То, что принадлежит мне

Глава 1

Фрагмент стенограммы мыслительного процесса №831 пациентки A-237 («Мори») от 22.09.2091 г.

Примечания:

- Обычным шрифтом дана расшифровка вербального потока мыслей пациентки;

- курсивом – описания наиболее чётких и продолжительных визуальных образов, фантазий и воспоминаний, зафиксированных в голове пациентки, а также ремарки расшифровщика (все описания и ремарки сделаны расшифровщиком C-83). Воспоминание о реальном событии сопровождается датой данного события, если оно произошло в период использования системы «Mental Reader»;

- в круглых скобках (…) – эмоции пациентки, зафиксированные системой;

- в квадратных скобках […] – комментарии системы «Mental Reader», подсказки нейроботов, и т.д.

Начало записи – 22.18. Продолжительность – 1 час 25 минут.

(Злость).

Всё уже получили, твари.

Всё, кроме тебя. Да и тебя скоро получат.

Но не сразу, не сразу… Я хочу ещё потянуть время, ещё немного насладиться обладанием. Ты же не против? Мори держит на руках человека, полностью завёрнутого в ткань. Ни лица, ни тела твоего не вижу... Но ты пока ещё со мной. (Тревога).

Всё остальное из меня уже извлекли. Высосали, вытащили, выжали… Чтобы потом превратить в шоу и продать. А до чего не дотянулись – так в будущем смогут, дело техники, а техника у нас с каждым годом... Придумают новые примочки, и готово – выжмут всё без остатка… Как я вчера из грейпфрута этого, ха. В самом деле.

Пальцы правой руки обхватили и сжимают половину грейпфрута, левая рука сжимает пальцы правой, сок тонкой струей льется в синюю чашку (21.09.2091). (Раздражение). Пальцы, знаешь, такие липкие, влажная кожура под ними скользит, кислый сок щиплет заусенцы. Я хотела узнать, сколько сока смогу выжать вот так, голыми руками… Зачем-то. Выжала, казалось, всё, а потом взяла соковыжималку… Мори выжимает грейпфрут в соковыжималке. Сок течет в пластиковый стакан. Мори смотрит на кожуру грейпфрута (21.09.2091). (Разочарование). Сколько драгоценного сока скрывала от меня эта измученная оранжевая полусфера! В итоге осталась только корка, а внутри неё - размазанное по стенкам месиво из прозрачных пленок и красноватой кашицы… Но и те как будто прятали от меня ещё пару капель. Что ж, будь у меня соковыжималка помощнее, – я бы получила и это. Да, стоит им создать новую, более эффективную соковыжималку, и они достанут из моей головы всё, что им нужно. Ну а что не нужно – перемолотят и размажут по стенкам... Перемолотят и размажут, да.

Пустая черепная коробка без верхней части, по внутренним стенкам размазана субстанция розового цвета.

(Злорадство).

Но не сейчас, я так быстро не сдамся. Я нашла брешь в этой системе... Умная, сообразительная Мори. Они, то есть вы… Эй, вы же меня сейчас слушаете, так? Вернее, читаете. А в будущем, наверное, и услышать сможете, да еще и точь-в-точь как это звучит в моей голове, тем же голосом, с теми же интонациями… Интересно было бы послушать голос собственного разума.

Серия неразборчивых визуальных образов – 4 сек.

Кстати да, надо стараться думать как можно более внятно, – не хочу, чтобы потерялось хоть слово. Я так толком и не поняла, насколько чувствителен Ридер. То очень яркие мысли проходят без следа, то я нахожу упоминания о чем-то подуманном вскользь, едва промелькнувшем на задворках сознания. Может, конечно, не в Ридере проблема, а в социальных запросах… Одному Антонию известно, что им можно продать, а что нет.

А я за эти два года и так уже наловчилась думать складно, почти литературно. Стала, так сказать, виртуозом в области самоцензуры. И не такому научишься, если всякая твоя мысль назавтра может оказаться в новостной ленте… Вот как бытие определяет сознание, оказывается.

Что ж, мыслительный эксгибиционизм требует жертв. Помню, как этот термин придумала, вскоре после операции… А на следующий день – пожалуйста, статья с таким же названием, и с моими же размышлениями на эту тему. На экране монитора открыта статья, сверху - заголовок крупными красными буквами (13.02.2089). «Каково быть мыслительной эксгибиционисткой. Моноинтервью скандальной рок-звезды». Смешно! Сейчас уже привыкла, а поначалу передёргивало от того, с какой скоростью всё попадает в сеть. (Злость).

Они называют это «моноинтервью»: берут мои внутренние монологи, делят их по темам и подставляют вопросы, словно у меня шизофрения и я интервьюирую сама себя. Ладно, я опять не о том… Впрочем, «о том» я сейчас тоже думать не буду. Не всё сразу. Вы увязнете в потоке моих мыслей прежде, чем доберетесь до самой мякоти.

Мякоть грейпфрута, грейпфрутовый сок в стакане (21.09.2091).

Воспоминание о рекламе сока (18.09.2091): сок льется водопадом на театральную сцену, образуя занавес.

Ярко освещенная пустая сцена. На сцене только Мори, она голая, пытается прикрываться руками. Смена планов: она смотрит на себя то со стороны, то изнутри. Зрительный зал скрыт в темноте.

Играю тут спектакль одного актера, да еще и перед кромешно тёмным зрительным залом. Моноспектакль. Моноинтервью. МоноМори... Кто мои зрители? Эй, слушает ли меня хоть кто-то? Люди с мрачными лицами в зале. Вот если бы отдел службы безопасности или что-то подобное, но, увы, скандальная рок-звезда едва ли чем-то угрожает режиму… Мне внимает всего-навсего шайка пиарщиков в ожидании скандальных подробностей. В зале - молодые люди в яркой одежде, вытянули головы в сторону сцены, слушают с жадностью. (Разочарование).

И то хорошо, если целая шайка… Что ж, не упустите ни одного слова: я вам тут, между прочим, генерирую контент на ходу, вы ведь этого хотели?

Серия неразборчивых визуальных образов – 3 сек.

Вчера была в офисе у Антония.

Антоний сидит за практически пустым столом, квадраты света на оливковой стене. За окном голубое небо и ряд небоскребов (21.09.2091). Небо исполосовано небоскребами, словно прутьями решетки… Антоний как будто постарел, хотя ему еще нет семидесяти. Загорелый, тощий, костистый весь. (Желание, страх).

Антоний бегает глазами по пространству перед собой, палец скользит по электронной татуировке на левом запястье. Антоний останавливает взгляд, неподвижно смотрит в пространство в направлении груди Мори (21.09.2091).

Это было бы лестно, но моя грудь его, конечно, совершенно не интересует. Мори представляет, что у Антония светятся глаза, а перед ним в воздухе висит видимая только ему проекция - экран с открытой веб-страницей. Наверняка смотрит новый клип одной из его подопечных. Этой, новенькой, как её… Фиолетовой. Девушка азиатской внешности с фиолетовой кожей, покрытой золотыми геометрическими узорами, сидит на диване в офисе Антония (19.06.2091). (Злость).

А, неважно. Экраны эти невидимые бесят. Вживят себе чипы в глаза, а потом не поймешь, на тебя человек смотрит или в экран. Ну их, я отказалась, хватит с меня железа в голове… Хотя, чувствую, рано или поздно придется. А Антоний первый побежал в очередь. Вот уж кто заботится о своей приватности как параноик! Антоний на улице в живой очереди. Глаз Антония.

Я целых два месяца добивалась разговора с ним, потому что происходила какая-то муть. То есть наоборот – муть была в том, что ничего не происходило. Клип, на который мы потратили уйму времени и сил, и который обещали раскручивать по первому разряду, был выпущен кое-как и остался почти незамеченным, – о попадании в чарты и говорить нечего.

Несколько фрагментов из последнего клипа Мори «Anonymity».

Воспоминания со съемок клипа (30.06.2091, 01.07.2091).

На экране монитора открыт текстовый файл со списком городов и концертных залов (29.07.2091). (Разочарование).

Потом мне прислали маршрут гастролей – сплошное захолустье, только пара приличных площадок. А Антоний всё это время мотался по командировкам с другими проектами. Я хотела поговорить с ним в виаре, но он, видите ли, был очень занят, да и «с самыми ценными я общаюсь только вживую». Знак особого почтения! Ага, как же. Просто оттягивал, скотина такая.

Кабинет Антония. Антоний говорит, бурно жестикулируя (21.09.2091).

Антоний в своём репертуаре, сначала старательно уходил от темы: хвалил мои последние песни, давал какие-то советы по поводу выступлений. Густая субстанция желтого цвета. Болото. Такой, знаешь, вязко-бессодержательный разговор, который кажется приятным, но я-то чувствую, что что-то не так. Вывела его на чистую воду… (Злость).

Если суммировать - как проект я им больше не интересна. Во мне слишком мало человеческого. Да, он так и сказал!

Слишком мало! Подумать только. Да во мне от машины - тридцать жалких процентов! Тридцать! Я даже формально не являюсь киборгом! Формально – это сколько там, семьдесят вроде, семьдесят пять, не помню, каждый год повышают… Надо проверить. Что ни день, то новые суды на эту тему… Глядишь, до восьмидесяти поднимут вот-вот. Мне с моими модификациями до киборга как до Млечного Пути… Воспоминание об арт-объекте с выставки: черепная коробка, набитая проводами, которые шевелятся как змеи (02.05.2091). (Отвращение, тревога).

У меня прямо мурашки побежали по шее к основанию черепа, когда он это произнёс. Настоящие такие, животные мурашки. Мурашки на руках, волоски встают дыбом. Шерсть животного. У киборгов, наверное, шерсть дыбом не встает! Да я с трудом держалась, чтобы не психануть, пришлось даже активизировать центр по контролю нейромедиаторов, что я делаю довольно редко. Да, крайне редко, обошлась бы и без него… А Антоний как будто поиздевался в ответ:

[Активизация архива памяти, проигрывание разговора с Антонием от 21.09.2091]

- Ну вот даже сейчас, Мори. Ты вроде бы негодуешь, но не устраиваешь истерику. Не рыдаешь. А ведь ты рок-звезда, и на твоем месте...

- То есть если бы я на тебя набросилась и начала душить, тебе бы это больше понравилось?

- Я бы интерпретировал это как сбой в системе. Ты бы никогда не набросилась на меня, Мори. Всё твоё безумство просчитано – его ровно столько, сколько необходимо для твоего образа.

- Неправда! Это я управляю своими эмоциями. Сама! Я и без технологий не была истеричкой, если ты забыл.

- Конечно, не была. – Антоний встает из-за стола, говорит, жестикулируя. - Видишь, ты практически идеальна сама по себе, без этих наших… примочек. И когда я сказал, что в тебе мало человеческого, я имел в виду не то, что ты киборг, что ты не человек... Нейромодификации ведь не меняют личность, они только усиливают то, что дано изначально. Без твоих собственных качеств мы не сделали бы из тебя то, чем ты стала. Да вообще, то, что мы тут делаем – это настоящее искусство… Мы тут пашем как титаны Возрождения! – Антоний раскидывает руки в стороны. - Да-да, не усмехайся, мы действительно как титаны Возрождения - соединяем природный талант с техническими достижениями, чтобы достичь идеала. В человеке и в музыке. Мы с тобой смогли вывести формулу идеальной музыкальной композиции, создать идеальное шоу… - Антоний отворачивается, сморит в окно. – Но вот сделать то, что будет поражать, будоражить, вызывать дрожь… Для этого не существует алгоритма. Иногда мне начинает казаться, что я его нашел, но тут люди снова уворачиваются. Они всё время уворачиваются, как будто чувствуют, если им пытаются угодить! Почему, как, откуда берутся их запросы, я не знаю. – Антоний поворачивается к Мори. - Ты, Мори – мой личный шедевр, моё лучшее творение, это сущая правда… Но не я диктую вкусы – хоть и пытаюсь. Сейчас я бессилен. Да, мы сделали из тебя идеальную рок-звезду, и ты очень долго была на волне – почти пятнадцать лет! Это невероятные цифры для мира, где всё меняется каждый день. Но, видишь ли, на этот раз запросы изменились слишком радикально…

- И какие же теперь запросы?

- Несовершенство. Да, сейчас идет очень мощный запрос на несовершенство. Даже на ущербность, я бы сказал. А ты у нас получилась слишком совершенной, да. Правильной. Идеальной. Правильный рокер – понимаешь? Так не бывает. Идеальная рок-звезда – это абсурд, противоречие, тут толпу не обманешь… Рок – это то, что нас бесит в людях. Рокер не может быть правильным – он должен всегда быть протестным, в чем-то отвратительным…

- Приехали. А что я вытворяла все эти пятнадцать лет по твоей милости?

- Вот именно, Мори. По моей милости. Шоу, выдумка… Часть твоего продуманного образа. Образа идеального рокера… А идеальный рокер – это считай что попса...

- Это я-то попса?!

- Мори, Мори… - Антоний обходит стол, подходит к Мори, протягивает к ней руки.

- Да я… Я всегда делала сложную, качественную музыку! Настоящую!

- Да, да, да, Мори, ты права… Не злись, я не хотел тебя обидеть. – Антоний кладет руки ей на плечи, смотрит в глаза. - Я не хотел принизить твою музыку, я сейчас вообще не о ней… Понимаешь, ты докручена технологиями до совершенства и генерируешь свою сложную интересную музыку за счет этих технологий. Во многом за счёт технологий, как ни крути. А людям этого больше не надо, - Антоний стучит ребром ладони по шее, - они наелись машинами, наелись их совершенством. Совершенство сегодня – это попса. - Антоний отходит от Мори, ходит по комнате и жестикулирует. – Они как с цепи сорвались, им теперь подавай простого, человеческого… Неправильного, средненького, плохенького, – как они сами. Такое они считают живым. И плевать им теперь на качество. Так что сейчас чем проще, тем…

- Чем хуже, тем лучше?

- Я бы не называл это «хуже», это просто… именно проще, понятнее, обыкновеннее, что ли. И это везде, в любом искусстве, в живописи вон тоже… Видела, какой ажиотаж был вокруг той выставки детских рисунков? – Антоний садится, жадно пьет воду из бутылки, продолжает говорить. - Именно детских! Знаешь, что это значит? Им надоели нейросети, имитирующие детские рисунки, надоел примитивизм взрослых художников, – им надоело всё хоть сколько-нибудь продуманное и созданное со знанием дела... И площадки… Молчу про то, что выставки в виаре давно сдохли, это уже удел третьего мира, дешевый аттракцион для бедных. А теперь они хотят не просто офлайновых выставок, они хотят чего-то такого дикого... Я бы даже сказал, маргинального! Намек на коммерцию – и всё, до свидания, провал. Никаких модных галерей, только неформальные сборища в каких-то заводских помещениях, а то и вообще на улице… И не дай боже они почувствуют, что им подсунули очередную модную галерею под видом заводского помещения. Они не хотят ничего, что им подсовывают! И в музыке то же самое. Сначала все так же пресытились концертами в виаре, дескать, не та энергетика. А теперь, значит, «не хотим ваших высокотехнологичных музыкантов, подавай нам безголосых певичек в барах – они хоть настоящие, живые, как мы»!

- Так я… Я же была этой безголосой певичкой в баре!

- Ну нет, безголосой ты никогда не была. Мори… Не-ет, из тебя такое не сделать. Публику не обманешь, она чувствует, где несовершенство настоящее, а где – фиктивное. Думает, что чувствует. Наша задача – держать руку на пульсе и очень аккуратно брать в оборот таких вот несовершенных, не допускать, чтобы они стали похожи на шоу-бизнес, и подавать публике под видом чего-то настоящего… понимаешь? Люди хотят обычных людей, и сейчас наша задача – создать для них идеальное несовершенство... А тебя откатить обратно до певички в баре уже невозможно. Особенно при помощи очередных технологий… Абсурд, сама понимаешь. - Антоний встает, снова подходит к Мори, кладет ей руку на плечо, смотрит ей в глаза. - Я сейчас скажу одну ужасно пошлую вещь. Но я буду откровенен, потому что ты это ценишь. Понимаешь, твоё время прошло... – Мори снимает руку Антония с плеча, отворачивается. – Прости, но это правда. Тебе нужно дать место другим. Расслабиться… Денег у тебя на целую жизнь, славы у тебя тоже было достаточно... Никто тебя не выставляет на улицу. Продолжай заниматься музыкой себе потихоньку в удовольствие… Ты ведь об этом мечтала? У тебя есть своя ниша, можешь дальше ехать по накатанной, выступать на корпоративах… Да и концерты у тебя будут, куда без этого. Я уверен, ты еще долгое время будешь популярной… В Париже вон, кстати, все билеты уже раскуплены.

- М-м, страны третьего мира, обожаю…

- Зря ты так, чудесный город, еще недавно процветал. Ну а Хэфэй и Найроби – это уж извини, теперь не твой уровень…

- Да ты… В голове не укладывается. Ты же из меня всё выжал! Голову мою вскрыл! Что, и там тебе мало человеческого?!

- Мори, успокойся. Никто не говорит, что ты не человек. Ридер – это был гениальный ход, очень нужный, мы сделали на нём кучу шикарного материала… Но и это уже не то. Твои мысли настоящие, но извлечены они при помощи технологий – то есть всё равно это получается некоторый аттракцион, это...

- Не человеческое. Я поняла. И ведь это ты меня такой сделал!

- И никогда об этом не жалел! Честное слово, Мори. Но вкусы меняются… Сама понимаешь.

Молчание. Мори смотрит на квадраты света на стене, Антоний постукивает пальцами по столу. Антоний прерывает молчание:

- Помнишь, как после внедрения Ридера тебя волновал вопрос – взял я тебя из того бара просто как сырье для своих экспериментов, или ты действительно была чем-то особенным?

- Еще как помню. Мои переживания по этому поводу вы прочитали и раздули на всю сеть.

- Так вот, ты действительно была особенной. Сама по себе, как личность, как человек. А потом мы тебя усовершенствовали, и теперь ты – исключительная. Но очень далёкая - от них, от всех нас...

- И сама от себя.

Мори резко разворачивается к двери.

[Конец проигрывания записи]

Вот так-то. «Извини, Мори, ты какая-то чересчур идеальная, а мода изменилась…». (Злость). Мода изменилась, мода изменилась… Что-то знакомое, не могу вспомнить…

[Активизация контекстного бота. Визуальный ряд: фотографии обнаженных моделей из старинных глянцевых журналов. Вербальный комментарий: «Около ста лет назад, в конце 1990-х годов, возникла мода под названием «героиновый шик». Подстраиваясь под новые веяния и требования шоу-бизнеса, модели, ранее вставлявшие себе силиконовые имплантаты для увеличения груди, были вынуждены…»]

Отбой. (Раздражение).

[«… извлекать их»]

Отбой! Отбой! (Злость). Ты можешь затыкаться после первой команды, не? Тупица… Отключить уведомления.

[«Уведомления отключены»]

Я же отключала эту подписку. Бесит…

Да, сто лет прошло, а в шоу-бизнесе ничего не изменилось. Одним сиськи силиконом накачали, другим голову техникой напичкали – и тут «упс, извините, девочки, нам бы теперь чего-нибудь более плоского»…

Воспоминание о посещении исторического музея, витрина с силиконовыми имплантатами.

Лечащая врач Мори с большой грудью и глубоким вырезом. Хирургический кабинет в Центре Нейротехнологий. Палата, в которой Мори восстанавливалась после операции (03.02.2089).

Серия неразборчивых визуальных образов – 4 сек.

(Надежда).

А может, всё это уловка? Может, он просто хотел вызвать у меня приступ боли… Посмотреть на мою реакцию и потом сделать из этого очередной материал. Как полгода назад, когда устроил мне разнос на пустом месте, а потом подал горяченьким: «Агония в отношениях скандальной рок-звезды и ее продюсера». (Злость). Нет, один и тот же трюк за полгода – это не про Антония. Сдается мне, что на этот раз это была не постановка. И возможно, зал передо мной уже действительно пуст.

Темный зрительный зал театра. Скучающий мальчик в красном пуловере на заднем ряду.

Ну или сидит где-то на заднем ряду один последний пиарщик, какой-нибудь мальчишка-практикант, да и тот норовит незаметно ускользнуть в фойе. Чего еще взять с этой немолодой приевшейся певички, о которой и так всё уже известно?

Нет, мальчик, подожди. Я приготовила для тебя кое-что интересное. Что-то у меня еще осталось для тебя. (Злорадство, надежда).

Не думать, не думать об этом раньше времени.

Серия неразборчивых визуальных образов – 5 сек.

Антоний, конечно, прав – всё меняется. Все начали отворачиваться от высокопарного, далёкого от них искусства. Они хотят причастности, а не преклонения... И, наверное, правильно делают. Они в очередной раз посягнули на грань между искусством и не-искусством, а она для того и существует, чтобы на нее посягать – иначе стагнация, смерть... Грань эта, конечно, всё равно никуда не денется, только подвинется немного – но, видимо, теперь не в мою сторону... Темный бар, синий неоновый свет, маленькая сцена в углу. Да, это ведь та же самая грань, которую я так хотела преодолеть… В каждом своем выступлении в тех вонючих кафешках, куда посетители заглядывали, только чтобы за чашку кофе получить полчаса бесплатного виара. Я выкладывалась на полную перед десятком равнодушных лиц, я несла туда себя и свою музыку, чтобы приподняться чуть выше всего этого...

Мори сидит после за барной стойкой. Какой-то человек маргинального вида подсаживается к ней, говорит хрипловатым голосом.

[Активизация архива памяти, проигрывание разговора с незнакомцем, дата неизвестна. Внимание, здесь и далее: недатированные воспоминания могут быть неточными и даже ложными. Данные события состоялись до внедрения системы «MentalReader» и воспроизводятся в том виде, в каком они были сохранены в личной памяти Мори на момент внедрения системы]

- Небось тоже хочешь туда? – Тыкает в сторону экрана на стене. – Вижу, хочешь… Зачем? Утолить свое самолюбие? Поверь мне, сейчас самое счастливое время твоей жизни – делаешь себе, что любишь, и нихрена за это не получаешь. – Смеется. – Никакой награды, кроме жидких аплодисментов в этой вонючей дыре. Без шуток, это лучшие аплодисменты в твоей жизни, детка. Самые честные. Не лезь туда, если хочешь остаться собой. Не омрачай свой роман с музыкой всем этим дерьмом. В этом грязном баре твои отношения с самой собой будут честнее и непорочнее, чем где-либо.

[Конец проигрывания записи]

Я тогда только фыркнула в ответ. Очередной торчок со своей жизненной философией. Я тоже смотрела фильмы про то, как большая сцена ломает нежных певичек, подумаешь, новый сюжет! Нет, я не хотела тешить шоу-бизнесом свое самолюбие. Мне не нужна была популярность ради самой популярности, ради денег и всякой красивой жизни. Я жила музыкой, понимаешь... Я была проводником, а она - языком, при помощи которого через меня с миром говорило что-то большее. Это был мой смысл, мое предназначение, что-то сродни религии… Я готова служить этой силе – и заплатить по её счетам, какими бы высокими они не были. Всего-то нужно было подарить её людям… А для этого нужно было обратить на себя внимание. Шоу-бизнес нужен был только как инструмент. Кто-то на мне заработает? Пускай. Скандалы, грязь, отсутствие приватности? Да плевать. Отсутствие свободы? Да пожалуйста, забирайте, что сумеете, – ведь внутреннюю, подлинную свободу, которая и составляет меня саму, вам не отнять! Так я думала.

А Антоний и не скрывал, чем придется жертвовать. Даже наоборот, пугал… Хотя, думаю, и тут была доля расчета: знал он, знал, что меня не напугает, а только раззадорит…

[Активизация архива памяти, проигрывание разговора с Антонием, дата неизвестна]

- Да, Мори, если ты не рисуешься и не занимаешься самообманом, – а мне кажется, что ты не врешь, я всё же немного разбираюсь в людях, – то всё это звучит очень возвышенно… и это пугает. Стоит ли идти к чистым целям грязными путями? Если бы ты хотела продаваться ради золотых пляжей или там романов со звездами и прочей шелухи, я был бы за тебя спокойнее. Хотя чего уж… Я бы тобой тогда не заинтересовался. Но ты должна понимать, что придется прибегнуть к средствам, которые тебе действительно не понравятся. Люди мало изменились за последние сто лет. Чтобы тебя услышали, мало хорошей музыки. Нужны скандалы. Нужен шум. Нужен шок. Нужно шоу. Я готов это устроить, это и есть моя работа… А тебе придется довериться мне.

[Конец проигрывания записи]

Конечно, я подписала контракт, не раздумывая.

Воспоминания о первом дне работы в продюсерском центре, о знакомстве с музыкантами из группы. (Удовольствие).

Всё шло отлично: мне дали профессиональную команду, мы записали шикарный альбом. Тогда же мне сделали первые нейромодифицирующие операции, - большинство касалось музыкальных способностей.Слух, на который я и так не жаловалась, стал абсолютным. Встроили всякие удобные примочки: теперь я могла сочинять и даже микшировать прямо в голове целые музыкальные композиции, сохранять и выгружать их. Еще помощники для генерирования стихотворных текстов... Ну и по мелочи, боты всякие для расширения кругозора, - полезно, чтобы находить новые темы для песен... Но даже эти невинные штуки, вспомогательные по своей сути, многим казались посягательством на чистое творчество.

[Фрагмент из архива документации, интервью Мори ведущему канала «Cyber-Art», 31.01.2077 г.]

«Все негодуют по поводу того, чем напичкана моя голова, – якобы от этого моя музыка становится менее настоящей, менее искренней… Однако никто не возмущается, когда музыкант хочет играть на профессиональном инструменте, а не на пластмассовой детской дудке, или когда художник покупает качественные дорогие краски… Всё это – средства, которые только помогают таланту раскрыться. Если нет таланта, никакие технологии не сделают из тебя настоящего музыканта…».

[Конец проигрывания записи]

Да, таких интервью я в те времена дала добрую сотню, наверное… Но осуждение было только нам на руку, так как усиливало интерес ко мне.

Так вот, альбом. Я боялась, что мне будут указывать, как и о чем петь. Но что было приятно и удивительно - никто не вмешивался, не исправлял, команда во всём меня поддерживала… Я начала думать, что шоу-бизнес не так ужасен, как его малюют. Я была очень благодарна за это Антонию. Он в ответ только повторял, что я талантлива без меры, а его дело – не мешать мне и просто продавать мою музыку.

На самом деле, пока я сочиняла музыку, он продавал меня. Точнее то, что делали из меня. Руки скульптора лепят статую из глины. Музыку они почти не трогали, но меня – меня они создавали кропотливо, словно статую. «Людям интересны люди» – любил повторять Антоний. Он придумал заковыристую легенду о моём появлении в шоу-бизнесе и постоянно присылал мне так называемые сценарии с описанием всего, что он про меня ещё насочинял, а я со временем начала согласовывать их почти не глядя. Вскоре я обнаружила, что впутана в десяток каких-то не очень красивых историй. Интервью у известного блогера, Мори расспрашивают по поводу одного из вымышленных скандалов. (Раздражение). Всё это отнимало время и портило мои ещё даже не состоявшиеся отношения с другими звездами, политиками и целыми корпорациями. Да, было мерзко, но я терпела. Один из первых концертов Мори, полный зал слушателей, свет прожекторов режет глаза. (Радость). Зато у меня были гастроли, были полные залы, были миллионы слушателей. За три года – пять альбомов, десяток клипов… Мы с моей музыкой служили своему предназначению - и я была счастлива.

Со временем я привыкла ко всему, что воротил с моей жизнью Антоний. Меня поливали грязью голодные до сенсаций каналы желтые издания, мои слова вырывали из контекста, коверкали смыслы моих текстов, а я только усмехалась в ответ: «И это всё?». От моей прошлой жизни и привычного круга знакомств не осталось ничего, – впрочем, я не слишком этим дорожила, у меня были другие приоритеты. Вокруг остались только Антоний и команда подобранных им музыкантов, да какие-то сомнительные знакомые с закрытых вечеринок, где я периодически нажиралась и устраивала показательные дебоши, если это входило в планы Антония… А на следующее утро без интереса пролистывала новости о том, как скандальная рокерша Мори нарушает размеренное течение жизни гламурной тусовки. Одна из закрытых вечеринок в квартире известного писателя. Разговоры с известными людьми. Сын иранского миллиардера неудачно шутит о Мори и ее музыкальной карьере. (Злость). Мори верхом на сыне иранского миллиардера, льет ему на голову шампанское из бутылки и смеется (Злорадство). Да, вот это было круто, я тогда реально вошла в раж и оседлала того, кого не следовало. Мне было смешно, а Антонию – нет. Антоний в своем в кабинете, в ярости, орёт, отчитывает Мори. Он орал, что эти светские сборища – дело тонкое, и мне там можно всё, но только по его, Антония, сценарию, а если мне и впрямь нужно выплеснуть агрессию, то я могу с ним согласовать, где и когда это лучше сделать. А теперь, оказывается, я – попса, потому что всё это время играла по его сценариям! (Злость).

Когда ты публичен – ты в заложниках. Что бы ты ни делал, ты в центре внимания. И чем меньше ты хочешь что-то показывать, тем больше они хотят об этом узнать. Всем интересна твоя злость, твоя усталость, твои слабости и твои страхи… Разумеется, если они правильно сервированы, а Антоний в этом спец. И всё же я снова и снова поднималась, отряхивалась, пожимала плечами и думала с усмешкой: «Это и есть ваша страшная цена популярности?». Пока моя музыка доходила до тех, кому она предназначалась, всё остальное казалось мне ерундой.

Воспоминание о вечере с Борисом у них дома. Борис читает статью, резко выключает экран и уходит в другую комнату, не глядя на Мори. (Боль, стыд).

Стало больнее, когда вся эта грязь начала касаться не только меня. Когда появился Борис… Антоний, помнится, был крайне доволен: «Наконец-то, Мори, у тебя появилось что-то кроме работы, а то я задолбался уже сочинять тебе жизнь». И поехало… Обмусоливание подробностей нашей жизни, правдивых и вымышленных. Свадьба, совместная жизнь, рождение Марка – всё вытаскивали наружу, изучали, обсасывали, оценивали… Но за шесть лет совместной жизни мы к этому привыкли.

Кадры из новостей. Похороны Бориса. (Боль, страх). А потом, когда Борис погиб… Я не ждала уважения к своему горю или хотя бы молчания – слишком хорошо знала Антония и всю его шайку... Очередная тема им на съедение, очередной контент. Все обсуждали обстоятельства его смерти, раскапывали новые подробности нашей личной жизни, пристально следили за мной и критиковали каждый шаг... Было больно, но всё еще терпимо.

Через полгода я достаточно оправилась, как мне казалось, и вышла на запланированные гастроли. Загородный дом родителей Бориса, Марк гуляет по двору. Марка я на время гастролей оставила им, как обычно. Спустя два месяца, мы тогда колесили по Южной Америке, я узнала из всех каналов, что я плохая мать, – настолько плохая, что родители мужа отказывают мне во встречах с сыном и хотят отнять родительские права. Семейный ужин в ресторане с Борисом и его родителями, они выглядят надменными, над столом висит напряженное молчание. (Злость). Они, дескать, всегда считали, что я распоследняя шлюха, только при жизни Бориса благородно об этом не заикались. По их мнению, я не интересуюсь жизнью ребенка, по полгода его не вижу, но при этом успеваю дурно на него влиять… Я с трудом дотянула до конца гастролей – всё бросить и приехать сразу стоило бы мне слишком дорого. (Стыд). Да, они попали в точку – воспитанием сына всегда больше занимался Борис, и теперь я чувствовала себя виноватой, а их – в чем-то правыми... Как только я вернулась, и у меня не получилось поговорить с ними по-хорошему, – меня даже не пустили за ворота, – я подала в суд. Накануне суда, в жутком состоянии, я доползла до Антония, – больше не у кого было искать поддержку. Я ведь привыкла считать Антония чем-то вроде друга. Эдакого друга с серьезной профдеформацией, на которую надо делать скидку…

Антоний открывает дверь, на лице довольная улыбка, кидается поздравлять Мори.

[Активизация архива памяти, проигрывание разговора с Антонием, дата неизвестна]

- Какая же ты умничка, Мори, всё как по нотам! Пошли, покажу тебе сценарий, по которому завтра всё должно разыграться в суде… Если это не заставит рыдать весь интернет, то я продам свой продюсерский центр! Нет, я абсолютно уверен, что это будет бомба!

- Антоний… Что ты несешь? Это суд! Про меня и моего сына! Ты хоть понимаешь?

- Мори, ну мы же договорились обо всём. Я присылал тебе весь этот сценарий еще перед гастролями. Ты что, забыла?

- Что?!

- Ну как, мы настраиваем твоих свёкров против тебя, они отказывают тебе во встречах с сыном…Ты что, не читала? Ты так хорошо играла, я был уверен, что всё продумано…

- Твою мать, ты и это превратил в цирк? Я не могу поверить!

- Мори, ты чего, мы же договаривались!

- Я ненавижу тебя!

Мори мечется по комнате, Антоний выглядит растерянным и напуганным.

- Я больше не могу, слышишь! Я больше не могу продаваться. Хватит! Хватит! Ты всю мою жизнь превратил в гребаное шоу! Я хочу закрытого от прессы суда, а иначе я разрываю контракт! И плевать на всё, плевать на убытки, плевать на штрафы, забирай! Всё забирай!

- Мори, успокойся ты ради всего святого! Будет тебе закрытый суд, будет всё что ты хочешь, будет… Только не сходи с ума, прошу тебя. Я и подумать не мог, что ты не читаешь мои сценарии, ты всегда такая дотошная во всём…

[Перемотка]

Мори рыдает на диване, Антоний сидит рядом и гладит ее по плечу.

- Как ты могла подумать, что я откажусь от тебя из-за такой ерунды! Да к черту вообще этот сценарий. Но впредь ты их всё-таки читай, ладно? А то вон как некрасиво может получиться. Поезжай домой, отдыхай. Завтра будет суд, закрытый, никакой прессы… Ты его точно выиграешь, с твоими-то адвокатами… И забудем как страшный сон.

[Конец проигрывания записи]

А на следующее утро я проснулась, - фигура речи, едва ли я спала в ту ночь, - невинным ангелом и несчастной жертвой шоу-бизнеса. Все СМИ гудели о том, до чего циничный продюсер довел несчастную рок-звезду, о том, как Антоний хотел сделать цирк из этого суда, и вообще изображали его самого и его команду в самых черных тонах. Конечно, всё это было сделано с подачи Антония. Он не растерялся и сделал новое шоу, он ведь может всё превратить в шоу, не пожалев даже собственной репутации. Небось, еще и искренне считал, что он меня таким образом поддерживает… Стоит ли говорить, что акции его продюсерского центра после этой истории только выросли.

Я, конечно, выиграла суд, и сын остался со мной – такой маленький, но уже такой чужой… (Боль). Всё закончилось в мою пользу, но я впала в какую-то чудовищную апатию. Эта история высосала из меня последние силы. Следующие месяцы весь мир обсуждал, как я погружаюсь в пучины депрессии, сижу на таблетках, хожу к психотерапевту. Мне казалось, что у меня не осталось ничего. А тот, у кого ничего не осталось, не может создавать музыку…

Мори целыми днями дома, лежит на диване в темноте, равнодушно листает ленту новостей, не может заставить себя дойти до кухни. Мори просит няню пожить у них, у неё нет сил общаться с Марком. (Стыд, боль).

Тогда Антоний снова решил прийти мне на помощь. В своем стиле, конечно, с выгодой для себя. Он предложил внедрить мне в мозг систему по контролю над нейромедиаторами: это позволило бы мне управлять своим эмоциональным состоянием. Новое слово в психиатрии, все дела. Мои предыдущие нейромодификации касались в основном только музыкальных способностей и не затрагивали такие глобальные области психики, а это было кое-что посерьёзнее. Но мне было уже всё равно, и я согласилась.

Смешно: мы используем технологии, чтобы лучше взаимодействовать с самими собой. Там, где должно быть пространство этого взаимодействия – пропасть, напичканная электроникой.

Собака в электрическом ошейнике.

Терьер, который был у Мори в детстве. Терьер грызет тапки, хочет гулять, воет, Мори не хочет выходить, сидит в планшете и злится на собаку. (Стыд).

Нет, не так, даже не взаимодействовать, а управлять, вот чего мы хотим. Нам просто нужен электрический ошейник, чтобы наше внутреннее животное нас слушалось. Оно всё время мешает, мешает быть удобными, эффективными и довольными… А у нас нет времени налаживать с ним контакт.

Серия неразборчивых визуальных образов – 5 сек.

Треугольник, обозначающий модель психики по Фрейду. Каждая из вершин подписана: «Я», «Сверх-Я» и «Оно». Треугольник превращается в тетраэдр – сверху появляется четвертая вершина, подписанная «Техно-Я», соединяется прямыми линиями с остальными вершинами. Тетраэдр вращается в абстрактном пространстве.

Техно-Я. Или Техно-Эго. Красивая идея. Интересно, додумался кто-то до неё, кроме меня? Во времена Фрейда устройство психики еще можно было описать плоской фигурой, но теперь по милости человека она обрела трёхмерность. Нам бы сначала разобраться, где заканчивается власть сознания и начинается зона ответственности того же бессознательного… Но нет, взялись городить четвертую вершину. Сделать это не сложно – а вот осмыслить сделанное... Я иногда уже не понимаю, где заканчивается моё Я и начинается это самое Техно-Я… И эта идея про тетраэдр – она моя, моя собственная или подкинутая мне моим Техно-Я? И что значит «собственная»? Где вообще заканчиваюсь Я и начинаюсь…я?

Серия неразборчивых визуальных образов – 6 сек.

Так вот, некоторое время спустя после этой операции началось мое эмоциональное возрождение. Я снова смогла писать музыку. Всё пережитое я выплеснула в новом альбоме «Эра Шизофрении», который имел невероятный успех. Миллиарды просмотров, билеты разлетелись моментально, я купалась во внимании и любви фанатов. Жизнь вернула меня на сцену, сцена вернула меня к жизни, и я снова была почти счастлива. Все думали, что это операция так здорово помогла, но дело было не в ней.

Серия неразборчивых визуальных образов – 9 сек.

(Радость).

Именно тогда я познакомилась с тобой…

Серия неразборчивых визуальных образов – 5 сек.

(Злорадство).

Но на этот раз я была опытнее и хитрее. Я знала, что рано или поздно они получат и тебя, - и отнимут, непременно отнимут, используют, превратят в очередной инфоповод, опошлят, уничтожат… Всё что угодно, чтобы еще выше поднять мой рейтинг. Я задалась целью оставить тебя себе. Не дать им узнать о твоём существовании. Как это сделать, когда за мной следят миллионы? Естественно, не рассказывать ни знакомым, ни текстам, никому. Но в первую очередь – тебе. Ни в коем случае не дать тебе понять, что ты значишь для меня. Не выходить на контакт с тобой лишний раз – но и не избегать, чтобы не вызвать подозрений. Не смотреть лишний раз в твою сторону. Не искать неформальных встреч. Добровольно отказаться от тебя, спрятать тебя в своей голове и никому никогда не показывать! Вот так скупо выглядело моё обладание тобой, - но какое же это было счастье… У меня снова появилось то, что принадлежало только мне. Нетронутое, незамаранное их жирными пальцами… Моя бесценная тайна.

Иногда мне казалось, что твоя ценность заключалась не в тебе, а в самой тайне, в том, что о тебе никто не знал... Может быть, я просто превратила тебя в символ своей независимости, своей внутренней свободы, ну или того, что от нее осталось.

Так или иначе, с тобой ко мне вернулась музыка.

К сожалению, воспоминаний о тех временах хоть и много, но тебя в них нет, – поэтому не хватает каких-то соединительных элементов, без которых эти воспоминания как подвешенные в пространстве блоки… Здание памяти разваливается.

Стройка, которую видно из окна школы Мори. Учитель истории читает работу Мори и качает головой. (Стыд).

Как будто в голове есть отдельные заученные исторические факты, но они не связаны пониманием исторического процесса…

Так прошло года три или около… После резкого всплеска всё постепенно выровнялось: я писала музыку, мы ездили с концертами, всё шло своим чередом. Но Антоний был недоволен: после всех этих ярких и насыщенных скандалов ему было непонятно, что делать со мной дальше. Повышать градус накала? Да куда уж больше… Интерес публики ко мне был всё еще высок, но вот-вот мог пойти на спад. А может, Антоний чувствовал, что я не принадлежу ему целиком, что во мне появилось нечто ему недоступное, и это его бесило. (Злорадство).

Антоний бродит по кабинету из угла в угол, говорит, что ему нужно что-то принципиально новое.

Поздний вечер, Мори просматривает на экране монитора отдельные фрагменты будущего клипа. Звонок, восторженный голос Антония, он требует, чтобы Мори немедленно приехала к нему.

[Активизация архива памяти, проигрывание разговора с Антонием, дата неизвестна]

Мори в кабинете Антония. Антоний крайне возбужден.

- Ты слышала про систему «Mental Reader», которую разработали ребята из Центра Нейротехнологий? Ну, чтение мыслей? Её уже опробовали на преступниках, и она отлично себя показала! Я видел результаты, это что-то. А теперь прикинь, что будет, если ты станешь первой… Первой знаменитостью, которая согласится на это? Да мы с тобой взорвем историю шоу-бизнеса! Это тебе не обнаженка в сети, а? Это… Это новый уровень эротизма!

- Ты серьезно? Позволить всему миру читать мои мысли? Это не эротизм, это порнография, Антоний. Еще немного, и ты сделаешь публичным содержание моих кишок.

- Ой, Мори, только не надо делать из меня монстра. Я же тебя не заставляю… - Антоний поднимает ладони вверх. - Не заставляю. Это непростое решение, я дам тебе время подумать…

- Нет, это ненормально. Я не хочу.

- Мори, ну а чего тебе скрывать? Тебя все и так уже знают как облупленную.

- Нет, нет, нет! Хватит!

[Перемотка]

Антоний повернулся спиной, смотрит в окно, руки сцепил сзади.

- Не забывай, что как проект ты себя почти исчерпала, и это – единственная возможность снова поднять тебя на пьедестал. А если нет – то мне, к сожалению, будет неинтересно с тобой дальше возиться.

[Перемотка]

Антоний сидит за столом, разочарованно смотрит на Мори.

- Ну нет, значит нет, я не собираюсь тебя уламывать. Видимо, ты не на всё готова ради своего искусства.

[Конец проигрывания записи]

Да, бурно мы тогда поругались… Я была в растерянности, ведь дела мои шли хорошо как никогда, я вообще считала, что переживаю расцвет, и тут такое, на пустом месте… «Исчерпала себя как проект».

В итоге уломать меня оказалось несложно. Антоний быстро показал мне, как будет выглядеть забвение… Дал мне его почувствовать. Переговоры о гастрольном туре застопорились. Из команды неожиданно ушло несколько надёжных людей. Меня не снимали, про меня не писали, не говорили… Я как будто начала проваливаться в трясину. (Отчаяние).

Разговор с Антонием у него в кабинете. Антоний серьезен и холоден.

[Активизация архива памяти, проигрывание разговора с Антонием, дата неизвестна]

- Я тебя позвал, Мори, чтобы узнать о твоем окончательном решении. Я боюсь, что кто-то из конкурентов меня опередит, потому что эта идея носится в воздухе. Разработчики улучшают Ридер чуть ли не каждый день. Я не могу упустить такую возможность. У меня есть один молодой артист, который согласен. Но первое место в очереди я пока держу за тобой. Не согласишься – дело твое... Но учти, вряд ли я придумаю для тебя еще хоть один интересный ход.

Короткая пауза. Мори смотрит в сторону.

- Я согласна…

- Ну! Я не сомневался. - Антоний с облегчением ударяет ладонями по коленкам, с улыбкой смотрит на Мори.

[Конец проигрывания записи]

Антоний был прав, Ридер оказался гениальным решением. Простой публичностью сейчас никого не удивишь: анонимности давно не существует, со времен наших прабабушек, если не дольше. Каждый может узнать о другом всё, что угодно – проблема в интересе. Люди мало чем интересуются, кроме самих себя. Нудистский пляж, множество голых тел. Наша современная анонимность – это анонимность голого на нудистском пляже: ты абсолютно обнажен, но вокруг тысячи таких же, и никому просто нет дела до твоего тела... Пока ты не найдешь способ привлечь к себе внимание. Борьба Антония – это борьба за внимание. Чтобы завоевать внимание, нужно или прийти одетым… Мусульманка в черной закрытой одежде на пляже. Или обнажиться сильнее, чем окружающие. Снятый скальп. (Отвращение). Примерно это я и сделала.

Да, это была бомба. После операции весь мир, казалось, притих и осторожно наблюдал только за мной… За тем, что происходило в моей голове. Меня буквально обволакивала смесь всеобщего любопытства и отвращения, ведь в моих мыслях оказалось много такого, чего не должно быть в голове у цивилизованного человека. Споры об этической стороне всей этой истории разрывали интернет на части. В мир победившего равноправия и взаимоуважения ворвались мои мысли – тяжелые, полные ненависти, подавленные и загнанные культурой под черепную коробку… Оказалось, что у меня всё плохо с левыми, с правыми, с верующими, с глупыми женщинами, со слишком умными женщинами, с ментальными инвалидами, с мужчинами в принципе, с Антонием в частности, и даже с сыном… (Стыд). Технический прогресс, - эта попытка уйти от животного в себе, – привел к осознанию, насколько я животное. Какое архаичное, первобытное у меня сознание. Агрессия, страх, секс, злость, снова страх и агрессия.

Обращенная в машину на свои тридцать процентов, нафаршированная техникой и доведенная, по словам Антония, до совершенства, я наконец ощущаю себя животным в полной мере. Я чувствую, как я пахну, кровоточу и боюсь. Я хочу выжить любой ценой, я хочу выиграть, забраться на вершину пищевой цепочки, получить и уничтожить Антония...

Музыка, искусство, тонкие материи? Не смеши меня. Я увидела, что всё это – только средства в конкурентной борьбе. У меня отняли мою музыку.

Единственное, что всё еще принадлежит мне – это ты.

Ты, ты, ты… Опять я упустила нить. Так вот, всё было не так просто. Я не теряла даром время между первым и вторым предложением Антония. Я решила, что соглашусь на Ридер, только если найду способ сохранить какую-то часть себя. Сначала я надеялась, что в голове можно создать зону, куда будет доступ только для меня.

Кабинет главного биоинженера из Центра Нейротехнологий. Биоинженер лет сорока в зеленой форме сидит за столом. На столе - 3D-проекция модели мозга.

[Активизация архива памяти, проигрывание разговора с нейротехнологом, дата неизвестна]

- Нет, к сожалению, это пока невозможно – всё, что происходит в вашем сознании, будет расшифровано автоматически. Система считывает самые разные импульсы, и всё, что ей удается распознать, она условно делит на вербальное и образное мышление – чистая механика. Ещё она считывает некоторые эмоции, но это отдельно. Так вот, всё, что Ридер может расшифровать, он превращает соответственно в текст и картинки. Это если упрощенно объяснять. Да и само это деление довольно упрощенное, грубое, но что делать, так оно понятнее человеческому восприятию. Конечно, в стенограмму попадает много мусора, наслоений, помех, каких-то фрагментарных непонятных образов… Мыслительный процесс очень сложен для расшифровки. Поэтому со стенограммой в конце работает человек, расшифровщик – он придает ей внятную структуру, организует её, описывает визуальные образы... Но он не занимается цензурой, не имеет права, таковы условия нашего договора. А если вы не хотите чем-то делиться с заказчиком, то увы, единственный выход - удалить эти воспоминания. Вы не вспомните – никто не узнает. Думаю, вы слышали о таких операциях, они довольно дорогостоящие, но некоторые прибегают к ним для лечения психологических травм, к примеру… Но я бы, конечно, не советовал делать такое без надобности. Психика – сложная штука, нельзя точно предсказать, как оно потом отзовется… Так что подумайте хорошенько.

- И что, эти воспоминания совсем стираются, начисто?

- Мм… Скажем так, мы пока не нашли ошибок в системе. Но, я повторюсь, мы тут имеем дело с очень сложными структурами, не всё до конца понятно... Возможно, эти воспоминания отправляются в какую-то скрытую область в глубинных слоях сознания, так называемую рекреационную зону, – об этом в последнее время много спорят, проводят исследования… Так что я ничего вам не могу до конца обещать. Кроме того, что это действительно очень рискованное мероприятие.

[Конец проигрывания записи]

Да, я вырезала тебя. Сознательно тебя уничтожила. Проснулась после операции и обнаружила изрешечённую пулями память.

Металлическая дверь в отверстиях от пуль.

Книга с вырезанными из текста прямоугольниками слов.

Нюанс в том, что удалённые воспоминания – это не вырванные бесследно страницы. Это вырезанные из текста слова, и от них остаются дыры. Я не помню, что это были за слова, но дыры, дыры я вижу прекрасно, и я знаю, что у меня был некто, от кого они остались...

Понимаешь, это было необходимо, чтобы спасти тебя. Да нет, не тебя, что я вру. Так я спасала себя. Только себя, только своё... Эти дыры были моим спасением. Пальцы гладят страницы книги с вырезанными словами. Всё содержимое моего сознания стало доступно Антонию и всему миру, но я могла часами любовно гладить пальцами краешки этих дыр, разглядывать их форму и знать, что там, в их пустоте, скрывается то, что принадлежит только мне одной. У меня осталось ощущение тайны, ощущение чего-то моего, личного, никому не доступного… Пусть даже и мне. Это чувство хранило меня, пока я по капле переставала принадлежать себе, пока текст этой книги выставляли на всеобщее обозрение и продавали слова по частям. Всё это я смогла пережить.

Главное, что где-то там, очень глубоко, в рекреационной зоне, у меня всё еще есть ты…

Да-да, именно так.

Если мальчик-практикант достаточно сообразителен, то он уже связывается с Центром Нейротехнологий. А если нет, то я проясню – не так давно мне написали из этого центра, что нашли ошибку в системе удаления воспоминаний. Воспоминания действительно не удаляются полностью, они остаются в рекреационной зоне. А, стало быть, и ты...

Ну вот и всё, теперь мне остается только ждать. Антоний радостно потирает руки и ухмыляется. Они не упустят такой шанс. Скоро, совсем скоро тебя извлекут обратно в мою память, я вспомню тебя – и тут же потеряю, раз и навсегда… Потому что в ту же секунду ты станешь достоянием Антония, его шайки и миллионов зрителей. Ты возникнешь в моей памяти, а также в моей новостной ленте, во всех таблоидах, журналах, передачах и новостях, в чужих глазах, на чужих языках – везде. Но зато я узнаю, кто ты и как ты выглядишь, мужчина ты или женщина, человек ли вообще? Чем таким я обладала, чем не захотела делиться ни с кем?

Я больше не могу, понимаешь. Мне невыносимо. Я хочу снова получить тебя – хотя бы в прошлом, в виде воспоминания… Хотя бы в качестве того, что у меня было, и что я утратила. Это лучше забвения. Обладание тобой я променяю на возможность тебя увидеть… Может быть, это и есть любовь? Любовь. Какое уставшее, опустошенное от использования слово… Другого у меня нет, прости. Прости, прости, прости…

Серия неразборчивых визуальных образов – 8 сек.

Господи, я же вот-вот узнаю, кто ты… (Страх). Лучше даже не думать об этом, слишком страшно. Что я наделала, зачем?

Почему мне так страшно-то, а? Как будто сейчас вывернет. Не хочу прибегать к нейромедиаторам. Животное во мне бунтует… Успокойся, тише, тише, прошу тебя. Чего я так боюсь? Что они не смогут вытащить воспоминание о тебе? Ну не смогут и не смогут, хуже ведь не будет, просто всё останется на своих местах… Надо успокоиться.

Конечно, надо быть готовой к тому, что завтра я проснусь, и ничего в моих воспоминаниях не изменится. Зато если я зайду в свою память, а там – ты… (Надежда).

Вот только вдруг там… А ты ли это будешь? А если не… Ах ты, чёрт… (Отчаяние).

Серия неразборчивых визуальных образов – 9 сек.

Антоний не упустит такую возможность. Никогда! Даже если он не достанет эти воспоминания… Да даже если ты просто ему не понравишься… Покажешься недостаточно… Эти суки же просто создадут кого-нибудь вместо тебя! Так, как им будет выгодней. И воспоминания выдумают, и засунут это всё в меня... О чёрт, что же я наделала… Я ведь не узнаю, не почувствую разницы. Чёрт, чёрт, чёрт… И зачем я думаю об этом, подсказываю… А, да какая разница, Антоний и так на шаг впереди. Плевать. Да нет, не плевать! Скорей, скорей бы... (Страх). Им ведь нужно время, чтобы это сделать, да? Сколько, дня два, не меньше… А если я вспомню тебя в ближайшее время, то есть надежда, что это и правда ты. (Тревога, отчаяние).

Глупая, глупая Мори, хотела всех обмануть… Дура, тупица. Ненавижу. Всех ненавижу. Обведут меня вокруг пальца. Получу я свои воспоминания! Как я пойму, что ты – это ты, а не их игрушка? Да никак! И ничерта мне Антоний не скажет. Что я, не знаю эту гниду…

Серия неразборчивых визуальных образов – 12 сек.

Как же я устала… Устала. Не могу больше думать. И не думать не могу.

Что бы я ни вспомнила… Ты ведь появишься в моем опыте, в моем прошлом, так? А по-настоящему или извне – я всё равно не пойму. Да и что значит «настоящее»? Что значит «моё»? Пока я верю в твою подлинность – это и будет «моё», разве не так? В конце концов, Техно-Я - это тоже я. Пора бы уже полюбить и её… То есть себя. Эту себя.

А ты… И ты туда же! Даже ты предаёшь меня. Я так надеялась, хранила тебя, а ты… Да к черту тебя. Всё к черту! Я сдаюсь. Вот вам новый контент, уроды!

Серия неразборчивых визуальных образов – 2 мин. 21 сек.

Мори пытается медитировать, представляет свое тело, внутренности, расширяющиеся и сжимающиеся легкие. Визуализирует свой мозг и встроенные в него системы. (Успокоение).

Мори выключается на 8 мин. 15 сек., потом снова включается.

Читала недавно… Или кто-то из ботов нашептал… Что мозг дан нам для выживания, а не для того, чтобы познать самого себя. Хорошая мысль… Если так, то мой напичкан техникой только для того, чтобы мое выживание было наиболее эффективным. Вот сейчас что я сделала? Просто еще один ход, чтобы отвоевать место под солнцем. Хэфэй же вернется завтра в мой гастрольный тур, да? После всего-то этого. Конечно, вернется… А ты здесь совершенно ни при чем. Я, выходит, просто принесла тебя в жертву в борьбе за вершину пищевой цепочки. Точнее, не я, а животное во мне… Вот оно где, моё маленькое животное. Это его я так стремилась от них спасти, а не тебя. А оно всё это время было со мной и пыталось спасти меня, пока все остальные меня предавали. Обеспечивало мне пищу, тепло, защиту, всеобщую любовь и место поближе к вершине…

Вот чего у меня на самом деле никому не отнять…

Вот то, что принадлежит только мне.