Табула-Раза и его двойники

Здесь ненавидят Шортора

Государство Роберта устало от набегов конкретного типа космостранников и в числе первых приказало истреблять их на своих землях, будто устало от Шортора сильнее прочих. Учредили протоколы, и с краёв прилавков исчезла "доля Шортора", худшие товары специально для пришельцев.

Шортора не спастись на этих координатах: их выдадут грим, маска, капюшон, неумелая актёрская игра. Здешние края не из тех, где преступники прячутся на виду, и Роберта гнали отовсюду с тех пор, как он осознал себя.

Сам Роберт затруднялся ответить, почему его не отличить от любого из пришлых карманников, и всеми силами доказывал обратное. Он строил безупречную репутацию, как крепость в дни отчаянного штурма.

Он выдержал косые взгляды и сплетни, когда устраивался в контору, и переждал их. Его благоверную Хлою больше не мнили заслонкой от стражей порядка. Скучная жизнь без перегибов, без остроумных заигрываний с законом и резких движений, служба в одной и той же организации — залог безопасности.

Благонадёжные граждане не удаляют горбинку с носа, не пудрят лицо вокруг ноздрей. Никто дольше Шортора не сидит оцепенело в той позе, в которой настигла спонтанная мысль, и не задерживает взор на текучих водах и небосклоне, усеянном звёздами. Никто из местных так не клюёт мозги космическими размышлениями, не держит наготове для спонтанных бесед столько гипотез об устройстве и сотворении миров. Нет в государстве Роберта людей с любимым числом "полтора", не желающих впервые познать ни женщину, ни мужчину и которых пропеллеры доводят до истерики.

Шортора не бывают со здоровым цветом лица, их бодрость и сонливость всегда неестественна: запрещённые препараты всегда при них.

Полицейские протоколы и фотороботы не ограничивали длину чёрных, как смоль, волос, но опрятных и прилежных брюнетов обходили вниманием. В первую очередь отставали от тех, кто женился и становился отцом, — это безусловный показатель, что перед стражем не беспутный иномирец. Стражи списывали со счетов тех, кто несколько раз на неделе закупался едой и книгами, потому что Шортора питаются добычей из-под носа уличных торговцев и не читают.

У Роберта никогда не находили телепортационной пушки, Роберт и не грезил её приобрести, иначе в её истории могли всплыть координаты из протокольного перечня. Какие, Роберт заранее не знал, как и гражданину без водительских прав незачем знать виды дорожной разметки.

Для пущей уверенности он вошёл в ряды охотников на Шортора. Утаив, что десятки Шортора тоже преследовали его, Роберт затребовал табельное оружие для их ликвидации на месте встречи.

В разных одеждах, с разными стрижками, но все как один бледнее луны. Их глаза сверкают сапфирами из глубин более тёмных, чем грозовые тучи, а когда Шортора скалятся или смеются, то оголяют жёлтые зубы до клычков.

Первый тип Шортора забирают чужое молча, мирно и тайком. Стражей-новичков предупреждали, что они чаще всего бывают вооружены, но атакуют лишь для самообороны. Роберт тоже не применял силу: стоит задержать Шортора, непременно слабого и рассеянного, на его последний миг сознания — и он рухнет без сил перед смыкающимися рамками портала.

Второй тип выделялся целью визита: такие Шортора приходили за Робертом. Они не доставали оружия до последнего, умоляли выслушать, но когда третий Шортора взялся проповедовать то же самое, что и пионер, Роберт приравнял их к первым.

Заставал ли он двойников в спальне над личными вещами, в кладовке, на площадях и в забегаловках, у мусорных баков во дворе, всюду Роберт был вправе заткнуть их казённым пистолетом. Последний из Шортора-переговорщиков, словно наученный горьким опытом собратьев, расчехлил в ответ телепортационную пушку, пальнул в асфальт грязного переулка и, пригнувшись ещё ниже, выдёрнул клеёнку из-под ног Роберта. Рывком уронил его и втащил в горизонтальный портал.

Роберт вместе с мусорным пакетом оказался в необычайно светлом и чистом пространстве. Глаза не успели привыкнуть к ясному и равномерно сияющему небу, а скверное отражение уже стояло над Робертом, без тени гордости, но с лукавинкой глядело сверху вниз.

— Не мучайте меня вашими легендами, я их наизусть выучил. Вы не первый такой.

— Здесь ты тоже бывал?

Роберт помотал головой, осмотрелся. Он сидел, как на пикнике, посреди густой и хрустящей травы на холме, под пологим склоном которого щетинились пышные кроны и сверкала речушка.

— Добро пожаловать домой, — улыбнулся Шортора. — Не буквально, но в основе...

— Мне и это внушали. То, что я происхожу из этого пустого рукотворного мира и плоть мне исконно чужда. Вы бы хоть скоординировались, кто какую часть моей биографии изложит.

— И ты оборвал нить еще на прологе! И... А сколько нас приходило?

— Вы не общаетесь!

— Разумеется. — Шортора пожал плечами, просто так описал полукруг возле Роберта. — Ни к чему эти договорённости, если в каждом из нас есть нужда спасать себе подобных из тюрьмы общества.

Роберт расправил клеёнку под собой и уселся поудобнее, взмахом головы откинул со лба короткую и гладкую прядку.

— Давай по очереди. Что значит "спасать"? С чего вы решили, что я плохо живу?

— То есть, ты принял, что ты тоже Шортора? — Он усмехнулся, обнажил нечищеные клычки.

— Временно допустил как возможность, — процедил Роберт. Прочитал по хитрой и весёлой ухмылке собеседника: подобные обороты и причисляют его к Шортора.

— Видимо, мы все считаем своим долгом донести закоснелым Шортора, кто они на самом деле. Тебе не место в этом отстойнике, откуда изгоняют инакомыслие.

— Воров!

Шортора его не услышал или не пожелал слушать.

— Кедрико тебя лепил по своему образу и подобию, как и меня мой Кедрико, не для того, чтобы мы по струнке ходили, боялись поднять к небу глаза и задуматься о творении сущего! Мне, например, больно знать, что слепоглухие Шортора гибнут где-то гусеницами, потому что их не надоумили расправить крылья.

— Метафоры — тоже общее место у Шортора?

— Тебе и её приводили? — Он заметно огорчился, как бы впервые пожалел, что не обсудил ни с кем сценарий миссионерства.

— Нет, такого я не слыхал. Я предполагаю на пустом месте.

— Обратись к себе — и почти всё, что накопаешь, можешь смело приписывать всему нашему роду, — воспрянул Шортора, опустился на траву, словно у него закружилась голова от успеха мероприятия.

— Мне бы никогда не пришло на ум красть на рынке,— отрезал Роберт.

— А в помещении? — перехватил Шортора.

— Неважно, где!

— Потому что тебя отучили? — Тот не сдавался. — А потом повесили этот грех на Шортора, и готово, и все отучились.

— Нет, дело в другом...

— И кто же тебя воспитал? Кедрико? — Шортора наклонился к нему, вцепился в зелёные пучки под коленами.

— Амнезия навсегда вычеркнула это из памяти...

— Как удобно!

— Но рефлексы-то остались! Как умение говорить, мыть посуду!

— Уймись со своей посудой. — Он распрямился, как пружина. — Когда тебя, говоришь, амнезия накрыла?

Роберт вздохнул и описал первый свой день, когда неожиданно вырвался из небытия и увидел себя в одной из комнат таким, как он сидит перед Шортора сейчас, — худым молодым человеком метр восемьдесят пять ростом.

— Открою великую тайну: никто из Шортора, абсолютно никто не помнит себя ребёнком, — вкрадчиво прохрипел визави. — Мы обречены появляться взрослыми из-под рук наших Кедрико.

— И мы получаемся их близнецами?

— Не скажи, не все так... А ты разве не видел Кедрико?

— Если только он не вращался около меня под другим именем.

— Вполне возможно.

— Отличаюсь же я чем-то, выходит!

Шортора выдержал паузу с готовым возражением на уме, ответил:

— Натура единая, а обстоятельства жизни разные, подчас самые невероятные. От того и дробятся миры, а ты как думал?

— Никак не желал думать, пока ты меня сюда не засунул.

— И не застрелишь же ты меня! — Он развеселился опять. — Разрешили бы тебе законы вольера убить владельца — ты не знаешь, с какой координаты пришёл. А узнал бы — вернулся бы с телепушкой, а в ней запрещённые координаты.

— Дразнишься... Ты не хочешь меня возвращать?

— Я хочу, чтобы ты сам не захотел возвращаться, — по-настоящему передразнил он, но без обиды.

— И пусть кто-то из бессовестных двойников займёт моё нагретое место...

— Дураком останется и много не наворует под твоим честным именем.

— Но смотри, — произнёс Роберт после недолгого молчания. — Я ведь не всем привычкам поперёк натуры обязан воспитанию.

— Ну-ну, если допустить, что тебя воспитывали. Ну?

— Меня не учили трезвости...

— А накатил бы? Признайся.

— Человек волен что угодно с собой творить, но не всё делает, — отбрехнулся Роберт.

— Вот, а Шортора делают, не стесняются.

— Потому и становятся персонами нон-грата.

— Но есть и другие миры! — Шортора вскочил, преждевременно радуясь о блудном сыне. — И что с того, что ты моешь голову раз в неделю?

— Три.

— Подпиливаешь верхушку айсберга! И вот другая вещь: широкополые шляпы, кепки, ты носил бы их, если б не протоколы?

— Не задумывался, — соврал Роберт.

— А попробуешь — поднимешь реликт Кедрико. Многие Шортора избегают солнца и не знают, почему, — а посмотреть бы им днём на отца, как у него слезает кожа от ультрафиолета, и сразу поймут!

— Встретить бы мне этого Кедрико... — Он встал на колени, дал поднять себя и увлечь с низкого холма в долину, необъятно широкую по местным меркам.

— Встретим! Беги за мной! — и застыл в недоумении, когда застыл Роберт.

— А Хлоя?

— Дама сердца твоя? Ответь себе начистоту: любишь ты её?

— Очень.

— Я не полицейский. Ответь честно: любишь? Жить без неё не можешь? Планируешь с ней детей или она для галочки? Вы прямо во всём нужном совместимы, а?

Роберт потоптался, пошерудил ботинком в траве и с искривлённым от непривычки лицом развернул Шортора, понёсся за ним дальше. Тот не доставал телепушку, но и не брал разгон.

— Как же вы тогда называетесь? — крикнул Роберт.

— Чего?

— Вы все Шортора, что ли, по имени? Кедрико ничего иного не придумывают?

— Нет, точнее... — Его ноги заплелись, и он замедлился, дал Роберту себя догнать. — Для Кедрико мы все Шортора, а между собой выбираем прозвища... — Они с Робертом задумались об одном. — «Чистая доска» уже занята.

— Можно я подумаю?

— Сколько угодно!

На холме ещё трепетали от ветра складки полупрозрачного пластика и сочилась влага из продолговатого тёмного пакета — кое-как напоминали о себе артефакты косного мира вещей в так называемом вольере, сотворённой колыбели духа, когда внизу, на бескрайнем лугу, вспыхивали два голоса: «...А меня простят за убийства?...» — «Никто не считал их, никто и не спросит!.. Мы их вернём из вольеров, вытащим, как тебя!..»