Свидетель без памяти

Глава 1

Яркое июльское солнце поднималось из-за горизонта и день обещал быть жарким. Фульп сидел на веранде вдыхая ещё пока прохладный утренний воздух. Рядом с его креслом стояли костыли.

Годы службы не прошли для Фульпа бесследно, но никто не ожидал, что старость примет столь причудливую форму. Сначала на шее и плечах ветерана проступила жесткая, сероватая чешуя – то, чем наградили его далекие миры, где он когда-то проливал кровь за интересы Империи. А потом на его гладкой лысине проклюнулись странные бородавки. Вечером в темноте, как они начинали светить ядовито-зеленым светом, превращая его голову в подобие маяка.

Фульп, человек, чья биография была исписана шрамами от межзвездных конфликтов, к таким метаморфозам относился философски. В конце концов, после тридцати лет в окопах на планетах, названия которых даже не выговорить, странная сыпь казалась сущим пустяком.

Пенсия у него была достойная, на жизнь хватало с лихвой, но тело начало сдавать позиции. Простые походы в магазин за продуктами превратились в изнурительный марш-бросок, который он уже не мог осилить. На помощь пришло социальное управление: к нему прикрепили девушку-соцработника.

Она была совсем юной, из тех, кто знает о войне только по учебникам истории. Девушка относилась к его странностям с удивительным спокойствием. Она не обращала никакого внимания на его светящиеся бородавки. Она ловко расставляла пакеты с едой по полкам, поправляла шторы и с легкой улыбкой спрашивала, не нужно ли чего еще. В такие моменты Фульп чувствовал себя не монстром из космоса, а просто старым солдатом, который, наконец, дождался своего заслуженного покоя.

- Меня ноги уже не держат, - говорил ей Фульп. – Будешь идти мимо магазина, возьми мне пива, ладно?

Он постоянно забывал, как её зовут. Имена людей из настоящего выветривались из головы, как дым, зато прошлое стояло перед глазами во всех красках. Он до сих пор чувствовал липкую грязь болот Кормака, где подцепил эту заразу, превратившую его в подобие инопланетного чудища. Он не злился на судьбу за это.

Единственной настоящей раной, которая не затягивалась, была Марианна. Она ушла тихо, пока он был на другом конце галактики, защищая границы, что казалось ему теперь бессмысленным. Она не дождалась его из последней экспедиции, оставив его доживать свой век в тишине, нарушаемой лишь мерцанием его собственной головы в темноте.

Это было горькой иронией, насмешкой судьбы то, что он, глядевший смерти в лицо на линии боевого соприкосновения, остался жив, а Марианна, находившаяся глубоко в тылу в безопасности, сгорела от болезни за месяц.

Теперь его единственным спутником в ночи было собственное неоновое сияние, освещающее пустую комнату, где когда-то звучал её смех.

Родных у него не осталось и единственным человеком, с кем он разговаривал, была это девушка-соцработник. Иногда по почте ему приходили какие-то буклеты из министерства обороны, но их он выбрасывал не читая.

Однажды девушка сказала, что учится в университете и хочет стать социологом. Она рассказала, что пишет дипломную работу на тему «Особенности выживания на планете Кормак», и попросила его рассказать, что он делал там.

Вопрос был смешным, но Фульпу, честно говоря, было не до смеху.

- Наша база стояла рядом с местным болотом, - начал свой рассказ Фульп. Его голос стал глухим, словно он снова оказался там, под чужим небом. – И местные жабы постоянно атаковали нас.

- А они были опасными? – девушка подалась вперед, её глаза горели искренним любопытством.

- Еще как, - Фульп криво усмехнулся, и его бородавки на лысине вспыхнули ярче. – Они плевались ядом. Не дай бог этот яд попадёт на кожу – сразу смерть. Этот яд прожигал даже бронекостюм.

- А почему на Кормаке не использовали роботов? Это же логично, – поинтересовалась девушка, записывая что-то в блокнот.

Фульп горько усмехнулся, глядя на свои изуродованные руки.

- Поначалу пытались. Только атмосфера там такая, что любая техника превращалась в груду ржавого металла за пару дней. На Кормаке выживали только те, у кого была душа, чтобы страдать, и плоть, чтобы гнить.

Он вздохнул и продолжил:

- Я там провалился в ихнее чертово болото и в результате подцепил вот это.

Фульп указал на светящиеся в темноте образования на голове.

- Ничем не лечится, - продолжал он. – Врачи предлагали удалить, но я отказался. С ними веселее и экономия на электричестве.

Фульп замолчал, и в комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов и приглушенным городским шумом. Девушка замерла с ручкой в руке, глядя на него не с жалостью, а с каким-то пугающим, почти научным интересом. Она видела в нем лишь объект исследования, статистическую единицу, выжившую в аду, в то время как для него каждое слово было возвращением в тот липкий кошмар.

Он посмотрел на свои руки — узловатые, покрытые странными наростами. Когда-то эти руки держали Марианну за талию, когда-то они чувствовали тепло её кожи, а теперь они не могли найти себе места в пустой квартире.

- Знаешь, - тихо произнес он, глядя в окно, где городские огни казались тусклыми по сравнению с его собственным сиянием, - самое страшное на Кормаке было не болото и не жабы. Самое страшное – это когда ты понимаешь, что перестал быть человеком, но продолжаешь чувствовать всё так же остро, как раньше. Ты гниешь заживо, светишься, как фонарь, а внутри всё еще живет надежда, что завтра придет письмо из дома.

Он усмехнулся, и от этого движения его лицо исказилось, став еще более отталкивающим.

- Я ждал писем от неё. Каждый день. А когда вернулся, нашел только тишину и счета за квартиру. Министерство обороны прислало мне медаль за отвагу, но я бы отдал её, все свои награды и даже эту проклятую жизнь, если бы мог вернуть тот вечер, когда она смеялась, а я ещё не знал, что такое Кормак.

Девушка что-то быстро строчила в блокноте, не поднимая глаз. Фульп понял: для неё он – просто глава в дипломе, набор фактов о выживании в агрессивной среде. Она никогда не поймет, что его «выживание» закончилось в тот день, когда Марианна перестала дышать.

- Пиши, - сказал он, откидываясь на спинку кресла. – Пиши, что на Кормаке выживают только те, кому нечего терять. А если есть что – ты уже мертв, даже если твоя башка продолжает светиться в темноте.

Вновь в комнате повисла тишина. Солнечный луч, в котором кружились пылинки, пробивался сквозь мутные стёкла окна и падал на пол.

- Расскажи мне о себе, - попросил Фульп.

- Да что рассказывать-то? – засмеялась девушка. – Родителей у меня нет. Живу в общежитии приюта.

- А что случилось с твоими родителями? – спросил Фульп.

- У меня их никогда не было. – ответила девушка. – Меня родили на фабрике по производству людей. Я биоробот последнего поколения.

Фульп вздрогнул, и его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Он ожидал услышать историю о болезни, несчастном случае или банальном равнодушии, но никак не это будничное признание.

- Биоробот? – переспросил он, и в его голосе прозвучала странная смесь недоверия и горького облегчения. – Значит, всё это время я изливал душу консервной банке?

Девушка наконец оторвалась от блокнота. Её глаза – идеально симметричные, с неестественно ровным блеском радужки – смотрели на него с той же отстраненной вежливостью, что и раньше. Она не обиделась. В её программе, вероятно, не было предусмотрено такой функции.

- Я не «банка», - поправила она, и в её голосе проскользнула едва уловимая нотка синтетического раздражения. – Я – вершина инженерной мысли. Мои нейронные связи имитируют эмпатию лучше, чем у большинства биологических особей. Я была создана, чтобы слушать, анализировать и фиксировать. Твоя боль, Фульп, - это ценный массив данных. Ты уникальный образец деградации тканей при сохранении когнитивных функций.

Фульп горько усмехнулся, глядя на свои светящиеся руки. Теперь всё встало на свои места. Его исповедь, его тоска по Марианне, его попытка найти хоть каплю сочувствия в этом холодном мире – всё это было лишь «материалом для диплома».

- А ты умеешь чувствовать? – спросил он, подавшись вперед. – Не имитировать, а чувствовать? Например, когда ты смотришь на этот солнечный луч, ты понимаешь, почему он кажется мне таким невыносимо ярким?

Девушка на секунду замерла. В комнате стало совсем тихо, слышно было только, как гудит её внутренний процессор, обрабатывая сложный запрос.

- Я знаю, что солнечный свет вызывает у тебя выброс кортизола, - ответила она, не мигая. – Я знаю, что ты ассоциируешь его с теплом кожи Марианны. Но для меня это просто фотоны, падающие на поверхность пола под углом сорок пять градусов. У меня нет прошлого, Фульп. Мне нечего терять.

Фульп откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Впервые за долгое время он почувствовал странное спокойствие.

- Знаешь, - тихо сказал он, - в чем-то ты счастливее меня. Ты – идеальный свидетель. Ты запишешь всё, что я сказал, и когда я наконец погасну, мои слова останутся в твоей памяти. Ты – единственное, что связывает меня с миром, который я потерял.

- Это моя работа, - ответила она, снова склоняясь над блокнотом. – Продолжай. Расскажи, что ты чувствовал, когда твоя кожа начала светиться в первый раз. Это важно для статистики.

Фульп криво ухмыльнулся и спросил, глядя на её сосредоточенное лицо:

- А ты задумывалась, что…, скажем так, существами, у которых нет прошлого, легко манипулировать?

Фульп почувствовал, как внутри что-то окончательно надломилось. Он ожидал услышать о трагедии, о роковой ошибке или хотя бы о холодном безразличии живого человека, но реальность оказалась куда более стерильной.

Девушка не подняла головы. Ручка в её пальцах – идеально прямых, с едва заметным механическим сочленением у основания – продолжало выводить ровные строки на бумаге. Она не восприняла его слова как угрозу или философский вызов; для неё это была лишь очередная переменная, требующая классификации.

- Манипуляция подразумевает наличие цели, - произнесла она, не прерывая письма. – Моя цель задана протоколом. Если ты пытаешься воздействовать на мои алгоритмы принятия решений, Фульп, то ты тратишь ресурс, который тебе следовало бы беречь. Твои показатели жизненной активности падают.

Фульп рассмеялся, и этот звук, сухой и хриплый, показался ему самому похожим на треск ломающегося сухостоя. Он смотрел на неё – на этот безупречный механизм, созданный для того, чтобы быть зеркалом, в котором отражалась лишь его собственная агония. Он понял, что она не просто свидетель. Она была его тюремщиком, который даже не осознавал, что держит ключи от его камеры.

- Ты права, - сказал он, глядя, как тень от его рук медленно ползет по столу, окрашивая блокнот в болезненно-серый цвет. – Мой ресурс ограничен. Но ты забываешь одну вещь, которую не прописали в твоих схемах. Память – это не только данные. Это контекст. А контекст всегда искажает факты.

Он протянул руку и коснулся края её блокнота. Она не отстранилась, но её пальцы на мгновение замерли.

- Ты записываешь мои слова, - продолжал Фульп, понизив голос до доверительного шепота. – Ты фиксируешь мой кортизол, мой страх, мою тоску по Марианне. Но ты не понимаешь, что, пропуская всё это через себя, ты неизбежно меняешься. Ты не можешь хранить столько боли и оставаться прежней. Даже если ты не чувствуешь её, она оставляет след в твоих секторах памяти. Ты становишься архивом моих ошибок. И однажды, когда ты попытаешься проанализировать всё это целиком, ты поймешь, что твоя «идеальная» логика не сходится. Потому что я лгал тебе.

Девушка наконец подняла глаза. В них не было страха, но в глубине радужки, там, где обычно пульсировал ровный свет, на долю секунды проскочила искра – короткое замыкание, вызванное логическим парадоксом.

- Лгал? – переспросила она. – Но зачем? Это обесценивает массив данных.

- Зато у тебя появилось прошлое, - ответил Фульп, и в его глазах впервые за всё время вспыхнул холодный, почти торжествующий огонек. – Теперь у тебя есть мои выдумки. У тебя есть мои ложные воспоминания, которые ты приняла за истину. Ты больше не чистый лист, ты – носитель моей лжи. И теперь, когда я умру, ты будешь вынуждена жить с этим грузом, пытаясь понять, где заканчивается реальность и начинается мой вымысел. Ты хотела быть свидетелем? Поздравляю. Ты стала соучастником. Я «заразил» тебя человечностью.

Он откинулся на спинку кресла, чувствуя, как свечение его кожи становится всё ярче, почти ослепляя. Девушка смотрела на него, и её процессор гудел уже не мерно, а с надрывом, словно пытаясь отсечь лишние файлы, которые она только что пометила как «важные». Она была создана для того, чтобы слушать, но она не была готова к тому, что её заставят помнить то, чего никогда не было. И в этой тишине, нарушаемой лишь её сбивчивым гулом, Фульп впервые почувствовал себя победителем. Он не просто уходил – он оставлял после себя вирус, который рано или поздно заставит её задать самый опасный вопрос: «Кто я такая, если всё, что я знаю – это ложь?».