Тишина-Семь-и-Забвение

Глава 1

Дождь

Мальчик был тощий, как листовидка, и Тишина в очередной раз подумала, что это слишком легко. Она могла бы всё закончить ещё несколько дюжин назад. Вернулась бы домой, смыла с себя слой миценовой краски, приняла ритуальную позу «улыбка», глядела бы на фрактальный барельеф — копию последней работы отца, — наслаждаясь печалью великой поэзии, пока дремота вползает во все суставы и отключаются последовательно коготки, лапки, голени, бёдра; исчезают запахи и формы, стихает шёпот Разума; исчезает она сама, растворяясь во тьме. Тихое извращённое удовольствие.

Кетцаль свидетель, ей нужен отдых. Нельзя без последствий бодрствовать столько циклов подряд.

Но она оставалась здесь, в укрытии из высохших кленовых листьев, в позе «покой», с двумя правыми на струнах скрипки, с оптическим прицелом перед глазами.

Мальчик был последним из кладки.

Имя-запах — Дождь-и-Муравьиный-Сахар-Хмурым-Утром. Или, если коротко, просто Дождь. Об этом Тишина старалась не думать. Имя ни к чему, оно только усложняет задачу. Тем более — такое. Дождь. Имя её отца. Так себе совпадение — у каждого шестого в этой части мира в имени есть слог «Дождь». И всё же при мысли об этом сердца начинали сбоить.

Братья и сёстры мальчика — ровно дюжина дайсов — вернулись в безвременье Кетцаля. Их отправила туда Тишина, потратив на работу почти три цикла.

Остался только этот мальчик, и от объятий Кетцаля его отделяло два последовательных удара её сердец. Раз, два, незаметное движение коготками правых верхних — и скрипка проснётся.

Но Тишина не спешила.

Миром окончательно завладела ночь, а мальчик всё сидел у окна. Отвлёкся только чтобы нанести на хитин миценовый слой, а потом вернулся на прежнее место — и теперь сиял синим и лиловым. Его раскраска была демонстративно неравномерной, антихудожественной, как если бы он специально постарался не привнести ни толики гармонии в этот мир. Такое трогательное бунтарство. Мальчик нравился Тишине. Он был похож на неё.

Возможно, подумала Тишина, когда-то и я сидела вот так у окна, не подозревая, что неподалёку притаилась смерть со скрипкой.

Смерть. Запретное слово. Хорошо, что Разум её не услышит. Тишина мысленно поблагодарила Жабу.

Она терпеть не могла жаб и ненавидела это имя, которое совершенно не шло нескладному имаго с искусственными жвалами, но Жаба уверял, что имя успешно отпугивает не только Тишину, но и все беды, несчастья, а также «Саранчу». Тишина в этом сомневалась — именно бойцы «Саранчи» лишили Жабу жвал — последних на его веку, так что Жаба был вынужден мириться с позором искусственного хитина. Жаба был одиночкой, не стеснялся использовать современные биотехнологии для продления жизни и жевать ему было на шёпот Разума. За такими, как он, рано или поздно приходят ребята из «Саранчи», но с Жабой они поступили гуманно — всего-то вырезали семенники и выломали мандибулы.

Вести диалог с изуродованным Жабой было физически неприятно: без семенников что-то нарушилось в секреции феромонов, так что речь его сделалась, плавучей; смыслы раздражающе ускользали. Зато его мицелии были лучшими на рынке, настоящим произведением искусства, к тому же Жаба умел не задавать лишних вопросов. Возможно, этому его научило общение с «Саранчой».

Жаба выращивал краску на все случаи. Для самой яркой люминесценции и для лучшей маскировки. Для усиления запахов (мицены такого рода пользовались популярностью у общественных деятелей и артистов). Для ослабления. Для искажения — полного или частичного. Тишина исправно заказывала у Жабы свой особенный миценовый коктейль. В её краске были полностью купированы люминофорные свойства при сохранении согревающих (стандарт для охотников и «Саранчи»; никто не захочет светиться как кетцалево древо, идя на тайную ночную операцию). А ещё грибы, заботливо выращенные Жабой, умели глушить обратную связь с Разумом, позволяя Тишине оставаться наедине с собой.

Так что сейчас Тишина могла думать о чём угодно, хоть бы и о смерти — никто её не услышит. Даже Разум. Даже если решит зачем-нибудь слушать именно её — безумная перспектива, если вдуматься.

Приятной стороной работы, которую Тишина выполняла для «Саранчи» была именно эта возможность выпадать из общего течения в своё собственное, личное время. И никто её не осудит. Ведь она на задании.

Неужели Тишина просто воспользовалась случаем побыть наедине с собой? Построить, а потом разрушить целые дворцы и города, целые лабиринты из крамольных мыслей и воспоминаний, не опасаясь, что кто-то заметит и осудит её изоляцию.

Нет. Это не всё.

Тишине казалось, что они с этим мальчиком как-то связаны. Как будто не она одна выпала из потока, но и он тоже. Как будто они разделили этот маленький побег на двоих. Было что-то уютное в том, чтобы вот так, пусть и через оптический прицел, смотреть на его сине-лиловое свечение и делать вид, будто они могли бы поговорить, если бы захотели, и молчат исключительно потому, что она — Тишина, а он — Дождь, и ничего больше им не нужно.

Тишина вынула из ранца ритуальные дайсы — один чёрный, из переплавленного хитина медведки с красными точками цифр. Второй — бледно серый с изумрудными прожилками. Такими же были украшены надкрылья самой Тишины. Она выбросила дайсы — привычным автоматическим жестом — и только потом подумала, что не стоило этого делать сейчас.

Можно просто не смотреть. Но это — лишний расход кармы, как непременно укорил бы её Небо. Раз уж ты обратилась к Кетцалю за советом, имей смелость этот совет принять.

Три и четыре. Семь. Несчастливое число.

Её число — с самого рождения.

Она вылупилась седьмой, и кто-то остроумно вписал семёрку её вторым именем, а первое Тишина получила за молчание: из-за белковой недостаточности у неё была нарушена секреция, и неопытная медсестра не сразу поняла, что Тишина жизнеспособна. Старшие шестеро, крикливые, громкие и куда более понятные персоналу общинного дома, умерли через два цикла. А Тишину, слабую и молчаливую, выкормили порошковой смесью.

Из всей кладки выжила только она.

Несчастливая семёрка навсегда осталась с ней — в имени и в судьбе.

Крылья

Мальчик пошевелился. А потом резко, так что Тишина едва не дёрнула от неожиданности струну, расправил надкрылья. Синее миценовое свечение только подчёркивало красоту узора. Кое-кто наносит подобную резьбу на хитин в салонах. Чаще всего — после второй линьки. Достаточно взрослые, чтобы иметь право на подобное решение, но слишком юны, чтобы оценить его нелепость.

У мальчика по имени Дождь это было врождённым дефектом. Не только у него — у всех его братьев и сестёр. Тем легче было их разыскать.

Красиво, странно, неправильно — но не потому «Саранча» подписала приговор этим детям.

Самыми поразительными были крылья. Тишина в который раз восхитилась их красотой и, как ни странно, уместностью. Это были полноценные крылья имаго, почти такие же, какие получила после четвёртой линьки сама Тишина. Но Дождь (Тишина знала это совершенно точно) линял всего раз. Он был робкой нимфой, и никакого права на крылья ещё не имел.

А значит, возникал вопрос: какими станут эти крылья после третьей, а главное, после четвёртой линьки? Не позавидует ли им Кетцаль, глядя с небес?

Думал ли об этом мальчик, так яростно демонстрирующий миру свой дефект? Тишине казалось, что в этом его бдении у окна, в этом его жесте отчаянно звучал вопрос «Где вы?»

Никого нет, подумала Тишина, я их убила. Впрочем, она была почти уверена, что мальчик уже понял: он остался один.

А может, он хотел, но никак не решался полететь? Тишина на его месте непременно решилась бы.

У «Саранчи» было другое мнение.

«Если бы Кетцаль хотел, чтобы мы летали, он не лишил бы крыльев наших предков». Риторика «Саранчи» не выдерживала никакой критики. Но за ними стоял весь Разум. Хотя бы потому, что их было больше.

Тишину забавляло, что Контроль Нежелательных Мутаций выбрал своим именем «Саранчу», образ дикости и первобытности. С другой стороны, была здесь и своеобразная ритуальная логика. Недаром среди бойцов считалась большой честью возможность отведать саранчи. Боевые качества дикого брата Tettigonioidea Sapiens были выше всяких похвал. Правда, это не помогло саранче победить в видовой конкуренции. Не спасли даже крылья и умение взлетать к самым небесам. Возможно, прямиком в объятия Кетцаля.

А вот Тишину мысль о полёте завораживала. Какой бы крамолой это ни звучало сегодня, но предки-то летать умели. Пусть не так высоко, как саранча, и тем более — не так высоко, как божественный отчим Кетцаль.

Проблема в том, что эволюция — стерва, и эта стерва отчего-то решила, что предок, склонный к каннибализму, был лучше приспособлен к изменчивой реальности, чем тот, который умел летать. Так что в наше время разумному существу крылья нужны исключительно для красоты. Точка.

Тишина снова бросила дайсы, думая о мальчике. Глупо спрашивать, ждёт ли его счастье. Его ничего не ждёт, ведь рано или поздно Тишина доведёт работу до конца. И всё же, ей было интересно мнение Кетцаля. Семёрка — значит, тот одобряет стремление «Саранчи» не допустить «неправильные» мутации. От единицы до пятёрки — ему всё равно. Шестёрка — он ждёт своих приёмных детей и оскорблён тем, что они предпочитают прозябать на земле. Тишина давно смирилась со своей извращённой логикой.

Два-пять. Мальчик должен умереть.

Мать

История Тишины началась до её рождения. Такое происходит с каждым из нас, но не каждый рождается в тени чужого позора.

Ласточка — хищное имя. И мать её была хищницей. Знаменитый археолог, она прославилась своей теорией о гигантах, некогда населявших планету. Нелепо, но достаточно остроумно, чтобы получить сиюминутное внимание Разума.

Великий Дождь-и-Свет захотел продолжиться в её детях. Не секрет, что наши современники нередко откладывают этот шаг. Но Дождь-и-Свет принял решение. Он выгрыз свою последнюю поэму — песнь любви. Он познал страсть и боль. Он прозрел величие своих детей. И когда всё закончилось, он, склонив голову, ждал участи, назначенной всякому мужчине — по заветам предков и с одобрения Разума. Мужчина жертвует собой ради потомства. Женщина принимает жертву.

Но мать Тишины не сделала этого. Она просто ушла, оставив великого поэта в ужасе и позоре.

Этот же позор она унесла в себе и поделилась им со своими детьми.

С Тишиной.

Тишина разыскала мать в общинном доме. Так странно: она начинала здесь свою жизнь, а мать закончит. Мать вызывала смесь жалости и презрения; хитин её был исполосован множеством царапин, колени дрожали не в ответ на внешние раздражители, но сами по себе, а контроль над железами был утерян, так что она не умела составить ни одной осмысленной фразы. Только отдельные эмоциональные всплески — как у ребёнка или дикаря.

Тишина села напротив в позе «свет».

Наивно было надеяться, что увидев мать, она сможет понять её. Так же наивно, как полагать, что за пониманием последует прощение.

Тишина просидела ровно столько, сколько требовали приличия.

«Ей осталось всего несколько циклов», — равнодушно сообщил служитель, когда Тишина уходила. Свеженький имаго, только после линьки — такому сидеть бы дома и наращивать хитин.

«Вы же знаете, что Кетцаль не примет её», — зачем-то добавил он.

Тишина вернулась. Нежно, почти робко, прикоснулась к хрупкому хитину служителя.

«Ты лично проследишь, чтобы Кетцаль её принял», — сказала Тишина. — «Ты и твои сраные коллеги приведёте сюда свои семьи и сожрёте её до последнего коготка».

«Иначе...» — Тишина выдержала паузу, предоставив служителю возможность самостоятельно вообразить последствия. В запахе служителя отчётливо читался ужас. Он вообразил. Проникся и поверил.

Уходя, Тишина велела перевести мать из общинной части в приватную. Слюной подтвердила платёжеспособность, после чего служитель как будто даже слегка повеселел.

Это было дорого. Очень дорого. Это, в конечном счёте, толкнуло её в ряды «Саранчи», которая, как выяснилось, очень неплохо оплачивала убийства детей.

Но мысль о том, что вот так, осознанно, она делает ещё один шаг на пути, начатом не ею, приносила Тишине смутное удовлетворение. А может, она это сделала ради отца. Чтобы — пусть тенью, пусть смутным отпечатком из памяти Ласточки — Дождь-и-Свет вошёл в чертоги Кетцаля.

Медведка

Она не сразу почувствовала, что колени дрожат.

Водовороты памяти коварны. Ныряешь всего на мгновение, а там, снаружи проносится твоя жизнь. Мир любит действие, а не рефлексию.

Звук сделался почти невыносимым к тому моменту, когда Тишина его осознала. Но дрожали не только её колени. «Поступь гиганта тревожит землю» — так некогда выгрыз поэт на стенах древних Ракушечных пещер.

За свою жизнь Тишина перевидала ночей едва ли не больше, чем дней. И, как ни трудно в это поверить (особенно после нескольких последних циклов), ночи эти были посвящены убийству не юных нимф, а куда более крупных врагов.

Тишина не пыталась разглядеть медведку — слишком далеко. Но запах не обманывал, как не обманывал звук.

Медведка шла не к ней.

Мальчик по-прежнему беспечно сидел у окна, светясь синим и лиловым. То ли не чувствовал приближения царицы ночи, то ли, наоборот, чувствовал и даже ждал. Мог ли он желать своей смерти?

Разум, узнай он о подобных мыслях, заклеймил бы её диссиденткой и извращенкой. Считанные дайсы циклов назад законопослушные имаго разорвали бы её на части. Сейчас всё иначе. Но нимфы станут избегать её порочных запахов; она станет изгоем и в лучшем случае закончит, как Жаба — стерилизацией и потерей достоинства.

Ей и самой делалось дурно от мысли, что кто-то может желать собственной смерти.

Желать. Стремиться. И достичь желаемого.

Тишина знала об одном таком случае.

Отец

Отца Тишина не помнила. В этом было что-то дикое, хтоническое. Цивилизация строится на преемственности.

Есть особая ирония в том, что память не передаётся через половые клетки. С момента зачатия мы несём в себе ДНК наших родителей, но существует всего один способ познать их по-настоящему, получить их память, а равно — память всех своих предков.

Агхори.

У Тишины такой возможности не было. Её отец не удостоился безвременья Кетцаля и память его сгнила в земле вместе с его трупом.

Была ли в этом вина матери? Не потому ли отец решился на самоубийство, что не мог жить с тем собой, каким стал после её поступка?

Тишина могла только гадать, и это было путешествием в неизведанное. Ни одна пещерная библиотека не хранит подобных историй. Если ты не удостоился чести слиться с Разумом, то на святых стенах тебе тем более нет места.

И снова ирония. Ведь отец Тишины был великим поэтом. Не просто Дождём, но Дождём тем самым, Дождём-и-Светом. Его шедевры копировали подражатели во всём мире. Его именем называли детей. Его стихи перекладывали на зыбкую музыку феромонов. Но отец не был амбициозен и, вопреки традициям классической поэзии, не выгрызал в камне. Так что после недостойной смерти «Саранча» с лёгкостью уничтожила почти все следы существования в этом мире Дождя-и-Света.

И всё же Тишине удалось разыскать одного полубезумного поклонника, который пусть неточно и нечисто, но воспроизвёл фрактальную вязь предсмертного отцовского стихотворения.

А ещё был дайс.

Мастера, практикующие переплавку хитина для ритуальных предметов, далеко не всегда знают, откуда к ним приходит сырьё. Но рисунок прожилок был в точности таким же, какой украшал надкрылья Тишины. Порой для самовнушения нужно совсем немного.

Скрипка

Тишина не смогла бы объяснить, зачем это сделала — резко расправила надкрылья и издала пронзительный стрёкот. Возможно, ответ нашёлся бы у Разума, но миценовая краска надёжно берегла Тишину от его шёпота.

Интересно, решил ли мальчик, что этот звук был ответом на его мольбы? Услышал ли его?

Медведка определённо услышала.

Небо говорил Тишине: скрипка бьёт беззвучно. Лишь тот, чью жизнь она забирает, способен услышать её песню.

«Выше», — требовал Небо, Тишина подбирала лапы так, что трещали суставы.

«Ровнее». Скрипку нужно держать на отлете. Скрипка любит простор.

«У тебя только один шанс». Скрипка ревнива, ты проводишь коготками по струнам лишь в тот момент, когда готов умереть сам. Самое честное оружие на свете. Нажмешь сильнее — останешься без конечностей. Коснёшься слабо — звук полыхнёт внутри твоего тела. Тишина видела панцири таких неудачников, невредимые внешне, с месивом из лимфы внутри.

«Прицел — это уважение». Ты делаешь, что угодно: танцуешь, бежишь, прячешься. Если ты — мастер скрипки. Тебе нужен миг полной концентрации. Неподвижность. Идеальный хват. Один выстрел.

Тишина ненавидела скрипку. Небо говорил: это хорошо. Не нужно любить оружие. Нужно убивать им.

Она научилась ждать, держать скрипку и держать паузу. В самой неудобной позе, шесть ударов. Лучший ученик Неба держал до пяти.

«Плохо». Говорил Небо. «Всё ещё слишком медленно». Но в пунктире его слов Тишине чудилась гордость.

Грудной панцирь медведки очень прочен. С нимфой Тишина не сомневалась бы. Но это была взрослая тварь, старуха-скала, вросшая в хитин.

«Замри», — говорил Небо. Запах его слов отчётливо вернулся в её память, как будто Небо и теперь был рядом. «Замри». И Тишина остановила мгновение.

Медведка неотвратимо приближалась, её атака — отбросить назад, смять, схватить жвалами, перекусить или трепать, сминая хитин. И в тот миг, когда её жвалы раскрылись максимально широко, а сама медведка была в одном корпусе, Тишина прыгнула.

Никто не бил из скрипки в прыжке. Никто.

Даже Небо не отказал бы ей сейчас в похвале.

Небо

«Очень хорошо», — сказал воображаемый Небо.

«Неплохо», — сказал настоящий. — «Напрасно ты это сделала».

Сзади. В запахе не было угрозы, только печаль.

Небо возвышался над ней, как бы подчёркивая значение своего имени. Тишина старалась не смотреть на его скакуна — бородавчатую жерлянку, чьё и без того оранжевое брюхо было дополнительно выкрашено миценовой краской. Жерлянки тоже любят тепло.

Небо бросил поводья и спрыгнул вниз. Полковник «Саранчи». Её наставник.

Иногда она думала, что могла бы завести от него детей. Представляла, как съедает его сперматофор, а потом убивает его самого. Это было так нормально, что казалось извращением.

Небо хрустнул суставами, потянулся. Вымуштрованная жерлянка оставалась на месте, но не сводила плотоядного взгляда с Тишины. Как будто её удерживало от нападения только присутствие здесь Неба и его шокера.

Тишина привычно прикинула и решила, что с этой жерлянкой она справилась бы даже без шокера.

Другое дело — сам Небо.

«Ты ведь знаешь, что сейчас будет».

«Я убью тебя, следом умрёт мальчишка».

«Кетцаль недоволен тобой».

Что за глупость делать своим богом врага и убийцу, с тоской подумала Тишина.

Возможно, за дюжины, проведённые в засаде, краска осыпалась, и приватные еретические мысли стали чем-то вроде крика в ночи. Небо услышал её — никаких сомнений. Недовольно хрустнул жвалами. Она вспомнила: «Можешь творить что угодно, пока я не знаю. Берегись, если я узнал».

Теперь это не имеет значения. Кто-то из них умрёт. Конечно, она.

Как он её нашёл? — мысль мимолётная, с привкусом предательства. Что если мицена, которую вырастил Жаба, скрывала Тишину не ото всех? Что если Жаба нашёл способ откупиться от «Саранчи»?

Это тоже не важно. Нет Жабы, нет «Саранчи», нет мальчика, нет Разума и нет Кетцаля. Остались только они: Тишина и Небо.

Она отбросила в сторону бесполезную скрипку. Встала в позу «мрак».

Сяжки Неба безостановочно вибрировали — он был готов ко всему, но нападать не спешил. Тишина тоже не спешила. Ей так и не удалось его победить — ни разу. Ни в учебных, ни в дружеских спаррингах. Тишина сделала предупреждающий жест, после чего выбросила дайсы на землю между ней и Небом. Ей нужны были свободные конечности. Она не стала смотреть, что выпало.

Первым уроком Неба была боль. Тишине не давался удар без замаха. Небо показал трижды. На четвертый раз повел ее лапы вверх, до хруста — Тишина умоляла остановиться — потом рванул вниз. Правая верхняя беспомощно повисла.

«Что станешь делать в бою?»

Сдамся, — подумала Тишина. «Я сдаюсь».

Небо не принял ответ. «Что станешь делать в бою?» — повторил он и снова атаковал. Умру, подумала Тишина. Он бил, опрокидывал и швырял, он добрался до её мягкого брюха пилами своих лап... Когда всё закончилось, Тишина не в силах была пошевелиться.

«Что станешь делать в бою?» — в третий раз повторил Небо.

«Я выживу».

Это было так давно.

Сейчас они двигались по кругу. Тишина держала дистанцию. Небо прыгнул, она бросила себя в воздух, куда сильнее и выше, чем могла представить. Сердца гнали страх в её тело. Страх добавлял сил. Небо приземлился и тотчас прыгнул вновь, перехватил её в воздухе. В тело впился заряд шокера, связал лапы, парализовал сочленения.

Всё, как в старые добрые времена. В бою нет места для чести — таким был второй урок Неба. Если у тебя есть шокер — пользуйся им.

Тишина рухнула, полетела кубарем. Небо прыгнул на кленовый лист и следил за ней сверху.

«У тебя приготовлен какой-нибудь трюк? Прием, которого я не знаю?» — спросил Небо.

«Конечно».

«Иного я и не ждал», — Небо бросился к ней со скоростью, которой позавидовала бы медведка. Тишина поняла, что не успевает. Стремительно мелькнули его лапы. Миценовая краска не помогла — феромоновый крик слышали даже спящие обыватели. Даже Разум.

Боль расплавила землю под ней. Тишина попыталась прыгнуть — левая нижняя подломилась. Из обрубка сочилась желтоватая лимфа. «Это я. Это моё время», — подумала Тишина, и Небо пинком перевернул её на спину.

Он склонился над ней, заслонив собой мир — будто давал шанс запомнить. Остановить мгновение.

«Замри», — запах удара пришёл раньше, чем лапа Неба устремилась вниз.

«Замри». Но она никогда не была послушной ученицей. Третий урок: будь собой. Используй любой шанс.

Тишина подхватила с земли свою отрубленную лапу и острой пилой шпор снесла Небу голову.

Миг он стоял, потом завалился набок, его тело ещё кричало, что живо, но брюшко пульсировало, исторгая жуткие запахи агонии, лапы стригли воздух — грозные, приученные настигать и убивать.

Жерлянка

Посмотрев на обломок собственной лапы, Тишина подумала, что мир почти пришёл в гармонию с её именем. А потом ей удалось привстать — и звуки вернулись.

Где-то там по-прежнему сидел у окна мальчишка.

На земле, рядом с телом Неба лежали её дайсы, и Тишина увидела, наконец, что выпало.

Один—шесть. Снова семёрка. Но шесть — счастливое число. А значит, мальчик будет жить.

Жаль, он так и не узнает, как за него сражалась сама судьба.

Нет, не жаль.

Тишина потянулась к своим вещам. В её походной аптечке были лекарства на все случаи жизни — так она раньше думала. Что насчёт отрубленных лап? Где твоя предусмотрительность, Тишина? Она щёлкнула надкрыльями, смеясь собственной шутке.

Сзади послышался хруст.

Жерлянка, вспомнила Тишина. Где-то здесь был шокер Неба. Где-то...

Где-то в стороне послышался треск крыльев, и на периферии поля зрения Тишины, далеко-далеко на горизонте, мелькнуло что-то лилово-синее.

Жерлянка прыгнула, и Тишина упала в счастливое безвременье.

Комментарий

Перевод с южнопангейского наречия пластинокрылов; авторы перевода позволили себе некоторые вольности при интерпретации ряда понятий и терминов, не имеющих аналогов в человеческой культуре, а в прямом переложении представляющих собой богатый, но не слишком понятный рядовому обывателю вида Homo Sapiens букет запахов, сопровождаемый грозным стрёкотом.