Точно воробьи в лужах

Глава 1

Ну вот… Не успел.

Глубокая ночь, почти утро. А завтрашнее станет последним. Нет больше смысла писать… Будь я литератором-профи, уже бы закончил. Но я инженер, мой язык — язык формул.

Не страшно. Дело жизни завершено, а книги о нём напишут другие.

Жаль, что другие не знают того, что известно мне. Они не размышляли о бессмертии столько лет.

Я теперь понимаю, как глупо потратить всю жизнь на поиск лекарства от смерти. Не найдёшь — упустишь единственно важное: дарованные тебе годы. А если отыщешь, ничего это не изменит.

Вспыхивает огромный экран. Новости…

« …проекта «Возврат». Пятьсот миллионов пожертвовал Берлович. Не за горами тот день, когда бессмертие станет общедоступным».

Да-да, безусловно станет. Но только, потом. Всегда будет это «потом».

Люди нуждаются в светлом будущем — без него темно в настоящем.

Переключаю…

«О спасении не тела, но духа заботьтесь!», — вещает один мой клиент.

Накатывает тошнота, и я выключаю экран…

Опытный образец репликатора я построил, когда мне не было и тридцати — это оказалось самой лёгкой частью работы. Полсотни лет я пытался подарить его людям, а они упирались. На перенаселённой планете бессмертие позволительно только кучке вождей.

Теперь дело жизни завершено. Конечно, насколько это возможно…

Возможно, было бы легче, если бы я взял трость. Но я отчего-то стесняюсь.

Идти тяжело. Бухает сердце, сбивается с ритма.

Сажусь на скамейку. Становится легче, но ненамного.

Вытаскиваю термос и бутерброд.

Последние дни лета. Воробьи купаются в лужах. Молоденькие — третий выводок. Капли искрятся в ярких лучах.

«А ведь скоро они все умрут! Может, в последний раз плещутся! Не пережить им зимы, запоздали с рождением!»

Наливаю чай…

Чай хорош так, как бывает только в последний день жизни. Мы сидим на открытой веранде, пронзённой лучами едва взошедшего солнца. Над чашками вьётся дымок из тысяч танцующих капелек.

— Не надо, не пей! Беги! — грустная улыбка на любимом лице.

— Положим, бегал я лет двадцать назад, — пытаюсь сохранить спокойствие, но скрипучий голос дрожит.

— Вот и вспомнишь! Чего сидеть со старухой?! — её глаза выцвели, будто утонули в тумане, но я узнаю их за этой морозной дымкой. Они всё те же.

Не хочется предавать, сбегая в последний свой день. К горлу подступает комок, и голос меня выдаёт:

— Давай, всё же, допьём. И уж потом…

Потом мы выходим из роскошного кабинета. Директор сопровождает меня к репликатору.

— Расступитесь! — он расталкивает толпу именинников с написанными на руке номерками— тех, кому стукнуло восемьдесят.

Морщусь, но знаю: стоять в очереди мне не позволят. Это было бы фарсом, дурацкой позой выжившего из ума старика. Ещё гаже…

Двери с шипением уходят в стены. Гляжу на огромный зал.

— Последняя Ваша модель! — голос звенит, отражаясь от стен, и я снова морщусь. — Это такая честь! Позволите с Вами сфотографироваться?

Я не против, и он в восторге. Наверное, повесит в рамочке над столом.

По правде сказать, в последней модели немного отличий от первой. Загвоздка не в технике — в людях. В ненужности моего открытия.

Как бы там ни было, дело жизни завершено. Конечно, если верить в сказку о том, что оно было…

Я раздеваюсь, ёжась в потоках прохладного воздуха. Ложусь в репликатор.

Стучат, раскручиваясь, катушки. Пятна света носятся по потолку.

Будто бы едешь в поезде — поезде в смерть и в новую жизнь…

Тук-тук… тук-тук… тук…

Тук…

Вот оно как! Одно дело — проводить испытания, другое — всё пережить самому. Я поднимаюсь —излишне резко, как все они. Новые нервные связи, новые мышцы.

Впрочем, так повезло не всем. Это я сделал копию в тридцать три. Берловичу тогда было за шестьдесят. Он меняет тела ежегодно, и не дёргается, очнувшись.

— Можно ещё одно фото?

Конечно! На стене должны висеть обе картинки.

— Валяй! — я вздрагиваю от своего забытого голоса и от странного слова.

Нейронная сеть воссоздана по образцу меня восьмидесятилетнего — иначе в чём смысл? Но гормоны и новые ткани… Всё-таки, я неуловимо другой.

Одеваюсь и подхожу к соседнему ложементу. То, что недавно я называл «собой», невидящим взором глядит в потолок.

Провожу по лицу, закрывая глаза и шагаю на выход. Двери шипят, раздвигаясь…

Шипят, раздвигаясь, двери. Выхожу на перрон и вижу её. В плаще, несмотря на лето. Мёрзнет. Голубой шифоновый шарф полосочкой ветра зацепился за шею.

Иссохшие руки гладят мои молодые плечи. Она утыкается в грудь и молчит, только вздрагивает спина.

Я глажу седой затылок.

Она у меня совсем юная — младше на десять лет. В душе так и вовсе подросток.

Десять лет у неё в запасе. Целая вечность…

Я не купался целую вечность. Гребу, пока только хватает сил. Берег тает вдали. Переворачиваюсь на спину и вглядываюсь в небеса. В проплывающих облаках вижу лица детей, в тоскливом нытье глубины мерещится голос внука.

Нет, я старик. Годы не сбросить, не отправить в переработку, как тело. Накатывает тоска, и, чтобы она не захлестнула, не накрыла меня с головой, ныряю первым.

Ворчанье моря становится громче. Я погружаюсь. Давит на уши — вода пытается прорвать перепонки, забраться в голову, затопить меня целиком.

Растворить.

Недовольно отплывают сонные рыбы. Я цепляюсь за обросший водорослями каменный козырёк, переворачиваюсь и смотрю вверх.

Колышется серебристое покрывало. Облаков отсюда не видно. Тут я действительно новый — без детей, без внуков и без жены. Я не влюблялся, не изобретал репликатор, не разочаровывался…

Я вечный и ежесекундно новый. Я сам океан.

Океан… В юности я увлекался «духовностью». В те времена учёные, танцующие у костра, никого не смущали.

Смешно вспоминать… Но ведь, сложись иначе, мне не пришла бы идея «пересадки сознания». Зачитываясь «просветлёнными», я гадал: отчего люди не могут принять их правду? Теперь, спустя годы исследований, после осмысления, что есть человек, ответ мне известен: нам хочется быть чем-то бóльшим, а они предлагают обратное.

Выпускаю изо рта воздух. Пузырьки несутся к поверхности. У них есть цель. Мне же можно остаться тут…

И всё-таки я всплываю. Прорываю плёнку воды и вырываюсь на свет, сказочным морским зверем, просидевшим вечность на дне.

На дне притаилось множество острых камней, но я бегу, в тучах сияющих капель. Боль мне приятна.

Выхожу из воды, ловя любопытные взгляды. Молоденькие девчонки, как моя внучка. В тридцать я ещё следил за собой.

Раны на изрезанных камнями ступнях разъедает соль. Вопли чаек и человеческий гомон тонут в рокоте вечного океана. Секундами, складывающимися в миллиарды лет, катятся к берегу волны.

Волны, шурша, омывают её изъеденные артрозом ступни. Туфли стоят в стороне.

Ждёт, как всегда.

Плавает жена не особо, и в молодости я всегда получал, вылезая на берег. Ей не понять, что я не боюсь океана.

Но сегодня она не волнуется, а хохочет.

— Ты прямо, как воробей в луже! Столько брызг поднял!

Присаживаюсь на белый лежак, на колючие доски. Она кутает меня в полотенце, как будто ребёнка. Я не жалею, что вылез — иначе бы этого не было…

Да, мы как воробьи, мы юные смертники.

День. Только день. Это всё, чего удалось добиться. День в молодом, но дешёвом теле, неспособном к длительному существованию. К вечеру я буду полон раковых опухолей, паразитов, вирусов и грибов.

А пока я пью чай и ем бутерброд. Надо сказать, он намного вкуснее вчерашнего.

— Я пойду? — в её голосе слышу надежду.

— Давай всё же допьём. А после пойдём домой. ВМЕСТЕ.

Рядом хохочут молоденькие девчонки.

Она отворачивается, чтобы я не заметил слёз. А я вытираю кровь…

Кровь капает с кончика носа на белую скатерть.

Она отводит глаза.

Тело сбоит. Запущен механизм апоптоза. Нити ДНК рвутся, разрушаются клеточные мембраны. Через пару часов я вновь стану старцем. Затем развалюсь на куски.

Ветки лупят по окнам, бушует гроза. Как в тот день, когда я в последний раз видел Берловича…

Берлович почти незаметен на фоне серого кресла и серого города — там, внизу, на фоне мокрых домов и проспектов.

— Хочешь не умирать?

— Зачем? Я всё уже сделал. Всё, что только мог.

— Но ты пишешь книгу…

— Пишу, но это неважно.

Он долго смотрит в окно, потом поворачивается.

— А я тебе даже завидую… Ну ладно, иди…

Не сдвинувшись с места, я говорю:

— Не выйдет всё время удерживать смерть за порогом — на это человек не способен. Когда-нибудь тебе придётся открыть…

Теперь он глядит с интересом.

— Значит понял, что мы не злодеи?

— Конечно. Людям нужна не вечная жизнь, а надежда. Я дурак, зря растративший годы.

Я продолжаю, игнорируя его натянутый смех:

— Не надейся, я не сужу себя строго. Все молодые ослы мечтают изменить мир, не осознав его совершенства. Что с того?

Он откусывает кончик сигары. Почему нет? Курение его не убьёт.

— Неужто тебе не понятно, что технология вскоре подешевеет? Мы развернём сотовую мобильную сеть. «Возврат», спасающий жизни при катастрофах, авариях! Убийствах, в конце концов… Разве это не достойная цель? По-твоему, всё было зря?

Я поднимаюсь. Мне делать тут нечего.

— Зачем это вам? Они же и так наплодятся, бесплатно.

— Бесплатно? Как ты далёк от реальности! А я вот смотрел расчёты. Даже сейчас такая система оправдана, осталось внедрить. Конечно, пройдёт много лет, но у меня время есть… — Берлович, заметив в руках сигару, бросает её на стол. — Мне нужен повод не открывать ей дверь!

— Что ж, поздравляю…

Я ухожу. Шаги отлетают от стен громадного зала. Сзади доносится:

— Всё было не зря! Покойся с миром!

Не оборачиваясь, шепчу:

— И ты, в своём стоэтажном гробу.

Но он не слышит.

Правое ухо почти не слышит. Во рту болтается пара зубов.

Я иду в спальню, сидеть уже слишком трудно. И ещё — не хочу, чтоб она ЭТО видела.

Долго лежу в полумраке…

Тело будто из ваты — боль заблокирована. Ведь мы не злодеи…

Потом приходит она, зажигает ночник и тихонько ложится рядом. Смотрит, как на лице возникают морщинки и как кровь пропитывает постель.

Капли чертят на милой щеке серебряные полоски.

Мы молчим, всё давно уже сказано. Просто смотрим друг другу в глаза.