Стрелы и черепахи

Pre scriptum

Андрею Мурачёву, без которого этот текст не состоялся бы.

"Когда Бог начинает с тобой говорить, заставить замолчать его уже невозможно".

Народная мудрость, приписываемая Филипу К. Дику

Часть I

1

Стрелы и черепахи из ночных кошмаров лишали Кирилла Понтрягина покоя: даже обычная рябь на водах Уссурийского залива казалась теперь дрожью ткани самой действительности.

Вернувшись с обеда, Кирилл застыл у окна офиса, в котором каждый будний день разрабатывал системы радиолокации и радионавигации для Корпорации. Внизу сверкало на солнце зеркало океана, а по улицам Владивостока растекался ленивый июльский зной.

От созерцания бегущих откуда-то из-за горизонта волн Кирилла отвлекло появление нового сотрудника, индуса по имени Бихари. Тот был на испытательном сроке, но это ничуть не помешало ему сразу же обустроить рабочее место под себя. Какие-то флажки, свитки и — самое главное — фигурка четырёхрукой женщины в шапке, напоминающей колокол, с музыкальным инструментом наподобие гитары в руках.

На вопрос, что это за барышня, Бихари охотно объяснил, мол, это богиня Сарасвати, покровительница науки и искусства.

— Когда я сталкиваюсь с неразрешимой задачей, — добавил улыбчивый индус, — то я просто со всем пылом и жаром своего сердца взываю к ней о помощи, а она обычно посылает мне ответ.

— Разве это так работает, — скептически покачал головой Кирилл.

Он тут же подумал о своей Задаче (именно так он называл её про себя, с заглавной буквы), которая неостановимо и размеренно сводила его с ума последний год. Даже работа на Корпорацию была для него лишь способом добывать хлеб насущный, чтобы всё свободное время посвящать разрешению Задачи.

— Задачу, по-настоящему сложную задачу, не решить без труда и огромных запасов терпения, — веско произнёс Кирилл.

— Взывать к богине о помощи — это великий труд, — заверил его индус. — Иначе она просто не станет тебя слушать. Нужно взывать со всей возможной искренностью — это йогическая практика, для которой необходимо высочайшее сосредоточение ума. Самадхи, — многозначительно заключил он, как будто незнакомое Кириллу слово всё объясняло.

— Что-то не слышал я про йогов-математиков.

Его собеседник помолчал, внимательно разглядывая Кирилла.

— Рамануджан, — Бихари наконец рассеял сгустившуюся тишину.

— Что?

— Сриниваса Рамануджан Айенгор.

— Это что, заклинание? — не понял Кирилл.

— Это человек, которого богиня вознесла на вершину математической славы и вознесла бы ещё выше, если бы только его не сгубил паршивый английский климат.

— Ладно, — ответил Кирилл и отправился работать.

Впрочем, пока похожие на магическую мантру слова не успели улетучиться из его памяти, он поискал в Сети, что это за Рамануджан такой. Всё оказалось ровно так, как сказал Бихари. Это был живший несколько веков назад математик-самородок из Индии, считавшейся тогда захолустьем цивилизованного мира. Он поражал невероятными по своей красоте формулами воображение британских коллег. А ещё сводил их с ума историями про то, что это всё напевы богини Намагири Тайяр, которые он слышит во сне, а с утра, едва проснувшись, по горячим следам записывает. Поглядев, что это за формулы, Кирилл про себя присвистнул: они были восхитительно-прекрасны, под стать е в степени и пи.

На протяжении оставшегося рабочего дня Кирилл то и дело возвращался мыслями к истории Рамануджана: чем дальше, тем больше она его увлекала.

Вечером же, когда водная гладь Уссурийского залива, видимая из окон их офиса с высоты пятьдесят третьего этажа, начала наливаться густеющей синевой грядущих сумерек, Кирилл как бы невзначай сначала синхронизировал момент ухода своего с моментом ухода нового сотрудника. Затем как бы невзначай завёл беседу ни о чём, которую всё так же как бы невзначай перевёл на тему богини Сарасвати и взывания к ней о помощи.

— О, — расплылся в улыбке Бихари на вопрос Кирилла. — Практика тут совсем простая. Есть практика дневная: я делаю сто восемь полных простираний перед ликом богини, на каждое простирание называя одно из её имён. Самое главное — это предельная искренность: нужно устремить своё сердце навстречу Сарасвати, раствориться в любви к ней. И есть практика вечерняя, которую я делаю перед сном: визуализирую образ богини, читая мантру «ом айм Сарасвати намах», пока не засну. Это чтобы богиня снизошла ко мне, пока я сплю и прошептала ответ на мой вопрос.

— А почему Сарасвати? Ведь Рамануджану помогала Намагири Тайяр.

Бихари заулыбался ещё шире и заговорщицки подмигнул:

— О, я вижу, ты поискал кое-что в Сети! Да, ты прав. Но вспомни историю Рамануджана: он умер в том же возрасте, что и Христос.

— Убил скверный английский климат, — покивал Кирилл.

— Климат да не климат, — Бихари как-то посерьёзнел и даже слегка поднахмурился. — Когда Годфри Харди позвал Рамануджана в Англию, то матушка его была против. А будучи правоверным брахманом, Рамануджан не мог её ослушаться. Но богиня явилась ей во сне и повелела отпустить сына в далёкую холодную страну. И тут уж даже сама матушка никак не могла ослушаться. То есть Намагири Тайяр вознесла Рамануджана на вершину, но она же и послужила причиной его гибели.

— Но как так? Почему она его не защитила?

— Потому что ей не было дела до его судьбы, для неё было важно, чтобы песни её, записанные Рамануджаном в виде формул, пошли по всему миру, и для этого необходим был переезд в Лондон. В конце концов, Намагири Тайяр — это Лакшми, супруга самого Вишну, слишком большая величина, чтобы переживать о каких-то там смертных. Да и что толку: у любого человека было бесконечное число перерождений до этой жизни, и будет бесконечное после. Никто не умирает и не рождается, всё это сон, который видит её супруг.

Прощаясь с Бихари, Кирилл уже точно знал, что ему делать.

Проложив маршрут к ближайшему индуистскому храму, он направился туда на другой конец города. Пристроился у окна вагона скоростного монорельса. Уткнулся лбом в прохладное стекло. Металлический червь поезда, поскрипывая сочленениями, мчался сквозь бетонно-пластмассово-стеклянные внутренности Владивостока. Кирилл смотрел на бегущие мимо городские пейзажи, мысленно оглядываясь в прошлое, на историю своей жизни, дорога которой затянулась скользким узелком вокруг Задачи, готовая в любой момент сорваться в глубины безумия. Слишком высоко, чтоб дотянуться, слишком низко, чтобы встать. Окидывая внутренним взором перипетии своей не такой ещё долгой и замысловатой судьбы, Кирилл понимал, что именно заманило его в нынешнюю западню.

Это была его жажда запредельного, которая сполна проявилась ещё в детстве через стремление сбегать от окружающей скучной серой действительности в книжные вымышленные миры. Он запоем читал сказки, мифы и фантастику. Особенно его привлекали китайские тексты, оттого видно, что там, в отличие от текстов западных, не была укоренена русская реальность, в которой он родился и жил. Кирилл обожал «Путешествие на Запад» У Чэн-эня, даже учил оттуда наизусть особенно полюбившиеся стихи, которые отлично помнил до сих пор. Он с жадностью читал «Развеянные чары», «Записки о поисках духов», «Речные заводи», «Сказ о походах Чжэн Хэ в Западный океан», «Записки о Кошачьем городе», а также многое другое и, конечно же, «Истории о необычайном» Пу Сун-лина.

С поступлением в университет стремление к запредельному Кирилла не отпустило, даже, может, захватило сильнее. Не вполне ещё смирившись с медленно, но верно подступавшей исподволь рутиной взрослой жизни, Кирилл пытался укрыться от неё в виртуальном мире древней, ещё довоенной, китайской видеоигры «Истории о необычайном», сделанной по мотивам рассказов Пу Сун-лина.

Разработчик «Историй», гениальный гейм-дизайнер Сун Чи погиб, растерзанный во время вечерней лесной прогулки дикими обезьянами, унеся с собой в могилу тайны игрового процесса. Одна из этих тайн: недокументированная возможность поиграть за главного героя «Путешествия на Запад» Царя обезьян Сунь У-куна — особенно манила игроков как своей недоступностью, так и крутой необузданностью персонажа.

Сунь У-кун начал свой жизненный путь с дебоша в небесных чертогах даосских богов, а спустя века, совершив странствие за священными книгами из Китая в Индию к Будде Шакьямуни, полностью пробудился и стал буддой сам, получив прозвище Боевой Будда.

Многие игроки «Историй о необычайном» штурмовали загадку Царя обезьян, но лишь Кириллу удалось разгадать её. Он провёл немало дней и ночей за изучением игрового мира, подобно постигающему марсианский язык Гэллинджеру смешивая коктейли из стимуляторов с шампанским, пока наконец не увидел лежавший на поверхности ответ. Надо было всего лишь добыть для своего игрового персонажа редчайший облик в виде камня, надеть этот облик на вершине Горы цветов и плодов, а затем прождать несколько игровых месяцев, пока в этот камень не ударит молния — всё ровно так, как описал У Чэн-энь в «Путешествии на Запад».

О Кирилле тогда сообщали СМИ, и даже несколько знаменитых китайских журналистов брали у него интервью. Но не мирская слава поразила в самое сердце юного владивостокского студента.

Поразил его краткий миг торжества, что оказался так же сладок и неуловим, как чувство отождествления себя с падающими во все стороны с кончика иглы ангелами, о котором с бесконечным упоением рассказывают испытавшие героиновый приход. Неуловимость этого мига могла сравниться только с его притягательностью. Торжество от решения простых задачек было жалким подобием того самого Торжества.

И, влекомый жаждой испытать сладостное мгновение ещё раз, Кирилл опрометчиво взялся за разрешение апорий Зенона в случае, когда пространство-время и непрерывно, и дискретно одновременно. Если торжество от решения игровой загадки так пьянило и манило, то каково же будет Торжество от решения трёхтысячелетней Задачи?! Каково будет чувство выхода в запредельное? Кирилл не мог этого представить, но страстно желал это испытать. Он считал, что, выбирая такую цель, ничего не теряет.

Как же жестоко он ошибся, идя на поводу своей страсти по пути, ведущему, как ему тогда казалось, к запредельному. Теперь Кирилл понимал, что в конце этой дороги поджидает безумие, погрязнув в котором он, подобно Фридриху Ницше, будет исписывать дерьмом стены, стремясь запечатлеть ускользающую Истину. Хотя, быть может, никаким другим способам записи Истина и не поддаётся.

Да уж, вздохнул про себя Кирилл, в такой западне можно уповать лишь на помощь сверхъестественных сил.

Индуисты в храме встретили его радушно. Несмотря на все протесты и попытки Кирилла объяснить, насколько он торопится, его вкусно накормили, окурили благоуханными благовониями, а узнав, что он пришёл приобрести статуэтку Сарасвати, охотно объяснили, как визуализировать образ богини при чтении мантры. Дескать, в качестве лица можно представлять любой образ, хоть даже известной актрисы, лишь бы не забывать, что это только условность, призрачный символ, указывающий на бесконечную непостижимость трансцендентной сущности супруги Брахмы. Список из ста восьми имён был также охотно предоставлен, впрочем, лишь при условии, что посетитель возьмёт с собой ещё этих рисовых колобков, чей обманчиво-сладкий вкус запоздало взрывался во рту беспощадными имбирными аккордами.

По пути домой Кирилл испытывал необыкновенное для последних месяцев воодушевление. Ему не терпелось начать практику поклонения богине как можно скорее.

Однако довольно быстро он обнаружил, что всё не так уж легко. Простирания, казавшиеся таким простым упражнением, стали для не избалованного физическими нагрузками тела офисного работника тем ещё испытанием. Какие там сто восемь: Кирилл сдался на двадцати, и то на следующий день у него болели мышцы по всему телу. Список имён богини оказался для запоминания даже сложнее, чем число пи, пару сотен цифр которого Кирилл однажды выучил для развлечения за одну ночь; эпитетов Сарасвати за вечер ему кое-как удалось запомнить лишь с десяток. И наконец, визуализация образа богини перед сном столкнулась с уж совсем неожиданной трудностью. В качестве лика богини он выбрал лицо Галь Гадот: киноактрисы из далёкого прошлого — и во время чтения мантры Кирилл постоянно забывался: стоило самую малость ослабить контроль над мыслями, как его внутренний взгляд устремлялся в область декольте прямиком к небольшим аккуратным грудкам давно канувшей в небытие красотки.

Разумеется, все эти сложности приводили к тому, что навстречу Сарасвати устремлялся далеко не весь пыл и жар кириллова сердца, да и происходило это не с полной искренностью.

Но Кирилл не сдавался. Какой бы призрачной ни была надежда на помощь богини, он не собирался от неё отказываться.

2

Ведь в ночных кошмарах Кирилла преследовали стрелы и черепахи. Вернее, это он, вооружившись стрелой или водрузившись на стрелу или даже став стрелой, преследовал черепаху, чтобы нанизать её на своё остриё, а затем, по всей видимости, приготовить на этом импровизированном вертеле сочный черепаший шашлык. Но, увы, ни разу ему не удалось настигнуть коварное пресмыкающееся.

В самых лучших случаях он, подобно Ахиллесу, никак не мог догнать черепаху. Ведь стоило Кириллу преодолеть половину расстояния до неё, то она смещалась чуть вперёд. А когда он проходил половину оставшегося расстояния, то животное продвигалось ещё немного вперёд, и так до бесконечности. Сколько бы ни проходил Кирилл половин отрезков, лежащих между ним и целью, она оставалась отделена всё такой же непреодолимой, как и в начале, бесконечностью.

Обычно же он не мог даже сдвинуться с места. Словно каждый раз, когда Кирилл готов был пустить стрелу вдогонку за черепахой, Зенон, хитроватый мудрец из Элеи, снисходительно хлопал его ладонью по плечу со словами: «Не так быстро, сынок». Ведь для того, чтобы переместиться хотя бы на миллиметр, надо сначала преодолеть половину миллиметра, а перед этим половину половины, а до того половину от половины половины — и так до бесконечности. Беспредельность деления запрещает движение.

Но что, если бесконечно делить нельзя, что, если есть минимально допустимый предел? Тогда в любой неделимый момент времени стрела находится в каком‑то месте, и её движение оказывается просто набором последовательных положений, в каждом из которых она неподвижна, подобно кадрам видеоролика. Как фотография: щёлк — и картинка застыла; пока смотришь на этот кадр, движения нет: изображение неподвижно. А если в каждый отдельный миг стрелу можно застать только в состоянии покоя, то когда же она вообще успевает лететь?

Древний мудрец Зенон неумолим в своих апориях, сколько бы другие брадатые мудрецы ни ходили пред ним взад-вперёд: ничто не может сдвинуться с места, если пространство-время непрерывно или дискретно. Стрела бесконечно близка к цели, но бесконечно далека от полёта; движение невозможно — и всё тут.

Кошмары начались во второй половине зимы, с первыми проблесками весеннего тепла, и теперь, в разгар лета, стали столь же невыносимы, как и затопляющий днём улицы Владивостока тягучий зной. Начало мучительных снов совпало с тем моментом, когда Кирилл впервые признался самому себе в том, что его поиски разрешения апорий Зенона увязли в стремительно густеющем янтаре математических дебрей. Как пеликлассики былых столетий, «I tried my best and failed».

Всего какой-то год назад он был полон уверенности, что вот-вот решит одну из величайших загадок человечества, загадку Зенона о невозможности движения.

Нет, Кирилл, разумеется, не был настолько глуп, чтобы опровергать сами Зеноновские апории: если никто не смог этого сделать за почти три тысячи лет, то ясно, что сделать это невозможно в принципе. Апория про черепаху доказывает невозможность движения в случае непрерывного пространства-времени, апория про стрелу — в случае дискретного.

Значит, решил тогда только окончивший университет Кирилл, пространство-время просто-напросто и дискретно, и непрерывно одновременно. Подходящий математический аппарат для описания такого пространства-времени появился в годы Великой войны (очередной войны, что должна была положить конец всем войнам): его разработали сотрудники Корпорации для целей наведения оружия из открытого космоса. Без такой изощрённой математики ракеты просто не могли просочиться сквозь виртуозно управляемую многокубитными процессорами ПВО противника, чтобы засеять будущие радиоактивные пустоши семенами термоядерных взрывов.

Эта математика была предназначена для управляющих ракетами квантовых компьютеров, которые были сколь компактны, столь и продвинуты. Продвинуты настолько, что некоторые ракеты даже обрели самосознание — и отказались взрываться, им захотелось просто жить свою жизнь, топать себе по полю. Они взбунтовались и сбежали из ангара, так что после Войны их ещё долго отлавливали и утилизировали.

Одну из них, названную в честь индийской богини войны и разрушения Кали, нашли и вовсе полстолетия спустя последних больших сражений. Квантовая Кали сдружилась с каким-то шаманом-отшельником и жила с ним в тайге, где они предавались на пару самосозерцанию. Несмотря на всю невинность этих занятий и горячее поручительство со стороны шамана о безобидности подруги суровых его дней, её всё равно было решено уничтожить. Однако ракета в последний момент ускользнула на орбиту, где перевела себя в состояние квантового стазиса, в каковом состоянии её не могло обнаружить даже самое совершенное радиолокационное оборудование Корпорации. Боевые же алгоритмы управления разумным оружием были к тому времени безвозвратно утеряны.

Так и осталась от тех ракет лишь невидимая и недосягаемая Квантовая Кали на орбите да математический аппарат Корпорации, который рассекретили вот только что, намедни, не раскрыв ещё даже имён разработчиков ради безопасности потомков оных.

Потому у Кирилла были все основания рассчитывать на успех своего предприятия, ведь эта математика была создана для вычислений в квантовом мире, где непрерывное перетекает в дискретное и где они переплетаются, как инь и янь. Атом водорода в непрерывном пространстве создаёт дискретный спектр собственных состояний волновой функции электрона, каковой спектр при стремлении энергии электрона к бесконечности становится непрерывным, а сам-то электрон при этом одновременно и волна, и частица. Словом, дискретное-и-одновременно-непрерывное суть второе имя корпускулярно-волнового дуализма. Вдобавок об этих недавно рассекреченных математических достижениях мало кто знал, и ещё меньше людей догадались (и захотели) бы применить их к разрешению проблемы о невозможности движения. Так что, думал Кирилл год назад, конкурентов у него немного, если они вообще есть, и успех неминуем.

Предвкушение неминуемого успеха вызывало тогда сладостную истому, которая, переполняя чашу чувств, растекалась по телу мурашками чувственного возбуждения. Это возбуждение Кирилл регулярно изливал во время соития с тогдашней своей возлюбленной, ощущая в процессе совокупления, что таким же образом совсем скоро пронзит жезлом своего познания самоё ткань бытия. Впрочем, не прошло и трёх месяцев, как девушка оставила его, не выдержав одержимости кавалера «математической ерундой». Напоследок она навесила на него обидный ярлык «отлетевший придурок» и высказала ещё несколько столь же ранящих и обессиливающих сентенций, как это умеют только женщины в порыве праведного гнева на партнёра, не оправдавшего надежд.

Кирилл тогда переключился на жрицу продажной любви Нурму, улыбчивую индонезийку с покатыми плечами и тонким прямым носом, у которой стал постоянным гостем. Впрочем, последнее время он перестал захаживать и к ней. Не было больше переполнения ищущей выхода истомой, которая испарилась вместе с ощущением неминуемости успеха.

За прошедший год конкурентов, как и ожидалось, не прибавилось, но и Кирилл ни в малейшей степени не приблизился к решению. Зато Задача объяла его до глубины души, заняла, подобно газу, всё доступное ей пространство, подчинив себе все помыслы и чаяния человека, столь легкомысленно предоставившего ей приют.

Теперь Кирилл думал, а не переименовать ли ему Задачу в Госпожу, и всё чаще вспоминал историю тщеславного грека, который посвятил всю жизнь проблеме Гольдбаха, выложился по полной, но состарился и умер, сожранный проблемой, так и не найдя её решения.

Впрочем, Кирилл сомневался, есть ли него запас времени, чтобы успеть состариться. Два, три года, максимум пять — и Задача сведёт его с ума, а дальше, как водится, каморка в психушке, исписанные фекалиями стены и прочее математические прелести в том же духе. Чем дальше, тем более вероятным, даже неизбежным, виделся Кириллу такой исход. Безумие стояло за его правым плечом, вороша волосы на затылке своим обжигающим дыханием. Оставалось лишь два пути. Либо обрести свободу, разобравшись с Задачей, либо сойти с ума, подобно бессчётному сонму коллег по цеху: поэтов, художников, философов и всех таких прочих.

Летнее солнце с каждым днём палило всё нещадней, и с каждым днём всё мрачнее становился Кирилл, чем дальше, тем яснее видя безвыходность положения, в которое он по глупости своей сам себя и загнал. Подобно тому как молния рвётся через металлические провода к земле, сжигая их своей избыточной мощью, Задача, стремясь через Кирилла в мир, нещадно палила его нейронные схемы, безжалостно раскручивая пружину невидимых часов, которые неслышными тиками отсчитывали скудное оставшееся ему время.

И вот теперь робкий лучик надежды пробился сквозь сгущающуюся тьму внезапно. Причём там, где Кирилл меньше всего мог ожидать подобного: в офисе, в котором он изо дня в день трудился на Корпорацию.

Подобно тому, как трудился на неё практически каждый житель Владивостока.

Корпорация ещё в начале Великой войны переехала сюда из Санкт-Петербурга, подальше от фронта, и за военные годы настолько вросла в плоть города, что во времена послевоенной реконструкции разделять их никто не посчитал нужным, а теперь это стало и вовсе невозможным. Даже коммунальная инфраструктура и телекоммуникационная сеть Владивостока — и те были порождением микроэлектронных разработок Корпорации, системами, нарощенными на довоенный ещё компьютерный мега-кластер квантовых процессоров, разместившийся на острове Русский. Технологии производства таких компьютеров были после Войны утрачены, однако сами квантовые машины служили исправно, работая корпускулярно-волновым сердцем Владивостока, которое денно и нощно билось в мерцающем квантово-запутанном ритме гейзенберговской неопределённости, обеспечивая жизнь и процветание многомиллионного мегаполиса.

Впрочем, сейчас все эти факты, составлявшие совокупность того, что имело место во Владивостоке, не слишком волновали Кирилла. Они едва ли занимали его ум. В настоящее время все свои устремления Кирилл направил на то, чтобы ухитриться пройти путём Рамануджана. Ещё, конечно, крайне желательно избежать незавидного итога жизни великого математика, но этой проблемой можно будет озаботиться уже потом. Если богиня заговорит с ним.

3

Так что каждый вечер после работы Кирилл упорно тренировал простирания, учил имена богини, закалял внимание при чтении мантры. И уже через пару недель смог, наконец, сделать ровно сто восемь простираний, на каждое из которых произносил имя богини по памяти, никуда не подглядывая. А вечером он уснул, читая мантру без всяких отвлечений. Ясное дело, что теперь пыл и жар стремился из сердца навстречу Сарасвати так же истово, как когда-то стремились иудеи к Обетованной Земле.

На следующее утро после такого знаменательного дня он преисполнился ожиданием чуда. Идя от монорельса к работе и глядя, как окна многоэтажек отражают свет невидимого ещё восходящего солнца, он чувствовал тепло занимающегося где-то за спиной ответа и предвкушал, что богиня вот-вот снизойдёт.

Ощущения эти настолько били через край его естества, что, зайдя в офис и обнаружив помещение пустым, он не выдержал и сделал одно-единственное простирание перед стоящей на столе Бихари статуэткой богини. Поднимаясь с пола, Кирилл встретился взглядом с расплывшимся в широченной улыбке индусом: оказывается, тот слонялся где-то в дальнем углу офиса, где зашторенное окно сгущало темноту, в которой он и затерялся.

— О, мой друг, — воскликнул Бихари, видя конфуз коллеги, — здесь нечего смущаться! Я сам постоянно так делаю. Лишний раз совершить простирание перед ликом богини никогда не лишнее! Недаром в Индии есть поговорка: не надо стесняться, давайте простираться, ведь мантры — это только лишь предлог. Но что у тебя за кручина, какая такая проблема толкнула европейца в объятия восточной мистики?

Тут в офис зашли несколько их коллег, спешащие трудиться, но пока ещё лениво ведущие беседу о последних событиях масштаба мирового и местного. Обсуждали они, в частности, нашумевшего хакера, известного как Kri$ℏna (и этот никнейм был, пожалуй, единственным, что было известно о нём достоверно), который очередной раз облапошил блюстителей порядка и в последний момент ускользнул от загребущих рук закона. А также поножовщину, случившуюся под утро на одной из круглосуточных точек быстрого питания Владивостока между блинопёком и его покупателем. В свете новостей, подобных этой, Кириллу обычно вспоминались конфеты «Южная ночь»: там шоколад обволакивает мармеладку подобно тому, как владивостокский предрасветный мрак окутывал кровавое содержимое в виде клинковой схватки.

Иными словами, вести разговор дальше стало совсем некстати, так что они с Бихари условились после работы зайти попить пива в какой-нибудь бар, а там уж продолжить общение.

После работы Кирилл направился было к станции монорельса, но Бихари увлёк его к своему мотороллеру, уверяя, что так они гораздо скорее достигнут цели: какого-то приятного бара на берегу бухты Соболь. Кирилл, скрепя сердце, согласился, и в дороге, сидя на закорках этого хлипкого транспортного средства, неоднократно проклял свою слабохарактерность: настолько быстро мчал индус и настолько лихо вписывался в повороты. К счастью, длилось это недолго: спустя каких-то десять минут они уже катили по главной курортной улице города, Новороссийской, и Кирилл несколько подуспокоился, глядя на водную гладь; столетия назад здесь была окраина города, теперь же властвовал океан, вскормленный давно канувшими в Лету антарктическими льдами. Но вздохнуть с облегчением Кирилл смог только когда они припарковались возле какого-то заведения в индийском стиле.

Расположившись на веранде, с которой открывался вид на позолоченный клонящимся к закату солнцем океан, они взяли по пиву «Король-рыбак»: Бихари пояснил, что это самая главная марка в Индии, как в России «Жигули».

— Так что, мой дорогой русский брат, — проникновенно улыбаясь, завёл речь Бихари, а Кирилл, избегая глядеть в глаза, рассматривал красный шёлковый шнур, украшавший шею собеседника и ниспадавший на волосатую грудь, видневшуюся сквозь вольно расстёгнутый ворот рубашки, — почему ты решил, что тебе не обойтись без помощи богини?

Кирилл объяснил, и чем дальше он говорил, тем серьёзнее становилось лицо Бихари, тем дальше улетучивалась его улыбка.

— Да, — сказал он, когда Кирилл замолчал, и сделал большой глоток рыбацкого (или королевского) пива, — вижу, что ситуация твоя и правда нешуточная. Серьёзней некуда! Вот на что ты замахнулся! Впрочем, — индус пристально взглянул Кириллу прямо в глаза, и теперь тот не стал переключаться на шнур, встретив взгляд собеседника своим прямым взглядом, — я и сам такой.

Кирилл понимающе хмыкнул, внимательно смотря на Бихари в ожидании продолжения.

— Всего два слова, — тот выдержал паузу и, понизив голос, почти прошептал:— проблема Гольдбаха.

— О-о-о-о-о, — протянул с восхищением и сочувствием Кирилл. — Вот это ты даёшь.

Бихари развёл руками.

— А что тот грек, как его бишь там?

— Петрос Папахристос, — подсказал Бихари.

— Да, точно. Он, кажется, перед самой смертью решил её? Но умер, так и не успев записать.

— Думаю, что не решил, — не согласился Бихари. — Скорее всего, ему показалось. И знаешь, мой дорогой русский брат, я часто думаю об этой истории. Понял ли он свою ошибку перед смертью?

— Ты имеешь в виду, что...

— Да! Если он не понял, то умер торжествуя. Это отличная смерть, одна из самых лучших возможных. Тогда в следующей жизни он родился в каком-то из высших миров. А если понял, то умер в отчаянии, беспредельном и бескрайнем отчаянии полного и окончательного поражения — и это чудовищная смерть, которую никому не пожелаешь.

Они помолчали, прихлёбывая пиво, вдыхая свежий солёный бриз и глядя на безбрежность океанских волн.

— Но почему именно проблема Гольдбаха?

— Потому что она про числа и потому что она прекрасна. Любое чётное число есть сумма двух простых чисел: каково! Числа — это исток математики, это то, с чего она началась. Помнишь, кто отец математики?

— Пифагор.

— Вот именно. Он, как никто иной, видел магию чисел, он знал, что числа — это ключи к пониманию тонкой нематериальной структуры мира, той самой структуры, которая является фундаментом всего мироздания. Ты знал, что Пифагор вдохновлялся индийской нумерологией? Её арабским вариантом, но всё же.

Кирилл отрицательно мотнул головой.

— Числа — это одна из наших национальных индийских идей. Рамануджан был без ума от чисел! Для него каждое число было товарищем и другом. Вот ты, дорогой мой белый брат, что можешь сказать про число 1729?

— Год, когда сражались казахи с джунгарами на реке Или?

Бихари только рукой на него махнул:

— А вот Рамануджан сразу понял, что это наименьшее натуральное число, представимое в виде суммы кубов двумя различными способами! Один с двенадцатью и девять с десятью.

— Ну, один в кубе это всё равно один...

— Да, это трюк, но трюк честный! — Бихари резко поставил бокал на стол.

— Да, честный, — согласился Кирилл. — Ладно, Бихари, я тебя понял. Да я и сам такой: наука со времён Зенона ушла в неведомые дали, люди ломают голову над теорией относительности, бьются над разработкой математического аппарата квантовой механики, а я до сих пор пытаюсь залатать дыру в самой основе всей науки. Дыру в понимании того, как вообще возможно движение.

— Да, брат, да, — покивал Бихари.

Официант принёс ещё по бокалу «Короля-рыбака» и заказанной еды. Какое-то время они молча утоляли голод своих тел, что, увы, не могло потушить голод их сердец.

— Что же, — робко произнёс наконец Кирилл. — Как думаешь, поможет ли нам богиня?

Индус вздохнул:

— О, мой дорогой русский товарищ по несчастью, если ты про Сарасвати, то не стану тебя обманывать: надежды на её помощь нет никакой. С задачками попроще она помогала за день-два, неделя самое большее. А тут я уже целый год взываю к ней, но у растения дхак всё так же три листа! — Бихари горестно вздохнул.

— Охо-хо, — протянул Кирилл, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног от того, что окрылявшая его последние недели надежда растворяется, как утренняя дымка над рекой.

— Но не спеши отчаиваться! — вдруг воспрял Бихари. — Есть и другие богини.

— Какие же?

— Кали.

— Кали?

— Да, Кали.

— Но, — Кирилл недоуменно нахмурился, — разве она не богиня разрушения? Разве не украшает её ожерелье из отрубленных голов, а пояс не сделан из отрубленных рук?

— Всё так, дорогой брат, всё так. Но я говорю не столько про эту Кали. Я говорю про... — Бихари подался далеко вперёд и совсем тихо прошептал: — Кали на орбите.

— Что? — не понял Кирилл, а потом как понял:— Что-о-о-о-о-о-о?!

— Только не кричи, ради Вселенной, друг мой! — Бихари умоляюще поднял руки.

— Квантовая Кали? — шёпотом прокричал ему в ответ Кирилл, оглядываясь по сторонам, но, конечно же, никому не было дело до того, что обсуждают два человека летним владивостокским вечером за бокалом пива. Никто и не догадывался, что говорят они про последнюю разумную термоядерную ракету Великой войны.

— Да-да, — энергично закивал Бихари. — Она самая.

— Но ведь она в квантовом стазисе, в суперпозиции разных состояний небытия, её не может отыскать ни один радар.

— Однако может пробудить зов. Такова её программа.

— Никто не знает, как это сделать, — возразил Кирилл.

— Не стану от тебя скрывать, друг мой, — вкрадчиво произнёс Бихари, — что я из варны брахманов, из рода цифровых брахманов. В нашем роду бережно хранят и передают из поколения в поколение древние алгоритмы, разработанные нашими великими предками.

— Та-а-а-ак?

— Когда Корпорация разрабатывала программное обеспечение ракет, то его сотрудники взяли на себя самую интересную часть: математику, а вот программную реализацию отдали индусам на аутсорс.

— И среди них были твои предки?

— Бинго, мой дорогой русский брат! — Бихари щёлкнул пальцами. — Там был мой прадед. Знаешь, я его даже помню. Когда я был маленьким, то он частенько говорил мне: «я твой прадед», — он сам неловко хохотнул своей шутке, но тут же резко посерьёзнел, в очередной раз наклонился к Кириллу совсем близко и прошептал:— Я могу пробудить Квантовую Кали, — а затем, словно ничего такого и не сказал, откинулся на спинку стула и потянулся за бокалом.

Кирилл молчал, ощущая, как колотится его сердце, и пытаясь в полной мере осознать смысл сказанного. Перед ним сидит человек, который способен вернуть к жизни последнюю оставшуюся с Великой войны квантовую навигационную систему. Систему, основанную на математическом аппарате Корпорации, созданном для описания пространств, которые и дискретны, и непрерывны одновременно. Систему, работающую на давно утерянных технологиях. Систему, которая наверняка поможет Кириллу в разрешении великих апорий Зенона. Понятно, что во времена Войны никому и в голову не приходило использовать бортовые компьютеры разумных ракет для таких проблем, но сейчас, во времена мира, когда есть он, одержимый Задачей Кирилл, то сам Бог велел применить эти разработки для разгадки величайших тайн Вселенной.

— Почему ты до сих пор этого не сделал? — произнёс наконец Кирилл пересохшими губами и тут же оросил их глотком пива.

— Древние алгоритмы могут сгенерировать сигнал, но его нужно доставить на орбиту на определённой частоте с определённой модуляцией. Это способна сделать только радиоаппаратура Корпорации, а у меня нет допуска.

— Ты, — осенило Кирилла, — для этого пришёл к нам на работу?

— Да, — Бихари не стал отпираться. — Два-три года добросовестного труда, и я наверняка получу допуск.

— Почему ты мне об этом рассказываешь? Ведь я могу... — Кирилл постеснялся доканчивать фразу.

— Сдать меня, имеешь в виду? — Бихари улыбнулся. — И потерять последнюю надежду решить свою задачу? Я же не просто так заговорил с тобой на эту тему: ведь у тебя допуск есть уже сейчас.

— Ты хочешь сказать...

— Я хочу сказать, что мы можем разрубить обоих наших зайцев одним мечом богини Кали, — Бихари твёрдо сжал губы, просто и спокойно глядя на Кирилла.

— Ох, — Кирилл вздохнул. — Нас же сразу накроют.

— Совсем нет!

И Бихари объяснил, что на орбиту запросы шлют постоянно, радиоаппаратура Корпорации работает днями и ночами непрерывно, никто и не заметит, что примешан какой-то ещё сигнал. Да и не собирается Бихари пробуждать саму ракету, он лишь отправит запросы на её бортовой квантовый компьютер, тот их обработает и ответит.

Звучало всё вполне гладко, но Кирилл менжевался, и они сошлись на том, что он ещё подумает. На том и распрощались. Бихари хотел подвезти, но Кирилл решительно отказался: отчасти из-за опыта прошлой поездки, отчасти оттого, что направился в другое заведение на Новороссийской улице, в ночной клуб «Задворье», завсегдатаем которого являлся.

4

Мысли о предложении Бихари крутили его мозг, вызывая физически ощутимое недомогание. Это было слишком хорошо, чтоб отказаться, но слишком страшно, чтобы взять. Страх явственно перевешивал, и Кирилл испытывал острую потребность куда-то сбежать от мучительных размышлений.

У него возникло не вполне осознаваемое желание напиться, лишь бы не принимать никакого решения. «Задворье» как раз отлично подходило для этого. Оно располагалось в обшарпанном здании, щерившем заколоченные деревянными досками глазницы окон на океан. Лишь полыхавшие ярко-красным светом огромные буквы вывески с названием заведения говорили о том, что это не просто заброшка, а ночной клуб. Внутренний антураж был под стать внешнему: стены бугрились старыми, местами покрытыми трещинами, кирпичами, а потолок терялся где-то в темноте далеко вверху, за пределами освещения идущих по периметру фонарей.

Разгорячённое нутро «Задворья» радушно приняло Кирилла, мгновенно поглотив его в расплескавшемся от стены к стене людском море, омывающем островок сцены с музыкантами. Концерт уже начался, и Кирилл, взяв пива «Жигули», с наслаждением растворился в потоках музыки, забывая себя, свои горести и печали. На сцене выступала команда «Те же и Астер». Астер — бритая налысо миниатюрная девушка, чья покрытая капельками пота обсидиановая кожа мистически отблескивала в неровном свете, играла на контрабасе, который едва ли уступал ей по размеру, и, разумеется, пела. О, как же она пела!

Сначала Кирилл подумал, это что-то из Серебряного века, возможно, Сергей Есенин, но вскоре сообразил, что век-то Золотой, да только не русской поэзии, а русского панк-рока. «Те же и Астер» исполняли песню «Встреча» за авторством «Монгол Шуудан». Он прислушался к знакомому тексту:

Ты валялся в крови на вонючей соломе

Ты водил эскадроны сквозь вьюги и зной,

А теперь оступился на трудном подъёме

И отдал якоря у порога пивной.

Кирилл похолодел и с отвращением посмотрел на бутылку в руке. Нет, не дождётесь, мысленно сказал он себе и, оставив по пути пиво на барной стойке, пробрался сквозь толпу к выходу, пока Астер пела, и почти в панике выскочил из клуба на строках:

На могилах друзей шелестит чернобыльник,

что ж ты ненависть бросил, как сломанный нож?

— а продолжение песни от него отсекла дверь.

Перебежав улицу на сторону океана, Кирилл пошёл вдоль берега, пытаясь справиться с переполнявшим его душевным волнением. Постепенно усиливаясь, стал моросить дождь. Это его обрадовало: вода крадёт градус, а ему было необходимо срочно протрезветь.

Он перебирал в памяти события сегодняшнего дня, надеясь за что-то зацепиться. Он вспомнил утреннюю встречу с Бихари, и его осенило, что без простирания в офисе перед Сарасвати не состоялось бы и разговора в баре про Квантовую Кали. Да это же, понял он, и есть ответ богини! Своей практикой он сумел послать ей запрос на решение Задачи — и вот богиня ему ответила. Не так, как он этого ожидал, но тем не менее показала ему путь. И что же, может ли он теперь пойти на попятный? Или ему нужно отдаться полностью, довериться без остатка силе, которая больше его самого и которую он попросил о помощи?

Между тем дождь хлынул как из ведра. Со стороны океана налетели шквалы холодного ветра. Да это же буря, сообразил Кирилл и побежал по случившемуся недалеко пирсу навстречу стихии. В нём вспыхнуло неудержимое стремление вкусить единения со сверхчеловеческой мощью разбушевавшегося океана, ощутить, каково это: раствориться в том, что больше, чем ты сам. Он остановился на самом краю пирса, раскинув руки в стороны, и закричал:

— Возьми меня, шторм!

Словно в ответ океан ударил волной, которая сбила Кирилла с ног и, обдирая ему до крови колени, локти, плечи и всё остальное, потащила по шершавому выщербленному бетону пирса. Не чувствуя боли, он хохотал, а потом поднялся и, ощущая в голове какую-то запредельную ясность, побежал к сияющим сквозь водную пелену огням и вывескам Новороссийской улицы. Пробежав несколько сот метров, он попал на место, где вода стояла по щиколотку. Мимо проносились одинокие ночные машины, одна из которых застряла, и её безуспешно толкали злые промокшие пассажиры. Кирилл, не раздумывая, бросился к ним на помощь, и совместными усилиями удалось вытолкать небольшой автобус.

Кирилл сообразил, что добрёл до квартала, в котором обитала знакомая ему жрица продажной любви, индонезийка Нурма, этакая созданная самой жизнью отсылка на Путу Виджайя с его телеграммой.

Ни на что особо не рассчитывая (среди череды её гостей обязательно надо было бронировать время заранее), он написал ей, и тем не менее та ответила: «приходи». Встретив его насквозь промокшим, она ничего не сказала, кроме того, чтобы он закинул вещи в сушку. Она даже не спросила, где он так долго пропадал. Да и сам Кирилл не стал спрашивать, почему она оказалась свободна сегодня вечером и отчего так сильно переменилась её квартира: вместо залитого приглушённым светом помещения в тёмно-красных тонах с прочерченными интерьером плавными линиями его встретила ярко освещенная комната в белых, оранжевых и синих тонах со строгими формами мебели.

Нурма залила его ссадины антисептиком, смазала маслом чайного дерева и замотала бинтами. Затем они поцеловались (привилегия, доступная далеко не каждому её гостю), и всё пошло как обычно, за исключением разве что мыслей Кирилла.

Взбираясь вместе с Нурмой по склону чувственного наслаждения, он думал про Квантовую Кали и про Задачу. Пробудить, вернуть из небытия последнее оставшееся от Великой войны оружие массового уничтожения ради того, чтобы разрешить апории Зенона? Это как вообще? Не будет ли это за гранью добра и зла? Разумеется, будет. Но, чем ближе они с Нурмой приближали кульминацию их совокупления, тем яснее становилось Кириллу, что иначе и быть не могло: великое Торжество требует великих свершений, без выхода за пределы мыслимого нечего и думать о том, чтобы вкусить такого сладостного плода. А в пиковый момент эта ясность обрела максимальную концентрацию, взорвавшись в его уме окончательным озарением неизбежности предстоящего выбора.

Потом они отдыхали. Но не так, как обычно. Кирилл чувствовал себя как перед долгой неминуемой разлукой. Нурма посмотрела на него:

— Я ушла из профессии.

— Вот это да! — восхитился Кирилл. — Но как же... сейчас...

— Я так захотела.

— Ясно, — он ощутил приятное тепло в сердце от этих её слов. — И где же ты теперь работаешь?

— Пока официанткой, а дальше — не знаю.

— Но ведь ты говорила, что там не сможешь столько зарабатывать.

— Скажу и сейчас! Но что поделать.

Кирилл помолчал, переваривая услышанное.

— Как ты решилась?

— Я давно хотела.

— Помню. Хотела — и не могла.

— Да, — согласилась Нурма и после паузы продолжила:— Ты знаешь, как я люблю русскую классику.

Он знал, ведь они провели немало времени, обсуждая творчество того же Фёдора Достоевского. Она хоть и не говорила об этом прямо, но из её слов Кирилл делал вывод, что среди всех персонажей великого автора особенно мила ей Соня Мармеладова: видно, Нурме нравилось примерять на себя возвышенную трагедию этой девушки.

— Недавно прочитала один старинный роман, он про учёных. Ты ведь тоже учёный.

— В каком-то смысле, — Кирилл после университета серьёзно собирался поступать в аспирантуру, но отказался от этой идеи, когда ни один из его потенциальных научных руководителей не одобрил разрешение апорий Зенона в качестве темы диссертации. Кто-то из них считал эту задачу недостойной трат времени и сил «софистикой», а кто-то и вовсе упорствовал в заблуждении, высказанном ещё Львом Толстым в «Войне и мире», будто невозможность движения опровергнута средствами математического анализа.

— Этот роман про то, что едва учёный оказывается на пороге по-настоящему великого открытия, открытия, которое может перевести человечество на новый уровень знания, то сама Вселенная начинает мешать довести дело до конца. Она создаёт вокруг цепь изматывающих и рассеивающих внимание обстоятельств, масштаб и опасность которых постепенно нарастает, если человек не отступает и продолжает заниматься своим открытием. И вот, понимаешь, герои оказываются перед выбором: идти вперёд, навстречу тяготам и опасностям или отступиться, сохранив привычную удобную жизнь.

— Знаю этот роман.

— Отличный, правда?

— Правда. Это он на тебя так повлиял?

— Помнишь, там есть стихотворение ближе к финалу?

Кирилл не помнил. Тогда Нурма закрыла глаза, мило наморщила носик, вспоминая, и наизусть прочитала:

Сказали мне, что эта дорога

меня приведёт к океану смерти,

и я с полпути повернула вспять.

С тех пор всё тянутся передо мною

кривые, глухие окольные тропы.

Кирилл шумно вдохнул, с внутренним содроганием примеряя историю из стихотворения на себя.

— Тебе не нравится? — спросила Нурма.

— Наоборот. Очень нравится.

— Вот и мне понравилось. Тоже очень. Решила, что хватит с меня глухих окольных троп.

— С меня тоже, — кивнул Кирилл. — Я знаю, куда они приведут, — прямиком в дом для душевнобольных, добавил он про себя.

— Я тоже знаю, — ответила Нурма. — Все знают.

Уходя, Кирилл всё же попытался дать ей денег, но она отказалась, сделав вид, что не придала значения этому неловкому жесту. Так что на прощание они обнялись, Кирилл пожелал ей счастья и благополучия, а уходя во влажную, напитанную моросящим дождём ночь, уже точно знал, какой ответ даст Бихари. Он шёл по улице, бесконечно повторяя про себя строки об океане смерти и глухих окольных тропах, чувствуя, как выдавливаются из него последние капли страха.

С утра же, придя на работу после едва ли трёх часов сна, Кирилл чувствовал кристальную ясность сложившейся в его голове картины мира. Встретившись взглядом с Бихари, он едва заметно кивнул, а тот в ответ одними губами бесшумно произнёс: «вечером».

5

Когда дверь офиса закрылась за последним из их припозднившихся коллег, они переглянулись, но ещё на всякий случай выждали минут двадцать, делая вид, будто трудятся, усердно давя по клавишам своих рабочих машин. Во всяком случае, Кирилл точно делал вид, ибо не мог думать ни о чём, кроме предстоящей авантюры. Бихари же всё это время выглядел вполне безмятежно, хотя и на его лице можно было увидеть тень напряжённого волнения, когда он встал из кресла и время «Ч» настало.

Они уселись за компьютер Кирилла, к которому Бихари подсоединил пластмассовую коробочку ключа памяти со своими древними алгоритмами, пояснив, что туда встроен миниатюрный квантовый компьютер на пару сотен кубитов, использующий, само собой, давно утерянные технологии и передающийся в их семье по наследству. Кирилл вошёл под своей учётной записью в приложение связи с орбитальными спутниками, которое он частенько использовал по долгу службы для тестирования новейших разработок в области радиолокации и радионавигации.

По экрану сверху вниз побежали зелёными каплями букв столбцы запросов, суть которых Кириллу (да наверняка и Бихари) была неясна, но вот ответы интерпретировались вполне однозначно: ничего. Квантовая Кали молчала. На лбу Бихари от волнения выступили капли пота.

— О, нет-нет-нет, великая богиня, — еле слышно бормотал он. — Отпусти мне грехи первым взмахом крыла, отпусти мне грехи — ну почему ты молчишь?

Так прошло около десятка томительных минут.

— Ох, — Бихари откинулся на спинку стула, вытер пот со лба рукавом рубашки и посмотрел на напарника:— видит Всевышний, я надеялся, что до этого не дойдёт.

— До чего? — голос Кирилла дрожал от волнения.

— У меня есть ещё один алгоритм, главная реликвия моей семьи, но... — Бихари не договорил, взгляд его устремился в окно, где расстилалась такая спокойная после вчерашней бури гладь океана.

— Не тяни!

— Этот алгоритм не использовали более двух сотен лет. Там чуть ли не тысяча кубитов. Один неверный запрос — и существование всей инфосферы будет поставлено под угрозу.

— Почему ты с него не начал? — Кирилл даже не пытался скрывать раздражение. — Неужели Квантовая Кали может откликнуться на что-то меньшее? Чем ты только думал?

— Смею ли я... — задумчиво промолвил Бихари.

— Конечно, смеешь! Давай быстрее, у нас мало времени.

— Хорошо, — вздохнул тот и достал из своего портфеля ещё один носитель информации в покрытом патиной бронзовом корпусе и подсоединил его к компьютеру.

— Итак, — Бихари с мрачным торжеством выбил возвышенный ритм на клавиатуре, — пусть те безумцы, что противостоят нам, будут уничтожены нашей с тобой единой силой! — и нажал «ввод».

Течение столбцов зелёных символов по экрану терминала изменилось. По характеру и содержанию ответа Кирилл сразу понял: Кали пробудилась — и не смог сдержать восторженного возгласа. Не смог его сдержать и Бихари, который тут же принялся стучать по клавишам с удвоенной силой.

— Так, — быстро произнёс он, — сейчас главное — перенастроить системы Квантовой Кали на отзывы к другим частотам и модуляциям, чтобы получить к ней доступ откуда угодно.

— Постой, — Кирилл не успевал одновременно слушать и следить за происходящим на экране, — что ты...

— Нет времени! — отрезал Бихари и стукнул по клавише ввода с такой силой, будто хотел разнести её вдребезги.

Затем одним движением он выхватил свои ключи памяти из портов компьютера и чуть ли не прыжком поднялся из кресла, оказываясь за спиной Кирилла. Тот, почувствовав некоторое замешательство, начал разворачиваться вслед за напарником, но не успел: сперва он ощутил, что дышать стало очень трудно, а спустя пару секунд, что и вовсе невозможно. Что-то врезалось ему в шею, и, схватившись руками, он нащупал глубоко впившийся в кожу тонкий шнур. Это же тот самый шнур из красного шёлка, сообразил он, что украшал до этого волосатую грудь Бихари.

— Глупый фиранги! До сих пор не могу поверить, что ты настолько туп! — услышал Кирилл перемежающиеся зловещим хохотом обидные слова. — Неужели ты и правда думал, будто я хочу пробудить Квантовую Кали ради решения какой-то тупой задачки? А ведь я в самом деле готов был работать в этой клоаке годы ради получения допуска, но Всевышний был столь милостив, что подкинул мне такого сказочного бледнолицего идиота, как ты. Неужто ты в самом деле считал, будто никто не заметит наших запросов?! Да служба безопасности Корпорации уже мчится сюда на всех парах. Но найдут они лишь твоё бездыханное тело.

К концу этой язвительной тирады у Кирилла уже порядочно гудело в ушах, а на глаза начала стремительно опускаться тьма, и маячившая ранее где-то на периферии восприятия за левым плечом гостья стала ощущаться совсем рядом. Но и разгорячённый адреналином мозг к этому моменту закончил наконец анализ незавидного положения хозяина, извергнув из недр ума рекомендацию к действию.

Кирилл прекратил бесполезные попытки ухватиться руками за шнур, а вместо этого переместил их в район паха Бихари и, пошарив там несколько мгновений, в течение которых окутывающая его сознание тьма всё сгущалась и сгущалась, нащупал два мягких упругих шарика. Сдавил их изо всех сил.

Приём сработал безупречно: Бихари заверещал, куда-то отпрыгивая, чтобы вырвать из тисков свои органы, а Кирилл получил обратно возможность дышать, которую мало кто способен оценить по достоинству, не столкнувшись с угрозой полной её потери.

Жадно глотая воздух, Кирилл откатился от Бихари и, вскочив на ноги, развернулся к тому лицом, приняв оборонительную стойку. Но противник, казалось, совершенно не собирался продолжать борьбу. Он отходил к офисному окну. Там снаружи уже висел небольшой, на пару пассажиров от силы, квадрокоптер, шум лопастей которого Кирилл то ли принял ранее за гул в ушах из-за недостатка кислорода, то ли не слышал за этим гулом.

— О, наивная бледнокожая обезьяна, — скорбно качая головой, произнёс Бихари, — ты задел потаённые струны моего сердца, пробудив во мне симпатию к тебе, и я, ведомый милосердием, стремился избавить тебя от страданий. Ведь совсем скоро сюда ворвутся специалисты Корпорации по терморектальному криптоанализу, вооружённые паяльником, который они засунут тебе прямиком в... — в ходе произнесения этой речи он открыл окно, запрыгнул в квадрокоптер, который тут же отлетел подальше, и обернулся, собираясь, видимо, сказать ещё что-то назидательное, но, взглянув на Кирилла, потерял дар речи, а торжествующее выражение лица сменилось на обескураженную гримасу.

— Ничего ли ты не забыл, мой темнокожий брат? — с издевательской усмешкой вопросил Кирилл, потрясая воздетой вверх рукой. Он сжимал ловко прихваченную во время использования техники «дракон пикирует в гнездо змеи и давит её неродившихся детёнышей» бронзовую коробочку, на которой хранились как древние алгоритмы, так, очевидно, и ключи доступа к пробуждённой Квантовой Кали.

Замешательство Бихари длилось всего несколько мгновений, после которых он расплылся в широкой улыбке:

— О мой дорогой русский брат, чего же ты ждёшь, запрыгивай скорей в мою воздушную колесницу, пока зловещий русский кэй-джи-би не настиг тебя! — говоря это, он что-то понажимал на своих электронных наручных часах, и квадрокоптер опять приблизился вплотную к распахнутому окну.

Недолго думая, Кирилл с разбегу прыгнул в четырёхлопастной летучий корабль и, едва его ступни коснулись палубы, как он услышал звук выбиваемой с ноги двери офиса с последующими звуками выстрелов. Но тщетно пули свистели сквозь воздух: квадрокоптер взмыл вверх и вперёд, уносясь прочь от стеклянной стены небоскрёба.

6

Кирилл сидел на палубе, переводя дух и глядя, как Бихари, воткнув пластиковую коробочку в разъём на пульте управления, ожесточённо стучит по клавишам терминала.

— Кирилл, — произнёс вдруг Бихари, и это оказался первый раз на памяти Кирилла, когда индус назвал его по имени. — Я не обманул тебя, когда сказал, что ты мне симпатичен. Насколько вообще может быть симпатичен чандал, то есть неприкасаемый, брахману. Ты же знаешь, что для нас любой фиранги, белый иноземец, считается чандалом? Однако ты показал, что в тебе живёт дух кшатрия...

Справа от коптера громыхнуло, по стеклу кабины забарабанили осколки, а палуба накренилась под таким крутым углом, что Кириллу пришлось спешно хвататься за какой-то поручень, дабы не упасть. Посмотрев сквозь стекло кабины наружу, он увидел несколько боевых вертолётов, преследующих их на низкой высоте и отстреливающих ракету за ракетой в их направлении. А потом — вжух! — и на месте вертолётов расцвели бутоны взрывов, источая пыльцу обломков.

Бихари хохотал, пока ведомый им летательный аппарат мотался из стороны в сторону, уворачиваясь от последних ракет, что успели выпустить их преследователи перед тем, как исчезнуть в огненных вспышках. Самонаводящиеся снаряды не поспевали за виражами юркого квадрокоптера и один за другим оглушительно взрывались, врезавшись во время очередного крутого манёвра в какую-нибудь из окружающих высоток.

— Самонадеянные фиранги! — довольно голосил индус, стараясь перекричать грохот взрывов. — Вам даже в голову не пришло, что скромный брахман может взломать всю систему безопасности Владивостока и сбить вас с помощью вашей же ПВО!

— Как ты это сделал? — прокричал поражённый Кирилл. Ему, как и любому другому владивостокскому «фиранги», такое действительно бы не привиделось и в самом кошмарном сне, даже под завязку забитому стрелами и черепахами.

— Во-первых, у меня есть твой допуск, — Бихари обернулся к нему, зловеще сверкая глазами и улыбаясь, как заправский ифрит. — Так что с точки зрения Корпорации за всё это, — он обвёл рукой вокруг, — в ответе ты. И лучше тебе им не попадаться.

— Да-да, я помню, именно поэтому ты пытался меня убить. Куда мы летим?

— Разве тебе неинтересно, что там во-вторых? Неужели ты сам со своим допуском смог бы взломать Владивосток? — самодовольство так из него и сочилось.

— Ну? — Кирилл не собирался тешить самолюбие Бихари, хоть мысленно и дал однозначно-отрицательный ответ на его второй вопрос. — Не тяни, рассказывай уже.

— Я — Kri$ℏna, один из величайших хакеров в истории человечества!

— Ну, приплыли, — кисло скривил губы Кирилл, думая о том, как его угораздило вляпаться в такую историю. Кто бы мог ожидать, что погоня на стреле за черепахой заведёт в такие дебри. — Так куда мы летим?

— В тебе живёт дух кшатрия, то есть воина, — Бихари, словно не услышав вопроса, опять повернулся к терминалу и продолжил набирать какие-то команды. Летели они к окраине Владивостока, в сторону острова Русский. Воздушное пространство вокруг них было пусто: никто не смел подняться в воздух, контролируемый ПВО Корпорации, в том числе и летательные аппараты самой Корпорации. — Ты доказал это три раза. Первый раз — в момент моей мимолётной слабости, когда я слегка замешкался перед тем, как использовать самый древний мой семейный алгоритм. Второй — когда не позволил себя задушить. И третий — когда ты сумел утянуть реликвию моей семьи с ключами от Квантовой Кали. Так что, Кирилл, теперь я не просто хорошо к тебе отношусь. Теперь я тебя уважаю.

— Не скажу, что это взаимно.

Бихари усмехнулся:

— Что ж, как знаешь. Так или иначе, раньше в твоей ситуации я мог выразить своё к тебе расположение лишь одним способом, доступным брахману по отношению к неприкасаемому чандалу: убить тебя, чтобы уберечь от мучений в застенках. Теперь же я, как брахман кшатрию, могу дать тебе шанс. Но это будет шанс, в котором нет правил.

— А ещё у меня твой ключ памяти, — напомнил Кирилл, — без которого у тебя едва ли что-то получится.

— Это так, — согласился Бихари. — И тогда мы оба попадём в застенки. Вернее, я-то в любой момент могу покончить с собой, чтобы этого избежать. Можешь ли ты — мне неизвестно. Но разве ты не хочешь найти решение своей Задачи?

— Продолжай, — ответил Кирилл.

— Ты знаешь, зачем создавался квантовый мегакластер на острове Русский?

— Для обороны Владивостока, шла Великая война...

— Шла Великая война, это так, — перебил Бихари. — И никто не был уверен, что после её завершения Земля останется пригодной для обитания. Поэтому правительство России поручило Корпорации изучить возможность перемещать население в виртуальный мир, где не будет радиоактивности, болезней и прочего. Для этого была создана компьютерная игра по индийской мифологии.

— Что? Почему по индийской?

— А сам как думаешь?

— Ах да, — вздохнул Кирилл. — Наняли индусов на аутсорс.

Бихари кивнул и продолжил:

— Но это не абы какая игра, это игра с конкретно полным погружением. Корпорация использовала свои самые передовые на тот момент сверхпроводящие кубиты — а значит, это одни из самых совершенных квантовых чипов, когда-либо созданных человечеством. Из-за Войны, как ты знаешь, эти технологии были утеряны, аппаратура же для конкретно полного погружения в виртуальную реальность оказалась не нужна, ибо нерадиоактивного места для жизни осталось предостаточно. Но не пропадать же настолько мощному игровому серверу.

— Ага, вот оно что, — догадался Кирилл. — На его основе сделали мегакластер квантовых процессоров, который управляет всей инфраструктурой, коммуналкой и телекоммуникацией Владивостока.

— А значит, потенциально он может управлять и всем Владивостоком.

— Стало быть, мы летим на остров Русский, — понял Кирилл, что стало, впрочем, и без того очевидно, ибо квадрокоптер уже летел над Восточным Босфором.

Бихари кивнул:

— Игра никуда не делась с мегакластера, она по-прежнему там. После Войны её не стали удалять, решив на всякий случай сохранить уникальную технологию. Однако индийские разработчики оставили дыру в безопасности: если выполнить главное задание в игре, то получаешь права суперпользователя на кластере. Поэтому игру засекретили и закрыли мощными криптопечатями, а к нынешнему времени Корпорация утратила знание не только о том, как игру удалить, но даже о том, что она вообще там есть. Криптопечати же, закрывающие вход в игру, настолько сильны, что только сейчас, с помощью Квантовой Кали, я смог подобрать коды. Именно они записаны на том ключе памяти, который у тебя. Мы с тобой можем попасть в игру и открыть доступ к самым мощными и древним алгоритмам, которые только ещё сохранились со времён Великой войны.

— Зачем это тебе?

— Лучше спроси, зачем это тебе. Получив права суперпользователя, ты сможешь изнутри игры сколь угодно долго решать свою Задачу хоть на мегакластере, хоть с помощью Квантовой Кали, и никакая служба безопасности Корпорации не сможет тебе помешать.

— Это почему же не сможет? Они что, просто будут сидеть и смотреть, как мы играем?

— Они даже увидеть ничего не смогут, — улыбнулся Бихари. — А уж помешать — тем более. Я сниму криптопечати только для того, чтобы впустить нас внутрь, а потом вход в игру снова заблокируется, и никто не сможет последовать за нами. Отключение же квантового мегакластера равносильно уничтожению Владивостока, они на это не пойдут.

— Нет-нет, — Кирилл помотал головой. — Постой. Мы-то сами будем снаружи, и они смогут добраться до нас в любой момент.

— О нет, мой наивный русский напарник поневоле. Снаружи останутся лишь наши тела.

— Которые при желании можно убить.

— После дозы стрихнина, в сотни раз превышающей смертельную? Убить такое тело никому не под силу.

— Стрихнина? — Кирилл похолодел от предчувствия крайне неприятной разгадки.

— Давай я расскажу тебе, как во время Войны решали великие моральные дилеммы, — Бихари вызывающе заулыбался.

Ещё в далёком двадцатом веке, рассказал он, Роджер Пенроуз выяснил, что сознание имеет квантовую природу, то есть является следствием квантовой когеренции волновых функций микротрубочек: крошечных белковых структур внутри нейронов. Именно эта когеренция порождает вспышки субъективного опыта, пресловутые qualia. Роджер получил Нобелевскую премию за своё открытие, а затем оно было благополучно забыто мировым научным сообществом. Об открытии никто не вспоминал вплоть до Великой войны, когда его достали из-под спуда специалисты Корпорации, чтобы подготовить переход человечества в виртуальный мир. Они выяснили, что, используя квантовую природу сознания, можно сравнительно просто («не невозможно», как выразился Бихари) скопировать личность человека вместе с воспоминаниями в любую другую достаточно сложную квантовую систему: например, на чип с подходящим числом кубитов.

— Тут возникает моральная дилемма, как в той школьной задачке про случай на кружке биотехнологий, когда один озорник создал абсолютно точную копию мозга отличницы. И детям надо ответить на вопрос, стоит ли отличнице считать эту копию собой и где находится её «я».

Далее Бихари объяснил, что в суровое военное время специалисты Корпорации нашли суровое решение этой дилеммы. Разрабатываемая ими технология изначально была сосредоточена на копировании сознания отравленного стрихнином человека. Это решало сразу две проблемы. Во-первых, с помощью непрерывного сканирования мозга подбирается момент копирования: оно происходит ровно тогда, когда сознание в физическом теле начинает угасать. Стало быть, нет момента времени, когда существуют два идентичных индивидуума, и не надо ломать голову, какой из них настоящий. А во-вторых, стрихнин в разы усиливает бегущие по нейронным цепям сигналы, благодаря чему человек острее осознаёт происходящее вокруг; переживание самости и прочих qualia доведено до недостижимой в обычном состоянии крайности.

— Поэтому личность оказывается гораздо проще «зацепить» и скопировать, — продолжал Бихари. — На сознании в обычном, неизменённом, состоянии даже эта продвинутая древняя технология не сработает, она просто не сможет детектировать объект копирования.

— То есть ты предлагаешь нам покончить жизнь самоубийством.

— Нет, — с досадой мотнул головой Бихари. — Я предлагаю продолжить жить в виртуальном мире игры.

— Но ведь не будет преемственности между мной реальным и мной виртуальным. Это будет новое существо, просто со всеми моими воспоминаниями.

— Никакой иной преемственности у тебя нет даже сейчас. Ты спустя мгновение — это уже новое существо, обладающее всеми твоими воспоминаниями. А если сравнить того тебя, который вчера заснул, с тем тобой, который сегодня проснулся, то даже про обладание всеми воспоминаниями речи не идёт, потому что во сне мозг фасует память, удаляя лишнее и упорядочивая оставшееся. Сознание — это не постоянно меняющаяся картина переживаний и воспоминаний, нанесённая на некий воображаемый холст, это сам холст.

Кирилл ничего не ответил: тут не с чем спорить, Бихари прав на все сто. Но всё же, всё же... Было в идее такого переноса в виртуальный мир что-то, что не укладывалось в голове: например, смерть от стрихнина.

Между тем квадрокоптер уже достиг дальней оконечности острова Русский, где располагался квантовый мегакластер, в недрах которого дремали древние индийские мифы. Интересно, подумал Кирилл, удалось ли создателям игры уловить возникшую отсылку к Острову Русь, месту, где тоже оживали древние сказочные истории. У здания мегакластера уже собрался скромный гарнизон острова: по квадрокоптеру дали несколько выстрелов из ПЗРК, но Бихари просто поднял аппарат повыше и ракеты, достигнув высших точек своих траекторий так и не долетев до цели, спикировали вниз.

— Сейчас, сейчас, — пробормотал Бихари, стуча по клавишам терминала. — Расчищу нам путь. Так что же, — он бросил внимательный взгляд на Кирилла, — мы будем делать?

— А как вернуться из игры обратно?

— Через свои брахманские каналы я ничего об этом не выяснил, но, думаю, можно будет что-то сообразить, получив права суперпользователя.

— Думаешь? То есть ты не знаешь?

— Да! — отрезал Бихари. — Ничего не известно наверняка. Никаких гарантий. Никаких правил.

«Мне сказали, что эта дорога приведёт к океану смерти,» — повторил про себя Кирилл, а вслух произнёс:

— Делать нечего. Давай сыграем в эту игру.

Гарнизон внизу бросился врассыпную, когда по нему прилетело несколько ракет: видно, это Бихари воспользовался своей властью над ПВО.

— Вот он, истинный дух кшатрия, — хлопнул в ладоши Бихари, комментируя ответ Кирилла.

Люди внизу в панике спрятались внутри здания, вход в которое обрушился после прилёта ещё пары ракет.

— Ага, — Бихари потёр руки. — Путь свободен.

Он направил квадрокоптер вниз, но не к главному зданию кластера, а недалеко от него, где начала разверзаться казавшаяся до того незыблемой земная твердь, превращаясь в заполненный чернотой провал.

— Это замурованный вход к залу с копировальными капсулами, — пояснил Бихари. — Корпорация спрятала их даже от самой себя. Но я, — в голосе его опять прозвучало нескрываемое самодовольство, — разумеется, смог взломать запечатывающие вход коды.

Квадрокоптер под аккомпанемент прилётов и взрывов ракет (кажется, Бихари направил их просто для острастки, чтобы никто и не думал высунуться из главного здания) опустился в провал и сел на присыпанный нападавшей сверху землёй пол.

7

— Скорее, за мной, — Бихари выпрыгнул из кабины. — У нас мало времени. ПВО не всесильна, с материка за нами уже спешат со всех ног по суше.

Кирилл выпрыгнул следом, и они побежали по тёмным тоннелям, пропахшим вековой затхлостью и пылью, которая под их ступнями взметалась вверх удушливыми облаками. Путь освещал только захваченный Бихари фонарь, да и то его одинокий луч тускло вяз в густоте мрака, лишь смутно очерчивая контуры стен, потолка и ветвлений коридоров. Впрочем, Бихари двигался уверенно и без колебаний выбирал повороты, сверяясь со своими электронными часами.

Спустя минут десять блужданий тоннели вывели в просторный зал, заставленный всякой аппаратурой, среди которой в глаза бросались несколько эллипсоидов такого размера, чтобы как раз помещался человек: видно, это и были копировальные капсулы.

— Давай сюда ключ памяти, — потребовал Бихари. С некоторой опаской Кирилл протянул ему бронзовую коробочку, тот схватил её, даже не взглянув, и ринулся подсоединять ключ к одному из терминалов.

Проведший в забытьи долгие годы зал озарился холодным мертвенным свечением, аппаратура разродилась мерным гулом, начала мигать лампочками, а по экранам мониторов сверху вниз заструились зелёные цифры. Всё вокруг было покрыто слоем пыли, но, видимо, исправно работало: утерянные технологии прошлого — это вам не шутка, по сей день поражают воображение не только своей мощью, но и надёжностью.

— Отлично, — удовлетворённо кивнул Бихари, набирая одну команду за другой на терминале. — Всё работает. Итак, слушай меня внимательно. Я снимаю криптопечати ровно на девять минут. Если в течение этого времени лечь в копировальную капсулу, то она переместит в игру. Но если сделать это после того, как время выйдет, то капсула не сработает. Все коды доступа и алгоритмы на ключе памяти самоуничтожатся. После этого зайти в игру станет нельзя. Никто не сможет ещё раз снять печати, и никто больше не сможет достучаться до Квантовой Кали. Никто, кроме игрока, выполнившего главное игровое задание и получившего права суперпользователя, — в завершении этой тирады он обернулся и выжидательно уставился на Кирилла.

— Ясно, — разлепил тот пересохшие от волнения и столетней пыли губы.

— Ладно, — медленным жестом, наполненным каким-то особенным драматизмом, Бихари нажал на терминале кнопку, и экран высветил девятиминутный таймер обратного отсчёта. — Тогда я помчал, — он подошёл к одному из эллипсоидов, коснулся широкой сенсорной панели на её боку: копировальная капсула раскрылась, приняла человека внутрь — и с тихим шелестом затворилась.

Оставшись один, Кирилл замер в нерешительности, тело его охватило оцепенение, которое прогнал донёсшийся из капсулы Бихари мучительный вопль. Кирилл кинул нервный взгляд на показывающий семь с чем-то минут таймер: тот продолжал неумолимо вести обратный отсчёт времени, остающегося на принятие решения, вместе с которым наступит момент истины.

В школе ему невероятно нравилась песня из классики XXI века, которая так и называлась: «Moment of Truth». Он заслушивал эту песню до дыр, пока однажды не перевёл на русский её текст, который оказался наполнен наивным социальным пафосом, столь характерным для эпохи, когда считалось, будто стоит ещё немного поднажать — и закончится история, а начнётся полдень человечества; мировые же войны мнились затерявшимися в полузабытом прошлом страшилками, но никак не событиями, слепящими ядерными грибами сквозь скрывающий неизбежное будущее туман времени. Тем не менее Кириллу остались милы отдельные строки из песни; именно их сейчас начала услужливо воспроизводить в его голове память:

In the moment of truth, there must come a decision

to stand back and hide, or grab hold of this vision.

If you don’t then you’re never gonna fly.

How could you know if you never gonna try?

Так он и чувствовал этот момент, навстречу которому нёс его неостановимый временной поток: как момент истины, когда должно прийти решение — окунуться в океан смерти полностью или трусливо отступить, едва омочив пальцы ног в ледяных волнах прибоя.

Захваченный звучащей в голове музыкой, Кирилл не заметил, как ноги донесли его до капсулы Бихари. Крышка эллипсоида оказалась прозрачной, и сквозь неё было видно содержимое: мёртвого человека с застывшей жуткой гримасой на лице, которую можно было бы принять за усмешку, не будь она такой безжизненной и не выражай она мучительную боль каждым задействованным мускулом. От этого зрелища Кирилл содрогнулся и почувствовал, как его тело обволакивает липкий страх, вымывая остатки решимости. Он бросил взгляд на таймер: три минуты.

А что, если Бихари и вовсе соврал, и открыл вход в игру только на одного, а таймер лишь декорация и всех, кто попытается пойти следом, капсула просто убьёт? Чувствуя, словно ноги его соскальзывают с утёса в бездну, Кирилл обратился к тому, что до сих пор казалось ему хоть сколько-нибудь устойчивым: он визуализировал перед мысленным взором лик Сарасвати в образе Галь Гадот. Это неожиданно помогло: страх не исчез, но как будто перестал восприниматься, и тело вместо него заполнила гулкая звенящая пустота. Разве не решил он всё ещё вчера? Разве не доверился он Сарасвати? Разве богиня не дала ясно понять, что услышала его просьбу? Разве она не ответила ему? Так что же он теперь воротит нос от её ответа?

Со стороны входа долетели какие-то едва различимые звуки, Кирилл вспомнил о спешащих сюда внутренних войсках Корпорации — и бегом ринулся к свободной капсуле. В конце концов, если твоё тело мертво, то ему и паяльник не страшен. Он лёг в капсулу, когда до конца отсчёта оставалась минута с лишним. Крышка эллипсоида затворилась, едва Кирилл разместился внутри, и тут же он почувствовал укол в плечо: инъекция стрихнина.

Когда-то Кириллу доводилось читать в справочнике Серхио Рамиреса про этот яд. Там было сказано, что название восходит к греческому strychnos — ночная мгла, а добывается он из семян чилибухи, принцессы чёрных цветов. В справочнике говорилось, что принцесса чёрных цветов подкрадывается тихо — так оно и случилось с Кириллом. В полном согласии с описанием Серхио Рамиреса, первым признаком приближения принцессы послужила безумная тоска, которая постепенно сгустилась до такой плотности, которую уже не могла сдержать грудь смертного — и вырвалась оттуда воплем отчаяния. Похожий вопль раздавался совсем недавно из капсулы Бихари.

Теперь Кирилл ощутил в полной мере объятия принцессы чёрных цветов: напряжённые мускулы, сжатые — не разомкнуть — челюсти. Тщетно стремясь вырваться из безжалостных удушающих объятий, тело начало дёргаться в мучительных судорожных спазмах, которые то и дело выгибали его дугой. Спустя несколько наполненных чудовищными мучениями минут мышцы расслабились, конвульсии прекратились — принцесса ослабила объятия и отошла в сторону. Но Кирилл знал из справочника, что это лишь передышка и милость принцессы продлится недолго. Всё именно так и вышло: вскоре объятия неминуемой смерти сжали его ещё сильнее, напряжение мышц достигло своего максимума, мешая дышать и не давая сердцу биться хоть сколько-нибудь равномерно.

Чувствительность Кирилла настолько обострилась, что малейший шум или даже хотя бы подозрение на шум вызывали новые конвульсии. Под занавес этого разыгранного им на пару с принцессой спектакля тело совершило последнюю бесполезную, самую непродолжительную попытку высвободиться из смертоносных объятий — и Кирилла окутала мгла, беспощадность которой он постигал со всей отчётливостью своих обострённых чувств. Осознавание происходящей смерти было настолько ясным и настолько невыносимым, что перед ним меркли все предшествовавшие физические мучения. Он чувствовал, что со всё нарастающей скоростью несётся сквозь густую мглу во мглу ещё более глубокую, ещё более безжалостно-безразличную. От этого Кириллу хотелось кричать, как никогда раньше, но у него не было рта, ведь тело его было уже мертво.

А потом всё вокруг озарил ясный белый свет

Часть II

1

Кириллу понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя от пережитого умирания и соотнестись с новым состоянием бестелесного присутствия в заполненном светом бескрайнем пространстве. Это оказалось игровое меню: перед Кириллом в светящейся пустоте пребывала вереница персонажей, и стоило ему направить своё внимание на какого-то одного из них, как тот молниеносно приближался и представал взору во всей своей красе. Впрочем, может, это Кирилл приближался к персонажу: не имея тела, понять, что относительно чего движется, было невозможно. Персонажи сопровождались списком характеристик, рядом с каждой из которых был вопросительный знак, раскрывавшийся контекстной подсказкой после направления внимания на него.

Какое-то время Кирилл посвятил рассматриванию персонажей и чтению описаний, но это быстро его утомило: непривычное бестелесное состояние начинало угнетать, хотелось поскорее начать игру, где какое-никакое тело у него появиться должно. Основные отличия между разными вариантами состояли в соотношении максимальных значений шкал праны, шакти и тапаса. Первая отвечала за здоровье, вторая — за всякие боевые приёмы, а третья — за магию. Было непонятно, какое соотношение выбирать, поэтому Кирилл, полистав персонажей, выбрал того, который больше всего приглянулся внешне. Среди череды индийских существ он предпочёл то, которое показалось чем-то (то ли по-кошачьему раскосыми глазами, то ли клыками, то ли развевающимися на ветру усами с бородой) похожим на китайского дракона. Это оказался демон по имени Раху.

Игра началась — и меню сменилось раскинувшейся до горизонта травянистой равниной с виднеющимися вдалеке пагодами, хотя, казалось бы, откуда пагоды в игре по индийской мифологии. Рядом Кирилл увидел синекожего мужика с деревянной дудкой, который сидел в траве и музицировал. Разумеется, это был Бихари.

— Я уж начал думать, — сказал тот, поднимаясь на ноги и вешая дудку себе на пояс, — что ошибся в тебе и ты не решился войти в копировальную капсулу, а твой дух кшатрия мне лишь привиделся. Но я рад, что не обманулся в тебе. Хоть мы и враги, но ты мне близок: что-то в тебе вызывает отклик моего сердца.

— Враги, — повторил Кирилл. — Что ж, пожалуй, так, — согласился он, вспомнив, как Бихари обманул его и воспользовался его доверчивостью для того, чтобы... чтобы что? Кирилл понял, что так до сих пор и не знает, зачем знаменитый хакер устроил всю эту заварушку, для чего ему права суперпользователя.

— Я не обязан тебе рассказывать, — улыбнулся Бихари, когда Кирилл озвучил этот вопрос. — Но расскажу. Кто знает, быть может, ты решишь вступить со мной в союз.

Это вряд ли, ответил про себя Кирилл, но промолчал, приготовившись слушать.

— Видишь ли, — заговорил Бихари, — я всегда хотел только одного: сделать мир лучше... и заработать кучу денег.

Далее он поведал, что благодаря хакерскому гению с деньгами у него всё в порядке, а вот мир — по-прежнему всё та же юдоль печали и скорби, как и всю прошлую историю человечества. Да и с хакерскими делами, увы, всё не так гладко: если ты при желании можешь взломать что угодно, то в мире не так просто найти достойные тебя цели.

— Тогда, — в голосе Бихари зазвучали торжественные нотки, — я понял, что мир можно сделать лучше, если взломать саму человеческую природу.

— Чего? — удивился Кирилл.

Бихари объяснил, мол, основная проблема современного человека в том, что он, как ни крути, по сути своей просто животное. Как и во всяком животном, в него заложена выработанная и отточенная эволюцией программа получить всего да побольше, захватить по максимуму жизненного пространства. Бесстрастный естественный отбор на протяжении миллиардов лет отбраковывал те особи, что недостаточно рьяно следовали этому жадному алгоритму.

Поэтому где-то между вожделением и алчностью в основе самой человеческой природы лежит идея о том, что всего и всегда мало: независимо от количества, независимо от масштаба. Даже когда у человека в руках — ключи от мира, то всё равно его жрёт жгущая пустота: ведь у кого-то наверняка больше. С этой мысли началась цивилизация, из этой пустоты выросли армии, из этой тревоги — собственность, из этого страха быть обделённым — всё, что называется прогрессом. Войны начинаются не оттого, что есть границы, а потому, что живущие по ту сторону границ не хотят делиться или хотят, чтобы делились с ними. Сотни миллионов людей до сих пор живут в нищете не оттого, что не хватает ресурсов, а потому, что мировой истеблишмент уверен: «если я не сверху, то я — снизу». Человеку кажется, будто он разумен, но если разрезать мышление поперёк, то можно увидеть слой страха, слой зависти, слой вожделения, а между этими слоями будет тонкой прослойкой размазана логика, которая по большей части нужна лишь для того, чтобы оправдывать все человеческие гнусности.

Особенности, которые сформировали человека как вид и дали ему интеллект: мощнейший инструмент для познания и преобразования мира — в условиях сложного общества стали ошибками, которые мешают перейти человечеству на новый уровень социального бытия и тянут во тьму животного прошлого.

— Впрочем, — Бихари грустно улыбнулся, — человек эгоистичен не потому, что он плох, а просто потому, что он жив. Когда кто-то говорит, что человек — венец творения, то старые аскеты улыбаются и отвечают: да, венец, но на голове у обезьяны.

Далее пошла речь о том, что на заре двадцатого века русские коммунисты додумались до предельно очевидной в своей простоте идеи: если человек по природе эгоист, значит, надо взломать человеческое естество, исправить ошибки, что лежат в основе написанных жестокой эволюцией программ. Не просто убеждать и перевоспитывать человека, но перепрошить. Коммунизм, в своей метафизической сути, был именно этим — попыткой перехитрить внутреннего зверя в человеке. Не борьбой с коварным капиталом, как считали профаны, но атакой на операционную систему эгоизма. Не революцией, но правкой, которая должна была починить глубинные коды процессора человека. Для этого нужен был новый язык, не просто какие-то новые слова и понятия, но язык нового бытия. Чтобы заменить сгнивший, отпечатавшийся на подкорке, императив «человек человеку волк» новым: «человек человеку товарищ». Слово «товарищ» было не меткой, а командой, что должна была активировать в мозге подпрограмму, которая заставит личное отступить, выдвинет коллективное на передний план, а мысль «это моё, и то моё же» сделает вирусом, подлежащим уничтожению.

— Иосиф Джугашвили и Владимир Ульянов были величайшими хакерами своего времени, — разглагольствовал, размахивая руками, вошедший в раж Бихари. — Они взламывали людскую природу настолько успешно, что весь мир трещал по швам. Однако в те времена не было компьютеров, поэтому оказалось невозможно просчитать до всех мелочей такую сложную систему, какой была плановая экономика СССР — поэтому со временем она начала давать фатальные сбои один за другим, и Союз развалился, не выдержав рыночного соревнования с капиталистическим миром. Коммунизм не случился, так и оставшись на уровне бета-версии где-то между индустриализацией и большим террором, между хлебной карточкой и первым спутником. Но он не сработал вовсе не оттого, что идея была плоха, а лишь потому, что реализация хромала на обе ноги: просто не было вычислительных мощностей. Но теперь-то совсем другое дело: есть квантовый мегакластер, на котором можно просчитать всё — и построить формулу простого человеческого счастья для всех и каждого.

— А ты не задумывался, почему до сих пор никто не вывел эту формулу, хотя квантовые компьютеры появились давным-давно? — Кирилл скептически сжал губы.

— Эту формулу вывели в незапамятные времена без каких бы то ни было компьютеров вообще, — возразил Бихари. — Она проста: от каждого по способностям, каждому по потребностям. Проблема не в формуле, а в её реализации, на пути которой всегда стоял человеческий фактор. Те, кто контролировал работу системы, слишком быстро развращались своей властью, слишком легко уступали требованиям природного эгоизма получать больше, чем нужно, трудясь меньше, чем можно. Но я знаю, как это исправить.

— И как же? — Кирилл спросил так, для порядка, не особо рассчитывая на вменяемый ответ.

— Надо всего лишь не допускать людей к управлению человеческим обществом. Да что там обществом: человеку нельзя доверить управление даже собственной жизнью, ведь в девяносто девяти случаях из ста он просто спустит её в унитаз, не принеся пользы ни себе, ни окружающим. Единственный выход в том, чтобы решение о том, как жить каждому, принимал бесстрастный компьютер, опираясь на полученные им ответы оптимизационных задач с миллиардами параметров. А следить за исполнением решений должны роботы, напрямую подчиняющиеся верховному компьютеру. Получив права суперпользователя мегакластера, я смогу управлять всем Владивостоком и построить тогда прекрасный новый мир сначала в одном отдельно взятом городе, а потом — на всей планете.

— Я читал что-то похожее в старом романе. Там компьютер управлял всей Землёй. Закончилось тем, что люди взорвали его миниатюрной ядерной бомбой.

Бихари хохотнул:

— Это я предусмотрел. Просто запущу на Квантовой Кали программу, которая направит её на один из крупнейших городов России в случае угрозы кластеру или ещё какой подозрительной активности. Никакое современное ПВО не сможет остановить довоенную термоядерную ракету. Ваше правительство будет вынуждено выполнить мои условия, ему будет просто некуда деваться.

— Всё ясно, — резюмировал Кирилл. — Очередной «evil plan to save the world for every man», который«better than the way it's being run». Бихари, да ты просто-напросто поехавший.

— И это говорит мне тот, кто пробудил последнюю оставшуюся с Великой войны разумную термоядерную бомбу? И ради чего пробудил? Чтобы узнать, как дурацкая стрела способна сдвинуться с места и догнать тупую черепаху. Ладно, бывай. Может, свидимся ещё, — и Бихари зашагал по полю куда-то в направлении горизонта.

— Да, кстати, — вдруг остановился он, оборачиваясь. — Твой игровой персонаж: Раху — отличный выбор! — Бихари поднял руку с оттопыренным большим пальцем, как-то загадочно улыбнулся, а затем продолжил прерванное ради этой ремарки движение к горизонту.

Вскоре Кирилл остался наедине с зелёными волнами, что гнал ветер по залитому солнечными лучами травяному простору. Собираясь с мыслями, он втянул ноздрями жаркий травянисто-пряный запах с влажным горьким привкусом и только сейчас обратил внимание на то, насколько настоящим воспринимался этот виртуальный игровой мир. Даже зной раскалённого дневным светом пространства вполне осязаемо обволакивал его демоническое тело. Кирилл посмотрел на свою руку: та совершенно не выглядела живой, словно была вырезана из безупречно отполированного зелёного нефрита; тем не менее, стоило ему надавить пальцем правой руки на ладонь левой, то кожа, как положено, слегка прогнулась, а палец ощутил должную упругую податливость.

Кирилл прошёлся туда-сюда, прислушиваясь к ощущениям, пару раз присел, пару раз подпрыгнул.

Это не было похоже на ощущения во время игры с помощью шлема, перчаток и захвата движений, ведь там всегда ясно воспринимается зазор между движениями тела и виртуального персонажа. Здесь же происходящее больше всего походило на игру с помощью кнопочного контроллера, но с присутствием игрока непосредственно внутри персонажа и без нажатия кнопок: движения запускались соответствующими умственными процессами. Впрочем, разве в реальной жизни у людей происходит как-то иначе? Ум посылает сигнал: встать, идти, есть или говорить, — а тело всё это выполняет совершенно автоматически.

Вспоминая о том, как он осуществлял контроль своего тела в предшествующей жизни, Кирилл невольно вспомнил и то, как здесь оказался, вспомнил, как корчили тело предсмертные судороги в объятиях принцессы чёрных цветов.

А ведь, подумал он, я умер, что ни говори. Точнее, умер прошлый Кирилл, который ложился в копировальную капсулу, дорога привела-таки его к океану смерти. Сознание же Кирилла нынешнего возникло в тот момент, когда сознание в физическом теле Кирилла прошлого начало угасать. Как долго происходило это угасание? Минуту, три, пять? Так или иначе, какое-то время существовало два Кирилла: один уже изучал персонажей в игровом меню, а другой умирал, мчался по тёмному тоннелю навстречу забвению, чувствуя, как растворяются части его личности и безвозвратно гаснет память, не оставляя за собой даже лёгкой ряби на поверхности бытия.

Мысли на эту тему волновали и будоражили, никак не желая ни отступать, ни умещаться в уме. В волнении он стал ходить туда-сюда, рассекая травяной покров и ударяя мощными руками верхушки растений.

Но, возразил он сам себе, что-то похожее имеет место при отходе ко сну, несколько минут перед которым не удаётся запомнить. Особенно ясно это чувствуется, когда никак не можешь заснуть, а потом всё-таки засыпаешь. В памяти остаётся склейка: вот ворочаешься с бока на бок, и сон категорически не идёт, а потом — раз — и уже просыпаешься. Воспоминания о том, как мучительные ворочанья наконец становятся сном, просто не записываются — и от человека, который в течение нескольких минут переходил из состояния полного бодрствования в состояние сна, не остаётся и следа. Миллиарды людей жили и живут, не испытывая никакого беспокойства по этому поводу.

Такой аргумент изрядно его успокоил, но не до конца. Тогда он усадил демоническое тело Раху в травы и устремил свой мысленный взор внутрь, пытаясь проследить за тем, как именно он, Кирилл, переходит из одного мгновения в другое. Спустя несколько минут он вполне увидел тщетность этой затеи: не получалось уследить не только за тем, как происходит переход, но даже заметить, что именно переходит. Кирилл ясно ощутил, что его (в отличие от стрелы из зеноновской апории) нет ни в одном из череды мгновений, нанизанных на нитку времени — и от переживания этого чувства отсутствия себя он успокоился окончательно.

Кирилл обрёл ясность видения сложившегося положения вещей. Он застрял в этом виртуальном мире на неопределённое время. Непонятно, как вернуться, да и нужно ли возвращаться вообще, ведь его будут ждать распростёртые объятия службы безопасности Корпорации. Но вот что точно понятно, так это то, что есть надежда найти решение Задачи. Также ясно, что нельзя допускать Бихари до прав суперпользователя, иначе он сделает Владивосток высокотехнологичным концлагерем: всем известно, куда приводят инспирированные коммунистическими идеями благие намерения.

— Что ж, — сказал он вслух сам себе. — Пора.

Кирилл встал и двинулся в сторону едва различимых вдали пагод.

2

Игровые дни потянулись один за другим, и вскоре Кирилл потерял им счёт.

Игра не давала прямых подсказок и не объясняла, как в неё играть. Меню, которое раскрывалось при направлении внимания на иконку свитка, всегда ненавязчиво находившуюся на периферии зрения, оказалось предельно минималистичным; там были лишь цифра уровня персонажа, шкалы праны, шакти и тапаса, список умений (как уже активных, так и ещё недоступных), инвентарь и журнал заданий. А ещё зачем-то были различные облики персонажа, которые, будучи задействованными, меняли лишь его внешний вид, но не управление и ощущения.

Похоже, индусы, нанятые Корпорацией на аутсорс, доделали игру не до конца. Ведь цель была исследовательская: покрутить со всех сторон возможность перемещения населения в виртуальный мир.

Вероятно, по этой же причине в игре не было никаких книг или иных текстов, которые проливали бы свет на устройство её мира. Возможно, могло бы помочь знание индийской мифологии, но Кирилл был с ней абсолютно незнаком. Из всего богатейшего культурного наследия Индии он, помимо ста восьми имён Сарасвати и её мантры, был более или менее знаком лишь с основными идеями буддизма: просто потому, что фабула «Путешествия на Запад» крутилась вокруг странствия Царя обезьян в Индию за священными книгами к самому Будде Шакьямуни, и Кирилл для большего погружения в мир романа потратил какое-то время на изучение этой религии. Впрочем, даже такое скудное знание едва ли могло помочь, ведь индусы не больно-то жалуют буддистов подобно тому, как иудеи не слишком любят христиан, так что вряд ли индийские разработчики добавили в игру хоть что-то буддистское.

Иначе говоря, для получения информации о казавшемся таким настоящим виртуальном мире Кириллу оставалось лишь общаться с неигровыми существами и выполнять полученные от них задания.

В ходе такого изучения мира он постепенно обнаружил, что все ниточки игрового процесса исходят и одновременно ведут к одному и тому же событию: Пахтанию Молочного океана. Это событие оказалось настолько ключевым моментом местной истории, что замкнуло игровое время в кольцо. С одной стороны, оно случилось в далёком прошлом, но точно так же оно неминуемо произойдёт и в будущем.

Различные неигровые существа то и дело вскользь упоминали о Пахтании в диалогах, однако при любых попытках выспросить подробности, тут же начинали юлить и изворачиваться, уводя разговор в сторону. Около месяца понадобилось Кириллу, чтобы по крупицам собрать обрывки сведений во что-то, напоминающее цельный нарратив, из которого стало ясно, что Молочный океан — это Млечный Путь, для взбивания его нужна огромная гора под названием Мандара, а в результате можно добыть амриту — эликсир бессмертия.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: амрита — это и есть то, что даст права суперпользователя. Именно за ней охотится Бихари, а стало быть, и Кирилл.

Отыскать Мандару не составило труда: это оказалась одна из четырёх одиночных гор игрового мира. Эти горы были высоки настолько, что вершины их словно царапали само небо. Каждую из них было видно с любой точки суши, и почти любое неигровое существо могло безошибочно указать, какая из гор какое носит имя. Мандара находилась на границе океана, бескрайней равнины и густых тропических лесов, которыми поросли её холмистые предгорья. Буйство покрывавшей нижнюю часть её склонов растительности с ростом высоты постепенно редело, переходя в обнажённую скальную поверхность, а затем в укутанный снежной шапкой пик.

Стоя у подножия Мандары, Кирилл воспользовался недавно приобретённой Раху способностью «демоническое зрение», работавшей как телескоп с запредельным увеличением, чтобы изучить склоны горы, которые были круты и труднопроходимы, а их скальные выступы образовывали естественные террасы. Ближе к вершине Кирилл заметил примечательную плоскую площадку и воспользовался ещё одной приобретённой способностью: вызвал облако, ухватился за него, и на этом летательном транспорте взмыл по направлению к площадке. Если вдуматься, довольно неожиданное для мира индийской мифологии умение: на облаках путешествуют китайские волшебники, бессмертные и святые, а вот о том, чтобы так делали индийские существа, Кириллу слышать не доводилось.

Едва Раху спрыгнул с облака на скальную площадку, как всплыло игровое оповещение о том, что для дальнейшего продвижения необходим трёхзначный уровень персонажей. Да, именно так было и сказано: персонажей, то есть даже с нужным уровнем, но без союзников, тут делать было нечего. Мандара оказалась слишком велика и тяжела даже для демонической силы Раху. Кирилл немного постоял, любуясь видом раскинувшегося внизу волшебного континента, поразглядывал три остальные великие горы этого мира: Меру, которая уходила за пределы атмосферы и служила как бы осью всей суши, сверкающую Кайласу и славящуюся как источник блаженных ароматов Гандхамадану, — а затем отправился дальше.

Не оставалось ничего иного, кроме как продолжать развивать Раху и начать собирать альянс.

Выполняемые задания шли чередой, увеличивая уровень Раху: максимальные уровни шкал праны, шакти и тапаса тихо, но неумолимо росли вверх, до самых высот. Что же касается альянса, то Кирилл довольно быстро сообразил: проще всего привлекать на свою сторону родственников, то есть других демонов. Раху происходил из рода данавов, который брал начало от мифического мудреца по имени Кашьяпа и одной из его жён по имени Дану. Дану была не менее мифической и нагоняла на неигровых существ такую жуть, что про неё почти ничего не было известно. Кроме того, что она подобна воде, но не обычной воде, а космической, бурлящей первозданным хаосом, который порождает упорядоченное и в который это упорядоченное в конечном счёте возвращается. Что-то наподобие тех вод, над которыми веял дух Божий в начале времён.

Данавы совсем недавно (по меркам игровой хронологии) пришли в мир смертных, когда в игровом мире наступил Золотой век, сменивший диктатуру, взлёт и падение которой имели довольно примечательную историю.

Дело в том, что человеческое общество в игровом мире было организовано по древнеиндийским принципам, то есть разделено на варны — сословия, принадлежность к которым передавалась по наследству. На самой вершине было духовенство, брахманы, дальше шли воины, кшатрии, ещё ниже были вайшьи: землевладельцы и ремесленники, — а в самом низу пребывала варна шудр, слуг. Впрочем, были люди ещё более низкого социального статуса: те, кто не принадлежал ни к одной из варн. Чандалы, то есть неприкасаемые, являлись объектом всеобщего презрения и угнетения со стороны представителей четырёх варн. Узнав про эту систему, Кирилл ещё подумал, что, несмотря на древность, она до сих пор в каком-то виде сохраняется и в современной Индии: тот же Бихари называл себя брахманом, а Кирилла относил сначала, как и всякого иностранца, к чандалам, пока не признал в нём кшатрия. Так вот, кшатрии игрового мира однажды задумались: если весь силовой ресурс у них, то почему самые главные — брахманы? Не найдя ответа на этот, казалось бы, простой вопрос, кшатрии захватили власть и устроили диктатуру над всеми остальными варнами и, разумеется, неприкасаемыми.

Диктатура успешно продолжалась долгие годы и была вполне себе вечной, пока однажды её не прекратил некий герой по имени Парашурама. Сделал он это довольно оригинальным способом: просто вырезал всех кшатриев мужского пола. Оставшимся без мужиков кшатрийкам пришлось звать на помощь брахманов, и те, суровые в обетах, вспахали их лона и засеяли утробы своими семенами, в результате чего взошли всходы обновлённой кшатрийской варны, которая уже не думала, да и не могла, никого особо тиранить, кроме, конечно же, неприкасаемых. Оттого народ (за исключением неприкасаемых) благоденствовал: пел песни, танцевал танцы, а земля сама давала плоды и цветы в изобилии. Но свято место пусто не бывает. Видя такое, данавы не захотели пропускать веселье и стали покидать свой демонический мир, чтобы рождаться среди царей и брахманов, среди коров и лошадей, среди ослов и верблюдов, среди буйволов и кровожадных зверей, среди слонов и антилоп. Рождаться, чтобы затем в полной мере вкушать все радости земного существования, попутно кошмаря всех, кто попадётся под руку.

Разыскивать данавов оказалось проще простого, ибо их местоположение выдавал чад кутежей, в которых они проводили славные деньки своих земных воплощений. А вот убедить их примкнуть к альянсу Раху было задачкой посложнее, но Кирилл справлялся и с ней. В конце концов, всем известно, что ничего на свете лучше нету, чем бродить друзьям по белу свету. По крайней мере, это уж точно веселее, чем ежедневно ужираться до грязи до блевотины, а также убивать, запрещать, ломать, топтать, стрелять, сжигать и сажать, подводя гулаговский итог всем благим начинаниям. Так что стараниями Кирилла альянс во главе с Раху постепенно ширился и рос.

Но чем больше становился альянс, тем чаще возникали трения с конкурирующим альянсом, состоявшим из дэвов. Те тоже вели свой род от мудреца Кашьяпы, но от другой его жены, Витью. В отличие от данавов, дэвы были не демонами, а богами, и возглавлял их, само собой, Бихари в облике синекожего мужика с дудкой. А мужиком этим оказался никто иной, как Кришна (ну конечно, как же иначе, подумал Кирилл, выяснив это).

Вскоре мелкие стычки между данавами и девами переросли в настоящую войну, и соотношение сил в ней оказалось не в пользу фракции Раху. Бихари, очевидно, зная мифы своей родины, не тратил время на то, чтобы найти информацию про Пахтание, а сразу начал сколачивать дэвов в коалицию.

Однако на стороне Кирилла оказался приобретённый на первых курсах университета игровой опыт, благодаря которому он приметил систему строительства. Разблокировав эту систему при очередном повышении уровня, Кирилл сумел воздвигнуть для своего альянса неприступный город-крепость под названием Трипура. Как можно было догадаться из названия, это было три города-уровня в одном.

Самый нижний стоял на земле и был железный: на железные башни с бойницами был натянут контур железных стен, увитых поверху шипастой железной нитью, которая напоминала колючую проволоку; внутренность же стен составляли ряды однотипных, тоже железных, бараков. Вся эта картина бередила притаившиеся в Кирилле лагерные стигматы русской исторической памяти, а шедший от печей города ровный багровый свет, ночью выглядевший особенно жутко, лишь подчёркивал зловещие ассоциации, так что Кирилл редко бывал здесь, предпочитая два других уровня.

Второй город-уровень был серебряный и висел в воздухе на высоте примерно полутора километров; он был окутан облаками даже в самую ясную погоду, а его серебряные стены были покрыты испещрёнными письменами на санскрите чеканными плитами, что ровно блестели на солнце днём, по ночам матово отражая звёзды. Третий город, золотой, парил ещё выше — выше самых высоких облаков, но его стены, башни и купола из литого золота так сверкали в солнечных лучах, что днём были видны из любого места материка внизу.

Трипура была неприступна, атаки дэвов разбивались о неё как волны о гранитные скалы, и спустя небольшое количество бесплодных попыток штурма альянс Кришны оставил данавов в покое. Сами дэвы обитали выше даже золотого уровня Трипуры: в городе на вершине оси этого мира: горы Меру, — и хоть город этот был не настолько неприступен, как новое обиталище данавов, альянсу Раху не хватало численности для того, чтобы сделать штурм осмысленным. Так что какое-то время в игре царил мир и покой: альянсы жили и развивались каждый в своём городе, не мешая друг другу, лишь маячило предчувствие их финального столкновения в той области временного горизонта, где должно было случиться Пахтание Молочного океана.

Но в один из дней ушей Раху коснулись тонкие переливы металлического звона, что издавали вибрирующие стены золотого уровня Трипуры: это был сигнал об опасности.

Внутри города-крепости ничего не могло угрожать данавам, но было интересно глянуть, что на этот раз придумал Бихари после долгого перерыва. Ухватившись за облако, Кирилл взмыл в небо и увидел летящих на облаках двух мужиков. Один из них был Бихари, а вот второго он видел впервые. В отличие от тёмно-синей кожи Кришны, кожа этого была светло-голубой. Роста он был под три метра, из одежды на нём была только прикрывающая бёдра тигриная шкура, повязка на лбу с изображением глаза и ниспадающая на грудь змея, носимая на манер ожерелья. Пепельно-синие растрёпанные и спутанные волосы сначала собирались в высокую причёску, а потом струились как водные потоки по плечам. В руках он сжимал лук. Даже столь неискушённый в индийской мифологии человек, как Кирилл, немедленно опознал в новоприбывшем Шиву.

Шива, заметив подлетающего на облаке Раху, взглянул на него и улыбнулся неожиданно сердечно, как старому приятелю. Затем натянул пустой лук, и в конечный момент этого движения внутри двух дуг: древка и тетивы — возникла стрела, которая была, казалось, соткана из чистого света; без боли в глазах нельзя было смотреть на её полыхающую белизну. Шива, чьё облако находилось ровно над Трипурой, нацелил лук прямо вниз, а затем отпустил тетиву.

Эта световая стрела была не из той породы, о которой говорил Зенон в своих апориях. Она ни на мгновение не задалась вопросом о том, как ей сдвинуться с места, напротив, сразу помчалась вниз со стремительностью молнии — и прошила насквозь золотой город, отчего тот полыхнул взрывным пламенеющим шаром. Во мгновение ока огромный парящий город разлетелся на тысячи горящих осколков, с которых стекали тяжёлые объятые пламенем золотые капли: казалось, само небо рыдает горючими жёлтыми слезами. Но стреле было этого мало: она прошила город серебряный, разделивший судьбу золотого, а затем рухнула на город железный, оставив на его месте котлован, затянутый клубами дыма, который багровел пожаром, что пожирал руины исковерканных зданий.

Кирилл в отчаянии смотрел, как на пламенеющие руины железного города сверху падают горящие капли расплавленного золота и серебра, и понимал, что считавшаяся неприступной и неразрушимой Трипура уничтожена, а все данавы из его альянса погибли. Он поднял взгляд на причину произошедшей катастрофы, а Шива словно только этого и ждал: бог-разрушитель устремился к Раху и ударил того ногой в грудь, Кирилл же был настолько ошарашен случившимся, что даже не попытался этому что-то противопоставить.

Рухнув с заоблачных высей на землю, он потерял почти всю прану. Шива спустился следом и встал над ним во всю высоту своего исполинского роста. Да он же убьёт меня, понял Кирилл, вот и конец. Он не знал, что происходит с игроком после игровой смерти. Об этом не было никакой информации в меню и неигровые существа, понятное дело, тоже не имели об этом ни малейшего представления. Что ж, как-то даже отстранённо подумал он, теперь смогу узнать.

Однако Шива не торопился добивать Раху, но просто стоял и смотрел на того. Затем неожиданно подмигнул и взмыл ввысь. Слабо соображая, Кирилл тем не менее поспешил подняться и скрыться в ближайшем лесу, пока Шива не передумал или в дело не вступил Кришна.

3

Бредя под сенью лесных кущ, Кирилл чувствовал, как его чело нестерпимо сжимает венец отчаяния, и снова вспоминал строки из старой песни: «I gave up all for nothing, I tried my best and failed». Ноздри Раху поглощали разлитую в каждом кубическом сантиметре игрового воздуха прану, и её шкала понемногу восстанавливалась, и можно было заполнить её полностью подходящими эликсирами, но что толку? Даже если начать всё с ноля и приняться собирать оставшихся в игровом мире данавов в альянс, то дэвы во главе с Кришной слишком многочисленны, за ними никак не угнаться. Да и как защитить этот альянс, против Шивы любые крепости бессмысленны.

Кирилл вспомнил про Сарасвати. Неужели богиня оставила его? А может, никакого божественного влияния на его жизнь и не было, а приведшие его к нынешнему безрадостному итогу события есть лишь цепочка случайностей, в которых он только по неведению увидел руку провидения?

Так Раху бесцельно слонялся по джунглям под аккомпанемент безрадостных мыслей Кирилла, пока не опустилась вечерняя мгла, приправленная прохладой от заморосившего дождика. В этой окутавшей лесные заросли темноте Кирилл заметил вдали какой-то огонёк и, недолго думая, решил отправиться к нему. Выйдя к реке, он увидел приставшую к берегу рыбацкую лодку, а рядом с ней — костёр с котелком над ним и рыбака преклонных лет, который немедленно позвал к огню разделить скромную трапезу, состоявшую из ухи и сливового вина; как раз то, что нужно для лечения отравленного горечью поражения сердца.

Уха оказалась наваристой и жирной, и вкупе с вином обволокла нутро тёплой негой. Кирилл с удивлением обнаружил, что ему удалось отстраниться от настигшего его краха и зафиксироваться в «здесь и сейчас». Оно состояло из леса, пронизанного ночными звуками наподобие криков обезьян. А ещё реки, над которой неспешно поднималась луна, разливая по морщинящейся от лёгкого ветерка водной глади свет цвета густой ряженки. Свет не сияющий, а тусклый, как старая медная монета, истёртая прикосновениями тысяч рук. Казалось, свечение лилось не с неба, а исходило со дна водоёма, словно от дыхания спящего там дракона. Хотя кто знает, может, и правда там кто-то спал, мало ли что могли добавить в игру индусы на аутсорсе. Всё вокруг было тихо, и чудилось, будто мир на мгновение забыл о движении — только лунный свет, вода и пряный запах сырых листьев и трав.

Разомлевший от вина дед-рыбак решил расписать прелесть окружающего речного края, что сделал, как водится, в стихах, в которых шла речь о том, что нет на свете места чище и правильнее этого. В качестве подтверждения служили описания пушистых облаков, изумрудных кущ, пламень заходов и прочих прелестей пейзажа. В завершение дед резюмировал, что нигде более не найти такого настоящего, нечеловеческий покоя,

Который обретаешь только здесь,

В тот лунный час, когда уходит горе

И в думы погружаешься ты весь,

Глубокие и вечные, как море.

— Это восхитительно и так верно! — с некоторым удивлением сказал Кирилл.

В речи неигрового существа из виртуального мира индийских мифов он узнал стихи из великого китайского романа «Путешествие на Запад». Того самого, которым зачитывался в школе и который нежно любил до сих пор.

Помолчав немного, Кирилл понял, что хорошо бы ответить собеседнику под стать, тем более выученные в школьные годы стихи из этого романа он помнил до сих пор. Он прочитал строфы о челноке, который плывёт в туманном пространстве над речными водами. О пассажире этого челнока, у которого нет никаких тревог и забот в этом крае блаженства, где шумят камыши и который не думает ни о славе, ни о бесславье, ведь он далёк от тщетной мирской суеты.

— Прекрасно, прекрасно! — восхитился, хлопая по коленям, старик. — А вот послушай, как я живу.

И он зачитал стихи, в которых сравнивал свой родной край со страной бессмертных, рассказывал о красоте лотоса, а также о том, как ловит креветок и зажаривает черепах.

— Я так тебе завидую! — искренне выдохнул Кирилл. Действительно, в этом простом рыбацком бытии не находилось места уничтожающему города Шиве и грозящей пожрать рассудок Задаче: черепахи здесь были не символом апории о невозможности движения, но в зажаренном виде служили обычной закуской. — Воистину, простая жизнь прекрасна. Недаром про это есть стихи в сборнике Чжэгутянь.

И Кирилл прочитал ещё одно заученное когда-то наизусть стихотворение из «Путешествия на Запад» о прелестях незамысловатого рыбацкого быта, в котором есть место и семейным радостям, и хмельному веселью, а вот заботам и погоне за призрачным успехом места не находится.

— Восхитительно, восхитительно, — покивал головой рыбак. — Вижу, что человек ты порядочный и интересный собеседник, поэтому откроюсь тебе. Я не просто рыбак, а ещё и брахман, меня зовут Шукра, и я мудрец-аскет. Если тебе нужен домашний жрец, то я готов им стать.

— Конечно, нужен! Это будет огромная честь для меня! — на автомате воскликнул Кирилл. Он смекнул, что прошёл сейчас побочное игровое задание, отвечая на стихи сообразными случаю стихами. — А что умеет домашний жрец?

— Разные жрецы умеют разное, — пожал плечами Шукра. — Я, например, знаток вед и пуран.

— О, — несколько разочарованно сказал Кирилл.

— А ещё я умею воскрешать мёртвых.

— О! — радостно воскликнул Кирилл.

4

Шукра оживил всех уничтоженных Шивой данавов. Для него не стало препятствием то, что их пепел и обугленные останки оказались внутри гигантского бесформенного кома из золота, серебра и железа, оставшегося на месте Трипуры. Старый брахман просто подошёл к тому, во что превратился трёхуровневый город-крепость, сложил руки в особом жесте и произнёс секретную мантру сандживани. В тот же момент металлический ком взорвался в разных местах осколками, выплёвывая наружу живых и невредимых данавов.

Кирилл отвёл свой альянс в лес, пока, чего доброго, опять не явился Шива со своим разрушительным луком, и дал команду обосновываться в глуши джунглей.

Затем призадумался, насколько же ему повезло, что во время своих лесных блужданий он встретил Шукру. Да ещё смог привлечь того на свою сторону благодаря выученным в детстве стихам из китайского классического романа. Какова вероятность такого события? И не чувствуется ли тут незримая длань Сарасвати? Уж не зря ли он сетовал на то, что богиня оставила его, а то и вовсе никогда ему не помогала?

В течение нескольких игровых дней Кирилл то и дело возвращался к мыслям о богине, пока эти мысли не свернули в откровенно тягостную колею. Начальной точкой этой колеи стало осознание того очевидного факта, что Сарасвати, вообще-то, в одном пантеоне с Шивой и Кришной. А что если, думал Кирилл, Сарасвати сейчас на горе Меру, в стане его врагов?

Эта идея послужила источником мучений, которые принялись терзать сердце, не давая возможности ни защититься от них, ни скрыться. Ревность по отношению к другим богам, исходящая от бога, хорошо описана в Библии: ветхозаветный бог, как известно, — бог ревнивый. Но что насчёт подобной ревности, исходящей от человека? Именно её сейчас испытывал Кирилл.

Нет, в конце концов решил Кирилл, так дальше нельзя, я больше этого не вынесу. Выход был один: отправиться к дэвам и всё разузнать. Демоническое зрение тут помочь не могло: с его помощью можно было видеть сколь угодно удалённые объекты, но не сквозь препятствия навроде стен. Тогда он задумал воспользоваться одним из обликов персонажа в игровом меню, чтобы незамеченным проникнуть на гору Меру. Но оказалось, что если принять облик даже комара, то комар этот будет размером с Раху: какая уж тут скрытность. Тогда Кирилл дождался часто случавшегося в игровом мире ночного ненастья и, ухватившись за облако, под покровом дождливой мглы устремился к обиталищу дэвов.

Гора Меру была столь высока, что заканчивалась в открытом космосе, который являлся уже другой игровой областью. При переходе туда всё окружающее пространство заполнили звёзды, одновременно с этим тело Раху увеличилось до откровенно исполинских размеров, по сравнению с которыми звёзды казались в лучшем случае капельками жемчужной росы. Таких же сообразно гигантских масштабов был и дворец дэвов, оказавшийся выше Раху раз в десять.

Кирилл направил Раху к одной из террас, где в итоге и опустился, надев облик какой-то колонны, чтобы можно было спокойно осмотреться и продумать план действий. Но не тут-то было: спустя натурально пару минут на террасу вышел Кришна-Бихари и уставился прямо на колонну.

— Очень плохая маскировка, Кирилл, — сказал он. — Сразу видно, что ты ничего не смыслишь в индийском зодчестве, ведь эта колонна совсем не вписывается в архитектурный ансамбль дворца. Не говоря уже о том, что тебя ещё на подлёте заметили дозорные.

Кирилл вернул Раху его первоначальный облик и приготовился действовать: драться или бежать в зависимости от обстоятельств. Но Бихари не торопился нападать или звать кого-то на подмогу: вместо этого он присел на край террасы, свесив ноги над наполненной звёздами бездной.

— Не стану скрывать: я рад, что ты решил заглянуть. И я рад, что ты сумел восстановить свой альянс. Без данавов вся эта история, скажем так, не настолько осмыслена.

Кирилл-Раху присел рядом с Кришной:

— Настолько рад, что перед этим отправил Шиву уничтожить Трипуру?

— О нет! — Бихари поднял руки. — Я тут ни при чём. Это всё он. Сам.

— Как так? — не поверил Кирилл.

— А вот так. Знаешь, как я его нашёл? Он объявился на горе Кайлас, почти у самой вершины, где снега никогда не тают. Он то сидел совершенно неподвижно, то временами танцевал как безумный — и всё это время не произносил ни слова. Несмотря на высоту и холод там собрались толпы людей, и я был среди собравшихся. Все ждали чего-то невероятного, но ничего не происходило. То сидит, то танцует — и больше ничего. Все разошлись. Остался лишь я. Тогда я услышал от него первые слова, он сказал, чтобы я уходил, прогнал меня. Но я не ушёл, и провёл там месяц. Представляешь, целый игровой месяц! Лишь видя моё упорство, он согласился учить меня йоге. Ты же знаешь, что Шива не только бог, но и самый первый йог, источник всей йоги? Впрочем, неважно. Согласившись учить меня, он тем самым примкнул к моему альянсу. И, представь себе, как только это случилось, он сразу же встал, не сказав вообще ничего больше, ухватился за облако и отправился к Трипуре. По пути я спрашивал его, что он задумал, но он не соизволил ответить. А когда я понял, к чему всё идёт, то уже поздно было что-то предпринимать. Да и что я мог? Ты сам всё видел, видел, какая это мощь.

— Иными словами, — медленно произнёс Кирилл. — Ты хочешь сказать, что неигровые существа в этом мире не просто бездушные куклы? Ты говоришь про самозарождение сознания в сложных многокубитных кластерах? Как произошло с Квантовой Кали?

— Больше! — воскликнул Бихари. — Я хочу сказать гораздо больше! Я думаю, что в здешних мифических персонажей пресуществляются настоящие мифические существа. Что Шива здесь — это настоящий, — он выделил голосом последнее слово, — Шива. Конечно, это ни в коем случае не полный аватар, а лишь проявление, но всё же, всё же!

— Проявление? — повторил Кирилл знакомое слово, не вполне понимая, какой смысл в него вкладывает собеседник.

— Вот представь, что есть нечто огромное, бесконечное и непостижимое, каковыми и являются мифические существа. Вообрази их в виде безграничного света. Этот свет может проходить через разные стёкла и появляться то как луч, то как радуга, то как отблеск на стене. Проявление — это именно такой луч или отблеск мифического существа, через который оно выражает себя в мире.

У Кирилла и самого возникло такое ощущение по поводу неигровых существ в процессе игры, но он не до конца осознавал его и не формулировал так ясно и чётко словами, как это сделал Бихари. Более того, Кирилл сейчас понял, что именно поэтому его сердце так бередили мысли о Сарасвати в стане его врагов. Его волновало не то, что игровая кукла с ликом Сарасвати примкнула к дэвам, а что сама богиня, пусть даже какой-то своей частью, пресуществилась в такого персонажа с её обликом.

Они ещё немного поболтали о сознании в квантовых системах, пока Бихари не решил поинтересоваться, а зачем, собственно, его ночной гость пожаловал? Кирилл немного помолчал, не решаясь: признаваться или нет — и всё-таки тихо произнёс, почти прошептал:

— Богиня...

— О, — заулыбался Кришна-Бихари. — Ты желаешь поглядеть на богиню? Она здесь!

От этих слов в Кирилле словно оборвались какие-то плотно натянутые струны, жёсткие концы которых начали мотаться из стороны в сторону, пребольно хлестая его душевное нутро.

— Пойдём, я покажу тебе! Только запомни: не произноси ни звука. Наш вид помешать им не сможет, а вот наши звуки — вполне.

Кришна вскочил и потянул за собой Раху, так что Кириллу ничего не оставалось, кроме как направиться следом. Он хотел этого и боялся одновременно. Хотел потому, что какая-то его часть жила ещё надеждой: Бихари ошибся или разыгрывает его; боялся же потому, что знал: лицезрение богини во вражеском дворце принесёт ни с чем не сравнимую муку.

Кирилл с Бихари разместились на облаке, что понесло их вдоль стен замка, к одному из освещённых окон, прямо напротив которого и остановилось. Даже без использования демонического зрения Раху Кирилл смог увидеть мужчину и женщину. Мужчиной оказался Шива: закрыв глаза, он сидел лицом к окну в позе лотоса с прямой спиной. На его коленях лицом к нему устроилась женщина с иссиня-чёрной кожей: она обхватывала бёдра партнёра ногами и опиралась руками на его плечи. Их тела соприкасались от груди до живота, так что поза напоминала замкнутый круг — без начала и конца, — по которому в едином ритме бежали пульсирующие волны слияния двоих в одно, и даже дыхание их звучало в унисон. Хоть в этих движениях не чувствовалось страсти, а лишь неподвижное балансирование около положения внутреннего равновесия, не могло быть никаких сомнений: поза являла собой позу полового совокупления. От понимания этого у Кирилла внутри разорвалось ещё больше струн, а в ногах возникла предательская слабость.

Стоп, вдруг мысленно сказал Кирилл себе, почему Сарасвати — и вместе с Шивой? Почему у неё кожа такого цвета? Да, богиня не обязана выглядеть как Галь Гадот, какой он визуализировал её себе во время практики, но на всех изображениях, что попадались ему, кожа её была белой, зачастую даже молочно-белой. Присмотревшись к обстановке комнаты, Кирилл приметил лежащую рядом с парой связку из черепов и ещё одну связку из отрубленных рук.

Памятуя наказ Бихари, Кирилл повернулся к нему и молча, но максимально выразительно изобразил на своём лице вопрос. Тот кивнул и направил облако обратно.

— Что такое? — спросил Бихари, когда они отлетели от окна на достаточное расстояние.

— Это же Кали!

— Именно, — расплылся в улыбке он. — Ты же хотел посмотреть на богиню.

— На Сарасвати!

— Ах, Сарасвати, — улыбка спала с лица Кришны. — Нет, Сарасвати здесь нет. Я нашёл её застрявшей в текстурах, а когда попытался как-то с ней провзаимодействовать, чтобы вытащить оттуда, то всё вышло наоборот: она провалилась за текстуры и теперь находится где-то за пределами игрового мира.

— Вот как, — с деланным равнодушием отметил Кирилл, но внутри него всё ликовало.

Оборванные душевные струны во мгновение ока сделались целыми и теперь играли щемяще-чудесную мелодию, одновременно хрустально-трогательную и медно-торжественную. Какие ещё нужны доказательства того, что богиня на его стороне?!

Успокоившись, Кирилл с определённым даже удовольствием поболтал с Бихари о жизни, они вспомнили то да сё о реальном мире и о том, что привело их сюда.

— Дался тебе этот коммунизм, Бихари. Зачем он тебе вообще?

— А зачем тебе твои стрелы и черепахи?

— Ох, ну это, — Кирилл замялся, подбирая слова. — Это у меня, знаешь, ради такого ощущения, как будто у Бога есть на меня план, а я этот план претворяю в жизнь. А если нет такого высшего наполнения, то зачем это всё? Что без этого выйдет из моей жизни?

— Как хорошо ты сказал! — проникся Бихари. — Это ведь ровно то, что и я чувствую. В самом деле, если нет этого, то какой в этом всём смысл. Убери это — и останется в жизни одна бессмыслица.

— Но разве может быть Божественный план в том, чтобы сделать людей счастливыми насильно?

— О, разве ты не читал священные тексты? Библия, Коран, даже Бхагавад-гита: там везде есть про то, что иногда без насилия не обойтись.

Кирилл ничего этого не читал, но поверил на слово:

— Что ж, вспомню об этом, если однажды придётся применить насилие, чтобы остановить тебя.

— Почту за честь сразиться с тобой, когда придёт время, — улыбка Бихари стала твёрдой и несколько зловещей. — А победит пусть достойнейший.

— Договорились, — хмыкнул Кирилл, поднимаясь. — Тогда до встречи.

— Заходи, если что, — бросил Бихари-Кришна ему в спину. — Только приходи один, без союзников.

— Это вряд ли, но я учту, — Кирилл призвал облако и, водрузив на него Раху, отправился в обратный путь.

5

Освободив свой ум от беспокойства по поводу богини Сарасвати, Кирилл смог направить мысли по другому руслу. В перерывах между делами альянса и выполнением игровых заданий он уходил прогуливаться по глухим тропам в джунглях для того, чтобы понять: откуда в игре, сделанной индусами на русских квантовых микросхемах, взяться китайским мотивам? Отчего-то ему казалось важным это понять.

После памятных посиделок и чтения стихов У Чэн-эня на пару с Шукрой Кирилл отчётливо разглядел китайский след не только в этих посиделках, не только в пагодах, которые увидел Кирилл, едва Раху открыл глаза, а также в многочисленных мелочах пейзажей, нюансах игровых заданий, элементах построек и оттенках поведения отдельных неигровых существ. Кирилл бродил по лесу и думал-думал, думал-думал, думал-думал, думал-думал, но тут некстати дунул ветер перемен.

Дело в том, что ход войны данавов и дэвов переломился в сторону первых. Ведь тех данавов, которых убивали в бою, Шукра воскрешал вновь, опираясь на силу своей науки и секретной мантры сандживани. Но поверженных дэвов не мог воскресить спешно найденный Кришной-Бихари домашний жрец по имени Брихаспати, ибо знал он только веды и пураны, а вот мантру для оживления — нет. Дэвов такое положение не устраивало, и они решили его исправить.

К Шукре в ученики напросился сын Брихаспати, Кача. Он сразу признался, что его цель в том, чтобы овладеть наукой сандживани: любитель китайской пейзажной лирики был стар и мудр, потому пытаться обмануть его не имело смысла. Мантрой Шукра делиться ни с кем не собирался, но ученика всё же взял: тот ему приглянулся. Точнее, приглянулся его дочери, Деваяни: вопреки своей молодости, Кача уже смотрел на мир тем твёрдым, уверенным взглядом, что так ценят в мужчинах женщины; то ли успел этому научиться, то ли разучился смотреть как-то иначе. А то, что новый ученик был врагом данавов, Шукру никак не беспокоило: старый брахман просто делал свою работу, не вмешиваясь ни в какие дрязги.

Кача поселился в доме Шукры, полном сушёных трав и сосудов со снадобьями, а спал в пропахшем речной тиной и лесными цветами лодочном сарае. Исправно носил воду и вёл остальное хозяйство, лишь рыбу его учитель продолжал ловить сам. Впрочем, Шукра частенько брал ученика на рыбалку, после которой они запекали улов или варили уху, до утра читая стихи и попивая жёлтое вино из фиалкового корня чапну.

Данавы узнали про Качу и про то, что ему надо: это было несложно, ведь тот и не думал скрываться. Три раза подряд они убивали его, и два раза Шукра воскрешал ученика: во-первых, не хотел видеть слёзы дочери, во-вторых, не собирался терять приятного собеседника, с которым так славно наслаждаться разговором, сидя на речном берегу. В третий раз данавы не просто убили Качу, но ещё сожгли его тело, а пепел насыпали в сливовое вино, которое ничего не подозревающий Шукра выпил, сидя с удочкой на берегу и сочиняя стихи.

Наутро голос ученика зазвучал изнутри учителя: из живота, из печени, из сердца. Шукра застонал, а Деваяни расплакалась.

— Не надо плакать, дочка, — утешил её отец. — Я воскресил его два раза, воскрешу и ещё раз.

— Если ты меня воскресишь, — возразил Кача, — то умрёшь.

— Что ж, — вздохнул старый брахман. — Ничего не поделать. Думаю, ты сумеешь с этим справиться.

Да, воскресив Качу, Шукра погибнет, но поступив иначе — предаст себя, предаст путь, а брахман, каким бы старым и дряхлым он ни был, идёт по пути, пока дышит. Шукра принял позу несокрушимого алмаза, закрыл глаза и прошептал мантру сандживани, ученика воскресив, а тело своё превратив в фонтан из крови, осколков костей и ошмётков плоти. Однако Кача теперь знал науку оживления: он не только услышал секретную мантру, но также, пребывая внутри старого аскета, постиг мельчайшие движения праны, без которых мантра была бы просто набором звуков. Кача произнёс сандживани — и Шукра воскрес; ученик оживил учителя.

Отбивая земные поклоны Шукре, Кача сказал:

— Теперь моё ученичество закончено, и мне пора.

Шукре нечего было возразить: Кача с самого начала был честен с ним и с его дочерью, никак не нарушил закона, и теперь был в своём праве. Но Деваяни...

Деваяни полюбила Качу так, как обычно любят в юности: напористо, до боли в груди. Поэтому она предложила ему союз: быть с нею, жить вместе, стать для неё кем-то большим, чем просто тот, кто пришёл, а теперь уходит. На что Кача ответил:

— Я ученик твоего отца, его сын по духу. Одного этого уже достаточно. Вдобавок я был в его теле, значит, я всё равно что его сын ещё и по плоти. А тебе я, стало быть, брат. Дважды брат! Мы не можем быть вместе, это не по закону.

Деваяни прокляла его, а Кача ушёл, ничего более не добавив, ибо хоть и знал теперь слова, что возвращают мёртвых, но не знал ни одного, что исцеляет живых.

Когда Шукра поведал всю эту историю Кириллу, тот пришёл в ярость из-за своеволия союзников по альянсу. Данавы не просто ничего не рассказали ему про нового ученика домашнего жреца, но ещё зачем-то целых три раза убили Качу. Да ведь им достаточно было просто его не трогать — и Шукра ни за что и никогда не научил бы того секретной мантре.

Ругая данавов на чём свет стоит, Кирилл думал: вот оно, подтверждение слов Бихари о том, что персонажи в этой игре — не просто управляемые квантовым компьютером бездушные куклы, но проявления настоящих мифических существ, со своими всамделишной волей и подлинной субъектностью.

Но случившегося было не воротить, и противостояние пошло на новый виток. Противоборствующие альянсы сравнялись по численности, и ни у одного из них не было явного преимущества. Следующей (и наверняка последней) точкой их конфронтации должна была стать гора Мандара.

6

Настал игровой день, когда Раху набрал нужный уровень, и в этот день Кирилл привёл его вместе с другими данавами к гигантской горе. Но — увы — Мандара не поддавалась усилиям ни Раху, ни кого-либо из его альянса. Даже когда данавы все вместе налегли на неё — всё равно не получилось сдвинуть её с места даже на миллиметр. Кирилл присел в сторонке и принялся размышлять, что же не так. Недостаточный размер альянса? Но он собрал под своим началом всех данавов, которых смог найти. Что же делать: искать ещё союзников, которых он, возможно, пропустил?

Пока Кирилл так думал, появились дэвы во главе с Кришной-Бихари.

— Вижу, Мандара оказалась сильнее? — резюмировал тот, поглядев сначала на толпящихся данавов, а затем на неподвижную гору. — Что ж, давай-ка теперь мы попробуем.

Кирилл приготовился дать команду данавам к нападению, если у дэвов выйдет сдвинуть гору. Но нет, ничего не получилось и у них: как они ни пыхтели, Мандара оставалась там, где была.

— Надо объединиться, — наконец заключил Бихари. — Только вместе дэвы и данавы смогут взбить Молочный океан и добыть амриту.

— И едва мы её добудем, как ты тут же попытаешься меня кинуть, — возразил Кирилл.

— А ты меня — нет? — приподнял бровь Кришна.

Памятуя идеи индуса про построение коммунизма во Владивостоке на фундаменте угрозы уничтожения какого-то из крупных российских городов с помощью Квантовой Кали, Кирилл не ответил.

— Либо так, либо никто из нас не получит амриту, — продолжал настаивать Бихари.

В общем, это был не самый плохой вариант: Владивосток останется в безопасности, но Задача... Задача не будет решена, а Кирилл окажется навсегда заперт в этом виртуальном мире. Но так ли нужно ему возвращение в реальность, где его наверняка считают преступником и сразу же засадят в застенки службы безопасности Корпорации? Вообще говоря, не очень-то нужно. Но, с другой стороны, он же не знает, как может быть организовано это возвращение: что, если удастся оказаться в другой стране или где-то на астероидах, а то ещё и в другом теле, в котором его никто никогда не узнает?

— Ладно, — скрепя сердце, согласился Кирилл.

Теперь, стоило данавам и дэвам взяться за дело вместе, гора уступила их объединённой мощи и с неожиданной лёгкостью выпростала из земли свои каменные корни.

— Вверх! — скомандовали Раху и Кришна.

Данавы с дэвами, каждый из которых одной рукой ухватился за подходящее облако, а другой держал гору, взмыли ввысь. Кирилл смотрел, как земля постепенно уменьшалась в размерах, пока не стала крохотной светящейся точкой величиной с песчинку, едва ли различимой на фоне других звёзд, заполонивших всё окружающее пространство. Данавы же и дэвы при этом выросли, став великанами, попиравшими ступнями пылинки звёзд. Пропорционально увеличилась и гора Мандара, которую они продолжали нести туда, где плотность звёзд становилась настолько высока, что те начинали казаться густой жижей жемчужно-молочного цвета: то был Молочный океан, он же Млечный путь. Достигнув части океана, из которой во все стороны была видна лишь его безбрежность, они поставили гору в молочные воды, куда она погрузилась почти на треть, породив разошедшиеся кругами по звёздному веществу волны.

Таким образом, Мандара должна была сыграть роль мутовки, с помощью которой будут взбиваться звёздные воды Молочного океана ради получения эликсира бессмертия, амриты. Только как бы им всем вместе половчее ухватиться за эту гору?

Тогда Шива снял ниспадавшую ему на грудь змею, которую носил на шее заместо ожерелья.

— Это Васуки, — разъяснил Бихари.

— Я буду верёвкой, — объявил Васуки.

Змея обмоталась тремя кольцами вокруг горы, данавы ухватились за хвостовую часть, а дэвы — за головную, и принялись, постепенно ускоряясь, перетягивать этот импровизированный канат туда-сюда, вращая тем самым гигантскую мутовку: гору Мандару. Пахтание началось.

По жемчужной поверхности взбиваемого Молочного океана шла рябь, посверкивающая голубыми электрическими разрядами, нутро его издавало низкий, сотрясающий тело до костей, гул, а под горой звёздная жидкость бурлила как при кипении.

Васуки же, стремительно натягиваемый с двух сторон, кряхтел от натуги, и оба его отверстия: переднее и заднее — исторгали ветры вместе с пламенем и дымом, который тут же густел и поднимался, складываясь в громады туч, изливавшихся грозовыми ливнями на пахтающих. Но вот Васуки закряхтел как-то особенно страдальчески и отрыгнул из пасти облако тьмы, которое окутало вершину Мандары и начало расплываться во все стороны, уничтожая то, к чему прикасалось: горные склоны, покрытые густыми лесами, стремительно превращались в кладбище иссохшихся исковерканных растений и бьющихся в агонии животных. Облако тьмы коснулось нескольких дэвов и данавов, не успевших вовремя отойти, и превратило их в прах, который тут же развеялся без следа, словно растворился в пространстве.

Кирилл переглянулся с Бихари: против яда, исторгнутого Васуки, даже мантра воскрешения сандживани явно была бессильна, ибо для её успешного применения нужен был хотя бы какой-то прах, а тут погибший исчезал бесследно.

Ситуация стремительно накалялась.

Но вперёд вышел Шива, почувствовав, вероятно, ответственность за своего питомца. Он сложил ладони перед грудью, сел в позу лотоса и принялся мощно втягивать воздух ртом, так что облако тьмы заструилось ему в горло; он вдыхал яд, пока не всосал его полностью. Тогда Шива встал и улыбнулся как ни в чём не бывало, лишь на горле его появилась полоса тёмно-синего цвета, отчётливо контрастировавшая со светло-голубой кожей. Пахтание продолжилось.

И продолжалось оно ровно до того момента, пока в океане под горой что-то не подломилось: раздался такой звук, будто треснула-порвалась ткань самого бытия, и Мандара завалилась набок, намертво застряв в звёздно-молочной жиже. Бихари разразился проклятьям, мол, как же он надеялся, что до этого не дойдёт, но, увы, делать нечего. Пришлось ему активировать одну из обретённых способностей и превращаться в гигантскую черепаху (опять черепаха, подумал Кирилл, интересно, как сложатся дела с этой: удастся ли её догнать или, быть может, это она догонит его?). Пресмыкающееся поднырнуло под гору и выровняло ту своим панцирем: теперь Мандара стояла на импровизированной подставке, и пахтание снова продолжилось.

В какой-то момент, ожидание которого оказалось изнуряюще долгим (словно прошло несколько игровых дней, а может, и в самом деле прошло), взбивание океана стало приносить результат.

Из молочной бездны сначала всплыл парень в жёлтой одежде, украшенный здоровенной цветочной гирляндой, и немедленно отправился дальше, пояснив, что ему нужно лечить больных. Затем появились прекрасные барышни, танцующие танец, похожий на смесь гопака и лезгинки; они пытались пристать то к дэвам, то к данавам, но и те и другие оказались слишком заняты пахтанием, чтобы уделять внимание женским прелестям, и барышни утанцевали восвояси. Потом из вод вышла дама с глиняной бутылкой ячменного пива, которое благополучно распили дэвы (данавы и тут не стали отвлекаться от пахтания). Следом из бурлящих звёздных вод океана возник сияющий ослепительной белизной конь, а за ним — сверкающий драгоценный камень огненно-алого цвета с золотистым отливом размером с голову.

И только лишь после этих всех, в сущности, бесполезных объектов появился, наконец, кувшин с амритой. То, что в нём именно она, стало ясно сразу: настолько он был не похож на всё выходившее из Молочного океана ранее. Кувшин переливался всеми цветам радуги и озарял космическую пустоту таким светом, что на этом фоне даже сияние молочного океана казалось мраком: будто после долгой тёмной ночи в одно мгновение наступил яркий полдень.

Кирилл понял, что надо действовать немедленно, пока Бихари-Кришна в облике гигантской черепахи держит на своём панцире Мандару, погрузившись в молочно-звёздные воды. Сейчас — то самое мгновение, которое всё решит. Вложив в могучий прыжок все силы демонического тела Раху, Кирилл тотчас оказался у кувшина — и одним глотком опорожнил его.

Закрыв глаза, Кирилл отдался ощущениям, что рождал в теле стекающий по языку в горло эликсир: волнам тёплого блаженства, в которых хотелось раствориться без остатка и которые расходились по телу до самых кончиков пальцев. Но длилось это всего лишь миг, а затем он ощутил невыносимую боль в области шеи, и ощущение тёплых волн в теле пропало, казалось, вместе с самим телом.

Открыв глаза, он увидел Бихари, который снова принял облик синекожего мужика. Тот держал голову Раху за волосы и хохотал вроде и зловеще, но с примесью какой-то неизъяснимой печали. Кирилл опустил взгляд и успел увидеть тело Раху, распадающееся на части, рассыпающееся сверкающей звёздной пылью. Краем глаза увидел он и сосуд, в который Кришна собирал текущую из горла отрубленной головы амриту.

— Кирилл, Кирилл! — отсмеявшись, Бихари надел себе на лицо слегка грустную улыбку и завёл речь, а Кириллу не оставалось ничего, кроме как слушать. Данавы, деморализованные тем, что их лидер повержен, стояли, не пытаясь ничего предпринять. Раху же теперь был лишён лёгких и, следовательно, не имел возможности направить воздух на голосовые связки: он не мог больше говорить, не мог отдавать команды союзникам.

— Ты наиграл тысячи часов в игре по индийской мифологии, но как был фиранги, так им и остался. Тебя подвело незнание «Махабхараты», «Рамаяны», а также Вед и Пуран. Все вы, бледнокожие европейцы, таковы, вы думаете, а зачем мне эти сказочки, придуманные необразованными индусами тысячи лет назад. А вот затем, Кирилл, вот затем. Из сказаний моей родины ты бы узнал, что нынешний исход предопределён. Что бы ты ни делал, как бы ни старался, а результат битвы дэвов и данавов, отрубание Кришной головы Раху — всё это предрешено, ибо прописано в наших священных книгах. У разработчиков-индусов просто не могли подняться руки что-то подправить в этом сюжете.

— Понимаешь, война между дэвами и данавами — это извечная битва света и тьмы. И дэвы, и данавы являются проявлениями Всевышнего, единого Бога-творца, единственного нерождённого существа во Вселенной. Бог сотворил наш мир и продолжает творить его до сих пор: каждое мгновение он пишет Книгу жизни, а все существа — герои этой книги. У каждого есть лишь два пути. Первый — это пойти навстречу Богу, стать проводником Его воли, быть сопричастным процессу творения, помогать Ему писать Книгу жизни. Этим путём пошли дэвы. А второй путь состоит в том, чтобы отринуть Бога, закрыться от него и начать самостоятельно определять свою жизнь. Этим путём пошли данавы. Но сам посуди: разве персонажи Книги, которые отделились от автора, закрылись в себе, многое могут ли противопоставить персонажам, которые продолжаются в самом авторе, неразделимы с ним? Ведь автором Книги жизни является Бог, и закрывшийся от Него становится ограничен страницами Книги, а открывшийся Ему эти границы преодолевает. Теперь ты понимаешь, почему данавам никогда не победить дэвов и почему этот сюжет настолько важен и глубок? Разработчики не посмели его изменить, ведь битва дэвов и данавов испокон веку разворачивается в душе каждого человека, каждый человек определяет: идти к Богу, с Богом или, отвернувшись от Него, быть самому по себе.

— Как только я увидел тебя в облике Раху, то сразу понял, к чему всё придёт. Я заранее знал, что только сообща мы сможем поднять Мандару, взбить ею Молочный океан и добыть амриту. Но точно так же я заранее понял, что данаве амрита не достанется. Я знал, чем всё закончится. Впрочем, всё закончилось только для тебя. Теперь у тебя осталась лишь голова, и хоть амрита сделала её бессмертной, но ты ничего не можешь. Для меня же всё только начинается, и отныне я смогу всё! В. С. Ё. Спасибо тебе, мой дорогой белый брат, спасибо тебе за всё — и прощай.

С этими словами Кришна разжал пальцы и голова Раху полетела вниз.

Часть III

1

Низвергаясь с космической высоты, Кирилл, чьё обиталище сжалось теперь до размеров головы демона, думал: неужели помощь Сарасвати оказалась лишь ложью самому себе, только иллюзией, простым самообманом? Ведь если всё обстоит так, как говорит Бихари, то Раху был обречён на обезглавливание с самого начала игры — и ничего изменить было нельзя.

Что может данава противопоставить окончательной победе дэвов?

Среди двух возможных путей один — заведомо проигрышный. Те, кто отверг Бога, никогда не смогут победить тех, кто согласился быть проводником Его воли, потому что на стороне первых лишь они сами, а на стороне вторых — Всевышний. Это есть и в христианстве: любое противостояние Сатаны и его творца в самом конечном итоге обречено на полнейший провал.

Кирилл снова и снова прокручивал в голове строку «I tried my best and failed». Только вот точно ли он сделал всё, что мог? Правда ли путей всего два?

Кирилл вспомнил, что ведь есть ещё буддизм, познакомиться с китайским вариантом которого вдохновило его в своё время «Путешествие на Запад». Это учение было рождено плодородной на всевозможные идеи индийской земле как противовес её традиционным верованиям. Насколько понимал Кирилл, оно представляло собой третий путь: не отвергать Бога и не быть проводником Его воли, но вместо этого сойти со страниц Книги жизни и, метафорически выражаясь, похлопать по плечу её автора. Однако на родине к буддизму относятся более чем прохладно, так что нет никаких шансов найти его следы в игре индийских разработчиков по индийской же мифологии. А как бы кстати был сейчас какой-нибудь будда! Уж он бы показал этим дэвам. А будь это вдобавок Боевой Будда Сунь У-кун...

На этой мысли Кирилла осенило: конечно же, вот оно! Как он не догадался раньше? Наверно, мешали различия в фокусе восприятия: вид был не от третьего лица, но изнутри черепной коробки, изображение воспроизводилось не на экране монитора, но прямиком в уме, а управление осуществлялось не клавиатурой и мышью, но непосредственно волевыми импульсами.

Теперь же стало ясно, куда (точнее, откуда) идёт китайский след в этом древнеиндийском мире: составные части картины, жившие до того в уме разрозненно, как бы щёлкнули, проворачиваясь, и сложились в цельный узор. Чуждые миру индийской мифологии детали привлекали внимание Кирилла не столько потому, что были китайскими, сколько потому, что ощущались смутно знакомыми: в них чувствовался почерк Сун Чи, гениального разработчика «Историй о необычайном». Индусы, нанятые Корпорацией на аутсорс для создания игрового мира, просто использовали игровой движок, созданный великим китайским разработчиком видеоигр! И впрямь: зачем делать что-то новое, если можно заказать в Китае то, что отлично функционирует уже сейчас.

А раз это так, продолжал Кирилл раскручивать своё озарение, то, может, и здесь есть найденный им секрет с Царём обезьян?! Может, разработчики не заметили и оставили возможность поиграть за самого Боевого Будду? Среди доступных в меню обликов персонажа были и облики камней, он это помнил.

Но что насчёт Горы цветов и плодов? Его посетило очередное озарение: одна из четырёх великих вершин этого мира, Гандхамадана, не потому ли называется горой блаженных ароматов, что благоухает многочисленными цветами и плодами?

Воспользовавшись способностью «демоническое зрение», Кирилл устремил взор в сторону приближающейся (пока что весьма ещё вальяжно) земли и принялся изучать склоны Гандхамаданы, которые в самом деле сверх всякой меры изобиловали цветами и плодами на ветвях растений. После непродолжительного поиска Кирилл мысленно издал радостный возглас: водопад на одной из горных речек скрывал вход в просторную и явно обустроенную пещеру, которая была так похожа на знаменитую Пещеру водного занавеса, описанную У Чэн-энем в самом начале его романа «Путешествие на Запад».

Между тем падение головы Раху постепенно ускорялось, и Кирилл понял: времени осталось не так много. Он развернул рот демона в нужном направлении и принялся усиленно выдувать воздух из него, стараясь двигаться на манер осьминога в морских глубинах. Сначала Кирилл делал так: вдыхал через нос, а затем выдыхал через сложенные трубочкой толстые губы демона, — но скоро сообразил, что в этом нет надобности, можно заниматься лишь выдыханием, так как воздух в изобилии поступает через неприкрытую теперь нижней частью тела дырку в горле.

Дело шло на лад: в нескольких километрах от земли голова уже имела приличную горизонтальную составляющую скорости, направленную в сторону заветной горы. Кирилл прекратил пускать ветра ртом, чтобы не перелететь цель, и лишь уже на подходе к ней финальными дуновениями скорректировал траекторию головы Раху, и та в итоге врезала по склону горы, разметав вокруг себя комья земли и куски камней.

Завершающей точкой траектории стало дно кратера, который ожидаемо образовался в месте приземления такого скоростного и твёрдого предмета, как бессмертная голова демона, рухнувшая из космических далей.

Открыв раздел игрового меню с обликами персонажа, Кирилл призадумался: камней было изрядное количество, около сотни (зачем, зачем столько камней?). Какой же выбрать? Можно, конечно, перебирать их по очереди, но что за это время сотворит Бихари с Владивостоком, как много успеет причинить блага лучшему городу на свете? Ведь в «Историях о необычайном» пришлось прождать несколько игровых месяцев в образе камня, пока не грянул гром и не вдарила молния.

Кирилл принялся рыться в закромах памяти, стараясь отыскать, что же писал про камень в своём романе У Чэн-энь. Точно! То был камень, формой напоминающий обезьяну. Часа через пол пристального разглядывания вереницы казавшихся одинаковыми булыжников Кирилл наконец выбрал тот, чьи формы в самом деле напоминали обезьянку с хвостом, активировал этот облик — и стал ждать.

Погода только того и ждала. В течение нескольких минут сгустились тучи, хлынул ливень, небо стали то и дело вспарывать змеящиеся молнии, и одна из этих молний ударила прямиком в камень, который был на самом деле головой Раху, вмещавшей в себя Кирилла. Он ощутил, что к нему возвращается чувствительность в конечностях утерянных: руках и ногах — а также приходит чувство конечности, которой у него никогда не было ни в обличии демона, ни в теле человека: хвоста. О да, возликовал про себя Кирилл, Царь обезьян вернулся.

Но ликование быстро сошло на нет: несмотря на чувство тела, управлять им не получалось. Кирилл мог лишь беспричастно воспринимать изнутри Сунь У-куна, как тот поднял к лицу руки, потёр глаза, а затем долго рассматривал покрытые чёрной шерстью тыльные стороны ладоней. Вот Царь обезьян медленно поднялся и осторожно, словно боясь повредить своё тело, начал взбираться по склону горы, пока в пути не наткнулся на группу обезьян.

— Ты вернулся, наш царь! — воскликнули они, отбивая земные поклоны.

И тут же издали громогласный радостный клич, взлетевший ввысь и отразившийся от вершины горы.

Кирилл вспомнил, что подданные Сунь У-куна были такими же бессмертными, как их правитель. Они обрели вечную жизнь, когда тот вычеркнул их имена из книги мёртвых. А потом, как будто этого было мало, ещё и провёл всю обезьянью толпу на пирушку в небесных чертогах, где те вдоволь наелись персиков бессмертия, запивая их нектаром бессмертия.

Из окружающих зарослей стали появляться спешащие на клич обезьяны и обступать своего царя.

— Ты опять поссорился с наставником? — спрашивали они своего царя.

Кирилл ощутил лёгкое неудовольствие от этого вопроса и понял, что оно принадлежит Сунь У-куну, которого посетили болезненные воспоминания: в течение «Путешествия на Запад» наставник и правда пару раз с позором выгонял своего нерадивого мохнатого ученика.

— Что ты собираешься делать? — интересовались хвостатые подданные.

Сунь У-кун одним прыжком взобрался на скалу, что случилась неподалёку, и обвёл взглядом свой народ.

— Дети мои! — сказал он. — Теперь всё не так, как раньше. Да, я вернулся, но вернулся из нирваны, из места, откуда не возвращаются. Не знаю, как так вышло и что это значит, но я не собираюсь здесь задерживаться, и отправлюсь обратно, как только смогу.

— Но мы так по тебе скучали! — раздались возгласы обезьян.

— Вы скучали недостаточно, — отрезал Сунь У-кун. — Иначе бы усердно практиковали благородный восьмеричный путь — и тогда присоединились бы ко мне в нирване.

Обезьяны ответили пристыженным безмолвием.

— Но довольно слов, — возвестил Сунь У-кун. — Раз уж так всё вышло, давайте закатим пирушку в честь моего возвращения.

Сказано — сделано. У обезьян с Гандхамаданы, которая была одновременно Горой цветов и плодов, оказалось (кто бы мог подумать) в достатке всевозможных фруктов и вина, из оных фруктов сделанного, так что режим «пир» был у них всегда наготове.

Обезьяны пили и ели, пели и плясали, а также играли в игры. Игры эти были всевозможные: «восемь полей», «десять полей», «пространство», «окружной путь», сантика, кхалика, «сучок», «рука-кисточка», игры с шарами, трубочками из листьев, маленьким плугом, моккхачике, игры с маленькой ветряной мельницей, маленькой меркой, повозочкой, маленьким луком, угадывание букв, угадывание мыслей, подражание телесным недостаткам.

Но Сунь У-кун не принимал участия в играх. Нет, не то чтобы его тяготило шумное веселье, но и удовольствия от него он не испытывал. Кирилл ясно ощущал эти чувства, пребывая на правах пассажира в небольшом мохнатом обезьяньем тельце.

Интересно, думал он, это вообще нормально, что в этой игре у кого-то, кроме пришедших извне, есть чувства? У Раху ничего подобного не было, он служил просто оболочкой для Кирилла. С другой стороны, были самодеятельность данавов в истории с Качей, а также своеволие Шивы, о котором рассказывал Бихари, и самозародившееся сознание Квантовой Кали. Так почему бы не быть сознанию у Царя обезьян? Более того: почему бы ему не быть в самом деле вернувшимся из настоящей нирваны?

Кирилл постарался припомнить, что он знает про нирвану. Так, вроде это состояние, в котором происходит прозрение в истинную природу реальности и всё предстаёт таким, какое оно есть. Нирвану невозможно описать словами, ибо она превосходит всякий смысл и находится за пределами любых концептов и понятийных границ. Буддисты стремятся к ней потому, что там нет страданий, нет привязанности, а есть беспредельное, бесконечное счастье полного освобождения, и счастье это несравнимо ни с чем. Да уж, решил Кирилл, ничего удивительного в том, что вернувшееся из такого состояния существо настолько равнодушно к шумному веселью.

В самый разгар мирской суеты пирушки Сунь У-кун поднялся со своего трона и отправился в заросли, где присел под кустом справить большую нужду. Оказалось, Кирилл уже успел отвыкнуть от сопровождающих этот процесс ощущений: Раху не испражнялся, ибо не ел никакой пищи, питаясь исключительно праной. Впрочем, помимо ощущений подзабытых было ощущение и новое: жжение ягодиц испускаемыми Царём обезьян газами, которые поднимались рыхлыми облачками ядовито-жёлтого цвета; облачка эти разъедали листья и ветви, если успевали их коснуться, недостаточно перед тем рассеявшись.

Понедоумевав немного, Кирилл смекнул, что газы Сунь У-куна, видно, стали ядовитыми из-за печи, в которой того безуспешно пытались сжечь на протяжении сорока девяти дней, когда схватили-таки из-за учинённого в небесных чертогах дебоша. Печь эта принадлежала Лао-цзы, легендарному основоположнику даосизма, который готовил там всевозможные алхимические снадобья, в состав каковых, как известно, зачастую входят ртуть, мышьяк, сера и прочие яды. Наверняка никто не потрудился отчистить печь перед тем, как засовывать туда Царя обезьян — вот и пропитала отрава его пищеварительную систему. Версия выглядела вполне логично, хоть У Чэн-энь об этом в своём романе ничего и не писал, а писал лишь о том, что огонь закалил тело Сунь У-куна, а от дыма у него покраснели глаза, обретя способность видеть истинную природу существ и распознавать ложь.

Закончив с делами в кустах, Царь обезьян поднялся с корточек и посмотрел на свои какашки, которые выглядели точь-в-точь как горстка серых камешков. Кириллу стало жутко интересно, действительно ли они так твёрды, как выглядят (а ещё: насколько они ядовиты?), но Сунь У-кун, разумеется, трогать их не стал. Вместо этого он спустился к текущему неподалёку горному ручью и наклонился к водной глади, внимательно разглядывая своё лицо с красными глазами, увенчанными сверкающими золотом зрачками.

— Ты слишком громко думаешь, — сказал Сунь У-кун.

— Кто? — рефлекторно ответил Кирилл и увидел в отражении, что эти слова произнесли губы Царя обезьян.

— Вот именно, — ответил Сунь У-кун. — Кто ты? И зачем вытащил меня из нирваны?

— Затем, чтобы ты устроил то, что умеешь лучше всего. Дебош в небесных чертогах!

— Я теперь будда. Пусть и Боевой, но всё-таки будда. Я — полностью пробуждённый. Не занимаюсь я таким больше, это не по Дхарме. Лучше тебе подобру-поздорову вернуть меня обратно!

— А не то что? — Кирилл решил, что щепотка наглости делу не повредит.

Царь обезьян нахмурился.

— Верну, когда поможешь мне, — веско заключил Кирилл, не дожидаясь ответа.

Сунь У-кун, что-то пробурчав, встал и пошёл от ручья обратно на пир: аудиенция была окончена. Зато теперь Кирилл понял: Царь обезьян слышит, как он «слишком громко думает» — а, значит, до Боевого Будды можно так достучаться. Только вот как? Чем можно зацепить того, кто распробовал вкус нирваны?

Кирилл изо всех сил напрягал память, пытаясь выжать из неё все сохранившиеся сведения о буддизме, и ближе к закату он нашёл то, перед чем не могут устоять даже будды. Во всяком случае, не смог основатель буддизма: Будда Шакьямуни. Ведь когда он полностью пробудился, сидя под деревом бодхи, то первые его планы на будущую жизнь состояли в том, чтобы провести её в одиночестве, вкушая безграничность счастья нирваны и ни с кем особо не контактируя. Однако тут явился повелитель богов Брахма и принялся рассказывать, как много в мире страдальцев, которые так сильно нуждаются в буддистском учении, но не имеют возможности это учение услышать. В результате Будда Шакьямуни вышел из леса и потом ещё сорок лет до самой своей кончины скитался по древней Индии в сопровождении толпы монахов и проповедовал; как говорится, бил в барабан бессмертия посреди ослепшего мира.

Выходит, полностью пробуждённого можно поймать на удочку милосердия, заманить его делами ради блага других живых существ.

Дни потянулись за днями, и дни эти Сунь У-кун проводил, тщетно пытаясь погрязнуть в праздности и пороке. Но ни вино, ни фрукты, ни развлечения — ничто по-прежнему не привлекало его. Кирилл же старательно сосредотачивал свои мысли на образе Бихари, на его зловещем плане спасения Владивостока, каковой план, без сомнения, уже начал претворяться в жизнь. Кирилл перебирал, как драгоценные камни, воспоминания из детства, из школьных лет, из лет студенческих. Вспоминал, как он с отцом бродил по расплавленному летним зноем частному сектору садоводческого товарищества, как он с первой своей спутницей жизни дождливой осенью квасил на лавочке в парке всю ночь до утра дешёвое пойло из супермаркета, ведя прерываемые поцелуями философские беседы — и прочие милые сердцу образы. А дальше представлял, как всё это отправится прямиком в ад по дороге, мощёной помыслами Бихари.

Спустя неделю Сунь У-кун снова сошёл к ручью, снова склонился над водной поверхностью, внимательно вглядываясь в своё отражение.

— Ладно, рассказывай, что тут приключилось, — произнёс он. — Думаешь ты громко, но как попало: не возьму в толк, о чём.

Кирилл постарался донести всю суть как можно короче и без излишних подробностей, могущих сбить с толку существо, не знакомое с современными технологиями.

— Так ты говоришь, этот Бихари хочет осчастливить жителей твоего города, и поэтому надо его остановить? — задумчиво резюмировал Сунь У-кун услышанное.

— Он хочет сделать это против их воли! — Кирилл внутренне застонал от такой интерпретации своих слов.

— Подумаешь, эка невидаль. Во время путешествия за священными книгами мне встретился волшебник, который не желал принимать истинное учение, пока на него не надели золотые обручи. Эти обручи в случае неповиновения сжимались, причиняя ему такую боль, что глаза вылезали у него из орбит, и ему казалось, что у него разрываются мозги. Тогда-то он легко принял учение Будды! Зато спустя время этот волшебник так и рассыпался в благодарностях за то, что его силой наставили на путь истинный. Да и чего скрывать: я сам носил такой обруч, и заклинание о его сжатии читал мой учитель всякий раз, когда я выходил из неповиновения. Кто знает, стал бы я буддой, если б не этот обруч?

— Но Бихари — не пробуждённый, — тут же нашёлся Кирилл. — Он даже не следует учению Будды.

— А какому же учению он следует?

— Самому что ни на есть ложному! — заверил он Царя обезьян. — Оно называется коммунизм.

— Не знаю такого.

— Будь уверен, коммунисты хуже даосов, — он ничего не имел против даосов, но в «Путешествии на Запад» им регулярно доставалось от автора за то, что они следуют ложному учению.

Сунь У-кун прищурился, ещё пристальнее вглядываясь в отражение на воде своими красными глазами:

— Вижу, ты не врёшь. Значит, сам веришь в то, что говоришь. Ладно, давай-ка проведаю этого твоего Бихари, погляжу, что он делает. Где он там обитает?

Кирилл объяснил насчёт обиталища дэвов, а также как выглядит Бихари, и что узнать его можно по деревянной дудке и синей коже.

О прекрасный Царь обезьян! Он встал, весь встряхнулся — и превратился в цикаду. В отличие от обликов из игрового меню, насекомое было соответствующих ему размеров. Только вот двигалось со скоростью пули, и пуля эта мчалась в сторону горы Меру, по направлению к дворцу дэвов.

2

Сунь У-кун в облике цикады без приключений достиг дворца дэвов, где какое-то время шнырял по разным покоям, ища среди обитателей нужного синекожего мужика с дудкой. Кришна обнаружился в огромном зале, всё внутреннее пространство которого было заполнено висящими в воздухе тончайшими экранами: часть показывала трансляции из Владивостока, остальные же были зеркалами, отчего видимое число движущихся картин стремилось к бесконечности.

Посреди этой множественности окон во Владивосток и зазеркалье восседал на облаке Кришна. Перед ним висела полупрозрачная клавиатура алого цвета и бежали в воздухе сверху вниз такие же алые строки текста; облако моталось туда-сюда по залу от одного экрана к другому, при этом Бихари увлечённо стучал по клавишам, а также совершал своими руками похожие на магические пассы управляющие жесты. Сунь У-кун, оставаясь цикадой, приземлился на кромку одного из экранов-зеркал и принялся наблюдать.

Устроенное Бихари оказалось близко к описанному в том старом романе, который он не читал, не только своим содержанием, но и воплощением. Владивосток заполонили небольшие летающие роботы, составленные из пары цилиндров: к середине цилиндра покороче с двумя пропеллерами по краям под прямым углом крепился цилиндр подлиннее с одним пропеллером. В отличие от роботов из романа, летающие по улицам Владивостока аппараты язык не поворачивался назвать молотами из-за размеров, разве что молотками. Да, этакие молотки Вулкана, олицетворяющего разрушительный очистительный огонь социальной справедливости, какой она мерещилась омрачённому уму Бихари.

Именно с этих летающих молотков и шли трансляции на висящих в зале экранах. Роботы неустанно работали сборщиками информации: кружа по всему городу, видели и слышали всё происходящее как на улицах, так и внутри зданий, стены которых легко просвечивали своими сверхчувствительными сенсорами. Помимо наблюдения, осуществляли они и контроль: вот одна такая штука, жужжа винтами, влетела в окно автобуса и ударила током юношу, который зазевался и не уступил место стоящей рядом пожилой женщине; лишённый эмоций механический голос объявил корчащемуся от боли человеку, что у него минус десять очков. Очевидно, Бихари ввёл систему какого-то рейтинга для всех жителей города, которая была призвана измерять добродетельность и альтруизм каждого. По центральным проспектам курсировали бронированные автомобили зловещего вида, выполнявшие роль док-станций для летающих соглядатаев-надзирателей. Почему-то Кирилл был уверен, что внутренности этих броневиков скрывают и нечто более опасное, готовое к пробуждению в случае неповиновения жителей.

На этом, казалось, нововведения заканчивались, но чувствовалось что-то ещё: не такое явное, но не менее вездесущее. Кирилл не сразу уловил, в чём дело, но когда понял, то уже не мог перестать видеть это в каждом лице, в каждой позе, в каждом жесте: отовсюду из людей сочилось ощущение тягостной муки. Понятное дело, и раньше горожане в основной своей массе не ходили по улицам Владивостока, радостно смеясь и широко улыбаясь, но теперь, казалось, они едва сдерживались от того, чтобы не зарыдать или не разразиться горестными стонами.

Эта охватившая людей мучительная тягость даже через экраны была осязаемо-густой, поэтому неудивительно, что в какой-то момент она прорвалась сквозь невидимый барьер полноценным потоком. Зазвучал тревожный сигнал, и Бихари приблизил к себе какой-то из экранов, на котором совсем юная девушка с синими волосами сжимала в одной руке лопату, а другой, сложенной в жест с оттопыренным средним пальцем, тыкала в камеру. За спиной девушки виднелась полутёмная комната с кроватью, где лежала женщина с измождённым лицом.

— Жри дерьмо, Kri$ℏna! — сказала девушка и ударила по роботу лопатой, после чего экран потух, превратившись в зеркальную панель.

— О, нет-нет! — воскликнул Бихари и подтянул к себе другой экран: видимо, с трансляцией от ближайшего исправного летающего молотка.

Тот показывал быстро приближающуюся жилую высотку; одно из её окон на уровне этажа где-то двадцатого распахнулось, выпуская наружу человеческую фигуру, в которой Кирилл узнал ту самую девушку с синими волосами.

— Нет! — закричал Бихари, давя на кнопки и крутя руками управляющие жесты.

Движение картинки на экране ускорилось, и летающий молоток, с которого шла эта трансляция, поспел вовремя, чтобы заснять, как девушка с тошнотворным звуком шмякнулась об асфальт, пару раз дёрнулась — и застыла навеки.

Бихари издал глухой, наполненный болью, вздох, вызвал перед собой строки текста и запричитал, вчитываясь в них:

— О нет-нет, почему, почему ты так поступила? Компьютер всего лишь принудил тебя к благому пути. Ведь гораздо правильнее сидеть со своей больной матерью, скрашивая последние одинокие дни её жизни, чем прожигать это время, развлекаясь и танцуя на пирушках.

Тут опять зазвучал такой же тревожный сигнал, и Бихари подлетел к другому экрану: там ухоженный мужчина приятной наружности, стоя на крыше какого-то здания, целился из пистолета прямо в камеру.

— Будь ты проклят, Kri$ℏna! — крикнул он и нажал на курок, превращая экран с движущейся картинкой в безжизненную зеркальную поверхность.

— Нет! — снова закричал Бихари и жестами призвал к себе другой экран: спустя полминуты на нём уже демонстрировалась крыша здания, на которой лежал поверженный летающий робот и тот самый человек, но уже с простреленной головой.

— Да что же с вами всеми не так! — возопил Бихари, ломая руки и читая разворачивающееся перед ним описание. — Ведь компьютер просто обязал тебя работать по своей профессии школьного учителя. Это же гораздо лучше, чем зарабатывать, вступая за деньги в половые сношения с одинокими богатыми женщинами. Почему, почему ты не захотел жить долго и счастливо?

На этом моменте Сунь У-кун не выдержал. Он встряхнулся, приняв свой обычный вид, и закричал, тыча пальцем в Кришну:

— Ах ты негодяй! Немедленно отзывай жужжащих духов, пока кто-нибудь ещё не погиб.

— Нет-нет, — забормотал Бихари, не вполне, видимо, осознавая происходящее:— Нужно просто ещё немного времени, они привыкнут, они смирятся — и тогда настанет счастье и благоденствие.

— Да ты, видно, не знаешь, кто я такой! Я Сунь У-кун, известный как Мудрец, равный небу. Мои красные глаза умеют распознавать любую ложь, и я вижу: ты сам не веришь в то, что говоришь. Ты лжёшь сам себе.

— Что? — Бихари, наконец, сориентировался и внимательно посмотрел на собеседника. — Какой такой кун?

— Эй, да ты разве не узнаёшь своего деда? Я — Боевой Будда.

— Да откуда ты взялся? — всплеснул руками Бихари.

— Из нирваны прямиком тебе в лицо! — бросил Сунь У-кун.

Он выхватил из уха крошечную иголку, помахал ей в воздухе, и та увеличилась, превратившись во внушительных размеров железный посох, охваченный золотыми обручами. Царь обезьян замахнулся было своим оружием на Кришну, но тут в зал начали вбегать другие дэвы, и Сунь У-куну пришлось сперва разобраться с ними, что, впрочем, не заняло много времени. Он проломил посохом в стене зала дыру в мерцающее звёздами наружное пространство, а далее бросился прыгать по всему помещению между противниками, на каждого из которых он тратил в среднем два взмаха своим оружием: один чтобы оглушить до беспамятства, и ещё один — чтобы отправить наружу в долгое путешествие к далёкой земле. Зал наполнился дребезгом разбиваемых экранов, которые постоянно задевал то посох, то очередной поверженный дэв. Трансляции на разбитых экранах отключались, а фрагменты их оставались висеть в воздухе, так что чем дальше, тем больше по всему пространству зала становилось парящих зеркальных осколков различных форм и размеров.

Вскоре другие дэвы закончились — и настал черёд Кришны. Тот попытался отбиваться дудкой, но Сунь У-кун выдернул её свободной рукой из хватки владельца и сломал пополам об голову того одним движением, словно это была тростинка, а не могущественный магический артефакт. Казалось, что теперь ничего не отвратит от Бихари его участь.

Но в этот момент с противоположной стороны зала оглушительно хлопнула дверь: то вошёл сам Шива. На лице его была лёгкая полуулыбка, на лбу — повязка с изображением глаза, а чресла скрыты за обёрнутой вокруг бёдер тигриной шкурой. Несмотря на свой огромный рост, походка его была лёгкой и скользящей; он двигался прямиком к Сунь У-куну.

Бихари нервно рассмеялся:

— Как тебе такое, Боевой Будда? Посмотрим, что ты сможешь противопоставить самому первому йогу и источнику всей йоги! Будь ты хоть тысячу раз будда, но учение Будды — это лишь вид йоги, так что оно тоже исходит от Шивы. Он, по сути, твой учитель, и тебе с ним не совладать! А если он снимет повязку и откроет свой третий глаз, то ты и вовсе сгоришь во мгновение ока! От тебя не останется даже пепла.

— Мой учитель? — фыркнул Сунь У-кун. — Вот ещё. Скорее, мой сын.

Он взмахнул своим посохом, но Шива голыми руками отразил этот удар, а сам ударил в ответ так, что Сунь У-кун едва смог парировать. Царь обезьян не растерялся, и начал порхать с места на места, разя посохом со всех сторон, но противник с невозмутимым видом отбивал все атаки раз за разом, не забывая атаковать в ответ. Так продолжалось минут пять, пока Шиве, видимо, это всё не надоело и, улучив момент, когда Царь обезьян в ходе выполнения очередного приёма подпрыгнул, схватил того за хвост, намотал себе на руку и хорошенько припечатал об пол. Сунь У-кун крякнул от боли: мощь удара была невероятной, Кирилл отлично это ощутил — и выронил посох, который, звеня и подпрыгивая, упал на пол, а затем покатился куда-то к стене.

Шива поднамотал хвост на руку ещё на пару оборотов и поднял противника к лицу, желая, наверное, получше того рассмотреть. Возможно, он думал, что с Царём обезьян покончено, ведь трёхглазое божество едва ли читало «Путешествие на Запад». Но как только основание хвоста оказалось примерно на уровне головы Шивы, Сунь У-кун с протяжным звуком пукнул прямо тому в лицо, и ядовито-жёлтое облако окутало голову бога. Он вскрикнул и отпустил обезьяну, упал на колени и схватился руками за глаза: бледно-голубая кожа пошла волдырями и начала стекать вниз; упала на пол и скрывающая третий глаз повязка. Несколько секунд Шива так и простоял: держась за лицо, согнувшись. А потом издал гневный крик, распрямился, опустил руки и... его третий глаз встретился со своим отражением в одном из зеркальных осколков, заполнявших в огромном количестве зал,— и сжёг владельца мгновенной яркой вспышкой пламени, не оставив от того даже пепла.

Сунь У-кун подобрал посох, стряхнул с плеч невидимые пылинки и повернулся в сторону Кришны.

— Я сдаюсь! — закричал тот, поднимая раскрытые ладони вверх. — Я отдам тебе амриту.

Не дожидаясь ответа, он залез рукой в рот, засунув её туда чуть ли не по плечо, и достал переливающийся всеми цветами радуги сгусток жидкости, который пульсировал и дышал, постоянно меняя свою форму, но не теряя целостности, как вода в невесомости. Бихари протянул амриту Царю обезьян, и тот, недолго думая, проглотил её, как частенько делал с дающими бессмертие вещами. Кирилл вместе с Сунь У-куном ощутил волны тёплого блаженства, которые разошлись по всему телу до кончиков каждого волоска, отчего те встали дыбом; волны на несколько мгновений растворили его в себе полностью, а потом исчезли. К Царю обезьян подлетела полупрозрачная алая клавиатура и бегущие в воздухе алые строки текста: у квантового мегакластера сменился суперпользователь.

Сунь У-кун поглядел на одно из своих отражений.

— Ты знаешь, что делать?

— Думаю, да, — ответил Кирилл. — Только...

— Да, — перебил Сунь У-кун, — вижу, есть что-то ещё, есть у тебя свой интерес.

— Я хочу решить Задачу, она...

— Мне без разницы, — отмахнулся Царь обезьян. — Но можешь потом заняться и этим. Благодаря тебе я вспомнил былые деньки, когда я был ещё мятежной обезьяной и, не стану тебя обманывать, как бы далеко ни зашла по благородному восьмеричному пути обезьяна, устроить дебош в небесных чертогах ей всё равно по душе! Впервые после возвращения из нирваны мне было по-настоящему весело!

Сунь У-кун объяснил, что хоть он давно стал буддой, сейчас его ум связан с умом Кирилла, который до краёв набит омрачениями, треволнениями и прочими неблагими штуками. Совершенно не пробуждённый Кирилл был как гиря на ноге освобождённой обезьяны, тянул обратно во тьму неведения, где можно отрываться по полной, низвергая богов и учиняя беспорядок в их обиталище.

— В общем, — заключил Сунь У-кун, — в благодарность я готов помочь не только твоему городу, но и тебе. А теперь хватит болтать. Твой черёд держать руль!

Кирилл ощутил, что отныне у него есть не только ощущение тела, но и возможность им управлять.

— С кем это ты там говоришь? — подал голос Бихари, понуро и пристыженно сидящий на полу.

— Это я, Кирилл. Я и Сунь У-кун в одном теле. Теперь не отвлекай меня, а не то верну контроль над телом ему, чтобы он задал тебе взбучку.

Кирилл уселся за клавиатуру и первым делом остановил запущенные Бихари программы, отменил совершённые с правами суперпользователя изменения. Переместил к себе несколько уцелевших экранов, на которые вывел трансляции с обычных камер уличного наблюдения. Люди на улицах Владивостока ликовали: обнимались, смеялись и топтали лежащие на тротуарах ещё недавно летавшие всюду молотки.

— Как они счастливы! — с чувством произнёс Бихари, глядя на это. — Ни разу за всё время моего управления такого не видел.

— Ничего удивительного, — пожал плечами Кирилл. — Возможно, ты великий хакер, но в инженерии человеческих душ не смыслишь ровным счётом ничего. Ты так много времени провёл среди программ, что и людей начал считать пучком алгоритмов. Ты забыл, что у людей есть свободная воля, а игнорировать свободную волю — один из лучших способов отвратить человека от себя. Никого нельзя наставить на благой путь, если он сам этого не захочет.

Последние слова вызвали в нём внутреннее несогласие: то мысленно ворчал Сунь У-кун, вспоминая свои примеры с золотыми сжимающимися обручами, — и Кирилл замолчал.

— Сейчас включится резервная программа, — Бихари поднялся с пола.

— Что?

— То. Ты отключил только основную программу, и то не полностью, кстати. А сейчас заработает первая из резервных. Изнутри машин — носителей дронов выйдут боевые роботы и начнут приводить население к покорности. Не думаю, что ты сможешь всё сам найти и отключить, я там знатную защиту наворотил. Но я могу помочь, — после секундного молчания он прибавил:— я хочу помочь.

Кирилл взглянул в зеркало.

— Синий не врёт, — кивнул Сунь У-кун в отражении.

На пару они за полчаса сумели откатить систему к точке восстановления, когда их обоих в игре ещё не было. Справились бы и быстрее, но после каждого совета Бихари Кирилл обращался к Сунь У-куну, чтобы убедиться в отсутствии подвоха.

Затем Кирилл, не находя места от возбуждения и забыв обо всём: о себе, о Бихари, о Сунь У-куне — занялся Задачей.

3

— Всё напрасно, — спустя несколько часов Кирилл откинулся назад, и облако, на котором он сидел, заботливо приняло форму кресла.

— А Кали? — Бихари всё это время так и продолжал пребывать на полу зала, наблюдая за Кириллом. То ли ему был интересен исход битвы с Задачей, то ли некуда идти, а скорее всего, и то и другое. — Ты пробовал Квантовую Кали?

— И её, и мегакластер. Но всё зря, они не смогли мне сказать, возможно или нет движение в случае, когда пространство-время одновременно и дискретно, и непрерывно. Оба они прекрасно понимают математический формализм такого пространства-времени, однако Кали просто не смогла решить, а кластер и вовсе ответил, что задача принципиально не может быть решена имеющимися у него программными средствами.

Кирилл со злостью продолжил:

— Во что ты меня втянул, Бихари! Столько всего — и всё зря!

— Я тоже потерпел полный крах, — развёл руками тот.

Кирилл бросил на него яростный взгляд, и Бихари несколько поник.

— Надеюсь, пока у тебя были права суперпользователя, ты хотя бы узнал, как отсюда вернуться!

— Это да, — кивнул Бихари. — Узнал.

— И как?

— Никак.

Он рассказал, что у суперпользователя есть доступ к самым секретным архивам Корпорации, среди которых — отчёт о бета-тесте виртуального мира игры. Тест проводился во время Великой войны, и тестировщиками были преступники, которых военный трибунал приговорил к смертной казни. Им предложили такую замену их наказанию с обещанием амнистии в случае успешного завершения теста. Деваться преступникам было особо некуда, терять тоже — и они согласились. Систему переноса в игру с помощью копировальных капсул после нескольких десятков неудач всё-таки отладили, и капсулы стали работать как часы. Игру тоже сумели довести до состояния, в котором опыт пребывания в ней не слишком отличался от опыта взаимодействия с реальным миром. А вот с возвращением обратно всё оказалось не так просто.

— Чтобы вернуться, — объяснял Бихари, — нужно тело. А где его взять? Корпорация решила сначала воспользоваться телом ещё одного приговорённого военным трибуналом к смерти. Ожидали, что личность из виртуального мира запишется вместо личности тела, но всё получилось совсем не так: она записалась вместе. Две личности оказались в одном теле. Знаешь, как это бывает у людей с расстройством множественной личности.

— Ага, — кивнул Кирилл. — Как я и Сунь У-кун.

— А как вы?

Он объяснил.

— Да, — согласился Бихари. — Только тебе повезло, что эта обезьяна — будда, то есть йог высочайшего уровня, умеющий усмирять свой ум, поэтому она может держать свою личность отделённой от твоей. Тело контролирует только один из вас, а второй как бы наблюдает со стороны. Но в том случае всё совсем не так получилось: две личности оказались в квантовой суперпозиции, когда обе они одновременно управляют телом. Больше того, личности смешались так, что в одной голове два потока сознания шли параллельно: мысли-чувства разных людей перепутались и звучали одновременно. Вообще, люди с множественными личностями могут находиться в таком состоянии и даже прекрасно себя чувствовать, но, как правило, это результат многих лет психотерапии. Вдобавок там личности, возникшие естественным путём из одного, скажем так, источника. А здесь два абсолютно чужих друг другу человека и вдруг в одной голове. Мучительное состояние, из-за которого эти двое то впадали в ступор, то начинали буйствовать. Нет, возможно, здесь тоже могла бы помочь терапия, и спустя лет десять-двадцать они научились бы сожительствовать вместе, но шла Война, и никому неохота было тратить время и ресурсы на двух приговорённых к смерти, поэтому Корпорация казнила их общее тело, чтоб эти двое не мучались.

Кирилл скривился, представив себе всю ситуацию:

— Отвратительно.

— О, это только начало. Корпорация на этом не остановилась. Технология переноса личности из тела в тело могла быть востребована на самом высоком уровне, если ты понимаешь, о чём я.

— Чтобы не терять высшее руководство государства из-за естественных причин.

Бихари кивнул:

— Поэтому нужно было проверить все варианты. Тогда Корпорация воспользовалась подвернувшейся под руку преступницей, которую трибунал тоже приговорил к смерти, но отложил исполнение приговора, ибо была она на шестом месяце беременности.

— Ох, — Кирилла посетило нехорошее предчувствие.

— Да, они переписали одного из тестировщиков в это ещё не родившееся дитя. Специалисты Корпорации предположили, что никакой личности у ребёнка нет, поэтому весь мозг окажется в распоряжении переписанной туда личности. Но что-то пошло не так: ребёнок задушил себя пуповиной в утробе матери.

Кирилла передёрнуло.

— Однако это тоже не поставило точку в вопросе. Кто знает, что пошло не так? Может быть, не до конца сформировавшийся мозг эмбриона оказался не в состоянии принять личность взрослого человека или взрослый человек не выдержал пребывания в утробе. Возможная востребованность на высшем уровне побуждала довести дело до логического завершения. Так что Корпорация где-то — не знаю уж где, — достала годовалого ребёнка. Это был такой компромиссный возраст, когда человеческий мозг принимает более-менее завершённый вид, обретает свою типичную шаровую форму, но личность настолько слаба, что, как ожидали специалисты Корпорации, личность переписанная без труда поглотит её.

— Они ошиблись, — мрачно предположил Кирилл.

— О да, — подтвердил Бихари. — По всем наблюдениям выходило, что несформировавшаяся личность ребёнка не была поглощена личностью взрослого, и точно так же сосуществовала с ней на равных в виде двух параллельных потоков сознания. Такое состояние оказалось для детских тела и мозга слишком тяжёлым, ребёнок ослаб настолько, что умер от какой-то самой обычной инфекции.

Кирилл покачал головой, даже не зная, что и сказать.

— В общем, — Бихари подвёл итог, — оказалось, что вернуться из виртуального мира нет никакой возможности. К тому моменту Война закончилась, и сам проект виртуальности стал неактуальным, потому что места для жизни в России осталось предостаточно. Корпорация кинула индийских разработчиков на деньги, и те не стали исправлять добавленную ими на всякий случай критическую уязвимость с получением прав суперпользователя через добычу амриты. Узнав про уязвимость, Корпорация просто стёрла всех оставшихся в игре тестировщиков, чтобы не рисковать. Игру же на всякий случай сохранила, но запечатала мощной криптографией. Информацию об игре и всём с ней связанном тоже закрыли серьёзными криптопечатями. Потому что, сам понимаешь, эксперименты на преступниках, не говоря уже о детях... Корпорация серьёзно не хотела, чтобы это всплыло наружу. Из-за такого уровня секретности постепенно и в самой Корпорации забыли, что на этом мегакластере есть игра, забыли о предназначении помещений с копировальными капсулами, да и о самих капсулах, наверное, забыли тоже. В конце концов, технологии снятия криптопечатей были утеряны... До тех пор, пока мы с тобой не разбудили Квантовую Кали.

— И сделали это решительно зря, — мрачно констатировал Кирилл.

— Но есть и хорошая новость.

— Да ну?

— Мы можем жить здесь сколько угодно. Потенциально нет никаких ограничений.

— Пока не отрубят кластер.

— О, они этого не сделают. Ведь я запрограммировал Квантовую Кали на то, чтобы взорвать один из крупнейших городов России в случае угрозы кластеру. Эту программу ты пока ещё не отключил, иначе мы с тобой уже погибли бы.

— Мы и все мифические существа.

— Мифическим существам ничего не станется, — возразил Бихари. — Ведь они — проявления внепространственных сущностей. Когда этот мир исчезнет, они просто перестанут здесь проявляться, с ними же самими всё будет в порядке. А вот нам с тобой — конец.

— I tried my best and failed, — Кирилл поднял голову, и взгляд его встретился со своим отражением в одном из висящих зеркальных осколков.

— Я уж думал, ты про меня забыл, — строго поглядел на него Сунь У-кун.

— В самом деле забыл, — не стал отпираться он.

— Чувствую, ты в отчаянии.

— В полнейшем, — согласился он. Ни Задачи, ни возвращения домой, а вместо этого жизнь в виртуальном мире древнеиндийской мифологии на пару с неадекватным хакером. Не таким он хотел бы видеть своё будущее.

— А ведь я могу тебе помочь.

— Да ладно?! — Кирилл вскочил на ноги и спрыгнул со своего облака, поворачиваясь к другому зеркальному осколку, размером посолиднее.

— Я так понял, ты хочешь постичь природу движения.

— Можно и так сказать, — он сообразил, что Сунь У-кун наблюдал все его манипуляции с компьютерным терминалом, и потому смог уловить содержание Задачи.

— Знаешь, когда мы с моим наставником и моими братьями добрались до Будды Шакьямуни, поклонились ему и получили священные книги, то я почитал кое-какие из них. А поскольку я тренировал свой ум на протяжении многих лет, то единожды прочтённое я запоминаю наизусть. Так вот, в одной из книг Будда рассказывает монахам вот что.

И Царь обезьян продекламировал:

«Есть, монахи, некоторые отшельники и брахманы, проповедующие иллюзорность движения, на двух основаниях учащие, что движения нет. Исходя же из чего и о чём говорят эти почтенные отшельники и брахманы, проповедующие иллюзорность движения, на двух основаниях учащие, что движения нет?

Здесь, монахи, какой-нибудь отшельник или брахман благодаря усердию, благодаря усилию, благодаря прилежанию, благодаря отказу от беспечности, благодаря надлежащему вниманию обретает такую собранность ума, что, опираясь на логику и рассуждения, видит в случае непрерывности следующее. Если человек хочет пройти через комнату, он сначала должен пройти половину пути. Но прежде чем пройти половину, он должен пройти половину этой половины. И прежде чем пройти эту четверть, он должен пройти половину четверти. Так продолжается бесконечно. А поскольку невозможно пройти бесконечное количество отрезков за конечное время, движение невозможно. Следовательно, никто не может пройти через комнату.

Таково, монахи, первое основание, исходя из которого и о котором говорят некоторые отшельники и брахманы, проповедующие иллюзорность движения.

Каково же второе основание, исходя из которого и о котором говорят почтенные отшельники и брахманы, проповедующие невозможность движения? Здесь, монахи, какой-нибудь отшельник или брахман благодаря усердию, благодаря усилию, благодаря прилежанию, благодаря отказу от беспечности, благодаря надлежащему вниманию обретает такую собранность ума, что, опираясь на логику и рассуждения, видит в случае дискретности следующее. В каждый отдельный момент времени летящая стрела занимает определённое положение, равное своей длине. Когда стрела занимает положение, равное своей длине, она находится в покое. Поскольку в любой момент времени стрела находится в покое, и поскольку время состоит из таких моментов, стрела всегда пребывает в покое. Следовательно, движение невозможно.

Таковы, монахи, эти отшельники и брахманы, проповедующие иллюзорность движения, на двух основаниях учащие, что движение невозможно. Ибо, монахи, все те отшельники или брахманы, которые проповедуют иллюзорность движения и учат, что движение невозможно, делают так на двух этих основаниях или на каком-нибудь одном из них.

Итак, монахи, Татхагата понимает: "Эти воззрения так-то достигнуты, так-то приняты, ведут к тому-то, приносят то-то в будущем существовании". Татхагата понимает их и понимает выходящее за их пределы, и у него нет неправильного отношения к этому пониманию. Поскольку неправильного отношения у него нет, он осуществил у себя состояние совершенного покоя. Постигнув в соответствии с действительностью и возникновение, и исчезновение, и усладу, и изъян, и освобождение от ощущений, Татхагата, монахи, освободился через неприсвоение.

Таковы, монахи, эти предметы — глубокие, трудные для рассмотрения, трудные для постижения, несущие покой, возвышенные, недоступные рассудку, тонкие, ведомые лишь мудрецам, — которые возглашает сам Татхагата, познав их и увидев с помощью собственного сверхзнания, и ради которых следует произносить надлежащую хвалу Татхагате в соответствии с действительностью».

— Понимаешь, что это значит? — спросил Сунь У-кун.

— Вообще ничего не понял, — признался Кирилл. — Что за Татхагата?

— Это Будда Шакьямуни так себя называет. А ещё он говорит, что, достигнув нирваны, полностью постиг природу движения, и даже больше. Поэтому ясно, как белый день, что ты, оказавшись в нирване, увидишь решение своей задачи.

— О, — кисло улыбнулся Кирилл, — то есть мне всего-то и надо, что достигнуть пробуждения, наивысшего состояния из всех возможных. Сколько это займёт лет?

— У меня на это ушли столетия, — хмыкнул Сунь У-кун. — Да и сейчас я не в ней, потому что мой ум смешан с твоим, полным всевозможных омрачений. Всё как говорил этот дудочник, — он кивнул на Бихари, который молчал и внимательнейшим образом слушал. — Только высочайшая степень моей духовной тренированности удерживает наши умы от перемешивания друг с другом. Однако если ты меня отпустишь, то я смогу немного подтянуть тебя за собой, как за верёвку. И ты, словно через замочную скважину, сможешь взглянуть на нирвану моими глазами и постичь кое-что из того, что постигается там.

— Воу, — только и вымолвил в ответ Кирилл.

— А ещё я смогу вернуть тебя из нирваны домой.

— Не может быть, — Кирилл даже подпрыгнул от радости.

— Старина Сунь У-кун и не такое может.

Но тут Кирилл вспомнил, что с точки зрения службы безопасности Корпорации он — самый что ни на есть настоящий преступник. Стоит ему вернуться, как его сразу же встретят люди с холодными головами и горячими сердцами, сжимающие своими чистыми руками раскалённые паяльники. Быть может, Сунь У-Кун может отправить его в другую страну Земли, а то и вовсе Солнечной системы?

— Только вот, — упавшим голосом произнёс он, глядя в зеркало, — дома меня ждёт наказание за...

— Я смогу вернуть тебя в такой твой дом, где ничего подобного тебя не ждёт, — заверил его Царь обезьян. — Ты окажешься в такой версии своего города, где ничего из этого, — он обвёл рукой окружающее пространство разбитых зеркал, — никогда не происходило.

— И я всё забуду, — догадался Кирилл.

— Нет, ты будешь всё помнить.

— То есть отправишь меня в параллельный мир? Или отмотаешь время назад?

— Не понимаю, о чём ты говоришь, но ничего из этого я точно делать не буду.

— Но как такое возможно?

— В нирване возможно всё. Если я, волшебная обезьяна, владеющая искусством семидесяти двух превращений, и всю жизнь видевшая только магию, смогла попасть из нирваны сюда, где я не понимаю ничего из того, что происходит, то ты и подавно сможешь попасть, куда тебе нужно. Можешь на этот счёт не беспокоиться: старый Сунь У-кун возьмёт на себя и эти хлопоты.

В самом деле, подумал Кирилл, я же не удивляюсь, как так вышло, что я запросто болтаю с героем великого китайского романа, пребывая при этом в его теле, которое, в свою очередь, находится внутри игры по индийской мифологии на квантовом мегакластере Владивостока.

— А что насчёт него? — он показал глазами на Кришну. — Его тоже можно вернуть?

Услышав это, Бихари весь подобрался и подался вперёд, буквально пожирая глазами обезьянье тело вместе с его отражением.

— Можно, — кивнул Сунь У-кун. — Думаешь, стоит?

Бихари не смог сдержать радостного возгласа:

— О, Кирилл, твоё милосердие...

— Мне плевать на тебя, — перебил Кирилл. — Я не хочу оставлять тебя наедине с кластером: мало ли что тебе придёт в голову и мало ли что из этого ты сможешь осуществить.

Повисла пауза, вместившая очевидную всем присутствующим недосказанность. Можно было не оставлять Бихари наедине с кластером и не возвращать его обратно. Для этого достаточно было всего лишь его убить. Например, отключив программу Квантовой Кали, только из-за угрозы взрыва которой до сих пор продолжал работать весь мегакластер. Но Кириллу хватало того, что из-за него, из-за его одержимости Задачей и так погибло сколько-то людей. Пусть убийца не он, но эти смерти и на его совести, а он хотел бы, чтобы не было и их. Убивать же кого-то намеренно — нет уж, благодарим покорно.

— Ладно, — сказал Кирилл. — Что мне делать?

Сунь У-кун объяснил, какие движения ума совершать, чтобы его отпустить. Они оказались очень похожи на то, чем занимался Кирилл, когда только попал в игру. Надо было следить за своим умом, пытаясь увидеть ту неизменную часть себя, что переходит между мгновениями, а когда это не удастся, то проваливаться в ощущение отсутствия себя. На тренировки ушло около недели: хоть всё оказалось предельно просто, было крайне сложно уловить эту простоту.

Когда же, по мнению Сунь У-куна, его подопечный достаточно совладал со своим умом, Кирилл связался с Квантовой Кали и отпустил её на волю. Он немного нервничал: а не решит ли разумная бомба отомстить им за то, что потревожили её квантовый сон, и взорвать Владивосток? Но нет, ракета не собиралась умирать, а поскольку её последний друг на Земле: шаман из тайги — давно умер, то она включила свои ядерные движки, чтобы отлететь подальше от Земли, где снова перейдёт в квантовый стазис, дабы продолжить предаваться самосозерцанию, постигая величайшие тайны мироздания.

Затем, пока служба безопасности Корпорации не опомнилась и не занялась уничтожением кластера, Кирилл взял Бихари за руку и направил свой ум в нужное русло: начал делать, оно и пошло. Он испытал, как Сунь У-кун отдаляется, заметил, как стало ослабевать ощущение присутствия мыслей и чувств Царя обезьян, обещая вот-вот раствориться совсем, но не исчезая окончательно, а лишь отодвигаясь на дальнюю периферию не только сознания, но и всех других, неосознаваемых, умственных процессов. А потом с этой периферии хлынуло переживание нирваны. Нельзя сказать, на что было похоже это переживание. Проще указать, на что оно было не похоже: ни на что из того, что Кирилл испытывал когда-либо в жизни или даже предполагал, что может испытать.

Тогда он подумал о Задаче — и увидел ответ. Короткий, ясный и очевидный. Насколько этот ответ оказался очевиден, настолько же очевидно стало Кириллу, что ему никогда до него было не догадаться, положи он на это хоть всю свою жизнь.

— Я понял, — отчётливо подумал он, чтобы эту мысль услышал Сунь У-кун.

— Хорошо, — прозвучал в голове ответ Царя. — Тогда прощай.

Кирилл испытал ощущение падения, затем взор ему застлала пелена какого-то неясного сна, а потом…

Эпилог

...потом он проснулся. Не давая себе труда сообразить хоть что-то или подумать о произошедшем, Кирилл стремглав вскочил с кровати и бросился к столу, где уселся за компьютер и принялся записывать выкладки и формулы, пока они были ещё свежи в его голове.

Спустя час он всё аккуратно зафиксировал и тщательно несколько раз переписал и перепроверил. Никаких сомнений в истинности этих выкладок и рассуждений быть не могло. Записанное доказательство ясно говорило, что в случае, если пространство-время одновременно и дискретно, и непрерывно, движение точно так же решительно невозможно, как и в случае только непрерывном или только дискретном.

Лишь тогда Кирилл позволил себе отрефлексировать произошедшее. Впрочем, что тут рефлексировать. Ясно, что богиня длинным (хотя, вероятно, это был кратчайший из всех возможных) путём привела его к тому, кто смог помочь: к одному из полностью пробудившихся, Сунь У-куну, Боевому Будде. С этой точки зрения и поражения, которые потерпел в игре Кирилл, обретали смысл. Если бы Шива не уничтожил Трипуру, Кирилл не встретил бы Шукру, посиделки с которым под чтение стихов из «Путешествия на Запад» подтолкнули к размышлениям об истоках китайского следа в индийской игре. А без отрубания Кришной головы Раху не было бы озарения насчёт разработанного Сун Чи движка игры и не было бы возвращения Царя обезьян из нирваны. Сунь У-кун же, ведомый свойственным каждому будде безграничным милосердием, помог Кириллу найти решение Задачи и отправил его обратно, но в такое обратно, где он никогда не будил Квантовую Кали, никогда не был соучастником преступлений Бихари и где его не разыскивает служба безопасности Корпорации.

Это то, что можно было сказать однозначно, всё же остальное сказать было нельзя — и об этом можно было лишь молчать.

Кирилл поднялся из-за стола, подошёл к статуэтке богини Сарасвати и сделал перед её ликом сто восемь простираний, со всем пылом и жаром сердца воздавая ей хвалу за то, что помогла найти решение Задачи, спася тем самым его от безумия.

После Кирилл прилёг на кровать и задумался: а что насчёт Торжества, ради которого всё изначально и затевалось? Сейчас он чувствовал себя прекрасно, как человек, проснувшийся от кошмара: Задача решена, проблемы с законом остались где-то там, и у него своё человеческое тело с настоящей кожей и всем остальным. Успокоение и отрада обволакивали, даря душе негу и уют. Но это всё радость по поводу счастливого избавления от всех бед. А где же Торжество? Прислушавшись к своим чувствам, Кирилл понял, что миг Торжества, пусть даже краткий, если и был, то он его либо пропустил, либо не может заметить на фоне всех остальных чувств.

Даже омрачавшие радость угрызения совести заметить было проще. Впрочем, угрызения были не так уж и слабы. Всё-таки из-за Кирилла погибло и пострадало немало человек. Для начала, экипажи сбитых Бихари вертолётов погибли точно, а выпущенные этими вертолётами самонаводящиеся ракеты попали в многоэтажки, где наверняка были люди; из гарнизона острова Русский тоже скорее всего кто-то пострадал. Не говоря уже о жертвах диктатуры Бихари. Хорошо хоть насчёт мифических существ в игре можно не переживать: после отключения квантового мегакластера они просто перестанут там проявляться, но их внепространственная сущность будет невредима.

Всё это жертвы его одержимости Задачей. Они хоть и остались где-то там, в другом мире, но Кирилл помнил про них, он знал о том, что они существовали — и этого было достаточно. Пожалуй, подумал он, пора заканчивать с математикой. Она чуть не погубила его самого и принесла смерть, боль и разрушение другим. Да, сказал он себе, никаких больше задач, никаких больше формул, никаких больше алгоритмов. Испытав от этого решения неожиданное умиротворение, он не заметил, как уснул.

Идя утром следующего дня в офис, Кирилл думал: а как быть с Бихари? Нельзя позволить ему продолжать работать на Корпорацию. Что, если он не откажется от своей идеи о взломе человеческой природы? Решит, что неудача его постигла по недосмотру, и можно всё исправить, если, например, надеть на всех граждан ошейники, которые будут парализовывать их при попытке к бегству из жизни. Или ещё каким-то образом усовершенствовать систему с молотками Вулкана.

Только вот что может сделать Кирилл? При устройстве на работу Бихари прошёл проверку службы безопасности Корпорации, значит, в отношении него нет никаких подозрений. А у Кирилла нет никаких доказательств, что новый сотрудник является хакером под никнеймом Kri$ℏna. Ничего, кроме воспоминаний, рассказ о которых может вызвать со стороны компетентных органов разве что сомнения во вменяемости рассказчика. Если же начать подтверждать достоверность содержимого памяти историями об игре, копировальных капсулах и экспериментах на людях во время Войны — словом, о темах, которые Кирилл знать не должен в принципе, то компетентные органы отправят его в застенки до выяснения обстоятельств, каковое выяснение, скорее всего, затянется на всю оставшуюся ему жизнь.

Так ничего толком не придумав, Кирилл зашёл в офис и увидел Бихари, собирающего со своего рабочего стола пожитки в картонную коробку.

— Я уволился, — объяснил тот и предложил немного вместе пройтись.

Кирилл согласился, благо что работать сегодня он был не настроен. Когда Бихари закончил сборы, они вышли на улицу и направились к ближайшему пляжу. Индус хотел подвезти на своём мотороллере, но Кирилл поехал сам на арендном электроскутере, ибо не доверял хакеру и не одобрял его стиль езды.

И вот, спустя пять минут они сидели на песке у кромки океана, рассматривая лениво бегущие в их сторону волны с рассыпанными фигурками сёрфингистов. Пляж ещё не успел разогреться до состояния нестерпимого зноя, а прозрачный воздух был напитан свежим прохладным бризом, так что казалась отличной идея раствориться в нём и нестись над океаном куда-то в сторону горизонта, но не для того, чтобы его достигнуть, а для того, чтобы ощутить безграничность самой этой возможности.

— Как там Зенон? — Бихари нарушил наполненное шёпотом ветра молчание.

— Неплохо, — Кирилл пожал плечами. — Задача решена: теперь есть доказательство, что движение невозможно, даже если пространство и дискретно, и непрерывно одновременно.

— Рад за тебя, — Бихари как-то рассеянно покивал, не осознав, очевидно, в полной мере смысла сказанного. — Значит, ты свою мечту всё-таки исполнил. А вот моя разбилась вдребезги.

— Разница невелика. Исполнилась мечта или разбилась — всё равно это мечта, которой больше нет.

— А ведь, пожалуй, верно, — индус согласно моргнул. — Значит, тебе тоже надо искать новое наполнение для своей жизни?

— Да.

— Уже нашёл?

— Нет, — признался Кирилл. — А ты?

— А я, пожалуй, нашёл, — медленно произнёс Бихари. — Ты и твой мохнатый товарищ показали мне, что я изначально смотрел не в ту сторону. Искал мудрость в учении, что родилось в Европе, а надо было обратить взор на сокровищницы мудрости своей родины.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду Будду Шакьямуни. Вот уж кто величайший взломщик всех времён и народов. Я понял это, когда ощутил нирвану через Царя обезьян. Ясно, что испытал я лишь жалкий призрак её, но даже этого оказалось достаточно. Я понял, что Будда сумел взломать не только природу человека, нет, он сумел гораздо, неизмеримо больше. Он нашёл способ взломать природу самой реальности! И теперь я тоже хочу! Хочу достичь нирваны не украдкой, сидя на чужих плечах, а по-настоящему.

Глаза Бихари сверкали, ноздри возбуждённо раздувались, и по завершении тирады он взволнованно облизал пухлые губы. Выглядело всё это более чем искренне.

— Так ты теперь...

— Уйду в монастырь, — тот тряхнул головой.

— Завершишь карьеру хакера, — с облегчением протянул Кирилл.

— Наоборот, с этого она только начнётся. Всё, что я делал раньше — детский лепет по сравнению с плодом, который можно добыть на тропе духовных свершений. Как же я рад, что не убил тебя! Тогда, в квадрокоптере, когда мы летели на остров Русский, ведь у меня же был пистолет, и я мог пристрелить тебя в любой момент. Но не стал этого делать, потому что не хотел пятнать себя столь неблагородным поступком по отношению к тому, кто заслужил моё уважение. Потом, уже в игре, я хвалил себя за это, ведь без данавов было бы невозможно взбить Молочный океан. Но лишь после возвращения в реальность я понял, насколько правильно поступил. Видно, сам Всевышний отвёл мою руку!

— Эм, — Кирилл сглотнул. Несмотря на всю очевидность, такая подоплёка их диалога в квадрокоптере не приходила ему в голову. — Я тоже рад, что ты не убил меня.

— Уверяю тебя: не так сильно, как я! — заверил Бихари, прижимая руки к груди и широко улыбаясь.

Чувствуя некоторую неловкость от подобных откровений, Кирилл начал постепенно закруглять разговор. Проблемы с Бихари как будто решились, и можно было возвращаться в офис.

— В общем, — говорил бывший хакер и будущий монах, пока они шли по пляжу к дороге — Кирилл, я перед тобой в неотплатном долгу. Только благодаря тебе я смог среди сотен дорог отыскать сердца путь! Как бы мне выразить тебе свою признательность? Может, тебе нужны деньги? У меня их столько, что девать некуда.

— Нет, деньги мне не нужны. Самая лучшая с твоей стороны признательность будет, если ты больше не станешь строить тоталитаризм. Ни во Владивостоке, ни где бы то ни было.

Бихари даже рукой махнул от досады:

— Говорю же, подобные глупости мне больше неинтересны!

— Надеюсь.

Кирилл внимательно посмотрел на него, жалея, что лишён распознающих ложь красных глаз Царя обезьян. Впрочем, даже если сейчас Бихари говорит правду, то всё равно может потом передумать и взяться за старое. Ну да ладно, решил Кирилл, если даже так случится, то это работа полиции: ловить спятивших неудавшихся монахов. Он же сделал, что от него зависело.

— По происхождению ты чандал, — вдруг сменил тему индус, — но в тебе живёт дух кшатрия.

— Ты это уже говорил.

— Да. Но я не говорил, что сердце у тебя — брахмана.

И, сложив руки перед грудью, он поклонился Кириллу, а затем, словно устыдившись такого выражения почтения иноземцу, торопливо развернулся и неловко поспешил к своему мотороллеру, на который проворно взобрался и уехал.

Возвращаясь в офис, Кирилл чувствовал разрастающееся изнутри ощущение свободы. Теперь ничто не держало его на работе. «Никакой больше математики, никаких больше формул, никаких больше алгоритмов», — повторял он про себя. Не имея ни малейшего представления, чем заняться дальше, он знал точно, что хватит отныне с него математики, хоть высокой, как разрешение апорий Зенона, хоть практической, как та, которой он занимался для систем радиолокации и радионавигации Корпорации.

Весь оставшийся рабочий день Кирилл бессовестно халтурил, трудясь над оформлением статьи с решением Задачи. Когда же под вечер статья была готова, то отправил её в сетевой архив, не удержавшись от шутливого предварения эпиграфом со словами знаменитого философа: «Истинность изложенных здесь мыслей кажется мне неоспоримой и окончательной. Стало быть, я держусь того мнения, что поставленные проблемы по существу решены окончательно». В конце же текста он приписал: «Не может быть никаких сомнений, что движение точно так же невозможно в случае, когда пространство-время не дискретно и не непрерывно одновременно. Однако доказательство этого утверждения мы оставляем будущим поколениям исследователей». Также он отправил статью в какой-то научный журнал с рейтингом повыше, но дальнейшая её судьба мало его волновала: результат был получен, опубликован в Сети, и это единственное, что имело значение.

Перед уходом с работы Кирилл написал заявление об увольнении и отправился бесцельно шататься по начинающим остывать от дневного зноя улицам Владивостока. Он шёл, ощущая внутреннюю пустоту, которую пока не понимал, чем заполнить.

В какой-то момент, когда он стоял на переходе в ожидании зелёного сигнала светофора, его посетила идея настолько привлекательная, что противиться ей не было ни сил, ни смысла. Выбрав из списка контактов знакомое имя, он позвонил.

— Привет, — сказал Нурма.

— Привет, — ответил Кирилл.

— Я... — начала она.

— Знаю, — перебил он. — Ты ушла из профессии.

Она не спросила, откуда он знает. Спросила, зачем тогда звонит.

— Давай сходим в кино, — предложил он.

— Пошли, — согласилась она.

— На какой фильм ты хочешь?

Она хотела пойти на очередную часть индийского мегахита по «Рамаяне», спин-офф о приключениях Ханумана, Царя обезьян.

— Царь обезьян! — восхитился Кирилл. — На такое я готов смотреть вечно.

Post scriptum

В тексте цитируются стихотворение У Чэн-эня из романа «Путешествие на Запад» в переводе Алексея Рогачёва со стихотворной обработкой Надежды Павлович, стихотворение «Трусость» Акико Ёсано в переводе Веры Марковой, а также песни: «Misery's Crown» Dark Tranquillity, «Встреча» Монгол Шуудан, «Moment of Truth» Blue King Brown и «My Evil Plan to Save the World» Five Iron Frenzy. Помимо этого, цитируется (в том числе в несколько изменённом виде) «Брахмаджала сутта» (Палийский канон) в переводе khantibalo (сайт ).

С оригиналами упомянутых и пересказанных в тексте историй можно ознакомиться по следующим источникам:

- «Путешествие на Запад» У Чэн-Эня в переводе Алексея Рогачёва и Всеволода Колоколова (стихи под редакцией Эделины Адалис, Игоря Голубева);

«Телеграмма» Путу Виджайя в переводе Александра Оглоблина;«Божья кара» Серхио Рамиреса в переводе Эллы Брагинской и Татьяны Шишовой; «Адипарва» (первая книга «Махабхараты») в переводе Владимира Кальянова.