный обход, объявлял ли окружающих недостойными будущего.

Лев говорил, что обмануть проверку всё равно возможно.

Мара отвечала, что поэтому она никогда не будет последней.

Весной к ней пришёл юноша по имени Тимур.

Он прошёл первый год подготовки и хотел полного соединения.

— Зачем? — спросила Мара.

— Хочу стать лучше.

— В чём?

— Во всём.

Она подождала.

Юноша смутился.

— Умнее. Сильнее. Чтобы не бояться. Чтобы понимать людей.

— А если будешь понимать и всё равно злиться?

— Значит, недостаточно хорошо понимать.

Мара встала, налила воды.

Ей теперь часто приходилось делать паузы. Иногда это раздражало собеседников. Иногда помогало.

— Вчера я накричала на человека, — сказала она.

Тимур растерялся.

— Вы?

— Он трижды изменил расписание и не предупредил пациентов. Я была права по существу. И унизила его при коллегах.

— Но вы потом извинились?

— Да. Он пока не хочет со мной разговаривать.

Юноша покрутил стакан.

— Тогда что даёт всё это?

За окном студенты расчищали старый сад. Один держал лестницу, другой спорил, где нужно обрезать ветку. С земли им давали советы.

Мара могла бы построить точную модель дерева.

Не стала.

— Больше возможностей заметить, что ты делаешь, — сказала она. — Иногда достаточно рано, чтобы выбрать иначе.

— И всё?

— Нет. Иногда ты замечаешь слишком поздно. Тогда появляется возможность не отворачиваться.

Тимур долго молчал.

— Я думал, сверхчеловек не ошибается.

Мара посмотрела на него с нежностью, которую ещё несколько лет назад перепутала бы с правом учить его жизни.

— Я тоже когда-то так думала.

Вечером она вышла в сад.

После зимы земля была тяжёлой, мокрой. У стены лежали снятые защитные экраны. Откуда-то пахло дымом: за пределами институтского участка жгли старые ветки, хотя делать это запрещалось.

Лев возился с молодым деревом.

— Криво посадили, — сказал он.

Мара посмотрела.

— По-моему, нормально.

— Через двадцать лет будет давить на стену.

— Через двадцать лет здесь, возможно, не будет стены.

Он выпрямился.

— Удобный аргумент против садоводства.

Мара засмеялась.

В небе появилась первая точка Венца. Потом вторая.

Теперь часть отражателей навсегда оставалась тёмной. С Земли повреждений почти никто не замечал.

Лев протянул ей лопату.

Они стали подкапывать корни, чтобы немного повернуть дерево.

Земля не поддавалась.

Мара вспотела, испачкала рукав и почувствовала раздражение. На мгновение захотелось вызвать машину.

Она прислушалась к себе.

Усталость. Голод. Тянущая боль в пояснице.

— Хватит на сегодня, — сказала она.

Лев посмотрел на незаконченную работу.

Потом кивнул.

Они закрепили дерево, убрали инструменты и пошли к дому.

Позади них оставалось многое, чего они не исправили.

Впереди тоже.

У двери Мара остановилась, чтобы стереть землю с ладоней, но только размазала её сильнее.

Лев ждал.

В окне столовой двигались люди. Кто-то спорил. Кто-то смеялся. Звенела посуда.

Мара открыла дверь и вошла.