Странные вы ребята

Слепой

Тяжело быть непохожим на других...

Тем более если непохожесть заставляет чувствовать себя ущербным.

Еще страшнее стать непохожим на других,

шагнув дальше остальных по лестнице эволюции.

Ведь там еще никто не бывал...

Он всегда ненавидел такие моменты - с самого детства. Когда зрение выключалось, Савелий чувствовал себя совершенно беспомощным. Хотя его всегда окружали звуки, множество звуков. Они были единственным источником информации, которой жаждал изголодавшийся мозг. И он жадно впитывал их, собирая в знакомую картинку, дополняя запахами и, по возможности, пробуя предметы на ощупь. Как же доктор называл болезнь? Гемералопия. Название звучало как заклятие, наложенное на него страшным волшебником. В детстве Савелий именно так и считал. И, наверное, неделю пытался выучить это корявое слово и ещё столько же - проговорить без ошибки. Предполагая, что если он его произнесёт правильно без запинки десять раз подряд – это его расколдует. А то, что по-другому этот недуг назывался «куриной слепотой», совершенно не удовлетворяло его детское любопытство. Он не знал, что такое курица, и чем это создание провинилось, чтобы её так наказали, как, собственно, и не знал, в чём виновен он сам. А то, что он тогда услышал из объяснений врача маме о наследственности и экологии, окончательно его запутало.

Так как рос он на благополучной станции, где, по меркам нового мира, недостатка в освещении не было, особого дискомфорта Савка не испытывал. А в тёмные закоулки, и тем более в жерло тоннеля, похожее на пасть огромного червя, проглатывающего всё и вся в него попадающее, парня было не заманить никакими играми и обещаниями. Сверстники постоянно потешались над ним, а самые отъявленные хулиганы, которые не могли спокойно пройти мимо слабости другого, подлавливали и утаскивали сопротивляющегося Савку в темноту, громко смеясь там над его попытками на ощупь найти выход. Болезнь и определила всю его последующую жизнь, крепко привязав к станции и к свету. Мальчишки, выросшие с ним вместе, уже давно нашли себя в престижных профессиях, которыми были сталкерство, диггерство, да ещё военная служба, а Савелия, как правило, пренебрежительно или, в редких случаях понимая, что он в этом не виноват, и жалея, называли слепым. Слепой – эта кличка намертво приклеилась к нему, стала родной, и только мать да близкие друзья помнили его настоящее имя. Жизнь заставила заняться коммерцией. Небольшой лоток с мелким товаром, выменянным ус проходящих мимо их станции торговцев или добытым сталкерами с поверхности, давал небольшой, но постоянный доход.

Запас товара приходилось пополнять; как он ни старался вести дела, не выходя из дома, как ни противился этому, всё-таки иногда ему приходилось покидать свой светлый и уютный мир: находились дела и на других станциях. Савелий прибивался к проходящему каравану, и караванщики, видя его беспомощность, усаживали его вместе с поклажей на дрезину, посмеиваясь и называя ценным грузом. Не бесплатно, конечно. (Мир был мал, а для Савелия казался еще меньше). И он сидел, вытаращив глаза, пытаясь собрать в единую картинку мелькание фонарей. Тщетно: смутные блики давали информации не больше, чем грязные разводы на стенах его родной станции. Оставалось только смириться, терпеливо дожидаться прибытия на конечный пункт путешествия и - слушать. Вцепившись руками в жесткий металлический поручень, он весь превращался в слух. Шарканье ног охранников, идущих рядом с дрезиной, мерное постукивание колёс на стыках рельсов, шлепки капель просочившейся воды, а иногда попискивание крыс давали ему некоторое представление о месте, в котором он сейчас находился, и он лишний раз убеждался, что место это ему совершенно не нравится, и ему смертельно хочется назад на свою светлую станцию.

Нынешняя поездка ничем не отличалась от предыдущих. Хоть переход и был длиннее обычного, тоннель считался спокойным и не сулил никаких неприятных сюрпризов. Савелий привычно сидел среди тюков с товаром, откинувшись назад и закрыв глаза, чтобы его не отвлекали фонари - он был весь поглощен своим занятием, напряженно пытаясь уловить малейшие звуки. Что-то было не так. Вот только что? Вроде те же тихие разговоры, шаркающие шаги, перестук колёс, лёгкое завывание ветра в вентиляционных шахтах… Слепой напрягся, прислушиваясь к словам начальника каравана. Охрана, как всегда, ничем не выказывала ни напряжения, ни страха, но люди внимательно осматривали стены, вполголоса обсуждая отсутствие крыс уже на протяжении нескольких сотен метров. Точно, крысы! Он уже давно не слышал их мерзкого писка. Вот что ему не давало покоя.

Размышления прервал резкий толчок. Дрезина внезапно остановилась, сверху при торможении сорвалась коробка и увесисто врезала ему по затылку. На ощупь задвинув поклажу назад, Савелий открыл глаза, надеясь хоть что-нибудь разглядеть. Напрасно. Только пятна и круги перед глазами замельтешили от направленных в разные стороны фонарей. Он привычно зажмурился, пытаясь уловить разговор ушедших вперёд охранников. Судя по их словам, поперёк рельсов лежало тело крысы внушительных размеров, около метра от кончика хвоста до носа. Поражал не только размер свирепого, но уже мертвого животного, видимо, крысиного волка, но и то, в каком состоянии оно пребывало. Бок по всей длине был разорван одним точным мощным ударом. Охранники оживлённо обсуждали увиденное, нервно водя фонарями по сторонам, боясь даже предположить, что могло сотворить такое с одним из опаснейших хищников подземелья. Слепой нервно поёжился, представив себе подслушанную картинку: внутренности из брюха вывалились на землю, развороченные рёбра торчат в разные стороны, открывая обзору розовые лёгкие... В этот самый момент его напряжённого слуха коснулся тонкий, почти на грани слышимости свист. Мозг словно взорвался от страшной боли, но ощущение тут же прошло, сменившись... чёткой картинкой. Это было похоже на зрительный образ или представление, возникшее прямо в голове. Бихромный, серо-стального цвета рисунок окружающей действительности казался ясным и чётким. Слепой был настолько поражён, что не сразу осознал происходящее: вся охрана, побросав оружие, схватившись за головы, скрючилась в различных позах перед дрезиной, а в двадцати метрах впереди на боковой стене возле открытой сетки вентиляционной шахты сидело странное существо. Он никогда раньше не встречал таких животных, да и сталкеры, выходившие на поверхность, о подобном монстре не рассказывали. Небольшое - около метра - существо цеплялось за стену несоразмерно длинными, мускулистыми передними лапами с длинными пальцами, острые, как бритва, когти впивались в бетон тюбинга. Но удивительней всего была голова. Похожая на голову чертёнка, какой её рисовали в древних книжках. Огромные, словно локаторы, уши, маленькие злые глазки и длинные острые зубы, торчащие из-под тупого рыльца - именно из этой полуоткрытой зубастой пасти и исходил пронзительный свист.

Одним стремительным прыжком тварь сократила дистанцию наполовину, Савелию даже показалось, что чудовище пролетело это расстояние. Но пока оно перемещалось, свист прекратился, и картинка начала медленно меркнуть. Это вызвало у Слепого панику сродни той, что он испытал, когда впервые, попав во мрак, осознал, что ничего не видит. Его не интересовали ни судьба его провожатых, ни его собственная жизнь, он хотел только одного – видеть своим новым внутренним зрением. От отчаянья и нарастающей паники Слепой привстал и протяжно засвистел, пытаясь повторить тональность издаваемого неведомой тварью звука. Картинка медленно начала возвращаться, была нечёткой... НО ОНА БЫЛА!

Тварюга стояла над распростёртыми телами охранников, охватив их длинными передними лапами, будто пытаясь защитить законную добычу от невесть откуда взявшегося конкурента, повернула голову в обратную сторону, глядя на Савелия через плечо. Подвижная шея позволяла существу смотреть в любом направлении. Перепончатые уши-локаторы были растянуты, трепетали в напряжении, а на морде читалось откровенное удивление. Когда воздух в лёгких Савки, стал заканчиваться, вместе со свистом начало исчезать и виденье. Зверь, приоткрыв пасть, будто решив поддержать собрата, пронзительно свистнул, после чего одним неуловимым движением, словно состоял из жидкого металла, перетёк к «собеседнику», остановившись буквально в метре от лица замершего в неподвижности человека. Внимательно «рассмотрел» его с помощью ультразвука - Савелий почувствовал это по яркой картинке, вспыхнувшей в мозгу. Невыносимо страшно было видеть монстра настолько близко от себя, чувствовать его запах. Можно было бы протянуть руку и прикоснуться. Савелий сейчас был бы не против, если бы жуткое изображение не казалось столь четким и реальным. Проведя острым когтём по его щеке, оставив глубокую царапину, тварь издала громкий горловой звук и равнодушно вернулась к добыче. Обернувшись почти на сто восемьдесят градусов, она ещё раз то ли рыкнула, то ли каркнула, и в звуке этом было явное недовольство. До Савелия дошло - тварь его отпускает. Мало того, она воспринимает его как родственное существо, но не намерена делиться добычей и охотничьей территорией. Только сейчас он заметил, что всё это время сидел с зажмуренными глазами, и что самое удивительное, это его совершенно не тяготило. Посвистывая уже знакомым способом, чтобы сориентироваться в полной темноте, он соскочил с дрезины, опять вызвав недовольное ворчание неподалеку на рельсах, и медленно направился в сторону, откуда пришёл их караван. Постепенно страшные звуки разрываемой человеческой плоти и чавканье стихли, и Слепой остался один на один с яркой красотой и ощущениями нового зрения. Хотя какой теперь Слепой, он видит гораздо лучше, чем все остальные люди.

Савелий ликовал. И не потому, что остался жив. Он чувствовал благодарность к неизвестному мутанту за то, что тот «открыл ему глаза», и был так счастлив, что мог бы остаться с ним, если только тот позволит. Влиться в его стаю. Стать одним из них. Но тварь не приняла его, он был похожим, но чужим, и ему ничего не оставалось, как вернуться на родную станцию. Только примут ли они его? Если раньше он был для них слабым и чужим, то теперь он ещё более чужой, да ещё и сильный – а значит опасный.

Что-то насвистывая, в полной темноте тоннеля уверенно шёл безоружный человек с закрытыми глазами. Видя всё, ранее ему недоступное, он открывал в себе новые возможности. Власть над тьмой! Власть над тоннелем! Крысы в испуге шарахались в разные стороны, признавая в нём нового хозяина подземелий.

Первое задание

Я вырос в Полисе. Наверное, Москве в ее светлом прошлом повезло, что ядерный удар нанесли по промышленной периферии, а центру достались менее разрушительные химические и бактериологические заряды. В противном случае, это уникальное подземное сооружение, в моем мрачноватом настоящем именуемое Полисом, вряд ли бы уцелело. Хотя, и везением сей факт назвать сложно. Последствием применения этого коварного оружия стало такое жуткое количество мутаций, которого на дальних станциях большинства веток метро просто не найти. В любом случае, жизнь людей на поверхности мне была не известна. Родился я уже под землёй, сразу же после катастрофы, и другого мира не знал. Это был мой мир.

Огромный узел метрополитена, включающий в себя четыре станции с длиннющими переходами, бесконечными технологическими тоннелями и огромными, как пещеры, залами поражал воображение даже в масштабах всей обитаемой и необитаемой территории подземки. И только единицы могли похвастаться доскональным знанием этого человеческого муравейника. К таковым относился и я – Максим Ивин.

Мне, как курсанту сталкерской школы, куда по моему настойчивому стремлению и по протекции отца, не последнего человека в Совете, я поступил, эти знания были необходимы, даже вменялись в обязанность. В нас их вдалбливали, мучили зачётами и неожиданными проверками. Называя сию науку географией, мы зубрили всевозможные планы тоннелей метро, близлежащих и тех, которые даже не исследовали. Наши «учебные пособия» были выкопаны из пыльных архивов или с риском для жизни сталкеров добыты из недр Великой Библиотеки. Наряду с физической и огневой подготовкой, а также изучением устройства аппаратуры жизнедеятельности и биологией, где мы штудировали сведения о всевозможных мутантах и наиболее эффективных методах их умерщвления, это был, пожалуй, один из самых важных предметов. Хотя, неважных предметов в нашем образовании не было. Как сказал полковник Котовский, или попросту полковник, на первом собрании после нашего поступления: «Ранее, ещё до катастрофы, говорили: знание – сила. Теперь, в связи с изменившимися условиями, этот лозунг можно перефразировать как: «Знание – жизнь». А ещё он сказал, что мы та надежда, которая должна освещать оставшемуся человечеству будущее. Тогда мне показалось это заявление очень пафосным и неуместным. Что от нас требуется? Мочи монстров, собирая всё полезное… какое уж тут будущее. Всё буднично и обыденно.

В школу сталкеров принимали, в основном, юношей. Не то, чтобы только юношей, встречались и девушки, но постепенно, в связи с огромным отсевом, за пять лет, как правило, оставались только парни. Вот и у нас - десять «головорезов» под руководством нашего учителя. Старик - легендарный сталкер, тихо посмеивался над нашим «всемогуществом». Мы были готовы хоть сейчас броситься c одним ножом на самого страшного монстра. Но учитель, скептически покачивая головой, умел нагнать страху. От его улыбки мороз продирал по коже. Дело в том, что половина лица Старика была обезображена жуткими шрамами, память от встречи с библиотекарем, и от его одобрительной или ироничной улыбки в начале обучения с непривычки писались под себя даже самые отъявленные задиры и нахалы. Но самое неизгладимое впечатление на курсантов производил протез левой кисти, потерянной в схватке с демоном. За неимением хороших технологий и материалов, мастера с Кузнецкого моста соорудили нечто похожее на стальной скелет кисти. Его: « Курсанты, запомните», - непременно сопровождающийся поднятой металлической клешнёй, что являлось у него альтернативой поднятому пальцу, не раз заставляло молодых парней усомниться в правильности выбранной профессии. Да, легендарный Старик в тридцать пять лет был старым только по объёму знаний и навыков. И тягаться с ним, несмотря на увечие, мог разве только легендарный Хантер, да Котовский, его боевой друг и напарник. Когда-то, будучи ещё сопливым пацаном, Старик всему учился на собственной шкуре вместе с Котовским в первых выходах на поверхность.

И вот пять лет бесконечного тренинга, натаскивания и зубрёжки закончились. Нас десять человек: крепкие, здоровенные выпускники, довольные и гордые, поблескивая выданной новой кожаной формой сталкеров и личным оружием, стояли в шеренге, поедая взглядами своих кумиров – полковника Котовского и Старика.

- Сталкеры. Да, я могу вас без сомнения назвать именно так. Вы прошли трудный путь обучения, но вы только вначале дороги. Школа дала вам навыки и знания, которые помогут выжить. Всё остальное в ваших руках. Вы уже знаете, что сталкеры – это сила, стоящая на страже безопасности выживания оставшегося человечества. В ваши обязанности будет входить добыча полезных и необходимых вещей с поверхности, книг и документов - теперь единственных носителей информации, а также расследование инцидентов, угрожающих коллективной безопасности. Вы на переднем крае! Я не буду рассказывать, что вас ждёт, уже достаточно пуганы в процессе обучения. Окончив школу, вы получили звание сталкер-стажер. И чтобы убрать последнюю преграду – это слово-приставку и влиться в ряды сталкеров, вам надо будет сдать последний самый важный экзамен. Это не учебное, а настоящее задание. У вас будут полные права, и вы будете вольны в принятии решений. Но помните, что ценой ошибки будет жизнь, и в лучшем случае только ваша.

Сейчас ваш преподаватель… – полковник повернулся к Старику, который, ухмыльнувшись, показал зажатые в металлической клешне конверты. Полковник кивнул и продолжил: - …раздаст вам пакеты, в которых будет указано место, общая формулировка задания и жетоны сталкера. Сразу повторюсь: общая формулировка. На месте может выясниться, что задание представляет собой совсем не то, что вы, да и мы ожидали.

Посмотрев на короткую шеренгу сталкеров-новобранцев, Котовский, улыбнувшись, уже без пафоса, закончил:

- На сборы вам отводятся сутки, и… удачи, ребята.

Уже дома я с волнением раскрыл пакет (моё первое задание!) и прочитал пляшущие перед глазами буквы: «Ст. Тульская. Исчезновение сталкера». В голове замелькали планы станции Тульской, фантазия рисовала картины опасностей и невероятных приключений. Сталкерский жетон непривычно ощущался в руке, сколько раз видел его у других... А теперь сам могу гордо предъявлять его на блокпостах. Свинец жетона тускло блестел, металл быстро нагрелся от моей руки. Очень символично - металл смерти стал символом власти. Тяжелая штука, прямо как тот груз ответственности, о которой говорили Котовский и Старик. Сталкер. Теперь уже сталкер. Почти. Первое задание – последний экзамен. Хотелось прыгать до потолка, да невысоко прыгать-то, надо сказать. Как раз макушкой и достанешь. И я знаю, кто будет радоваться вместе со мной. Ника...

Нику всегда приходится ловить на бегу, с кипой бумаг в руках, все реплики бросает через плечо – делова-ая... А пять лет назад, когда мы вместе начинали учебу в сталкерской школе, была нормальной компанейской девчонкой. Я-то думал, только полковник своей убийственной серьезностью может утопить в тоске зеленой любое человеческое чувство. Нет! В то время как я постигал азы и буки сталкерского мастерства, моя девушка... Да, моя. В смысле, не чужая, потому что называть так Нику из-за ее, прямо скажем, индифферентного поведения язык не поворачивается. Но эту проблему не решили между собой только мы вдвоем, а окружающие давно определились с нашим с ней статусом. Бежать трусцой за Никой я уже притомился, поэтому решил остановить ее единственно доступным способом: поразить воображение и заинтересовать.

- А нам раздали первые задания!

- Я уже в курсе, у тебя станция Тульская. – Я споткнулся, а рыжий хвостик гладких волос Ники продолжал подпрыгивать перед глазами, удаляясь... Еще бы она не знала! Это я подзабыл, что она в нашей же конторе работает. Ну, хоть бы вид удивленный сделала для приличия, что ли. – И когда на задание?

- Вечером... – А у меня есть варианты?! Можно подумать, что я могу отложить выполнение на недельку-другую или собираться буду три дня. Экипировка почти вся при мне, осталось выпросить в «оружейке» пару мелочей. Не дадут ребята пропасть новичку, выдадут что-нибудь нестандартное сверх комплекта. Хотя, есть опасность стать подопытным кроликом для какого-нибудь смелого эксперимента наших умельцев... Будут предлагать какие-нибудь хитрые «примочки» - не возьму. Да и не дадут. Такие штучки только опытным сталкерам подсунуть могут на пробу. У которых уж точно и «план А» и «план Б» - всё расписано. – Ника, а мне жетон выдали.

- Покажи!

Если бы она такой интерес к чему другому проявила... Не будем о грустном и несбыточном. Да и интерес какой-то вялый, она этих жетонов-то перевидала – тьму. Но это же не просто жетон. Это – мой жетон! Я-то для нее не просто так. Наверное.

Вот и вечер. Шел по платформе, поправляя оружие и рюкзак за спиной, перед глазами была только черная дыра тоннеля, которая через минуту поглотит меня... И чуть не сшиб с ног Нику.

- Привет. То есть, я пошел, до свидания. Увидимся...

- Обязательно! Потеря почти обученного стажера – это существенная брешь в обороноспособности Полиса.

Ну, честное слово, руки опускаются от таких казенных фраз, штаб только портит девушек! В смысле, они вообще на девушек не похожи! Как будто сам полковник меня опять напутствует на боевые свершения. Целовать-то будут или нет? Кажется, нет... Оставалось только доиграть этот маразм до конца: я выпрямился, как на параде, при этом рюкзак чуть не утянул меня назад (я по неопытности его слишком перегрузил, кажется) и отдал честь, приложив пальцы к вязаной шапочке.

- Слушаюсь, товарищ командир! – Ника поджала губки, обиделась по-настоящему.– Ника, скоро увидимся.

И поскольку она продолжала стоять неподвижно, глядя мне в глаза, не находя слов, я понял, что действовать придется мне.

В темноте тоннеля, где никто не мог меня видеть, я улыбался до ушей, вспоминая прикосновение ее губ. Лицо горело от приличествующей случаю пощечины, но меня это почему-то не волновало...

После долгого пути по тоннелю, я начал улавливать в тишине какие-то звуки. И не понять, далеко или близко: труба тоннеля, собирая все шумы, разносила их на большие расстояния, изменяя до неузнаваемости.

- Похоже на человеческую речь, - усмехнулся я, а через пять минут увидел неподалеку совсем нехило сооружённый блокпост.

- Это прямо крепость какая-то. - Проход был полностью закрыт стальными листами с бойницами, присмотревшись, я понял, что воротами служила дрезина, обшитая снаружи таким же железом и наглухо закупорившая собой оставшийся узкий проход. Но самое интересное было на двадцати метрах впереди защитного сооружения. Не рискуя сделать хоть один шаг, я остановился и, чтобы меня не спутали с каким-нибудь бандюганом, поспешно закинул свою довольно потёртую «ксюху» за спину, и застегнул кобуру.

- Не стреляйте только! Я к вам! – Результат нулевой. Чувствуя глупость своего положения (не стучаться же), помахал рукой.

Неожиданно врубился прожектор, осветив мою, надеюсь, значительную фигуру. Из-за дрезины, перегородившей проход, послышались голоса, и громкий окрик:

- Стой, где стоишь... А то ловушку зацепишь, нам тебя потом со стен соскребать неохота.

Дружный гогот поддержал удачную шутку начальника поста. Со скрежетом дрезина откатилась, и из-за неё показался сам местный юморист с "калашом" в руках.

- Кто таков?

- Сталкера вызывали? – Звучало дебильно, но более умной фразы в голову мне не пришло и, окончательно смутившись, и чтобы как-то себя занять и придать себе значимости, я огляделся. Участок впереди был похож на полосу препятствий, сооружённую больным шизофренией с садистскими наклонностями. Понял, что без помощи хозяев пройти не удастся, и произнёс:

– Стою, жить-то хочется.

- Давай, сейчас вдоль левой от тебя стены, до середины, потом аккуратненько перешагни в центр, и по серединке до меня... и не торопись, чтобы, если что не туда, я тебя остановить успел. Ребята, посветите гостю… под ноги, а не в глаза. - Прожектор послушно опустили ниже, осветив сложную конструкцию на полу.

- Лабиринтов наплели, раскудрить... их… - Следуя инструкциям, я медленно пробирался среди растянутых в разных направлениях проволок и установленных капканов. После довольно утомительного процесса и пары предупредительных воплей, на время вогнавших меня в ступор, я, наконец, успешно добрался до цели.

- Сами соорудили? - показывая на конструкцию на полу за своей спиной.

- А то! - Собеседник лучезарно улыбнулся. - Жить захочешь и себе в задницу заглянешь. - Дружный гогот разорвал тишину тоннеля.

Смущённо улыбнувшись, я вытер выступивший пот.

– Мне к вашему начальнику надо. Я по делу.

- Доставим в лучшем виде. И откуда ты у нас такой молодой да ранний? Вон, только усы начали пробиваться, а уже к начальнику и по делу.

Добродушный смех в очередной раз раскатисто отразился от тюбингов и замер, повторившись многократным эхом где-то вдалеке.

Постепенно приближаясь из темноты, звучал гулкий начальственный голос:

- Блин, опять Савелий анекдоты травит, последний раз его командиром ставлю... Чёрт, зарекался уже. - Но подойдя к свету костра, начальник вообще офигел: дрезина откатана (заходи кто хочешь), иллюминация, как на Новый год, и эти ещё ржут как сивые мерины.

- Так, что это тут такое творится? Что за праздник у вас? А это кто? - Начальник с удивлением воззрился на меня в новой, как с иголочки, кожаной куртке и старым АКСУ за спиной.

Савелий тут же подобрался - Так это, товарищ начальник, неизвестный прибыл. Вот запускали.

- Поэтому тут такой нездоровый смех? Мало вам Бродяги?

- Так скучно, пошутили чуток. - Явно сконфужено произнёс Савелий.

Открыв рот, что-то собираясь сказать, после секундной паузы начальник безнадёжно махнул рукой и повернулся ко мне.

- Кто такой? Откуда? С какой целью к нам?

Не ожидавший такого напора, как-то всё быстро, даже подготовиться не успел, я прокашлялся.

- Запрос на сталкера в Полис делали? Вот… - Я развёл руки, мол, принимайте – каков есть.

- Хорошо, пошли со мной. - Ещё раз зыркнув на бойцов поста, что подвигло их побыстрее закатить в открытый проход массивную дрезину, похожую на вагон бронепоезда, он быстрым шагом направился в сторону станции.

- Оружие сдай в оружейку. При себе можешь оставить только нож. На станции ношение огнестрела запрещено.

Тут моё смущение как рукой сняло. – Я сталкер, на задании. Имею право ношения оружия, по межстанционной конвенции номер…

- Ладно-ладно, не трынди. И пистолет можешь оставить, но автомат сдай. Ничего с ним не сделается. А шляться с ним неудобно. – Миролюбиво произнёс начальник. – Оружейка там. Жду тебя в своей палатке. - Махнул он куда-то в конец станции, и, зацепившись взглядом за какой-то непорядок, громко ругаясь, начал раздавать указания.

Шумный, но мужик добрый и хозяйственник неплохой, сделал я вывод, пробираясь среди палаток в заданном направлении.

«Тульская» меня поразила просторами. Я в первый раз был на станции такого типа. Построенная по принципу безопорности, она создавала иллюзию огромных территорий, хотя на самом деле была не больше других периферических обжитых станций.Множество палаток и домиков, сколоченных из фанеры, стояло, как казалось, без какой-либо системы как на открытой центральной платформе, так и прямо на пути с одной из сторон. Другой же путь был открыт для проезда и прохода. Теперь понятно, почему блокпост похож на крепость. Обороняться на перроне практически невозможно.

Пробравшись через хаос жилищ, я, наконец, уже на входе в тоннель, обнаружил неприметную дверь с корявой надписью: «Оружейка», криво накаляканной чёрной краской на неровном куске фанеры. За дверью меня встретил угрюмого вида мужик, весь измазанный оружейным маслом, которой наотрез отказался бесплатно принимать оружие и снаряжение на хранение. Не знаю, что больше подействовало: моё гневное потрясание перед его носом жетоном сталкера из Полиса, или обещание привести начальника, чтобы он объяснил нерадивому подчинённому, как надо относиться к высокопоставленному гостю. И, видимо, только проникнувшись обещанием засунуть ему этот автомат в самое неожиданное место, оружейник милостиво согласился принять оружие и рюкзак, а я в свою очередь «вежливо» распрощался, пообещав взыскать с него за каждый пропавший патрон и за каждую неучтённую мной царапину на уже значительно потрёпанной «ксюхе».

Порядком взведённый содержательной беседой, я поплёлся искать начальственную палатку. А народ-то тут живёт бедно. Прозябает, можно сказать. В подтверждение моим мыслям из очередного «картонного» домика на меня выскочил мальчуган лет десяти. Одетый в какое-то тряпьё, которое и одеждой-то назвать можно было весьма с натяжкой, он замер передо мной и, как загипнотизированный, уставился на рукоятку моего «стечкина», выглядывающую из застёгнутой кобуры-приклада.

Обойти его в узком проходе было проблематично, я уже собирался потеснить паренька, но меня осенила мысль: вот и проводник сыскался.

- Малыш, ты знаешь, где здесь палатка начальника?

Оторвавшись от лицезрения обожаемого предмета, паренёк моргнул белёсыми ресницами и заговорщицким шёпотом произнёс: «Дядя, ты сталкер»?

Такое ощущение, что он вопроса и не услышал. Да, может, и не услышал, поглощённый своими впечатлениями.

Пришлось присесть на корточки: «Да».

- А мой дядя тоже сталкер, только он пропал. Ты его пришёл искать?

- Откуда ты такой информированный?

- А я разговор дяди начальника с мамой подслушал. Он сказал, что будут звать сталкера аж из Полиса! – При этом он сделал такие круглые глаза, видимо, Полис в его детском воображении был сосредоточением чудес и супергероев.

- Ну, и как твоего дядю зовут?

- Дядя Тарас, а меня - Митька, - с готовностью ответил чумазый мальчуган, – но все его зовут Бродяга.

- Подходящее имя для сталкера. Покажешь, где палатка начальника?

Паренёк кивнул, и важно, как будто выполняет дипломатическую эскорт-миссию, повёл меня среди многочисленных жилищ в центр станции.

Двадцатиместная армейская палатка начальника была самым объёмным и самым высоким «зданием» на станции. При всём желании я мимо не прошёл бы, но в компании с Митькой снялось напряжение, возникающее у чужаков в новом месте, среди незнакомых людей. Всю недолгую дорогу паренёк весело болтал, гордо представляя меня всем попадавшимся на пути жителям. И уже, наверное, через двадцать метров вся станция знала, что этот крутой дядя сталкер с самым большим пистолетом в метро, прибывший аж из самого Полиса (при этом утверждении маленький пальчик пренепременно устремлялся ввысь, указывая на закопченный потолок), прибыл искать его дядю. Люди - кто добродушно улыбался, кто скептически качал головой, но все желали успеха в этом безнадёжном, по мнению большинства, мероприятии.

Остановившись возле палатки, я поблагодарил провожатого и зашёл в помещение. Ожидая увидеть шикарные хоромы, я разочаровано огляделся. Палатка служила скорее штабом. Всю её центральную часть занимал, большой стол с расставленными вокруг стульями, висевшая на стене карта метро, нарисованная вручную, с огромным количеством исправлений и пометок, дополняла картину и лишь в углу за отодвинутой занавеской стояла раскладушка, небольшой шкаф-«солдатик» и тумбочка. Начальник вёл сугубо аскетический образ жизни, и было ощущение, что на свою раскладушку он добирался только ночевать. Сам хозяин сидел за центральным столом и рассматривал какую-то техническую схему.

- А, пришёл? Проходи. Садись. – Он отодвинул изучаемый лист.

Я подошёл и уселся на ближайший стул.

- В двух словах обрисую ситуёвину. Есть… - он на секунду задумался, - или был у нас сталкер. Бродяга. Хороший мужик, только на месте ему вечно не сиделось. Собственно, с этого и имя он своё получил. Он и раньше у нас исчезал на несколько дней, но потом всегда возвращался. Сестра у него здесь с мальцом. Мы вначале сильно не волновались, но потом, в перегоне недалеко от станции обнаружили его снаряжение. Лежит всё аккуратненько сложенное возле тюбинга, автомат прислонённый к рюкзаку, а его самого нет… И главное – тоннель-то это спокойный, хоженый-перехоженный, и следов никаких. Вот, собственно, и вся история.

- Мне надо посмотреть место, где нашли вещи.

- Это можно. – Со вздохом произнёс начальник. – Хотя, не понимаю зачем. Там уже всё просмотрено.

- Ну, я, может, что незамыленным глазом увижу.

- Тогда пошли.

Мы вышли из палатки, обойдя собравшуюся толпу любопытствующих граждан, и к моему удивлению направились к тоннелю в сторону Серпуховской. Увидев мой удивлённый взгляд, начальник кивнул:

- Да-да. Это тот перегон, через который ты шел. И не только ты один. Куча народу там уже прошло, и никто ничего подозрительного не заметил.

Вот ведь, шёл по тому месту, где человек пропал, и ничего не шелохнулось внутри. Поверил в то, что сказали на «Добрынинской» - тоннель безопасный. Прав был Старик, тысячу раз прав: в метро нельзя ни на секунду расслабляться, нигде и никогда… Вон Бродяга расслабился, и где он сейчас? За этими думками я и не заметил, как мы дошли до блокпоста. Под строгим взглядом начальника откатили многострадальную дрезину, и в сопровождении ещё одного бойца из дозора я привычно поскакал среди ловушек.

- Ну, вот здесь и нашли снарягу. - Начальник остановился и указал лучом фонарика на пятачок возле стены.

Я уставился на указанное место. Ничего особенного. Прошли-то всего метров триста, не больше. Чего ему вздумалось тут останавливаться? Посидеть решил перед переходом?

Глазу зацепиться, в общем-то, не за что... Вещи лежали вот тут у стены. Не провалился же Бродяга сквозь землю? Мысль вызвала слегка нервный смешок: куда же еще глубже-то... И вознестись ему вряд ли удалось бы, за какие ж такие дела праведные? Ни на что не надеясь, я взялся за висевший на поясе дозиметр. Включил, слушая его мерное пощелкивание, начал передвигаться по спирали, постепенно удаляясь от с наблюдавших за моими действиями сопровождающих. Неожиданно, в пяти метрах от того места, где были обнаружены вещи Бродяги, счётчик, нет, не затрещал, он протестующе взвыл от количества резко полученных гамма частиц. От неожиданности я аж подпрыгнул. Осветив под ногами ржавый рельс, может, чуть более ржавый, чем в других местах, и может, чуть более темную почву… Запах какой-то… сыростью несёт.

- А здесь тоннель подтапливает? – спросил я через плечо.

- Никогда не было… - уже с сомнением и некоторым уважением ответил начальник.

Я задрал голову и прямо над собой обнаружил вентиляционное отверстие с сорванной защитной решеткой. Высоко, без стульчика или лесенки не забраться! Но, насколько я мог оценить снизу его диаметр, человек в притирочку смог бы пройти. Точнее – пролезть, да еще при условии, что кто-то его тащит туда изо всех сил... Всё-таки вознёсся! Посветив по сторонам, я обнаружил и пропажу. Решетка, вырванная с корнем из креплений (это ж какая силища?!), лежала в паре метров от шахты. Оглядев предмет, я откинул его в сторону и стал рассматривать оставшуюся на пальцах засохшую зеленоватую массу, пахнущую сыростью. Тина!?!...

- Гражданин начальник, а где у вас тут ближайшее болото?

Начальник и боец непонимающе уставились на меня. И когда они уже стали сомневаться в моей разумности, я подтвердил их мысли, что у меня на «втором этаже» не всё в порядке, своим выводом. – Наверх надо идти.

***

«Сталкер ничего не боится... Чушь какая! Этим словам могут поверить только малые дети. Сталкер знает, что такое страх, потому что именно он лучше других знает, чего надо бояться. Он видел это, посмотрел страху прямо в глаза и выжил. И всё повторяется: опять только тонкая, уже порядком обветшавшая, ткань комбинезона защищает его от враждебной среды, и автомат дает небольшое преимущество перед хищными тварями». – Эти слова Старика перед моим первым выходом на поверхность засели у меня в голове. Не боятся только дураки да мутанты на поверхности. Но эти-то понятно, этим некогда - жрать хотят, ждут, что к ним на ужин придет упитанный сталкер. Облом. Еще пара таких пробежек в ОЗК и противогазе, и ужин существенно сбавит в весе.

Луна слева. Здоровая, почти круглая, ухмыляется мне своей рожицей и светит не хуже фонаря. Обожаю такие ночи - батарейки экономятся. Хотя, слишком спокойно, ни одного движения в черных провалах подъездов, ни одна тварь не выпрыгивает с визгом из окна, нацеливаясь когтями в спину. Весь мой, пока не слишком значительный опыт, нашептывал мне на ушко, что если госпожа удача приветливо делает тебе реверансы и приглашающие знаки – знай, где-то впереди она подготовила большую задницу… Будем надеяться, что у живности сегодня выходной, или их согнали на какое-нибудь важное всемонстровое собрание. Ветер раскачивает деревья, их тени перемещаются слаженно, все одновременно… Гипноз. Нельзя успокаиваться и умиротворятся. Кругом только смерть…

Мысли роились в голове и не давали сосредоточиться. Это был не первый мой выход, и даже не в первой десятке. Беда в том, что впервые это было по моей собственной инициативе - задачи и цели я себе устанавливал сам. Отсутствие незримого ока учителей придавало выходу какой-то специфический привкус. Это как, например, с солью переборщишь и, пока не привыкнешь, есть не вкусно.

Когда ж этот киоск вентиляционный появится? Может я его уже проскочил… от усердия?

От этой мысли я остановился, как вкопанный и начал лихорадочно озираться. Возвращаться не хотелось. Непреложное правило сталкера - никогда не строй маршрут так, чтобы пройти по одной и той же дороге… Как же его тут построишь, когда иду туда, не знаю куда, ищу то… Хотя нет, что ищу - я знаю. Так, сориентируемся на местности: мне пришлось обходить руины справа, значит левее надо.

Обойдя невзрачный полуразрушенный домик, бывший когда-то или магазином, или офисом я вышел на широкую дорогу, запруженную проржавевшими остовами автомобилей. «Подольское шоссе», - в голове сразу услужливо всплыла зазубренная карта района Москвы. Где-то тут… Я активно завертел головой, и действительно, в паре сотен метров, в направлении Тульской, как-то сиротливо стояла вожделенная мною вентиляционная будка. Всё-таки проскочил… Дурная голова, а ноги страдают.

Лавируя между автомобилями, а точнее между тем, что от них осталось, я довольно быстро добрался до цели. Ещё издали было заметно, что над модернизацией строения под нужды неизвестного существа потрудились усердно. Не знаю, чем уж этот невзрачный, когда-то серый, домик досадил кому-то, но выглядел он как разоренный метропоезд, которые во множестве попадались в годы моего детства. Сорванная защитная решетка торчала в лобовом стекле близлежащей машины, металлическая крыша отогнута, проржавевшие механизмы вентилятора, скрученные в спираль лопасти и расколотые кирпичи, обрамлявшие вентиляционное отверстие, валялись на земле, открывая широкий проход в подземное царство людей.

- Не, внутрь не полезу, по этим кишкам извилистым под землей ползать! Брр-р… Да и что там делать? Тварюга вылезла давно. Наверное…

Чуть ли не вспахивая фильтрами противогаза землю, я недолго возился перед киоском в поисках следов, почти сразу обнаружил, что тут явно волокли своего честно пойманного мамонта на завтрак. Вот так нашего Бродягу и утащили… Только кто? Тело, как хороший бульдозер, стерло все следы хищника. Оглянувшись на дыру, я оценил её размер… Вроде, не очень большой. Отверстие полметра в диаметре всего. И был бы больше – унёс, а не волок. Хотя, сильный гад, уважительно оценил я следы разрушения. Ладно, сталкер на полпути не останавливается!

Подбодрив себя фразой а-ля полковник Котовский, я не спеша побрёл по чётко различимому следу, внимательно осматривая окрестности. Дорога моя, судя по карте, вела прямиком к Москве-реке. Не то чтобы это было как-то неожиданно, но и радости особой не доставляло. Всем известно, что после двадцати лет подстёгнутой катаклизмом эволюции, в реке расселились такие жуткие уроды, по сравнению с которыми, твари, проживающие на суше кажутся милыми домашними зверушками. От этих мыслей стало неуютно. Я с сомнением окинул взглядом свой арсенал, таким жалким и неуместным он мне вдруг показался. Успокаивало только наличие двух пороховых гранат в рюкзаке, подарок от умельцев из Полиса.

- Я только посмотрю, и сразу назад. Эх, Максимка, сгубит тебя любопытство. – Прогундосил я в маске противогаза и продолжил движение. Но, не пройдя и пары шагов, замер за покореженной остановкой, не решаясь сделать больше ни шага. Навстречу мне по тропинке ковыляло какое-то несуразное существо. Длиной оно было метра полтора. От членистого тела, покрытого прочным хитином чёрного цвета с каким-то голубым отливом в лунном свете, отходили три пары мощных лапок с острыми крюками на концах. Сзади волочился раздвоенный хвост, увенчанный такими же крючками, а крупная голова с фасеточными глазами и жуткими мандибулами покачивалась при движении из стороны в сторону, сканируя окружающее пространство. Шустро передвигая ногами, монстр проворно продвигался по тропинке, сокращая дистанцию.

Что ж это за гадость такая? Не она ли нашего сталкера уволокла? Я уже собрался искать убежище понадежней, когда, в подтверждение моим мыслям, это насекомое, к коим тварь, несомненно, принадлежала, досеменило до припаркованного в десятке метров от меня автомобиля. Заинтересовавшись содержимым багажника, букашка резким движением передних, более крупных конечностей, подцепила ржавый металл, и одним рывком оторвала его, обнажив содержимое. Деталь кузова с грохотом улетела в сторону, врезавшись в моё и так не слишком надёжное укрытие, заставив меня рефлекторно присесть. Дикий визг неизвестного животного, прервавшийся так же резко, как и возникший, подтвердил, что хозяева багажника в гости никого не ждали.

Пока монстр трапезничал, я снял автомат с предохранителя. В честном бою встречаться с обладателем таких лапок и жвал очень не хотелось, поэтому, взяв его на мушку, я терпеливо дождался, пока из покореженного багажника появится голова и мягко нажал на спусковой крючок.

Короткая очередь разнесла голову и грудь существа. В конвульсивных предсмертных движениях лапы и хвост забились в бешеном ритме, окончательно превратив зад автомобиля в искореженный, бесформенный кусок металла. Наконец, тело перестало биться в агонии и замерло на потрескавшемся асфальте.

- Какая живучая скотинка! Откуда же ты к нам пришла? – Опасливо озираясь в ту сторону, откуда притопала тварь, я медленно, не спуская с неё мушки, приблизился к неподвижному телу. Несмотря на то, что пули практически полностью разнесли ему голову и разворотили грудь, вблизи насекомое производило очень сильное впечатление. Особенно внушали уважение метровые ноги с двумя хитиновыми когтями на каждой. Острые, как бритвы, и длинные, как загнутые кинжалы, вкупе с силой и скоростью, коими обладал их хозяин, они были страшным оружием, от которого не спасёт никакой бронежилет. Вынув походный тесак, я в три удара перерубил конечность в области сочленения. Оценив трофей – да-а… будет, чем похвастаться перед Никой! – завернул его в какую-то промасленную тряпку, лежавшую здесь же в багажнике, и положил в рюкзак.

После этой неожиданной встречи я уже не был столь беспечен. Продвигался медленно, стараясь держаться густых теней, которые отбрасывали предметы, освещаемые полной луной. Это просто невероятная удача новичка, что я не столкнулся с букашкой нос к носу - так сказать, фора фортуны. Теперь стала понятна природа здешней пустынности и тишины. Когда по городу бродит такой охотник, с его территории ушла вся потенциальная пища.

Судя по карте, до Новоданиловской набережной осталось не более сотни метров, когда начали слышаться странные звуки: непонятное чавканье, хлюпанье, которое периодически заглушалось звонким стрекотанием. Впереди, между просветами домов, виднелось свободное от строений пространство, и выходить мне на него совершенно не хотелось.

- Будь что будет, зачем я тогда сюда шёл. – Оценив местность, я решил держаться края уцелевших зданий: и посмотреть на источник звука, и быть незамеченным. Обойдя разрушения, которых в этом месте было почему-то больше, чем обычно, осторожно выглянул из-за угла.

Открывшееся мне зрелище заставило оцепенеть. В ярком лунном свете Москва-река, заключённая в камень набережной, несла свои чернильные воды. Небо было чистым, только редкие тёмные облака медленно и величаво проплывали среди ярких звёзд. Возле берега, касаясь накренившимся бортом каменного обрамления реки, чёрной, даже на фоне тёмной воды, черной массой выделялось огромное судно, скорее всего баржа. Над её палубой, как скелет какого-то сказочного дракона, торчал покосившийся кран. А прямо передо мной зияла огромная яма. Край этой ямы или воронки от мощного взрыва, вплотную подходил к разрушенной набережной, и речная вода свободно затекала внутрь, закручиваясь водоворотами. Именно из этой воронки и исходили непонятные звуки, но, что там творилось, с моего относительно безопасного места было не рассмотреть. Во-первых: мешал вал выброшенной земли, за который я заглядывать пока не решался. Залезть на гребень - это как самому забраться на обеденный стол к голодным монстрам. Во-вторых: то, что было видно, накрывала густая тень. Надо найти место повыше, - подумал я и с интересом уставился на баржу…

Если обойти и залезть со стороны кормы, то с палубы всё хорошо будет видно. Сказано, (в данном случае подумано) – сделано. Пригибаясь за насыпью, стараясь не шуметь, хотя звуков было предостаточно и мои шаги вряд ли были услышаны, я шустро перебежал по дуге и скрылся в тени огромной кормы судна. Вот тут и был основной пробел моего плана, чтобы залезть на баржу, надо было или выходить на освещённую набережную или спускаться в воду. Ни того ни другого делать не хотелось. Скрючившись за вывороченной гранитной плитой, я оценивал свои шансы быть незамеченным. Вода казалась очень соблазнительным способом скрытно загрузиться на эту ржавую посудину, тем более, что со стороны реки с борта свисал оборванный трос, но… ВОДА. Инстинкт самосохранения вопил, что этот способ неприемлем. А с другой стороны – три метра открытого пространства, прыжок - и цель достигнута. Нет, в воду не полезу, хоть режьте.

Дождавшись пока очередная звонкая трель заполнила собой всё окружающее пространство, я сорвался с места и на одном дыхании, в три прыжка, преодолел открытый участок. Отчаянно оттолкнувшись, перелетел пропасть между бортом и набережной, в глубине которой плескалась чёрная вода. Несмотря на то, что крен судна значительно снизил высоту борта, перескочить его мне не удалось. Зацепившись ногой за край, я грузно рухнул на палубу. Грохот от моего падения был, наверное, слышен даже на «Тульской». Перекатившись, не замечая боли в ушибленном плече, я поспешно спрятался за бортом. Сердце колотилось в бешеном ритме, и было ощущение, что оно вот-вот выскочит прямо через защиту и «броник». Немного отдышавшись, я по-пластунски подполз к ближайшему клюзу и осторожно выглянул на набережную. Мои робкие попытки научиться летать не прошли незамеченными. На гребень вала выползло насекомое, брат-близнец того, с кем мы повстречались на узкой дорожке, отсекая мне дорогу назад. Оно вылупило свои гляделки, щёлкало жвалами, издавало уже порядком надоевшую мне трель, и пыталось определить источник шума, а главное - уходить пока никуда не собиралось.

- Вот кто у нас тут, оказывается, живёт! Почему-то я не удивлён. – Встав на четвереньки я проворно пополз вдоль борта, к тому месту, где борт баржи нависал над самой воронкой. Мои худшие опасения подтвердились. След от взрыва представлял собой широкую яму, метров двадцать пять в диаметре, дно которой было заполнено грязной жижей. В лунном свете всё видимое пространство воронки кишело копошащимися телами насекомых.

- Это ж, сколько их тут? Сотни, может, даже тысяча!!!

На моих глазах, прямо напротив моего убежища, из одного из кожистых мешков, собранных в бусины вылупилась ещё одна особь. Она плюхнулось в воду и смешалась с массой шуршащих, булькающих и трещащих собратьев. Некоторые из наиболее окрепших, сидели на крутых склонах своего жилища, явно намереваясь исследовать этот сложный и противоречивый мир на предмет его съедобности.

- Так это детки!!!! Какая же тогда у вас мамаша? Не хотел бы я с ней встретиться!

Я кинул взгляд на гребень вала, страж всё ещё торчал там, гневно щёлкая… чем они там щёлкают?

- Как же теперь обратно? Видимо придётся через воду. – Не успел я себя уговорить на явно самоубийственный шаг, как луну закрыла огромная тень, и от свиста рассекаемых воздух кожистых крыльев заложило уши. Огромный демон, практически бесшумно спланировавший надо мной, одним движением сгрёб моего охранника, и, уже в воздухе открутив ему голову, скрылся в темноте.

- Во попал! Чёрт меня дёрнул сюда залезть. - Я развернулся на спину и уставился в небо. На фоне ярких звёзд, мелькали тени десятка самых страшных хищников поверхности. Успокаивало одно, что не я являюсь объектом их охоты. Но это пока… Стоит им меня заметить, и демоны вполне согласятся сменить рацион. Хищники по одному вываливались из воздушной круговерти, которую они затеяли в небе, в воздушном пике, тормозя только у самой воронки, выхватывали намеченную цель, и мгновенно уносились ввысь, держа в мощных, когтистых лапах добычу. Я заворожено наблюдал за их охотой, надеясь, что они не заметят меня на фоне тёмного пятна баржи. В голове мелькнула безумная мысль: может, переждав, пока демоны вволю наохотятся, удастся спокойно уйти?

В небе оставалось не больше четырёх, ещё не поужинавших демонов, когда, сначала издалека, а потом, заполнив собой всё пространство, послышался никогда не слышанный мной гул. Так работал только дизельный генератор на нашей станции. Но генератор на поверхности? В этот момент очередной демон спикировал вниз, а из-за близлежащих руин стрелой вылетело существо, схватило челюстями демона поперёк тела и одним движением, как кусачками, перекусило его пополам. Половинки упали вниз и скрылись под накинувшимися на них личинками. Я, широко раскрыв глаза, не мог оторваться от лицезрения родителя, прибывшего домой. Метров около пяти длинной, он чем-то напоминал своих деток, особенно головой и блестящими глазами, а так же жвалами, которые как огромные клещи торчали снизу. Но у него (или неё) были крылья! Огромные, метров семь в размахе, красивые, переливающиеся в лунном свете крылья! Это было бы красиво, если бы не было так страшно. Они шевелились очень быстро, издавая характерный, ни на что не похожий звук, напоминавшего хлопанье лопастей ветряка, поднимая довольно внушительный ветер и позволяя своему хозяину, совершать немыслимые с точки зрения пилотажа передвижения. Он мог мгновенно, одним молниеносным движением, сокращать расстояние по прямой, после чего, противореча всем законам инерции, резко останавливаться и зависать в воздухе. Не удивительно, что, только завидев его, а скорее всего - судьбу своего собрата, оставшиеся демоны бросились врассыпную и вскоре скрылись вдалеке.

Так что ж теперь делать? После появления «мамаши» об уходе нечего было и помышлять. Это тебе не малыши... Эта подруга щёлкать не будет, сразу сцапает. А сидеть до рассвета нельзя.

Огромное насекомое приземлилось на край вала и, проворно перебирая колючими лапами, поползло в мою сторону. – Всё, заметило!... – Я мысленно приготовился к неминуемой смерти. Но оно, откинув пару особо наглых детишек обратно в лужу, залезло под борт баржи прямо подо мной, и замерло. Гигантская шишковатая голова с шарообразными голубоватыми глазами, находилась, как мне казалось, на расстоянии вытянутой руки. Боясь даже дышать, я медленно отполз от борта и притаился за основанием покосившегося палубного крана.

***

Из ступора меня вывел предрассветный холод. Сколько я так просидел?… Час?... Два?... До рассвета осталось совсем немного. Надо что-то срочно делать или прямо сразу кинуться в яму с личинками. Я привстал и медленно выглянул за край борта. Голова монстра никуда не делась, всё также оцепенело пялилась слепым взглядом на свой детский сад. Было непонятно, может, оно спит? И спит ли сие создание вообще? В отчаянии я вознёс глаза к небу, может, демоны отвлекут её, но небо было пустынным, заметно посерело, и луна зашла за горизонт, что говорило о близком рассвете.

- Всё, Максимка, готовься - ещё от силы час, и получится из тебя отличный деликатес для букашек.

Мой взгляд остановился на массивном крюке с поистершейся надписью - «5 т.», который с лёгким скрипом покачивался на ветру. - Как бы дать этим «5 т.» по башке этой козявке-переростку. Хотя… мой взгляд остановился на покосившейся стреле крана, нависшей прямо над монстром. Основание крана значительно проржавело, казалось, ещё немного, и он рухнет. Вот только где мне взять это «ещё немного»? У меня же есть гранаты!!!! Судорожно стащив с плеч рюкзак, я достал две стальные двадцатисантиметровые трубки с торчавшими из концов бикфордовыми шнурами. Каждое мое движение казалось громом, на которое тут же сбежится весь местный террариум. Внимательно осмотрев крепление крана, всё трухляво и ненадёжно – должно, нет, обязано получиться.

- Ох, жаль, шнуры коротковаты. На сколько они? Секунд на пять, не больше. Поджечь и бежать за рубку, не заботясь о тишине, а после взрыва, сразу через борт на набережную и подальше от этого места.

Установив гранаты, а точнее, поглубже затолкав их в щели креплений стрелы крана, я достал зажигалку и мысленно попросил удачу хоть тут мне немного помочь. Но фортуна по-другому смотрела на это дело. Видимо я, по её мнению, ещё не исчерпал свой лимит неудач, чтобы мне выдали бонус. Судорожно прокручивая закостеневшими пальцами колёсико зажигалки, я невольно выругался вполголоса. Раз, ещё раз… пальцы в грубых резиновых перчатках не слушались. Мне было уже плевать и на монстров и на себя, я настолько злился на всё: и на гранату, и на зажигалку, что если бы огонёк зажегся, то видимо, как дурак бы, сидел и пялился на него, не вспомнив, а зачем, собственно я его тут распалил. Мною овладело одно желание – зажечь этот чёртовый фитиль. Плюнув на безопасность, я снял перчатки и затолкал их за ремень. За этим занятием меня и застал шорох за бортом. Холодея от ужасной догадки, я медленно повернул голову в сторону звука и упёрся взглядом в жуткие полушария глаз монстра. И не сразу понял, что множество светлых точек в черных ячейках – это отражения моего лица. Как будто я уже там, внутри... А жуткая тварь меня переварила, и остались одни воспоминания. Страх парализовал, я не мог сдвинуться. И только почему-то перед глазами промелькнула стальная клешня Старика, поднятая в предупреждающем жесте, как на инструктаже. Учитель-то не сдался! Но и тварюг таких не встречал. Голова чудища возвышалась над бортом, прямо под стрелой крана. Оно внимательно изучало меня, соображая, под каким соусом лучше подать малышам новый вид дичи...

Как сомнамбула, не отрывая взгляда от гипнотизирующих глаз насекомого, я медленно нажал пальцем на колёсико зажигалки, вызвав в ответ появление чуда. Огонь животворящий! Он вывел всех из оцепенения. Жареный сталкер в рацион насекомого явно не входил и, испугавшись, что пища испортится, оно активно начало забираться на борт, ещё более накренив своим весом баржу. Не дожидаясь, пока чудище взгромоздится на судно, я поджёг фитили и рванул по качающейся, как во время шторма, палубе за возвышавшуюся на ней небольшую надстройку. Что там творилось за моей спиной, я уж проверять не стал. Не до того как-то было. Взрыв, по моим расчётам, или прозвучал слишком рано, или мешала качка, но за рубку удрать я не успел. Чудовищной силы удар взрывной волны толкнул меня в спину, придав нешуточное ускорение, я, распластавшись на пузе, проскользил почти через всю палубу. Подскочив как ошпаренный, не помня себя от ужаса и лёгкой контузии, и даже не заметив препятствия в виде просвета между баржой и набережной, я «перелетел» через борт, и что было силы припустил к ближайшим руинам. Сзади, среди оглушающего грохота и скрежета раздираемого металла, слышалось полное боли и злобы стрекотание насекомого.

Остановился я, только когда мой мозг отчаянно стал требовать кислорода. Перед глазами стояли огненные круги, а из груди вырывалось хриплое дыхание. В ушах до сих пор шумело, или после взрыва, или от чрезмерной нагрузки, а, скорее всего, по обеим причинам сразу. Возвращаться для проверки результатов моего бегства не хотелось, да и не было сил. Оглянувшись, я в предрассветных сумерках заметил над воронкой заходящего в атаку демона. Шума крыльев насекомого в ответ не последовало, а через секунду охотник с характерным победным кличем взвился ввысь, унося в лапах извивающуюся личинку.

Это не моя битва. В данном случае: враг моего врага - мой друг. Хотя, никогда не думал, что такое можно сказать про демонов.

Не помню, как я попал на станцию. Сознание урывками фиксировало дорогу назад, периодически выключаясь на прямых участках. Благо, что никто мне по пути не попался, оказать сопротивление в таком состоянии я бы не смог. Да и нечем было. Из оружия у меня остался только верный «стечкин» да нож, а автомат заклинило попавшим в него осколком во время взрыва. Правда, если бы не он, кусок железной трубы размером с ноготь был бы у меня в спине, и тогда я чувствовал себя несколько хуже, чем сейчас.

После того, как массивные гермоворота открылись, я без сил свалился на руки постовым и провалился в спасительную тьму.

***

Первое, что предстало перед моими глазами, был сероватый докторский халат. Видимо, мой мутный взгляд был слишком выразительным и вопрошающим, поэтому мне сразу ответили на ешё незаданный вопрос:

- Ты в госпитале на Тульской. Переутомление. – Доктор и сам неважно выглядел, похоже, этот диагноз был у него любимым. – Полежишь еще немного – и можно будет вставать. Начальник станции давно тут вокруг палатки кругами ходит... Но вам надо вылежаться. Иначе вы ничего не сможете связно рассказать.

Он был прав. Я бы еще поспал часок-другой. Очень хотелось отложить рассказ о демонах и личинках и летающих монстрах. И особенно – о пропавшем сталкере. То, что с ним случилось, мне теперь в кошмарах сниться будет... - А поспать немного я бы не отказался.

Только вот поспать мне не дали. Услышав голос врача, в палатку заглянул начальник и, с ходу отфутболив возражения доктора фразой: «На том свете все выспимся» - бесцеремонно уселся возле меня.

- Рассказывай…

- Может позднее? Высплюсь - сам приду.

- Ты чё, ошалел? Безопасность станции… А ты - спать!

Отогнав дрёму, пришлось рассказывать. Я, как смог, описал своё приключение, уделив особое внимание насекомым.

Начальник станции выслушал меня и, кажется, поверил. Очень был рад факту уничтожения самого большого монстра. Обещал разведать обстановку силами местных бойцов, окончательно взорвать вход в недействующую вентиляцию, а если выжило много личинок, опять обратиться за помощью в Полис. Последнее - не радовало: в таком случае меня пришлют сюда снова, как уже опытного специалиста по насекомым (энтомолог, твою мать – ещё приклеится), а мне этого ох как не хотелось. Но что поделаешь – теперь такая служба. Сейчас меня больше волновал вопрос, как добраться домой с испорченным автоматом. Боевых действий пока не предвидится. Боюсь, начнутся они только в нашей «оружейке». Придется вползать туда "на коленях", с повинной головой и оправдываться перед технарями. Надеюсь, ребята починят «ксюху». Второй вопрос, ставивший меня в тупик - это составление отчёта. Я даже не представлял, с какого края подступиться к описанию того, что со мной произошло. Ох, и намучаюсь я с формулировками…

***

Я и не знал, что это такая радость – вернуться домой. Кратковременные отлучки на поверхность, которые были раньше, не считаются. Теперь я понял, что такое быть сталкером Полиса. Как минимум, это значит, что Полис я теперь буду видеть не так часто, как мне хотелось бы. Но мне понравилось! Я чувствовал себя настоящим... Не знаю кем, но никаких приставок «стажер» надо мной больше не висело. Наступило ощущение полного соответствия своему званию. Я сталкер. А мой испуг остался далеко позади на Тульской – я смог преодолеть его. Я выдержал свой последний экзамен. И теперь я понял ту помпезную фразу, которую я услышал от полковника в четырнадцать лет. Кто, как не мы - сталкеры станем на защиту людей. Мы действительно та надежда, которая освещает тёмный тоннель будущего. С нами у человечества есть будущее и шанс на выживание.

Но полностью прочувствовать свой собственный героизм я смог только тогда, когда Ника, ворвавшись в мою комнатушку, повисла на шее, шепча на ухо: «Вернулся, наконец-то!» Оказалось, что двое ребят с нашего выпуска не вернулись - пропали на поверхности, и она, фантазёрка моя, чего только не передумала. Мокрое от слез лицо Ники окончательно убедило меня в том, что я больше не стажер. Что всё, что произошло со мной, да и происходит сейчас - серьезно. И это уже не сталкерская школа, а настоящие задания, которых теперь будет немало, но, если моя девушка будет также бурно радоваться моему возвращению – это примирит меня с моей новой непростой жизнью. Ради этого стоило возвращаться, награда герою обещала быть приятной... И жетон теперь не ощущался тяжелым чужеродным предметом в кармане, он занимал своё место, прикрывая сердце от предательской пули. Его тяжесть успокаивала и придавала уверенности.

- Ника, посмотри, что я тебе с задания принес! – Я полез в вещмешок и вручил ей увесистый свёрток с боевым трофеем. С интересом Ника развернула подарок. Через секунду визг на грани ультразвука разнесся по станции, конечность личинки полетела в сторону, и, воткнувшись острым шипом в фанерную стену, намертво застряла в ней.

- Какая гадость! Мальчишка, ну и шутки у тебя... – но уже через минуту с маской брезгливости на лице и, периодически кидая на меня взгляды уважения и какого-то детского восторга, осматривала, нашедший таким образом своё место трофей.

Я обнял Нику, и она доверчиво прижалась к моему плечу. Рыжий хвостик её волос приятно щекотал щёку.

- Я уже не мальчишка, я сталкер.

Небеса обетованные

- А монахи?

- Что монахи? – Седовласый мужчина повернулся к Юрке и непонимающе посмотрел на него.

Было ощущение, что они продолжают прерванный разговор, хотя старик о монахах и не заикался. Молодой тут же стушевался.

- Так ты давеча про монастырь на острове поминал. Монахи там живут?

Старик ухмыльнулся в усы.

- Смешной, ты, Юрка. Для чего они тебе сдались? Ты кто? Ты, Юрка, собиратель. И твое дело: ходить и добро в дом таскать. Я тебя этому и учу. Вот пойдём в Барнаул… вот там да… там есть где разгуляться.– Мужчина мечтательно закатил глаза

- Дядька, ты ж сам говорил, что от Барнаула ничего не осталось, что там собирать? Камни обугленные. Жизнь в горах только уцелела. Община наша вот…

- Это ты прав. Если что найдем, то только в горах. Хочешь, расскажу историю?

Юрка нетерпеливо заерзал, сидя на камне.

- Вижу, хочешь.

Дядька скрутил папироску-самокрутку и задымил. Пауза затягивалась, и Юрка нерешительно напомнил старшему:

- Историю…

- Молодой я еще был, чуть старше тебя. Когда война только закончилась. Началась – да и закончилась в момент, ядерная-то... Страшное было время. Сразу после удара, природа словно с ума сошла. Бури, снег сплошной. Вот тогда это и произошло. Из города я шел.

- Из Барнаула?

- Будешь перебивать, вообще ничего рассказывать не буду. Из Барнаула, конечно. Откуда еще? Как выжил – отдельная история. Но смекнул я сразу, что в горы надо подаваться. Где еще останутся живые? И вот в один момент, словно по мановению руки, небо прояснилось, и гул… Я – рожей в снег. Всё, думаю, специально для меня, гады, ракету пустили, чтобы добить последнего. Лежу и в небеса все-таки поглядываю. А в небе огненный шар летит… и дымная полоса за ним. Залетел за горы…

Старик затянулся и замолчал.

Юрка не утерпел.

- А дальше?

- Всё… конец истории.

- И что это было?

- А откуда я знаю? Взрыва не было. Значит не ракета. Может НЛО – пришельцы на наш бардак посмотреть прилетели, а может, метеор сгорел. Мне тогда не особо интересно было. Жив остался, и на том спасибо.

- А потом?

- А что потом? Не до того мне было, когда думал. что пропали мы все, не выживем. А теперь кому это интересно, разве только монахам, что сказки всякие собирают.

- Монахи есть?!! – Юрка аж взвился.

Старик крякнул от смущения, что проговорился.

- Да, есть монахи, есть… зря, что ли лекарь наш к горам ходит? Ну да, за травками ходит, для лекарств. А где он их берет? У монахов. В горах на реке остров есть. Там они и живут.

***

Этот разговор засел в беспокойной голове Юрки и никак не хотел оттуда исчезать. Мало того, что его манили неизведанные дали и неведомые пути с невиданными тварями – эта была беда всего нового поколения, уже накрепко привязанного к общине, а теперь появилась и тайна. Почему старшие это скрывали? Целая община монахов, поселившаяся на отдаленном острове посреди реки. Зачем там жить так уединенно? И почему все о них знают, но скрывают это? Вопросы не давали Юрке спать уже третью ночь. Он ворочался на своей жесткой лавке, служившей кроватью, иногда приподнимая голову над колючей перьевой подушкой, убедиться, что его дядька спит глубоким сном, громко похрапывая и сопя.

«Нет, так больше нельзя». Он сел на скамье, свесив длинные худые ноги. Юрка считал себя очень опытным собирателем. Правда, все ходки, что были у него на счету, проходили под чутким оком дядьки, но зато их было уже под два десятка, а это не мало. Он мог смело гордиться парочкой геройских поступков, в которых он вытаскивал своего более опытного напарника из передряг. Конечно, сколько раз Дядька вытаскивал Юрку из очередного приключения, в которое тот залезал в виду некоего острого инструмента в заднице, мешающего ему жить спокойно, парень скромно умалчивал. В конце концов, Дядька об этом не рассказывает, значит так и надо. Определившись с уровнем своего мастерства, Юрка с уверенностью решил, что созрел для собственной ходки. Зябко пошевелил голыми пальцами на ногах, словно это движение подтверждало, что надо идти. Куда идти он уже давно определился – Монастырь. Раз ходка его, то и выбор маршрута его. Юрка даже заулыбался в темноте, от собственной значимости. Перед глазами стояли картины, где он с почетом возвращается от монахов, с полным рюкзаком полезных трав для лекаря. Опять же, восхищенный и немного смущенный взгляд Катьки, первой красавицы общины...

Эти мысли и выкинули Юрку из кровати. Что тут думать – уже взрослый и вправе распоряжаться собой сам. Он шустро натянул штаны, намотал портянки и всунул ноги в безразмерные кирзовые сапоги. Притопнув, испугано обернулся на дядьку. Нет, тот спал, сладко посапывая под одеялом. Уже больше не рискуя, крадучись, Юрка вышел в сени, прихватив висящую на гвозде брезентовую куртку и походный вещмешок. Постоял возле шкафа с оружием, соблазняясь «калашом» старшего напарника, но подумав, что надежней будет все-таки привычная двустволка, с которой ходил сам, забрал ее и ремень-патронташ, набитый патронами. Вот и всё, осталось выйти в лес!

От этой мысли Юрка даже замер на пороге, растерянно озираясь. Деревня была обнесена двухметровым частоколом. Ограда сослужила неплохую службу, не раз сберегая общину от слишком любопытных диких зверей, да и лихих людей… В памяти Юрки еще сохранился налет банды, который отбивали взрослые лет пять назад. Конечно, парень мог свободно и изнутри перемахнуть через препятствие, но посчитал ниже своего достоинства удирать из деревни, как нашкодивший пацан. С этим твердым убеждением он уверенно направился к воротам.

Ему повезло. Сегодня на посту дежурил дед Митяй. Не старый еще мужчина со всклоченной седой бородой очень любил повозиться с детворой в свободное время, рассказывал им разные истории из жизни до войны, и это прозвище, которое дали дети, прилипло к нему как банный лист. Теперь даже взрослые, которые были постарше деда Митяя, нет-нет, а звали его так.

Юрка подошел к воротам и со скучающим вздохом уселся возле охранника, поставив ружье на приклад рядом с собой.

Митяй покосился на молодого собирателя.

- Что-то рано вы сегодня…

Юрка пожал плечами: мол, сам в шоке, но не его в том вина, и еще раз тяжело вздохнул.

Дед Митяй понимающе улыбнулся.

- Что, поднять подняли, а разбудить забыли? – он потрепал Юрку по вихрам. – А напарник где твой?

- Одевается. – Юрка скучающим видом посмотрел на забор. – Дед Митяй, пусти меня за ворота, я пока дядька не придет, малинки пособираю.

За оградой частокол обильно зарос диким малинником. Кусты представляли собой почти полный эквивалент колючей проволоки, поэтому малинник не вырубали. Кроме того, днем, когда ворота были открыты и под присмотром охраны, детей довольно часто отпускали пособирать ягоды. Какое-никакое, а лакомство. Юрка это знал и включил основным пунктом в план побега.

- Ты чё? – Митяй покрутил пальцем возле виска. - Рано еще, нельзя ворота открывать.

- Да рано, - согласился Юрка и снова тяжело вздохнул.

Дед Митяй прищурился и посмотрел на взошедшее над лесом солнце.

- Ладно, ты с ружьем. Только возле самых ворот. Я створки прикрою… если чё – пали сразу с двух стволов.

- А чё, если чё?

- Да ничё… медведь, например. Ты что, не хочешь?

- Не-не, хочу. – Юрка вскочил и подхватил свою двустволку. – Я тут рядышком. У меня ж полный патронташ. - Он для убедительности похлопал по поясу. – Могу цельное стадо медведей завалить.

- Иди уже, - засмеялся дед Митяй, - пока я не передумал.

Он тяжело поднялся с чурки, служившей ему скамейкой, и отодвинул тяжелый засов ворот. Выглянув наружу, хмыкнул. Лес на опушке был окутан сырым туманом.

– Охота ж вам в такую рань… - Что именно в рань, Юрка уже не дослушал. Он скользнул за ворота и скрылся в ближайшем малиннике.

Вот она свобода! Пьянящая, дурманящая.

***

Юрка бежал по тропе, будто за ним гнались. Главное, удрать подальше от общины, тогда никто не сможет нарушить его планы.

«Планы… А есть ли у меня план? Куда же я бегу?» И эта мысль остановила парня лучше, чем бетонная стена. Он тяжело дышал, оглядываясь по сторонам. «Нужен план. Так можно бежать до самого Барнаула, но к монахам не приблизишься. Что там говорил дядька? В горах, на реке, на острове ходил лекарь». Юрка сошел с тропы и достал карту. Река? Ближайшая река была на юге, Чемал, а на востоке – огромное озеро, но это далеко, вряд ли лекарь так быстро обернулся бы, он отсутствовал в общине дня три, значит, все-таки река. До нее было всего с десяток километров, но река она на то и река, что можно пойти как по течению, так и против… А таких подробностей маршрута Юрка не знал. Хоть назад возвращайся. Парень с сомнением поглядел на тропу, ведущую назад к дому. Нет, если вернуться, о походе можно забыть навсегда, да и о собирательстве тоже. Больше его за забор не выпустят. Он еще раз посмотрел на карту. «Ладно, дойду до реки, там дальше разберусь с направлением. Если уж лекарь один ходил к монахам, значит, не так это страшно и далеко. Может, еще следы найду его». Мысль успокоила. Он, матерый собиратель, мог дать лекарю фору в хождении по лесу - неужели не справится?

Определившись с направлением, Юрка уже не медлил ни секунды. Утренний лес дышал свежестью и чавкал мхом под ногами. Туман осел на листве крупными каплями, которые, скатываясь вниз, громко плюхались на коричневую мокрую кору, распыляясь водяной взвесью, чтобы потом снова собраться уже этажом ниже. Тяжелая капля стукнула Юрке по темечку и скатилась по стриженому затылку за шиворот. Парень выругался, попытавшись залезть рукой за воротник и дотянуться до беглянки где-то в области лопаток. Не вышло. Холодный водяной шарик быстро добрался до поясницы. Передернувшись от неприятного ощущения, он снова выругался, натянул на голову капюшон куртки и ускорил шаг. Сырой мох под сапогами громко хлюпал, приветствуя путника, деревья укрыли его от мрачных небес, извергающих нескончаемую влагу. Лес плакал, он всегда рыдал. Как говорил Дядька: тайга – наша грустная соседка. «Странное он лесу имя придумал, Тайга. Как по мне, лес – он везде лес. Хотя, если верить дядьке, этот лес простирается на север на тысячи километров, туда, где сплошной нетающий лед». Юрка попытался представить, сколько это - несколько тысяч километров, но даже озеро Телецкое, находившееся от деревни без малого в сотне километров, казалось, расположено уже на другом краю света.

Часа через два Юрка вышел на нужную тропу, она петляла между деревьями, теряясь в кустах и снова выныривая между толстыми стволами кедров и елей. Утоптанная земля более подходила для похода, чем пружинящий мох, Юрка не стал капризничать – ускорил шаг. Ружье оттягивало плечо, ремень постоянно сползал, стягивая за собой и лямку вещмешка, заставляя постоянно поправлять их. В конце концов, парень не выдержал и взял оружие наперевес. Лес не внушал страха. Конечно, время от времени и сюда забредали голодные хищники, но даже они знали, что тут территория принадлежит людям, они пока еще остаются самыми опасными в этом мире, и за желание насытиться человечиной можно расплатиться жизнью. В окрестностях водились волк да рысь, изредка забредали и медведи. Но волки были опасны лишь зимой, когда сбивались в стаи, и нестерпимый голод гнал их навстречу любой опасности. А рысь и сама очень осторожна. Здоровенный кошак, опасный и незаметный. Увидеть его – значит точно распрощаться с жизнью. Скрытный пушистый хищник был вооружен острыми когтями и мог одним ударом мощной лапы снести голову. Юрка очень боялся этого зверя, но, слава богу, водились они дальше к северу, ближе к зараженным территориям, где раньше были города. Медведя Юрка вообще никогда не видел. Дядька рассказывал, что живет эта громадина где-то за рекой в горах, в пещерах… и последние лет пять около деревни не появлялся.

Юрка трусил по тропке. Взгляд хоть и юного, но опытного лесовика подмечал следы кабанов, косуль. «Вот отпечаток волчьей лапы… А это?..» Юрка не знал, чей это след. Он был похожий на… птичий, трехпалый, но размером с ладонь. Острые коготки взрыли почву, словно тварь за кем-то гналась или от кого-то убегала. Юрка распрямился и посмотрел вперед. Тропа была явно звериная, но пользовались ей и люди: вот след от кирзового сапога отпечатался на поросшем мхом поваленном поперек тропы дереве, а вот – шерстяная нить застряла в ветвях. Юрка вспомнил, что точно такого же цвета была вязаная шапка у лекаря. Значит, он идет правильной дорогой. Приободрившись, направился дальше. Тропинка опять спряталась в густом кустарнике, парень раздвинул стволом ружья ветки и очутился на небольшой лесной поляне. Посередине свободного от зарослей пространства стоял огромный чёрный лось, и его широкие ветвистые рога метра по полтора каждый угрожающе развернулись к незваному гостю. Юрка замер, как вкопанный. Казалось, зверь занял собой всю поляну, превосходил высотой в холке рослого человека, он изогнул мускулистую шею и уставился карими умными и почему-то грустными глазами на собирателя, задумчиво жуя сочную траву, ради которой он и забрел на этот лесной луг. Игра в гляделки продолжалась минут пять, и первым не выдержал лось. Он громко фыркнул и топнул длинной ногой, как бы говоря, что не собирается уступать обеденный стол никому, даже пускай и человеку с ружьем. Юрка медленно попятился. Ружье, прижатое к груди, показалось ему маленьким прутиком, который не причинит этому лесному великану никакого вреда. Лось проводил гостя строгим взглядом, и как только тот скрылся в ветвях, возобновил прерванную трапезу.

Обойдя луг по широкой дуге, Юрка с трудом обнаружил искомую тропу и, как трусливый заяц, припустил по ней. Остановился он только минут пять спустя, тяжело дыша, оглянулся. И у парня было полное ощущение, что взгляд короля лосей все еще сверлил ему затылок.

Дальше Юрка шел уже осторожно, не летел, словно угорелый, бездумно вперед. Одного урока, от её Величества Тайги, было достаточно. Ведь вместо миролюбивого лося мог встретиться и волк, и кошак или тот же хозяин леса – медведь.

К моменту, когда солнце, нарисованное на густых облаках ярким пятном, было над головой, Юрка, наконец, выбрался из чащи на трассу, которая обозначалась на его карте ничего малопонятными словами «Чемал-Уожан». Старая дорога, когда он на нее наткнулся, его почти разочаровала, может, раньше, в былые довоенные времена, у нее и была гладкая поверхность, но время, заброшенность и распространявшаяся с жадной силой дикая растительность ее совсем разломали и разбили. Хотя для того, кто никогда раньше не видел асфальта, и это было чудо. Говорят, люди некогда ездили по нему, спрятавшись в железных машинах. Юрка знал это, он видел дома фотографии автомобилей, да и в походах с дядькой по ближним заброшенным деревням не раз натыкался на ржавый остов на сдувшихся резиновых колесах. Словно радуясь, из облаков выглянуло солнце, осветив дорогу, раскрасив яркими красками лес. Юрка стоял на обочине, не зная, в какую сторону пойти. Направление ни налево, ни направо не было одно другого лучше, а на старом асфальте не оставалось никаких следов лекаря, как на тропе. Где-то внизу шумела река. Юрка перешел на другую сторону и заглянул в овраг, откуда доносился шум плещущейся воды. Река была неширокая, всего метров десять. Бурный поток несся по мокрым камням с бешеной скоростью, скрываясь за излучиной. Трудно пока представить, что на этой реке есть остров, на котором жили бы монахи. Оставалось только идти вдоль реки, пока она не станет достаточно широкой. Юрка еще раз посмотрел на карту. Река, извиваясь среди скал, убегала на северо-запад, а по берегу ее сопровождала дорога. Словно две подруги, живая и окаменевшая реки скрывались за краем карты. Что было за этим краем, Юрка не знал. Так далеко он еще никогда не заходил.

***

Идти по каменистой дороге было хотя и попроще, когда ни мох, ни трава не цеплялись за ноги, но в чем-то тяжелее: Юрка чувствовал себя будто голым в бане, открытым и беззащитным. Постоянно оглядываясь и пугаясь каждого звука, доносящегося из леса, он останавливал себя, чтобы не перейти на бег. Иногда он сходил на край обрыва, когда ему казалось, что туда ведет неприметная тропка, но следов лекаря больше не видел, а река, бегущая внизу, была все так же узка, шумна и быстра. Даже признаков какого-либо острова не было. Нет, конечно, островки были, но уместиться на них мог бы только один монах, при условии, что он не будет делать резких движений, чтобы не сорваться в быстрину. Но больше всего Юрку преследовало незнакомое давящее ощущение, и он не мог разобраться, откуда идет странное чувство: как тяжелый груз лежит на плечах. Если лес жил своей жизнью и принимал Юрку частью себя, то дорога была мертва. Наверное, это и не позволяло парню расслабиться – он чувствовал себя чужим на ней. Не должен живой человек быть среди мертвого. Не раз он ловил себя на желании кинуться под спасительное покрывало ветвей родной густой чащи. Там было все понятно: да, тебя могут съесть, но все зависит от тебя, а тут… Дома, стоявшие возле дороги, были такими же неживыми, провожали одинокого путника пустыми глазницами окон. Парень, инстинктивно ускорял шаг, стараясь убежать от этого мертвого взгляда. Один лишь раз Юрка свернул с пути. Две одинаковые реки слились в одну, образовав узкий полуостров. С основной дороги, которая парню порядком надоела, туда вел съезд, а выцветший и выгоревший рекламный плакат, на котором еще угадывалось лицо белокурой красавицы, гласил: «Дом отдыха «Солнечная гавань». Юрка не устоял. Ноги уже гудели от долгого путешествия, да и сочетание «дом отдыха» во много раз усилили усталость, навалившуюся на него.

Короткая дорожка привела его на автомобильную стоянку перед двухэтажным домом. Сам дом представлял собой пепелище: остовы стен из крошащегося кирпича с провалившимися внутрь, поеденными ржой, словно старое пальто – молью, железными листами крыши. Юрка потоптался возле руин, с надеждой глянул на пару автомобилей припаркованных на стоянке, но состояние их было немногим лучше, чем у дома отдыха и ушел восвояси. Желание отдохнуть как рукой сняло. Больше на призывные рекламные плакаты, все чаще попадающиеся на его пути, Юрка не отзывался, проходя мимо и даже ускоряя шаг. Все чаще по краям дороги, встречали его одни старые развалины, у которых лес уже отвоевывал освобожденную людьми территорию. Юрка тот момент, когда юный собиратель вышел на берег широкой реки, в которую и впадал Чемал, вдоль которой он так долго шел. День уже клонился к закату, Юрка и не заметил, как он закончился. Долгое путешествие съело его, как голодный волк. Проглотило, не заметив вкуса. Но с высокого берега он наконец-то увидел... Всего в километре посреди реки стоял каменистый остров, на котором угадывались какие-то строения. Монотонный заунывный звук колокола разносился над водной гладью.

- Дошел, - Юрка и не заметил, как произнес это вслух.

Будто кто-то на острове услышал его голос, из-за кустов, которыми густо обросли берега, показалась небольшая лодчонка, черный силуэт в ней шустро орудовал веслом, то с одного борта, то с другого. Паренек вдруг ощутил тревогу, уж слишком непохожим на обычного человека выглядел этот приближающийся, завернутый в странный черный чехол, молчаливый монах. Но ведь за этим и пошел? Посмотреть на диковинных обитателей уединенного, скрытого на реке островка. И он запрыгал по камням, спускаясь к воде.

- Привет, – вежливо поздоровался Юрка с незнакомцем в капюшоне.

- И тебя приветствую, юноша. – Монах выглянул из черной ткани, будто из норы, седая окладистая бородка и усы шевельнулись, как от улыбки. – Не лекарь ты... И не чужак, похоже. Зачем пришел?

- За травками. Меня, это... послали.

- Ой, здоров ты врать! Ложь – это грех. Ничего, все равно полезай, не потопит лодку-то такой грешник великий.

Юрка перелез с камня в плоскодонку, чуть не опрокинув ее, но старик, привыкший управлять своим суденышком, легко выровнял крен и оттолкнулся веслом от берега. Волны плескали в борта, путешественник боязливо скукожился на корме, не столько от непривычного перемещения по воде, сколько от снова ставшего невидимым взгляда монаха. Тень капюшона прятала лицо, только кончик белой бороды оставался на свету, странная одежда и странные слова смутили парня.

- А зачем вам такой балахон? – длинный халат, перепоясанный веревочкой, казался неудобным, но его обладатель не жаловался, видно было, что привык.

- Тепло в нем, а чего старику еще надо? Штормовку сверху надеть бы можно, ветер на реке всегда. Поищи под лавкой, там она лежит. Да надевай, а то простынешь, бегом бежал, небось...

Жарко вспотевшему Юрке действительно не показалось, но кутаться в чужие тряпки он не захотел. И завертел головой, рассматривая удаляющийся берег и нависающий над головой темной громадой высокий остров. Остатки подвесного моста, когда-то соединявшего его с миром, еще выступали над обрывом, как мостки для стирки белья. Юрка вздрогнул. Из зарослей на берегу острова на него смотрело грустное каменное лицо женщины державшей на руках младенца. Парень заерзал на грубо струганой банке.

- Не боись, отрок, хранительница наша тебя не обидит, - монах широким жестом перекрестился на чудотворный образ, выступавший из скалы.

От причала наверх вела деревянная лесенка с веревочными перилами, монах привычно поднимался по ней, ступеньки поскрипывали, ветер прижимал к скале, будто поддерживая и не давая упасть. Юрка застыл, с жадным любопытством осматриваясь, как только заглянул на остров через пучки сухой травы по краю.

- Чего встал? Заходи, если уж пришел, – старик прибирал рыболовные снасти в маленький сарайчик, похоже, как раз собирался в путь, потому и приплыла лодка так быстро после удара колокола, который дал сигнал, что на берегу показался человек.

С высоты открывался вид на реку и лес. Бесконечный, густой и зеленый, обратного пути отсюда и не разглядеть. Зачарованного Юрку пришлось оттащить от края, чтобы он все-таки повернутся к скиту. Вот они, травки... Небольшие грядки пушились какой-то ботвой, он узнал морковку и свеклу, остальное дома не выращивали. В огороде стояли две фигуры в черных одеяниях и аккуратно пололи сорняки. Старая, почерневшая от времени, деревянная часовня рядом с жилым домом мягко светилась изнутри свечами и поблескивала окладами икон – дверь была открыта, а на пороге стоял старец с посохом.

- Гость у нас, братия. Как звать?

- Юрка... – нерешительно представился парень.

- Проходи, раб божий Юрий, в трапезную, накормим, чем Бог послал.

Еда была сытной, жареная на постном масле плотва лежала горкой на блюде, но собиратель не за ужином пришел, да и непривычно было сидеть за столом с этими братьями в черных одеждах. Сказать об истинной цели путешествия он еще не успел. Старец, древний, как дуб за частоколом общины, строго взглянул из-под седых кустистых бровей.

- Неурочное время для травок-то. Но хоть мешочек ромашки с собой возьми, примочки на раны хорошо с ней делать, да чтобы животом не страдать.

- Да я... Люди говорят, что вы не только травки, а истории всякие собираете.

- Правду говорят. Только с этим тебе к летописцу надо... Вот доешь, и отведут тебя к нему.

Никто не хотел послушать историю про огненный шар в небе! Юрка этого не понимал, но пришлось последовать за уже знакомым монахом-лодочником куда-то в дальние комнаты. Запах восковых свечей и лампадок пропитал все вокруг, и стены, и мебель, и самих жителей, называющих свой дом странно: обителью. Может, и правильно, не могут монахи жить так, как все. Образа святых висели в углах, смотрели на Юрку, будто с укоризной: по делу ли пришел? Не зря ли тревожит покой обители?

Жил летописец будто в каменной пещере: в скале был вырублен подвал, куда отвели собирателя, в небольшой комнате оказалось столько книг! Что парень и не сразу заметил среди них человека. Монах был невысоким, но широкоплечим, показался моложе прочих братьев, хоть и таким же седеющим. Взгляд его напомнил главного старца, такой же пронизывающий и всезнающий. Да разве ж нужен ему огненный шар? Даже и не поверит. Столько книг прочесть – и без того все на свете знает. И все-таки Юрка начал рассказывать.

Лицо отшельника сначала помрачнело, потом прояснилось, и слушал он уже со странной улыбкой на лице, будто и знал об этом и все же не видел такого чуда. Открыл большую тетрадь и что-то записывал в ней карандашом. Юрка вздохнул с облегчением, наконец-то выполнив все задуманное до конца.

- А для чего вы это записываете?

- Знаешь слово такое «послушание»? Не том в смысле, что ты сам неслух большой, судя по всему. Без разрешения старших сюда явился? И не прикидывайся, я же вижу, а то с лекарем бы пришел.

Что за странные люди – монахи? Теперь юный собиратель видел, что они совсем другие, необыкновенные какие-то. И травки у них растут, как нигде больше! И живут на острове зачем-то.

- А почему вы живете так далеко? Добраться до вас трудно... Жили бы с нами, вместе-то удобнее.

- «Вы не от мира, но я избрал вас от мира...» Или попроще: будь в мире, но не от мира. Понял что?

- Не-а. – покачал головой Юрка.

- Мы специально удалились от людей, но не в изгнание, то есть не подальше от вас, но ближе к Богу. И если мы находим Его здесь, так тому и быть. Значит, Он сам того захотел, и не нам с Ним спорить...

- Бог ближе к острову? Почему он прячется от людей? – смутное понятие о религии, усвоенное в детстве, бродило в голове, но знаний явно недоставало для богословских рассуждений. Тем более, поговорить Юрка хотел совсем не об этом. Казалось, с ним ведут какую-то игру, испытывают, и он должен обязательно довести дело до конца. Как преодолел страх в пути, как вообще решился прийти сюда. Интересно было – жуть! И он не жалел ни об одном приключении, даже беседа с отшельником казалась частью всего этого.

- Бог везде, но путь к нему у каждого свой. А место…. не мы выбирали. Место Он нам сам указал. Образ Божьей Матери на скале видел?.. Ладно, не затем ты здесь, спасибо за рассказ. Я не знал, что люди видели такое, и теперь летопись сохранит твои слова.

- А приходите и вы к нам! Ну, если можно, конечно... – Юрка покосился на потолок, будто оттуда должны немедленно раздаться руководящие указания свыше, как Дядька учил его уму-разуму.

- Может, и придем, – отшельник улыбнулся. – Я давно не был в миру. И был от него так далеко... Как не был никто другой среди живых.

Отрешенные темные глаза будто поглотили свет лучинок, снова показалось: летописец чем-то отличается от прочей братии, и не только тем, что он чуть моложе других монахов обители. После хрупкого старца и бодрого деда-рыболова этот больше напоминал охотников деревни, сильных и несломленных прожитыми годами, лес только закалил их и сделал крепче, как дерево мореное.

- А пока тебя провожу, старец и травок собрал уж, наверное. И поесть на дорожку будет. Утром пойдешь, переночуешь у нас, кто тебя в ночь по лесу-то отпустит?

Отшельник встал, взгляд Юрки заметался по книжным полкам. И пользуясь задумчивостью хозяина, он вытащил втиснутый между книгами маленький блокнотик. Ну, не насовсем же, он обязательно вернет. Утром, все равно ночевать тут придется...

Брат Иоанн, как узнал теперь юный собиратель, звали дедушку с лодкой, унес с собой лучинку, пожелав спокойных снов и осенив крестным знамением. Юрка пристроился у оконца и рассмотрел обложку блокнота, на ней была какая-то картинка: будто бы глобус, как в школе, а рядом с ним странная штука, похожая не то на необычный самолет, не то на флюгер из решеток, какой на крыше избы старосты установлен. Чтобы не гадать о непонятном, парень аккуратно, чтобы не измять, открыл блокнот. На пожелтевших страничках было что-то написано чернилами, но тем же четким разборчивым почерком летописца, удобно читать, ночь светлая. Записи оказались совсем короткими, видно, когда-то там были проставлены и заголовки-даты, теперь тщательно зачеркнутые и названные по-новому...

За три дня до дня…

Вот и станция. Как передать ощущение простора после тесной кабины «Союза»? Это как если бы тебя связали и посадили в тесный ящик, да ещё втиснули рядом двух таких же страдальцев. Конечно, потом просторы отсеков МКС покажутся раздольным полем. Хорошо, что стыковка проходила по короткой шестичасовой четырехвитковой программе… Как раньше по двое-трое суток слетались, не пойму. Я бы не выдержал. Короткая двухнедельная программа, слишком насыщена, да и хозяева новичкам покоя не дают. Никогда бы не подумал, что в космосе процветает дедовщина. Понятно, что им после трёх месяцев надоела монотонная работа, только нам, а особенно мне, как перворазнику, всё в диковинку. Невесомость превращает обычные движения в необычную и замысловатую игру. Но больше всего меня потрясла Земля. Этот огромный голубой шар, величественно поворачивающийся под тобой... И мне, смею надеяться, просвещенному в вопросе притяжения космических объектов, почему-то хочется поискать ниточку, на которой этот шар висит. На него смотреть никогда не надоедает. Командир уже пару раз оттаскивал меня от иллюминатора. И сам, несмотря на то, что работы всегда невпроворот, замирал, глядя, как белые барашки циклонов крутят свою карусель, а на ночной стороне плетут светящуюся сеть электрических огней неугомонные люди..

За два дня до дня…

Наш дружный коллектив теперь состоит из трёх русских, двух американцев и канадца. В старом экипаже пара американцев возглавляется нашим командиром. Новая экспедиция привезла канадца. И хотя де-юре он не принадлежал к славным юнайтетам, астронавты сразу уволокли его к себе на модуль. Что тут скажешь: хоть бедный, но всё-таки «родственник». Мы, несмотря на то, что летаем вместе уже больше десяти лет, да и говорим практически на смешанном русско-английском, друзьями так и не стали. Всё равно сохранились какие-то тайны и недомолвки. В тех редких случаях, когда наши космонавтам удавалась попасть на американский модуль, те смущённо улыбаясь, убирали планшеты с документами в сейф, да и панель прикрывали какой-то пластиковой папкой на зажимах. Нам на нашей «Заре» ничего не жалко – смотрите, сколько влезет. Всё равно не разберётесь. Командир, когда великий союз объединенных североамериканцев удалился, со смехом рассказал, как он на мониторе специально оставил формулу с введённым в неё загадочным словом, в которой участвовали икс, игрек и ещё одна малопонятная для них славянская литера. А потом тихо смеялся, пока астронавт, озираясь, как шпион, переписывал её на свой планшет. Скучать практически некогда, но в эти редкие моменты каждый веселится, как может.

За один день до дня…

Астронавты заперлись на своём модуле. Вначале это развлекало. Командир сказал, что с ними такое случается, если с их ЦУПа поступают секретные данные. Плохо, что когда у них связь – мы вне зоны, и надо ждать ещё минут пятнадцать, пока не влетим в наш сектор. Один раз показался канадец, покосился на нас, как на чумных, и уполз за герметичный люк «Юнити». Только затворы щелкнули. Сильное ощущение, что они против нас дружат. Когда же наш ЦУП отзовётся? Вот, наконец… позывные раздаются в замкнутом помещении модуля. Голос дежурного тревожный. Рассказывает о нагнетании мировой обстановки, о возможной войне. Понятно, что американцы зашевелились – какая же война без них. Вот уж каждой бочке затычка, ничего не скажешь. Ну и пусть сидят, нам без них спокойней. Мало ли, устроят ещё «Starwars». А тогда мы им локальную партизанскую войну организуем, в масштабах орбиты, с боевыми вылазками – нам не привыкать.

День…

Вспышки белого огня видно даже отсюда, такие маленькие, как пятнышки на темной поверхности, похожие на капли побелки на стене. Потом они темнеют, пламя, остывая, обретает красный цвет, угрожающий, тревожный, и всё застилает черная взвесь, она поднимается вверх, полностью скрывая происходящее внизу. Темных пятен много, очень много... Голубая поверхность становится серой. Я пытаюсь осознать то, что вижу и не могу.

Все прильнули к иллюминаторам, не веря собственным глазам. Им невозможно поверить! Такого не бывает! Не должно быть. Никогда. Но я вижу это и все еще надеюсь, что мне снится страшный сон. Галлюцинация не бывает массовой даже в космосе. Сюда не посылают людей, которые способны видеть не существующее в реальности.

Дым и пыль расползаются, опоясывая Землю, или это ее вращение создает такой эффект? Она пытается сбросить это с себя, избавиться, но мгла окутывает планету почти ровными полосами. Мы еще видим просветы, ядерные грибы не растут на мирных землях. Но боюсь, скоро голубой шар внизу станет совсем серым. Только полюса чистые и белые, какими они были до нас. И останутся после. Всё, шутки кончились.

Это был день первый. Первый день...

День второй…

Недавно казалось - наши глаза подводят нас, теперь и слух подтверждает: мы одни. Тишина в эфире, Центр молчит. Никто не отвечает на наши запросы. Если внизу остались живые, ничем не помогут нам. Они сами сейчас взывают к небесам о помощи... А тут только мы, еще более беспомощные и потерянные.

Американский модуль открыл свои двери. Они тоже хотят видеть других людей, ведь так страшно остаться в одиночестве посреди бесконечного черного холодного пространства. Беда у всех одна. И мы не знаем, кто виноват. Какая теперь разница, если кроме дыма и пыли внизу ничего нет? Центр Хьюстона тоже не подает признаков жизни. Мы в одинаковом положении, может быть, вместе нам будет легче что-то придумать? Командир покосился на кобуру на поясе у американца и демонстративно положил свой «макаров» обратно в «аварийку». Унас и так времени мало, и незачем ускорять процесс. В отличие от тех, погибших внизу, где смерть пришла неожиданно, мы точно знаем день и час, когда закончатся ресурсы станции. Бортовой компьютер - хороший предсказатель. Сначала иссякнет вода и закончится еда - их всего на пару месяцев, затем - воздух, точнее кислород и кассеты регенерации, а потом и топливо. Без топлива станция не сможет корректировать свою орбиту, начнёт терять высоту, и через пару лет, то, что не сгорит, рухнет на пустую землю, образовав ещё одну воронку на поверхности. Хорошо, что мы всего этого уже не увидим.

День третий…

Эксперименты еще не свернуты, наверное, чтобы дать людям иллюзию какой-то цели. Но командир экипажа нас недооценивает. Не знаю, здоровый ли это смех, когда начинают подсчитывать энергетическую ценность протеина в лабораторных животных и растениях. Во всяком случае, люди не падают духом, если еще способны шутить.

Я почти ничего не записываю на бумагу, просто пытаюсь разложить важные мысли в собственной голове. Только самые важные.

День четвертый…

Нам кажется, что внизу остались выжившие. Конечно, есть дикие места, которые и бомбить-то не собирались. И человек еще не умеет уничтожать планеты.

Серая пелена закрыла Землю, если где-то еще светятся огни, то отсюда их уже не видно. Эфир молчит… на всех частотах только треск «белого шума». Действительно, если его слушать долго, то начинаешь слышать голоса погибшего мира. Чтобы не сойти с ума, к радиостанции ходим по очереди.

...

День №...

Я знаю, какой сейчас день, но мне надоело их считать. Говорят, что иногда подсчет превращается в навязчивую идею. Мы ищем у себя и у других признаки ненормальности, все боятся каких-то хитрых синдромов, которыми пугали нас врачи на Земле. Но кроме тоски по дому, общей для всех, не ощущаем ничего. А это не патология, странно, если бы мы не чувствовали ее.

Бортовой компьютер в состоянии рассчитать параметры для посадки, нам это по силам, только никто не думал, что когда-нибудь понадобится. Для этого существовал всемогущий Центр. Никто не сомневается в необходимости, но мы не можем выбрать место. Кто-то хочет поближе к дому. А кто-то ищет чистую землю. Чтобы начать всё заново? Разве это возможно? Стоит ли совершать посадку вблизи крупного города, где зашкаливает радиационный фон? Или лучше приземлиться в безлюдной тайге, где теперь наступает зима посреди календарного лета? Вопросов у нас много, и мы не знаем, как их решить. В этом нам бортовой компьютер не помощник. Он не предназначен для таких задач.

…

Назову всё-таки. День двадцать седьмой.

Я долго ничего не записывал. Трудно передать то, что мы пережили. Но после всех споров наши экипажи решили разойтись. Каждый своей дорогой... У нас три корабля. Два «Союза» и американский «Dragon». Грузовой «Дракон» не предназначен для спасения экипажа, и в него сгрузили всё самое ценное - документы (результаты экспериментов, схемы станции – это теперь может никому не понадобиться, но все же наши труды). Рассчитав орбиту, мы решили посадить его в Антарктиде, чтобы потомки, вскрыв капсулу через года, а может, и века, оценили масштаб нашей тупости: достигнув таких вершин, разрушить своими руками всё до основания. Оставшееся снаряжение поровну распихали по кораблям. Мы не знаем, куда летят американцы – они скрыли координаты посадки, да, честно говоря, нам всё равно. Пожав друг другу руки, попрощавшись, расплылись в разные стыковочные узлы. Мы рассчитали посадку в районе Алтая, кажется, в том районе взрывов не наблюдали, а если есть где выжившие, то только в таких глухих местах.

«Союз» отстыковался от МКС. С противоположной стороны от станции отходил второй «Союз» американцев. Я мысленно пожелал им удачи. Что нам делить? Мы теперь не враги – мы пострадавшие. Каждый выживший имеет своё право на удачу, где бы он ни был.

Второй день на Земле.

Уже второй… в первый день дел было столько, что сесть и сделать запись было просто некогда. При посадке автоматика сработала штатно, и мы опустились, как на мягкую подушку. Место для посадки выбрали вполне удачно. Долина меж высоких горных кряжей сохранилась так, словно и не было никаких ядерных ударов по всей планете. Небольшая, но быстрая горная речка давала нам питьевую воду, а запасов провианта должно хватить еще на неделю. Но это, пожалуй, и все хорошие новости.

Место абсолютно безлюдное, а нам, как никогда, нужна помощь. Командир очень плох, почти полгода на орбите, несмотря на усердные тренировки, это не могло не отразиться на его здоровье. Он требует длительной реабилитационной программы в условиях высокотехнологических медицинских центров, а у нас из всех удобств только палатка из парашюта, да бортовая аптечка. Нам немногим лучше – мы вдвоем с бортинженером еле вытащили его из спускаемого аппарата, после чего целый час обнимали родную планету не в силах подняться на ноги.

Теперь у нас есть костер, палатка, в которой на куче лапника лежит командир. Я не медик, но, по-моему, у него жар. Когда вытаскивали из корабля, мы его не удержали, и он упал… Космический остеопороз, будь он неладен. Мне кажется, он сломал бедро… Дышит очень тяжело, может, и ребра… Владимир, наш бортинженер, забрал пистолет и пошел вниз по течению реки искать людей, а я остался с командиром.

Третий день на Земле.

Владимира нет уже больше суток. Я пускал сигналки, но вряд ли они поднимутся выше окружающих нас гор. После очередной ракеты командир вдруг шевельнулся за моей спиной, чем напугал меня до чертиков.

- Уходи, Юрка, не сиди со мной. Со мной все кончено, я не выкарабкаюсь.

Последние несколько часов он только стонал, не приходя в сознание, а тут… я обернулся от неожиданности и наткнулся на его осмысленный лихорадочный взгляд. Нет, уходить я не собирался. Надо дождаться Владимира, ведь прошло не так много времени, и он не мог нас бросить.

Четвертый день на Земле.

Командир опять впал в беспамятство. Мне же, напротив, каждый день прибавлял сил. Я уже не чувствовал себя беспомощным младенцем. Дел было немного: собрать дрова да поддерживать огонь. Сильно не устанешь. По-моему, антибиотики делают свое дело. Командир стал дышать уверенно, и жар спал. Хотя в сознание с того момента, когда он меня напугал, так и не пришел. Владимира все еще нет. Он уже должен был бы вернуться – с помощью или без…

Пятый день на Земле.

Командир умер! Я пропустил этот момент. Наверное, заснул возле костра, а когда подошел к нему – тот уже не дышал. Теперь меня ничего не держит в этой долине. Я похоронил его в скафандре. Пришлось потрудиться, чтобы натянуть «Сокол» на мертвое тело, но я считаю, что он этого заслуживает. Вот и всё, я выполнил свой долг. Я оставляю этот уютный уголок, ставший склепом моему командиру. Когда-нибудь я сюда вернусь. Когда-нибудь…

Восьмой день на Земле.

Я нашел Владимира. То, что от него осталось. Разодранный окровавленный комбез с эмблемами нашего экипажа, бесформенные куски мяса да порванный рюкзак. Надеюсь, что он сорвался с высоты, и уже потом дикие звери нашли его. Хоронить было уже нечего. Мои запасы пополнились пистолетом с небольшим боезапасом. Спасибо тебе, Володя, за последний подарок. Вот я и остался один. Последний, кто видел небеса обетованные.

…

Я не знаю, сколько прошло времени. Судя по отросшей щетине, больше месяца. Я вышел к людям! По всем законам я должен был сгинуть в горах: сорваться в пропасть, меня должны были сожрать хищники, но я вышел. Наверное, я бредил, потому что не помню, как очутился тут. Вокруг меня люди одетые в черные хитоны. Инок Еремей объяснил, мне, что я в монастыре на острове Патмос. Меня нашли в лесу, обессиленного, на последнем издыхании. Наверное, это искупление – спуститься с небес, чтобы очутиться в монастыре.

Дальше шли чистые, ничем не исписанные странички. Юрка подумал, что летопись далеко не окончена, а продолжается в толстых тетрадях, как та, что лежала недавно перед отшельником. И он так и остался далеко от мира, на этом святом островке, далеком и почти недосягаемом, как космический корабль, где люди в полном уединении также делают свою работу, необходимую всему человечеству, растят лекарственные травки и просят у Господа благословения для всех выживших. Не все слова были знакомы, но даже рожденный в глухой тайге парень почти все понял, пусть даже и по-своему. И бережно закрыв блокнот, Юрка посмотрел в окно, светила почти полная луна, озарявшая зубчатую кромку леса и гор. Теперь он знал, где находятся те самые небеса обетованные: далеко-далеко, в черной пустоте, откуда Земля кажется маленькой, а Луна большой, куда всегда стремился человек, и где с божьей помощью смогла раскинуть серебристые крылья солнечных батарей международная космическая станция. И если кто-то побывал там, то обязательно захочет вернуться обратно. Надо только очень сильно захотеть... и можно когда-нибудь полететь даже на небеса!

Лес

Он шел по мягкому мху, приятно пружинящему под ногами. Каждый шаг был легок, казалось, что можно оттолкнуться от этого зеленого ковра и медленно парить над ним, изредка касаясь кончиками пальцев толстых стволов вековых деревьев. А воздух, Боже, как же легко дышится без противогаза! Кругом по своим делам снуют какие-то мелкие насекомые, но им нет до него дела. Им он не интересен. Вот, басовито и сердито жужжа, его облетел какой-то мохнатый шарик, на несколько секунд завис над голубым цветком, словно оценивая его на предмет вкусности и, мгновенно спикировав, плюхнулся прямо в центр соцветия. Человек аккуратно обошел питающееся нечто. Густой лес нравился ему. Раньше он тут уже бывал, когда-то давным-давно… в детстве… в своих снах. И, хотя, он никогда его не видел, был почему-то уверен, что лес выглядит именно так.

Пробуждение. Будто тумблер повернули в голове. Без всякой дремы или потягивания. Хлоп, и я, опять, «спеленатый» по рукам и ногам, лежу в тесном бетонном коробе. Душный противогаз перекосился, но снять его нет никакой возможности: левая рука, запуталась в ремне автомата, который прочно придавила бетонная плита. Кисть словно привязана к ней, а правая, свободна, но единственное, что я могу сделать, это пошевелить пальцами. Как я попал в такую ситуацию? Сам виноват. Какой черт понес меня в этот дом. Ведь наша группа уже не раз обходила его стороной, а командир, при каждом выходе, бросая взгляд на перекосившееся строение, удивлялся: «Глянь-ка, ещё стоит». Посмотрит с завистью на вывеску аптеки, развернётся к ней спиной и поведёт отряд в другую сторону. Вот, чего меня понесло сюда? Даже осмотреться не успел – только зашел, треск грохот и темнота. Сколько я так уже лежу – час, два, день? Страшным толчком закинуло в эту пустоту под массивной плитой. Нет возможности даже пошевелиться. Пять сантиметров сверху и столько же справа, вот и всё моё жизненное пространство. «Меня откопают. Обязательно откопают». Убеждаю я сам себя, но тут же сам себе и отвечаю: «Кто? Никто не видел, как я зашел сюда. Для всех это ещё один рухнувший дом, которых теперь в городе полным-полно». От этой мысли становится страшно. Ужас и осознание непоправимости произошедшего наполняли меня, словно пустой сосуд – тонкой струйкой, но неизбежно… под самое горлышко. И тяжесть этого давит на грудь, сжимая сердце. От страха показалось, что плита опустилась ещё ниже, и уже прижала грудную клетку, выдавливая из неё остатки воздуха. Я заорал, что было сил. Бетон «испугался» и отступил на прежнее место – после крика дышать стало полегче. «Лучше бы меня сразу раздавило, как никому ненужную крысу. Хрясь, и всё!..»

Очень хочется пить. Значит, я лежу в своем склепе уже больше восьми часов. Губы пересохли, а язык превратился в большой, прилипающий к нёбу кусок мяса. Фляга с живительной влагой висит на поясе, но дотянуться до неё нет никакой возможности. Двадцать сантиметров такие же непреодолимые, как и двести метров до вестибюля станции. Всего-то и надо, приподнять плиту на пяток-десяток сантиметров, и всё… как надо мало для счастья. Это был бы уже простор, было бы движение, но, зачем мечтать о несбыточном – преграда не сдвинется ни на миллиметр вверх. А если в бок. Я пошерудил пальцами, пытаясь выгрести из-под кисти строительный мусор. Разодрав их в кровь, уперся в точно такой же монолит, как и тот, что крышкой гроба висел надо мной. Устал! Надо отдохнуть. А потом снова попробовать… Надо освободить левую руку, над ней будто бы больше места, и тогда…

Он опять шел по лесу… Единый живой организм обрадовался его возвращению и приятно щекотал лучиками, пробивающимися сквозь кроны деревьев. Сверху во все голоса мелодично пели небольшие пернатые существа, перепархивая с ветки на ветку. Ветерок ласкал свободно дышащую кожу, а под ногами шуршала листва. Он шел босиком по ней, но это было приятно. Мягкий мох и теплые влажные листья. Захотелось остановиться и сжать пальцы ног в кучку: загрести ими эту теплую массу. Маленькое насекомое, противно пища, облетело его вокруг и уселось на правую руку. Он с интересом наблюдал, как оно топчется по коже, словно

выбирает удобное место. Что же этот уродец собирается сделать? Маленький тонкий хоботок воткнулся в кожу, и кисть прострелила боль.

Чёрт, что это? Правую руку прострелила дергающая боль, вырвавшая меня из небытия… почему из небытия, она вырвала меня из моего уютного теплого ласкового леса и вернула в этот тесный удушливый ад. Сколько я был без сознания? Минуту… час… в пальцах нестерпимо дергало. Это инфекция. Значит, прошло не меньше пары часов. Пить не хотелось, но было ощущение, что челюсти и язык настолько ссохся, что превратились в единое целое, срослось в монолит не хуже той плиты над головой. Теперь, даже если удастся дотянуться до фляги, стащить с себя противогаз, то, как влить её содержимое в это… то, что раньше называлось ртом? Я закрыл глаза, с надеждой вернуться в лес. Нет… пульсирующая боль не отпускала, возвращая в реальный страшный мир. Одно успокаивает, умереть от заражения крови я не успею, скорее всего, меня доконает обезвоживание. Я скосил глаза на левую руку. На удивление я её увидел. Прямо над неподвижной кистью сквозь узкую щель пробивался свет. Свет, значит наверху уже день… смешно. Какая мне теперь разница. Пыльная рука перетянутая, как удавкой, перекрученным ремнем, торчит на свету из-под плиты, как зов о помощи. Но никто не придет на него. Никому нет дела до бедной, попавшей в капкан особи исчезающего вида. Некому сделать последнюю запись в «Красной книге»: «Человек. Количество оставшихся особей данного вида три тысячи сто сорок восемь». А потом, посмотрев на торчащую из руин руку, сделают пометку: «А, нет, извините, три тысячи сто сорок семь». Мне стало чертовски обидно, за эту вычеркнутую единицу. «Почему именно я? Я не хочу!» Что было сил, я потянул левую руку на себя, рискуя оставить кисть с той стороны ремня. Что-то хрустнуло, и рука отскочила, больно ударив локтем меня в бок. Я уже подумал, что кисть действительно оторвалась, но это был всего лишь ремень. Лопнувшее крепление, позволило праздновать мою маленькую победу, но она – эта победа, полностью сожрала все мои запасы сил, оставленные организмом на экстренный случай. Я лежал, тяжело дыша и проклиная всё: дёргающие пальцы, ноющий бок, отбитый локоть, пересохший язык. Я хотел в лес. Словно сжалившись, он меня милостиво впустил в себя…

Теперь он шел по опушке. С одной стороны стеной стоял зеленый кустарник, за которым возвышались исполинские желто-коричневые стволы сосен с длинными зелеными иголками, а с другой стороны открывалось бескрайнее поле. Высокая трава доходила почти до плеч и ласково колыхалась, гладя его избитое тело. Передвигаясь медленной походкой сильно уставшего путника, он сошел вниз с небольшого холма. Впереди заблестела водная гладь небольшого лесного озера. Он очень хотел пить. Просто нестерпимо. Пробравшись сквозь высокие камыши, подняв целую тучу камышового пуха, он упал лицом в воду, глотая спасительную влагу. Озеро ласково обволокло его, словно лоно матери. Водоросли оплели ноги и мягко, но настойчиво потянули в глубину. Он нашел своё место, был частью его и никуда не хотел уходить.

Вода лилась в пересохшее горло, отзываясь в каждой клеточке - мозг просто вопил от счастья. С трудом я разлепил веки.

- Очухался?

Надо мной склонилось лицо нашего командира

Я кивнул. Из горла вырвался хрип мало чем напоминающий человеческую речь.

- Во-во. Вот это мы и услышали, даже подумали, может что-то новенькое появилось в наших окрестностях, а потом руку твою увидели, из-под плиты торчащую. Мы же тебя и не искали совсем. Больше суток назад сгинул, подумали, может, утащил тебя кто. И не надеялись. Скажи спасибо, что плиту приподняли, так что счастливчик ты.

Потрескавшиеся губы растянулись в подобии улыбки. Над головой проплывал закопченный потолок родной станции, стоял тяжелый запах немытых человеческих тел, чего-то сгоревшего и гнилого. Как это разнилось с тем светлым, живым, оставшимся там… в закоулках моей памяти. Это мой лес, я не собирался ни с кем им делиться. Моё личное убежище. Там где я чувствовал себя дома… а не тут - среди этого подобия жизни.

Нет, счастливым я себя не чувствовал… Я хотел обратно в лес. Очень хотел!

Клутой сталкел

На пороге комнатушки, служившей на станции подобием казармы, появился паренёк лет пяти-шести. Нервно поежившись под суровыми взглядами крутых бойцов, называющих себя гордым и звучным именем сталкеры, он почесал ногу и нервно поправил игрушечный автомат за спиной.

- Чё тебе, пацан? Потерялся что ли?

Мальчик вытер грязной ручонкой сопливый нос, отчего размазал грязь по лицу ещё больше, и гордо подняв рыжую головёнку, с вызовом произнёс:

- Здлавствуйте, меня зовут Федя Смелёв, можно плосто Cмель – это муха такая, больсая и полосатая… и ещё мохнатая. Папка лассказывал, больно кусается – залаза. А имя обычное, мне нлавится. Хотя, конечно, длазнятся: «Федя съел медведя». Особенно Васька. Поэтому лучше Cмель, Точнее, длазнились - те, что навелху остались. А я тепель тута... внизу. Я вызывший. Ничего себе так титул - ВЫЗЫВШИЙ. Хотя, ничего особенного для этого мила. Здесь все вызывшие. Ну, и я тоже. Одно меня отличает - мне пять лет, а я клутой стакл… сталкел.

Этот монолог вызвал у мужиков непроизвольную улыбку и изумление, которое было сродно ощущению от лицезрения говорящей табуретки

- Смейтесь-смейтесь. У меня и автомат есть. Ну и что, что иглушачный. Зато я его в бою добыл, на повелхности… в битве с этими… как их… металлами… не-не, менталами.

Командир, пытаясь проглотить смех, с трудом сдерживая растягивающиеся от непроизвольной улыбки губы, подвинул стул и, усевшись напротив пацана, с усилием произнёс:

- Так ты же нам расскажешь о своих подвигах?

- А чё не лассказать - ласскажу. Я, можно сказать, голжусь – это ведь подвиг! – Посмотрев на активно кивающих, как ученые слоны, бойцов, которые уже не в силах были произнести согласие вслух, чтобы не заржать во весь голос, он начал.

- Дело было так. В своём ладужном плошлом я находился в детском садике. Ну, туда всех детей сдают, чтобы взлослые от них могли на лаботе отдохнуть. Вот меня тоже сдали. Мамаша, цалство ей небесное, кинула меня на воспитательницу и побезала бабло залабатывать, так она всегда говолила. Далось ей это бабло, была бы лядом, я б и её спас, мне-то что - от меня не убудет. Воспитательница, дула, вцепилась мне в луку. Можно подумать, что я за мамкой побегу. Да если я захочу, меня никакие луки не уделжат. Ну, я поупилался чуток, для имиджа, а потом думаю: «Зайду, пожалуй, на минутку, у нас вчела с Васькой лазговол плелвали и лазвели в лазные углы». Как бокселов – это дядьки такие, котолые молды длуг длуг бьют, я с папкой как-то смотлел. Во-от, так о чём это я, а да…. Ластащить-то нас ластащили, а победителя не объявили, на этом схозесть с боксом и кончилась, вот я и лешил, лаз уж так всё холошо складывается, надо эту вопиющую несплаведливость исплавить.

Тока я окинул взглядом поле будущей битвы, Ваську-то ещё не пливели. Думаю: «Воще плилично, можно выблать диспозицию выгодную». И стал плодвигаться поблизе к кубикам – с них и начну, пожалуй. Ничего, что пластамасса…пасла… ничего что мягкие, зато очень холошо плямо в бубен можно запустить. Тут-то всё и началось.

Загудело… сначала далеко-далеко, а потом всё близе и близе. Воспиталка сидит, ну, дула дулой. Глаза клуглые, как будто какать хочет, а голшка нет, молда белая. Смотлеть плативно. Я вот и думаю: «На такую понадейся так и сгинешь не за глош». Спасибо папке. Он у меня вызывальсик.

- А кого он вызывает? – Командир только конвульсивно подергивался на стуле, украдкой вытирая слезу.

- Да никого он не вызывает, вызывальсик – это тот, кто зывёт всегда… или везде, я в этом ещё не лазоблался. Но, не важно, он мне говолил: «Сынок, если ты силену, ну это гуделка эта, услышишь, то беги слазу в подвал и там пележидай невзгоды». Я не знаю, что такое невзгоды, но, навелное, что-то о-очень неплиятное – хуже, чем лемнём по попе, что даже папка этого сильно опасался. Я, значит, как мне ладитель и советовал, так слазу и побежал. Воспиталка меня только взглядом пловадила, а со стула так и не встала, видимо сильно её плипёло. А лядом с ней соблалась вся наша ватага. Машенька с большим белым бантиком на всю её голову, Ванечка, ну и длугие мне неинтелесные личности. Я говолю им: «Ну что так и будите сопли жувать и слёзы на кулак наматывать, видите воспиталка в неадеквате». Смотлю а эти, длузья называются, молгают лупалками, и к ногам этой «статуи» жмутся. Колоче, плюнул я на них и ломанулся из глуппы по лестнице в подвал. По пути плихватил олужие…

Командир с мученическим выражением лица указал на игрушку за спиной у паренька.

- Ага, вот этот автоматик. «Каласник»… Он пульками стлеляет пламсстма… плассмаст… не твёлдыми. Я раз Ваське в глаз засветил, так такой синяк был, любо-долого было посмотлеть. Вот я и лешил, что олужие мне не помешает. Мало ли что, вдлуг мутанты или эти… как их, а да, зомбы.

Забился я в угол, за скафом с тляпками и вёдлами, автомат перед собой выставил. Думаю, кто из этих нелюдей сунется, слазу в глаз, как Васька, и получит. И когда уже лешил, что пливиделось мне что-то с недосыпа, мамка-то в садик лано подняла, загломыхало так, что аж уши заложило, а свелху, смешно щекоча, за шиволот что-то посыпалось. Навелное, это невзгоды мимо плоходили.

Как невзгоды эти плошли, стало так тихо-тихо. Только где-то свелху что-то тикало и блякало. Подоздал я для велности, чтобы невзгоды подальше отошли, да и вылез. Дай, думаю, в глуппу зайду, всё-таки Машка мне нлавилась. Да и Ванька, хоть и писается в кловать, пацан конклетный, и конфетами делится. Не по-сталкелски это - длузей блосать, лаз уж я выблал это телнистый путь.

Остоложно заглянув в глуппу, я обомлел. Последи комнаты сидела воспиталка, с такими же большими и клуглыми глазами, как и ланьше, а воклуг ласселись на голшках все мои дети. И глаза такие же, тоже большие и клуглые, и на меня все смотлят… Мне так плохо-плохо стало и даже тоже какать потянуло. А в голове голос воспиталки: «Иди сюда, к нам, садись на голшок. Тебе с нами будет холошо». Всё, вижу невзгоды эти их уже в мутантов плевлатили… в металл… в менталов. Я сначала подумал, чего они на голшках-то? А потом догадался, они, когда какают, тузатся сильно, и кловь к голове плиливает, и они менталят лучше. Усиленные менталы какие-то! Видит главная мутантка, бывшая воспиталка, что не поддаюсь я её телепатии, и лешила действовать по-длугому. Моя возлюбленная поднялась и, склонив голову с огломным бантом, плотянула ко мне луки. Этого я уже утелпеть не смог, как дал ей пликладом по бантику, а в воспиталку выпустил всю обойму пулек. Та аж почелнела от такой наглости. Но не стал я дожидаться, пока она мои мозги в кашу плевлатит. Плипустил так, что только пятки свелкали, даже сандалик потелял. И бежал так, пока не доблался до вентиляции метло.

Вот… -Мальчуган замолчал и ещё раз размашисто вытер нос. - Тепель я здесь и плошу плинять меня в вашу глуппу сталкелов, потому что я клутой сталкел.

Командир вытер выступившие от долгого смеха слезы и, ещё раз оглядев паренька, произнёс:

- Понимаешь, Федя, взять мы тебя в свою группу не можем из-за возрастного ценза. – Видя, что малец непонимающе моргает глазами, добавил. – Мал ты ещё пока для настоящих операций. Хотя вижу, что парень ты боевой. Правда Шмель тебе для оперативного псевдонима как-то ещё не подходит. Ладно, решено, берём тебя на довольствие в качестве воспитанника, сына полка, так сказать. И звать мы тебя будем Муха.

Всё на кону

- Руки в гору! Так, олень, откудова прем? – Голос был хриплый, хозяин его слегка пришепелявливал, что говорило о неполном комплекте зубов. Самодельный прожектор осветил мою высокую крепко сбитую фигуру, и было ощущение, что я стою голый в женской бане. Грозно заклацкали затворы оружия.

Вот не люблю я, когда в меня стволами тычут. Была б моя воля, я б этому разговорчивому зубки еще больше проредил, но не для этого я в славный Китай-город прибыл… есть у меня дельце… дело… да что там, делище, от которого зависит всё, точнее, вся моя долгая счастливая или короткая и не очень, жизнь.

- С Кузнецкого я… Кузнецом кличут… мне к пахану вашему. – Я опустил спортивную сумку под ноги и послушно поднял руки, показывая, насколько я миролюбив и покладист.

- Волыны скинь под ходули. И греби сюда. – Шепелявый гоготнул, обращаясь к напарнику. – Слыхал, Кузнец с Кузнецкого, на большее фантазии не хватило.

Оружием раскидываться в нашем суровом мире не привык, поэтому, проглотив накатившую обиду, я опустил руки и, извлек «макарыч» за скобу. Вытянул его перед собой в одной руке, поднял сумку в другой и послушно поперся в свете луча прожектора к блокпосту, рисуя в голове картинки, как вбиваю в этого шутника остатки зубов и вколачиваю в его черепушку шнобель. Но это всё фантазии… ссориться на посту нельзя… если всё получится, выйдет задуманное, можно спокойно будет осесть на какой-нибудь тихой станции и доживать, сколько тебе отведено капризным существом в облаках.

Шепелявый предстал во всей своей красе. Как я и предполагал, на редкость уродливая рожа. Маленькие хитренькие глазки несоразмерно большой кривой нос на узком бледном лице, оттопыренные уши, да еще и щербатый рот – мечта дантиста. И вся эта красота нахлобучилась на маленькое тщедушное тельце, которое тонкими костлявыми пальцами вцепилось в грозный, как ему казалось, «калаш». Бить его сразу расхотелось, природа на нём и так уже отыгралась по-полной… без меня. «Ощупав» меня хитрыми глазками на предмет поживы, он наткнулся на мой хмурый взгляд и как-то сразу сник. Сдулся, как воздушный шарик. И чтобы окончательно угробить еще зиждившуюся надежду на хабар, я его добил.

- К пахану я… - акцентировал, как гвоздь вбил в гроб по самую шляпку. – Он меня знает. Скажите, Кузнец пришел… по делу.

Пацанчик сглотнул, задвигав костлявым кадыком, но потом, расхрабрившись, (в конце концов, он тут начальник) подбоченившись, каким-то фальцетом «каркнул»:

- Может ты еще и погоняйло нашего пахана скажешь?

Я улыбнулся мудрой улыбкой гуру, сверкнув в ответ своей щербиной, и многозначительно произнес:

- Конечно, знаю. Для вас он Король, а для меня Сергей Михайлович Корольков.

Парень совсем сник и, вздохнув, как больной бегемот, бормоча себе под нос, что-то типа: «шляются тут всякие, мешают нести службу конкретным пацанам», поплелся к аппарату. Долго крутил ручку телефона, после чего зачем-то дунул в трубку и заорал в нее так, что, наверное, было слышно на станции и без телефона.

- Але… бригадир? Это Шустрый с блокпоста на Кузнец…

Трубка кашлянула и гаркнула в ответ.

- Идиот, я знаю, что ты там. У меня же коммутатор. И не ори, оглушил совсем. Что у тебя?

Окончательно смутившись, Шустрый понизил громкость на пару децибел и проорал в трубку:

- У меня тут фраер какой-то. Говорит, что к пахану по делу. Кузнецом кличут.

- Погодь, сча справлюсь… - трубка замолкла и лишь изредка потрескивала.

Пауза затянулась, Шустрый косился на телефонную трубку так, как будто она его сейчас укусит, но, когда там послышалось характерное потрескиванье и голос, проворно поднес ее к своему оттопыренному локатору.

- Шустрый, слышь меня, пропусти.

- Ага, понял. – Ответил он, после чего осторожно опустил трубку на аппарат.

- Ну что, Кузнец, проходи. Только у нас вход платный. На общак. Мы ж приличная станция, а не анархисты там какие-нибудь. С тебя маслинка.

- Понимаю. – Я залез в карман и вручил шепелявому постовому отложенный заранее патрон.

Покосившись на напарника Шустрого, который по прежнему не отводил от меня ствол автомата, я засунул «макарыч» обратно за пояс, подхватил свою видавшую виды выцветшую от времени когда-то синюю сумку с надписью «динамо», и направился в сторону маячившего впереди света.

На выходе из тоннеля меня встречали. Возле крайней опоры стояли два здоровенных лося. Выше меня на полголовы, одетые в одинаковые некрашеные куртки из свиной кожи. Этакие молодые боевые кабанчики из элитарной пехоты Короля. Уважает меня Сергей Михайлович, целых двух громил выделил в сопровождение, значит, помнит еще мою тяжелую руку. Как это у них: респект и уважуха. Окинув взглядом с путей колоритных «близнецов», я закинул сумку на перрон и легко заскочил наверх. Пехота вальяжной развалистой походкой подрулила ко мне, инстинктивно заходя с двух сторон, беря в клещи. Один, наверное, старший, оценивающе прошелся взглядом по моей фигуре, и, хмыкнув, сплюнул зубочистку на грязный пол.

- Кузнец? – Не то спросил, не то констатировал он и, не дождавшись ответа, продолжил.

- Король велел привести.

- Сам дорогу знаю, негоже таких людей от дела отрывать. – Я закинул сумку на плечо.

- Этикет. - Старшой нагло улыбнулся, спокойно выдержав мой взгляд. – Дорогих гостей встречать положено. Так что придется потерпеть наш эскорт. - Второй в разговор не встревал. Скорее всего, по интеллекту в этой паре он был на уровне мозжечковых рефлексов и таких заумных слов на букву «Э» не знал, но, всё равно не спускал уверенного взгляда с гостя.

- Ну, раз этикет… ведите. – Протиснувшись между амбалами, я уверено направился в сторону переходов на параллельную станцию, где, как я знал, в одном из них и находилась резиденция Короля. Сзади, как две тени, следовали мои соглядатаи. Одного было бы достаточно, чтобы сопровождать целую колонну челноков, а тут двое. Народ передо мной шарахался, словно я чумной, прижимаясь к стенкам палаток и картонных домиков.

А на ступеньках стояли еще двое. У меня было ощущение, что моя свита меня обогнала. Я даже обернулся, чтобы удостовериться в ее наличии.

- Ребятки вас, что в одном инкубаторе выращивают? – Шутка вызвала довольные ухмылки у всех четверых.

Старшой, который самый умный, неопределенно кивнул. То ли моей шутке, то ли своим мыслям и ответственно произнес:

- Баул и волыну придется оставить тут. У нас правило…

Я огляделся. Оставлять сумку на ступеньках посреди Китай-города, это всё равно, что отдать ее первому встречному. На что боец на лестнице, поняв мои сомнения, благосклонно произнес:

- Не боись. Присмотрим.

Еще сомневаясь, что я правильно всё делаю, скинул сумку к ногам охраны, и, вынув из-за пояса пистолет, вручив его старшему, погрозив ему пальцем, мол, спрошу лично за каждую царапину. Под дружное ржание всех четверых поднялся по лестнице к сколоченной из досок стене, перекрывавшей проход. Дверь распахнулась, как будто изнутри за мной наблюдали (а может и так), и миловидная девушка приветливо улыбаясь, провела меня в апартаменты САМОГО великого властителя судеб Китай-города.

В глубине комнаты в кресле вальяжно сидел крупный мужчина. «Да-а, постарел Король. Где тот Серега Корольков, с которым мы встречались на ринге, страшно подумать, двадцать лет назад. Быстрый, резкий, опасный. Правда, что касается опасности, то Король сейчас более опасен, чем в годы своей юности, только бить он будет не сам».

- Что постарел? – Король как прочитал мои мысли. – Да и ты, Кузнец, уже не молод, хотя еще ничего. Смотрю, держишь себя в форме. Слушаю тебя. Только сразу к делу. Заботы у меня, сам понимаешь.

- Король. Дело у меня не хитрое. Сам понимаешь, - передразнил я его, - я боксер и пришел вызвать твоего чемпиона.

Взгляд Короля из задумчивого стал удивленным, а потом в нём заиграли смешинки, и он откровенно рассмеялся.

- Не, Кузнец, повеселил ты меня. Не в обиду. Боец ты сильный, но против Вала тебе и в молодые годы не выстоять, а уж сейчас… И потом, не забывай, это уже не совсем бокс. Или просто помереть красиво захотел?

- Не пугай, Король. Я правила знаю - уже десять лет в деле. Любой может вызвать чемпиона на бой.

- Вызвать-то может… - Король, задумался. – Только сумасшедших до сего момента не было. Приходилось уговорами для него спарринг-партнера выискивать. Ладно, по рукам. В конце концов, это твоя жизнь. Правила знаешь. За вызов ты должен заплатить двести патронов. Победитель получает два цинка – это четыре тысячи. Правила стандартные: десять раундов по три минуты или нокаут. Запрещены броски, все удары ногами и руками в пах, всё остальное разрешено. Без обид.

Правила я знал, они не сильно отличались от гладиаторских боев на красной линии или Ганзе. Поэтому я кивнул.

Получив номинальное согласие, Король ещё раз вперился в меня своими колючими глазами, как будто собирался найти подвох.

- Единственное, не пойму, зачем тебе всё это надо?

- На покой хочу уйти. Осесть на какой-нибудь заброшенной станции, восстановить ее и школу открыть. А для этого деньги нужны. Много денег. А не выйдет… что ж, красиво умереть на ринге тоже неплохой исход для боксера. Может, по старой памяти…

- Нет уже ни Андрюхи Кузнецова из «Динамо», ни Серёги Королькова из «Трудовых резервов». - Король задумался на секунду. - Хорошо. Патроны внеси в общак. Бой завтра. Надо арену подготовить. Можешь идти отдыхать, я распоряжусь.

Комната, которую мне выделили, была больше похожа на коробку из-под телевизора, как по размерам, так и по толщине стен. Правда, стоит отметить, что телевизор был достаточно большим. Раскладушка и грубо сколоченный табурет, вот и всё убранство. Я тяжело опустился на раскладушку и водрузил на табурет сумку. Оглядев свое наследство умершего мира, я раскрыл сумку… Форма: синие трусы и майка, боксёрки, пара эластичных бинтов, тренировочные перчатки-битки и красные боксерские перчатки. Всё сокровище, оставшееся мне только благодаря тому, что в тот день я ехал на тренировку. Вот ведь… так ничего и не нажил. С чем пришел в этот мир, с тем, в конечном итоге, и остался. Порывшись в сумке, достал из-под перчаток холщовый мешочек, туго набитый патронами, а на его место забросил свой «макарыч» и резким движением закрыл молнию сумки. Пересчитал содержимое мешочка – триста двенадцать патронов.

- Да, не густо. Не тяну я на богатенького Буратино, едва хватает на задуманное. - Сокрушенно произнес я себе под нос и, ссыпав свое богатство обратно мешочек, завязал тесёмки. – Ладно, что рассиживаться, назад пути уже нет.

Решительно поднявшись, я вышел из комнатушки на главную платформу. А там уже во всю кипела работа. Рабочие споро собирали основание ринга, собрав вокруг себя уже огромное количество зевак. Слухи расходились по Китай-городу со скоростью метропоезда. Все на станции живенько обсуждали личность сумасшедшего, вызвавшего их чемпиона на поединок, прикидывали предварительные ставки и исход боя. Большинство сходились во мнении, что будет нокаут в первом раунде, а если смельчака вовремя не вытянуть с ринга, то к третьему уже и убирать будет нечего.

Полюбовавшись на строительство моей плахи, я выбрался из толпы и столкнулся нос к носу со своим старым знакомым - Шустрым. Тот, видимо, уже сменился и решил тоже поучаствовать в этом празднике жизни. Увидев меня, он обрадовался, как родственнику, и чуть ли не полез обниматься.

- Здорово, Кузнец, так это ты вызвал Вала? Не, уважуха, конечно… ну ты, конечно, дал… да чокнутый ты, однозначно. – Эта смесь восторга, одобрения и осуждения была так естественна, что я даже стушевался чуток.

- И тебе тоже не хворать. Ты определись, а то я не понял, хвалишь ты меня или ругаешь.

- Да я сразу понял, что ты конкретный пацан, а не фраер там какой-нибудь, но это ж Вал! Он же знаешь… Он просто огромный. - Шустрый развел свои худые крегли, как будто попытался обхватить баобаб. - У него руки, как у меня ноги, а двигается он на ринге, как ветер. - Шустрый даже запрыгал на месте в слабом подобии боксерского степа и махнул пару раз руками, как в бое с невидимым противником.

Судя по демонстрации Шустрого, Вал был не таким уж и большим, очень костляв и весьма нескоординирован в движениях, в общем, не так страшен черт, как его малюют. Но я, почему-то, был склонен предполагать, что Шустрый, скорее всего по своей душевной доброте, приуменьшал мои проблемы.

- Ну, и что говорят букмекеры? - И видя, что Шустрый лупает гляделками, уточнил. – Ставки какие?

- А-а-а. Один к десяти, сам понимаешь, не в твою пользу. Я, вон, тоже чирик на Вала поставил. Хоть одну маслинку, но заработаю на тебе.

- Знатно, - хмыкнул я, включая в голове калькулятор. Получалось, что если я при данном раскладе поставлю оставшиеся патроны на кон, то при выигрыше получится ещё… больше тысячи. А при проигрыше я останусь на нуле. Останусь ли?… В глобальном смысле этого слова. Скорее всего, нет, поэтому и думать о проигрыше не стоит.

- Шустрый, а хочешь действительно подзаработать?

- А как?

- Будешь моим секундантом. Плевое дело. Водички подать, полотенчиком помахать во время перерыва. Плачу двадцать пять патронов.

Маленькие глазки пацанчика загорелись наживой, нос еще больше вытянулся, а лопоухие уши повернулись, как локаторы, и покраснели от возбуждения.

- Сто!

- Не, это ты загнул, максимум пятьдесят.

- Заметано.

- Хорошо. Отдам когда выиграю.

На хитром лице Шустрого отразилось разочарование всего еврейского народа.

- Не, так не пойдет, а если проиграешь?

- А проиграю, возьмёшь мой пистолет и сумку, они примерно столько стоить и будут, так что в любом случае ты в наваре. Ладно, ты тут размышляй, мне еще надо в общак за вызов заплатить, если надумаешь, завтра будь возле ринга.

Оставив Шустрого за непривычным для него занятием, я поднялся по ступенькам перехода на другую линию. Меня всегда поражала эта станция, еще во времена, когда через нее ходили поезда. Дело в том, что на ней поезда ходили в одном направлении, то есть линииперекрещивались, и чтобы перейти на другую ветку, достаточно было пересечь платформу. Наверное, эта особенность, отличная от всего метро, и дала толчок столь вычурному развитию цивилизации на ней. Всё здесь было изначально не так как у людей… не по-русски… одно слово - Китай-город.

Обнаружив дверь в стене, прямо по центру перехода с намазанной прямо по полотну черной краской надписью «ОБЩАК», я решительно толкнул ее и уперся лбом в ствол пистолета в здоровенной волосатой руке. Скосив глаза, я попытался обойти взглядом препятствие. Расфокусированное зрение не дало много информации – что-то большое в модной в нынешнем сезоне поросячьей куртке, поэтому я решил перейти на язык денег. Достал мешочек и потряс им перед обладателем волосатой руки и пистолета. Действие это произвело волшебный эффект. Пистолет и рука исчезли, а в фокус влезло широкое небритое лицо.

- Кузнец? Принес? Король меня предупреждал. Оставляй.

Меня поразили не столько внешний вид, сколько немногословность местного бухгалтера, прошу прощения, смотрящего за общаком. Я выложил оговоренные двести патронов, дождался накарябанной на клочке бумаги расписки. И с удовольствием вышел из помещения. Что-то я стал уставать от местных нравов.

Осталось еще одна мелочь. Вложить остатки денег. Букмекеров найти оказалось проще всего. Вернувшись на станцию, где собирали ринг, я пошел в ту сторону, где было больше всего народу. Молодой человек в чистенькой джинсовке, с тоненькими усиками а-ля мачо бойко принимал ставки и ссыпал патроны в ведро под ногами. Рядом стояли два громилы и развлекались тем, что отпихивали особо рьяных соискателей от столика. Пробившись к пареньку, я, пытаясь переорать гвалт, гаркнул: - На Кузнеца!

Установилась тишина, будто только что кто-то умер.

- На кого? – Усатенький решил переспросить, потому что поверить с первого раза не смог.

- На Кузнеца. – Произнес я спокойно и высыпал на столик оставшиеся у меня сто двенадцать патронов.

Паренек посмотрел на меня как на умалишенного, но деньги взял. Пересчитал и привычным движением сгреб всё в ведро, а мне вручил бумажку, на которой значилось «КУЗНЕЦ 112».

Вот и всё. Рубикон перейден, мосты сожжены. Один плюс - таскать две бумажки гораздо легче, чем мешок с патронами.

«Утро красит нежным светом…» Напевая навязчивую мелодию, я пересек станцию в сторону душевой. Всё-таки сказывается проживание в течении десяти лет по соседству с красной линией (Эта мелодия, звучавшая из перехода с Лубянки, будила меня каждое утро). Я постоянно ловил косые взгляды, бурча под нос песенку, пока чистил зубы. Да уж… неуместно… здесь скорее подойдёт: «С добрым утром, тётя Хая…» Если бы не моя комплекция и авторитет, то желающие получить ответ за попутанные рамсы выстроились бы в очередь. Но все уже знают, что Кузнец вызвал самого Вала, и стать на пути этого бесбашенного желающих особо не было.

Вытершись полотенцем, которое больше походило на чистую портянку, прочитал на соседней двери под надписью «Толчок», бумажку, которая была вырвана, скорее всего, из тетрадки в клеточку. Объявление гласило:

«Сходняк шнырей просит братву убирать за собой очко и бросать подтирку в алёнку, Урод засоривший очко будет отвечать перед паханом, несмотря на авторитет».*

* профсоюз уборщиков информирует..., засор канализации чреват проблемами перед начальством.

Улыбнувшись мыслям о том, что независимо от языка, на котором разговаривают на станции, люди, по сути, везде одинаковые, да и проблемы, по сути схожие, я вышел из помещения. Под дверями собралось, наверное, полстанции. На меня кидали взгляды, выдавая весь спектр чувств: от скрытого уважения до полного пренебрежения и вызова, тем самым, скорее всего, повышая собственную самооценку и оценку в глазах братвы. Но, несмотря на все эти понты, пока я там был, никто зайти в умывальню так и не решился.

До боя два часа - как раз на разминку. Много ли надо места боксеру для тренировки? Конечно, в идеале нужен зал для пробежки, тренажеры, груша, а если по минимуму, то достаточно и телефонной будки. Этим минимумом я и располагал. Пробежка на месте, растяжка, снова пробежка, отработка ударов, серий – время летит незаметно. Когда, циферки на станционных часах показывали, что осталось не так уж и много, дверь отворилась, и вместе гомоном собравшегося перед рингом народа, в комнатушку, пропахнувшую потом, влез мой шепелявый друг.

- Я уж думал, что ты не придешь. – Провел у него перед носом еще одну серию и остановился, накинув на плечи синее полотенце с белой буквой «Д». - Передумал, не позарился на мои несметные сокровища.

- Так это… Надо перед братвой было проставиться, а то они уже коситься стали, предъявы кидать. Так я им объяснил, что это только, как его, бизнес, во… но и на общак пришлось дать. Так что плата повышается до семидесяти маслин.

- Не, Шустрый, мне твои дела не интересны. Общак, дуршлаг, это меня не касается. Сговорились на пятидесяти патрончиках, значит столько.

У печали Шустрого не было границ, даже жалко стало парня. Очень он надеялся сбить с меня лишние бабосы.

- Да ладно, давай договоримся. Будешь хорошим секундантом, и я выиграю, можешь рассчитывать на премиальные. А проиграю, тогда за премиальные можешь считать билет в первом ряду.

Шустрый покумекал, отобразив весь мыслительный процесс у себя на лице, и улыбнулся очаровательной беззубой улыбкой. Что и говорить, если не у меня секундантом, то увидеть бой в первых рядах ему не светило не при каких обстоятельствах. Самые «вкусные» места займут авторитеты и бригадиры, а мелким шестеркам уготована галерка. Воспрянув духом, он оглядел меня в боксерской форме, наверное, прикидывая шансы моего выигрыша, и придя к выводу, что мне точно ничего не светит, алчно стал изучать содержимое моей сумки.

Я улыбнулся, больно уж явно у него в глазах стояла калькуляция, и решил отвлечь его от математических упражнений.

Намотав бинты на кисти, я указал ему на битки в сумке: - Приступай к своим обязанностям.

Неумело и неуклюже он натянул перчатки мне на кисти и, застегнув застежку-липучку, оглядел плоды трудов своих. У меня закралось подозрение, что это первое, что он сделал в жизни своими руками, поэтому так и доволен, но больших огрехов я не нашел. Сделал пару движений. Держится плотно, и кончики пальцев свободны для захвата.

Тут я услышал протяжный клич зазывалы, который голосил на всю станцию.

- Уважаемые граждане Китай-города и гости станции. (О, ещё и гости? Король подсуетился. И имидж, и подзаработать). Сегодня вы станете свидетелями потрясающего боя. (Кто б сомневался!). Гладиаторский бой на звание чемпиона. И я представляю вам участников.

Я запрыгал на месте, стуча битками друг о друга.

- Претендент на звание… Кузне-е-е-ец!!!!!!!

Я выскочил из своей каморки и, подняв руки, окинул взглядом поле брани. Что не говори, а Король постарался на славу. Вот всегда он был склонен эффектам - сделать из говна шоу. По центру станции, освещенный факелами и мощной лампой под потолком, стоял настоящий ринг. (Где он его выкопал? Вряд ли сами сделали. Приволокли откуда-нибудь, наверное). Вокруг гудела толпа, состоявшая, в основном, из местной братвы, которая сопровождала мое появление свистом. Но стоит признаться, среди этого осуждающего гула, слышались и одобрительные и подбадривающие крики.

Я посеменил по оставленному коридору к рингу, слушая представление меня почтеннейшей публике.

- Чемпион Москвы по боксу среди юниоров. (А это они откуда взяли? Опять Король постарался). Чемпион красной линии по боям без правил двадцатого и двадцать третьего года нового исчисления. Последние пять лет в официальных боях не участвовал.

Я подлез под верхний канат и стал по центру ринга, подняв руки в перчатках. Гул поутих. Не знаю, что послужило этому причиной: перечисление моих регалий или всё-таки моя внушительная фигура.

Правда, стоит признаться, посмотреть было на что. Рост метр восемьдесят шесть, девяносто пять килограмм. В меру подкачен, но без лишнего жира. Продемонстрировав пару серий, услышал в ответ одобрительный гул. Согласен, хорош мерзавец… может, не так хорош, как в юности, но для своего возраста я был в прекрасной форме – не зря тренировался целый год, готовясь к этому бою.

- И наш чемпион! Несравненный, несокрушимый Ва-а-а-ал!!!!

Толпа взвыла так, будто им всем под задницу подложили раскаленную сковородку. Со стороны перехода приближалась фигура моего соперника. Он был похож скорее на волейболиста, чем на боксера. Молодой парень с правильными чертами лица и коротким стриженым ежиком волос. Длинный мускулистые руки в кикбоксерских перчатках, широко расставлены, и пока он шел по коридору из людей, каждый из почитателей старался прикоснуться к ним. Приобщиться, так сказать, к священнодействию. Что говорить - хорош… Он под канаты не пролезал, а просто перемахнул через них, вызвав очередной вопль восторга у фанатов. Движения легкие, воздушные, несмотря на сто килограммов веса и, наверное, под два метра роста.

Широко улыбаясь голливудской улыбкой, поприветствовал своих поклонников, после чего кинул взгляд на меня. Холодный, ничего не выражающий оценивающий взгляд. Так смотрят на грушу или на тренажер. Примериваясь, куда бы это посильнее приложить. Так, ничего личного, просто объект…

- Бокс…

Чемпион прочно занял центр, длинные руки позвали ему дотягиваться чуть ли не до канатов. Кидает их как поршни… только свист слышен. Одиночные прямые – как гвозди заколачивает. Уворачиваюсь в маятнике. Лево, право, лево, снова лево… опять лево, теперь право, чтобы не привык, не просчитал. Что у него в голове - метроном, что ли? Периодичность напрягает. Что это, уверенность в себе? Вряд ли он дебил. Скорее всего, усыпляет. Незаметно для себя подстраиваюсь под его ритм, и почти сразу он меня наказывает – двойка голова-корпус. В последний момент разрываю дистанцию, ловя уходящий удар на локоть. Как же к этому дылде подобраться? Явных ошибок не делает, на короткую дистанцию не подпускает. Понимает, что у меня шанс будет только там.

Опять врубил свой метроном, заставляя перемещаться по кругу. Не даю ему зажать меняв угол. Перебегать его тоже не вышло. Перемещается быстро, экономно и в то же время легко и играючи. Надоело бегать… очередной раз, когда перчатка противника полетела в моем направлении, решил принять ее на блок. Решение показалось вначале интересным… хоть как-то разнообразить бой, а то зрители уже скучать начинают. Раунд подходит к концу, а я до него еще ни разу не дотянулся. Пожалел почти сразу. Нет, бой, конечно, разнообразился, но не совсем так, как я себе это представлял. Жесткий удар смел меня вместе с блоком к канатам, и не успел я сообразить, как надо мной нависла громада соперника, охаживающая меня длинной серией по прижатым к корпусу рукам.

Гонг…

Было ощущение, что меня с час обрабатывали шпалами. Руки отяжели и ныли. Тряся ими, я поплелся в свой угол, где Шустрый, услужливо выставил табуретку. Массажа от него конечно не дождешься. В лучшем случае полотенцем помашет.

Опустившись на табурет, закинул руки на канаты - постарался максимально их расслабить. Шустрый, отрабатывая «маслинки», усердно махал полотенцем, а я наблюдал за Валом. Над ним трудились трое. Тренер что-то шептал ему на ухо, периодически кидая на меня уничтожающие взгляды, еще парочка массировали руки и шею. То, что он силен, меня нисколько не удивило – чемпион и должен быть таким, больше всего ставило в тупик полное отсутствие эмоций. Я понял простую истину – пробью его эмоции, пробью и его самого. Труднее всего биться с неэмоциональной машиной. Машина не ошибается, не идет на поводу чувств. Единственный мой шанс выиграть – это найти в этом бугае человека. У человека должна быть слабость.

Гонг… Второй раунд.

Снова мы закрутились с ним в танце боя, снова в меня летят одиночные джебы. Уклоняюсь, изредка отвечаю своими. Он лениво ловит их на перчатки. Так можно танцевать очень долго. Он это понимает, и ему это не нужно… Значит сейчас пойдет… разрываю дистанцию… не пошел… передумал… А вот теперь пошел… двойка голова-корпус… это мы уже видели… тройка: прямые голова-корпус, боковой голова. О-о, что-то новенькое, меняет уровни и длину. Раздражает его, что не дотягивается до меня, пробует новое. На очередном правом джебе ухожу влево и пробую дотянуться левым кроссом через руку… не достал… немного… перчатка лишь проскользила по скуле, но даже это вызвало у зрителей гул разочарования, а у Вала удивленный взгляд. Ага, машина не удивляется. Значит, сейчас взорвется, захочет наказать за наглость.

Пошел… как танк на бастион. Нагло… не закрываясь… кидая мощные удары прямые, боковые. Ухожу, как могу… достоять до конца раунда… дотерпеть, блокирую. Руки гудят от сильных ударов, снова ныряю под хук и, как бы между прочим, отвечаю коротким правым крюком в корпус. Удар его потряс. Он разорвал дистанцию и на секунду остановился.

Гонг…

Расходимся по углам. Этот раунд за мной. И я его удивил. Наверное, не ожидал он отпора от «старика».

Даже отсюда слышу, как орет на него тренер: «Держи дистанцию… Не подпускай его… Ты понял, Вал»? Дылда кивает, но взгляд злой. Ничего он не понял. Сейчас пойдет меня убивать. И не остановится, пока не уложит меня… или я его…

Шустрый машет полотенцем, как вентилятор, и даже подскакивает от переизбытка эмоций.

- Как ты его? Не, Кузнец, ты могуч! Это ж надо - Вала откинул. Ты ж помнишь, что обещал мне премиальные?

Я улыбнулся. Если уж мой шепелявый друг допускает мысль о победе, значит она у меня в кармане.

Гонг… Третий раунд.

Подскочил, как на пружинах, и сразу попытался занять центр. Не успел. Там уже Вал. Прет, как бык на тореро. Как передать эти бесконечные три минуты? Я ощутил себя попавшим в центр урагана, который ворвался в молотильню. Соперник был везде, гоняя и швыряя меня по всему рингу. Отвечал ли я? Отвечал, наверное… Это я так, тешу свое самолюбие. Все мои помыслы были связаны с тем, чтобы устоять… удержаться на ногах, вязать блоками и захватами его длинные руки, чтобы истощить его и вымотать. И я вязал, блокировал, уходил, уворачивался и… пропускал… много пропускал. Что успевал, то гасил корпусом и головой. Но не всё, далеко не всё. Теперь стоял вопрос или он устанет, или я «наемся» ударов по самое никуда.

Гонг…

Публика неистовствует. Кто-то в истерике орет мне на ухо о моей скорой кончине. Это я всегда успею. Шустрый, молча, машет полотенцем.

Гонг… Четвертый раунд.

Брат-близнец предыдущего. Голова гудит от пропущенных ударов. Тело ноет так, как будто его пропустили через каток. Стоять… только не упасть. Двигаться. Ноги наливаются тяжестью. Очередная серия по корпусу, подныриваю под крюк в голову и нарываюсь на локоть слева. В голове взрывается атомная бомба. Яркая вспышка и тишина…

… Четыре, пять...

Встать! Командую сам себе. Больше некому - мой угол ринга пуст. Нет тренера. Его уже давно нет. Не существовало. Не для меня. Шустрый не в счет.

Никто не протянет руку, я должен сам. Бокс не командный спорт, он испытывает на прочность одного. Одного против другого. Соревнование для силы воли, воли к победе. Физическая сила не так важна. Стратегия - изматывать и искать слабые места - уже уложила в нокдаун. У меня прибавилось информации о противнике, но меньше сил. И кто кого измотал? Вопрос. Но искать ответ нужно в вертикальном положении. Иначе зачем?

И для чего? Кто-то ведь все-таки поддерживает меня, темнота зала скрывает их. Их голоса не слышны мне. Сливаются с шумом в ушах, слышно только...

Шесть.

Зачем? Ведь мой угол пуст. А недовольства зрителей я и не увижу. Мне хочется только покоя.

Семь...

Боль сковывает движения, теперь она ощущается! Ведь было так хорошо, всё просто онемело, не больно... Боль диктует мне: не вставать, будет только хуже. Плохой совет. Нокаут - это слишком просто.

Восемь.

Слишком просто для кого? Так трудно пошевелиться, самосохранение вопит - лежи, не двигайся! Не слушать. Иначе, зачем было выходить сюда? Поздно слушать его, слишком поздно.

Светлый круг окружает темнота, шумная темнота, наполненная людьми... А здесь есть только я, противник и человек, ведущий отсчет. Они есть? Или мне просто кажется?

Я уже не слышу отсчета... Но этот счетчик встроен в собственную голову, он где-то в глубине, в бессознательной части, глубже всего остального. Встать! Командую сам себе. Надеюсь, еще не поздно. Но инстинкт не ошибается - десять еще не прозвучало.

Противник тот же или уже другой? Без разницы, только бы снова не упасть на пол... Ведь в следующий раз сил может уже и не найтись. Найдутся. Ведь кто-то смотрит оттуда, из темноты... Хоть кому-то это нужно.

Стою пошатываясь. В голове шумит океанский прибой, и сквозь него, как сквозь вату, слышу команду:

- Бокс…

Вешаюсь на Вала, как на родного брата, которого не видел сто лет. Надо выиграть несколько секунд, прийти в себя. Он безуспешно пытается стряхнуть меня из клинча. Бесполезно – слишком долго я его не видел, целых восемь секунд. Стосковался.

Гонг…

Тяжело упал на табурет. Лицо похожее на отбивную, левая бровь рассечена и подкравливает. Это хорошо, пусть течет, главное, чтобы глаза не заплыли. В этом спорте технических нокаутов не бывает. Тяжелыми руками отобрал у Шустрого баклажку с водой и вылил себе на голову. Немного легче. В глазах прояснилось. Соперник, в углу напротив, дышит тяжело. Умаялся бедный со мной.

Гонг… Пятый раунд.

Голова соображает, но всё тело налито свинцом. Вал полон энтузиазма поспособствовать переходу меня в мир иной, но движения уже не те… да и удар уже не тот. Я ушел в глухую защиту и спокойно выдержал серию по рукам. Нет, не тот удар. Сильный, но уже не потрясает до основания, не выбивает душу и не отдается болью в каждой клеточке. Да и о защите, мой соперник забыл совершенно. Не ожидает, что я способен на ответ. Конечно, два раунда я даже и не помышлял об ударе. Списал он меня со счетов. Вышел добивать.

Я резко распрямился, выходя из защиты, выкинул снизу правую руку в мощном апперкоте и попал прямо в основание подбородка. Грохот падения Голиафа сопровождался полной тишиной на станции. Было слышно, что где-то попискивала крыса, вылезшая посмотреть на наш сумасшедший дом. Рефери молча смотрел на поверженного не в силах поверить…

- Считай.- Прохрипел я.

Судья «проснулся» и начал счет. Вал встал после семи. Потряс своей чугунной головой и мутным взглядом окинул ринг.

- Бокс…

Вот тут я его не отпущу. В том, что я его уложу второй раз, я сомневался, но нагрузить до гонга успею. Я включил весь свой арсенал. Куда делась усталость и скованность? Я порхал вокруг него как бабочка, отвешивая хлесткие удары в открытые зоны. Гонг чемпион встретил стоя на одном колене, тщетно пытаясь прикрыться от жалящих ударов.

В зрительном зале стоял такой ор, что закладывало уши, и мне показалось, что половина болела уже за меня.

Шустрый бился в истерике - махал руками, забыв взять в них полотенце, и что-то орал, но за общими воплями, что конкретно, было не слышно.

Гонг… Шестой раунд.

Вал поднялся тяжело. Было видно, что он не отошел от удара и той взбучки, которую я ему устроил. Теперь центр ринга был мой. Чемпион вяло выкинул джеб, скорее по привычке. Я, блокировав его правой перчаткой, ответил ей же вдоль его вытянутой руки в голову, после чего поднырнув под левый хук, со всей силы, с разворота, вложил удар по левой почке. Вал выгнулся, опустив руки. Вот он мой шанс… другого он мне больше не даст.

Я собрал всё в этот удар. Всю силу, которая у меня осталась. Если бы мне сказали: «Кузнец, подними коробок». Вряд ли я смог бы, после него… Правый хук под левое ухо чемпиона! Жаль, что сейчас нет замедленных повторов. Вал опал, как озимые. Считать необходимости не было. Всем стало понятно, что после таких ударов не поднимаются. Меня занесло по инерции и если бы не канаты, я бы улегся рядом со своим «закадычным другом». Рефери перекрестил руки, показывая, что бой закончен и поднял мою перчатку.

Чувствовал ли я себя счастливым? Если в плане того, что всё это наконец-то закончилось, то да. Я был еле жив от усталости. И это еще цветочки, по сравнению с тем, что будет завтра. Эмоционально я был пуст, как дырявая ржавая бочка. А что касается подрихтованной рожицы – это не страшно, это заживет.

Я повис на Шустром, который осуществлял медицинскую эвакуацию в отведенную мне каморку. Толпа орала. Те, кто поставил на Вала и потерял патроны - гневно. Некоторые ободряюще и благодарили за бой. Но мне было не до них. Хотелось просто лечь. Всё остальное завтра.

Отлеживался я почти сутки. За дверью слышался гомон поклонников, но Шустрый, как верный оруженосец Санчо Пансе, никого не пропускал, исключение сделал только для одного человека. (Попробовал бы он не сделать). В каморку заглянул Король. Посмотрел на меня, точнее на плоскую картинку, оставшуюся от моего лица, покачал головой и произнес:

- Отлежишься – зайди, предложение есть. – И вышел. Только за дверью слышались его распоряжения: разогнать тусняк новоявленных поклонников. Выставил крепкого бойца, отгонявшего особо настойчивых от двери, освободив тем самым Шустрого, который по комплекции, честно говоря, не очень подходил для этого дела.

На следующий день я чувствовал себя довольно сносно - не как новопреставленный труп, а как только что вставший из гроба. Прогресс. Наиболее точное определение того, что у меня болит, было слово «организм». Примочки из плесени сделали свое дело, и лицо перестало смахивать на синий отекший блин, а приобрело вполне нормальные формы. А синяками на этой станции трудно кого-то удивить – это по местной моде почти нормальный цвет лица. Поэтому я, кряхтя, как старый дед, натянул одежду и пошел за своими кровными, честно заработанными.

Ринг в зале уже разобрали. На его месте восседал знакомый мне паренек с тонкими усиками. Особого наплыва за выигрышем я не заметил, я бы даже сказал, посмотрев на его довольную рожу, что я серьезно обогатил букмекерскую компанию. Увидев меня, он радостно улыбнулся и достал приготовленный мешочек с патронами.

- Можешь не пересчитывать. Ровно тысяча сто двадцать. У нас серьезная фирма, и мы не можем позволить себе потерю доверия клиента.

Пересчитывать прямо на станции было неудобно, поэтому я кивнул и направился в сторону апартаментов Короля.

На ступеньках перехода меня встретили уже знакомые «поросячьи близнецы». Во взгляде их уже не было той настороженности. Главный даже позволил себе доброжелательное постукивание по плечу, что отозвалось взрывом боли во всем теле. Двери приветливо распахнулась, и девушка-секретарь, дежурно улыбнувшись, произнесла:

- Вас ждут.

Король сидел в том же кресле, в той же позе, но, увидев меня, оживился и указал на кресло напротив.

- Да, Кузнец, удивил ты меня, даже нет, не так… поразил до глубины души. Я уж думал, что в этом грязном умирающем мире меня мало что может удивить.

- Ты ж, наверное, проиграл на мне?

- Да и пускай, за такой бой и заплатить не жалко. И моему оболтусу наука, что нельзя быть таким самонадеянным. А за учение надо платить. Так что я тебя позвал? Я хочу предложить тебе остаться. Мало нас осталось, кто помнит еще старую школу. Ты не спеши давать ответ… подумай.

Я откинулся на спинку, но тут же выпрямился – тело протестующе заныло.

- Да нечего мне думать. Неуютно мне на вашей станции. Не хочу себя напрягать. Да и про мечту я свою тебе говорил. А как обустроюсь – милости просим. Возьму твоих на обучение. По старой дружбе и в благодарность, что пошел мне на встречу – не отказал.

- Ну, смотри. Передумаешь, я буду всегда рад. Выигрыш получи в общаке – знаешь где. И еще, я тебе дам пару своих бойцов, чтобы спокойно довели до Кузнецкого.

- Спасибо тебе, Серёга. – Я встал и пожал руку Королю.

Сборы не заняли много времени: два цинка с мешком патронов уютно уместились на дне динамовской сумки, сверху покидал форму, пистолет за пояс – вот и все сборы. Окинув взглядом, ставшую родной каморку, закинул сумку на плечо и вышел. Возле жерла тоннеля меня поджидали двое сопровождающих, а, напротив, возле опоры, шаркая ножкой, стоял Шустрый. Я подошел к нему и достал из кармана свой старый мешочек, в который заранее отложил сотню патронов. Подошел к своему напарнику и вложил мешочек ему в руку.

- На, честно заработал.

Шустрый взвесил мешочек в руке и засунул его за пазуху.

- Куда ты теперь?

- Пока на Кузнецкий, а там посмотрим.

- А можно с тобой? – В глазах у Шустрого была такая мольба, будто его выгоняли из родного дома.

- Шустрый, запретить я тебе не могу, но у меня ничего нет, всё начинать придется с нуля. Так что, думай. Если что, найдешь меня на Кузнецком. - Я поправил тяжелую сумку на плече и соскочил на пути, за мной потянулись двое здоровяков.

Шустрый долго смотрел вслед, а когда шаги затихли в темноте, схватил откуда-то взявшийся рюкзак и побежал за нами.

За стеклом

Это был один из тех промозглых осенних дней, которые преследовали меня на протяжении последних десяти лет. Нет, конечно, за десятилетие были и зимы, и весны и даже встречалось лето, но почему-то запомнилась только осень. И это ощущение, что я живу в серой осени, причем не той, которую описал великий Александр Сергеевич, про очей очарование, а самая, что ни наесть серо-грязная гадость. Самое худшее ее проявление: слякоть под ногами, беспрерывно льющий дождь, создавали впечатление, что я живу в аквариуме, который, причём, давно не чистили. А соседи мои не добродушные золотые рыбки, а сплошь пираньи и барракуды, норовящие цапнуть по любому поводу, да и без повода тоже. Работа в офисе за прозрачным стеклом только усиливала это ощущение. Перекладывая бумажки, отвечая на многочисленные никому не нужные запросы, отписываясь от жалоб, которые, собственно, тоже никому не нужны, я не ощущал себя нужным для общества человеком, что не добавляло оптимизма и хорошего настроения.

В шесть вечера я дежурно улыбнулся Леночке, получив в ответ гримаску, которая у нее скорее всего означала доброжелательное пожелание удачи, натянул так и не высохший за время работы плащ и отправился домой в милую уютную квартирку к любимой женушке, предвкушая толчею в час пик в общественном транспорте с такими же мокрыми и недовольными жизнью земляками. Хорошо, что у нас еще нет детей. Не то, чтобы я их не любил, иногда эти милые мордашки, которые изредка попадали к нам в офис, весьма меня умиляли и под настроение я мог повозиться с ними, вызывая восхищение у всего женского состава нашей конторы. Но вот именно в такие дни, даже представив, что дома тебя ждет не уютный диван и покой, а бесконечные крики, беготня и, соответственно, головная боль, вызывали внутреннюю дрожь и полное отторжение. Мой дом – моя крепость и в этой крепости я хочу находиться в тишине и покое.

Домой я попал когда уже стемнело. Полумрак прихожей встретил меня силуэтом жены.

- Лампочка сгорела? – я чмокнул ее в щечку, отметив неестественную жирность на губах с каким-то неприятным привкусом. Её эксперименты с косметическими масками иногда доходят до абсурда. Хорошо, что света нет, а то можно испытать и эстетический шок. Я улыбнулся, представив это зрелище, и стянул с себя мокрый плащ. – Я чуток отдохну и поменяю, хорошо? А ты смой с себя эту гадость, а то тухлятиной какой-то несет.

Не получив ответа, я пожал плечами и скинув мокрые туфли, нащупал в темноте тапочки. Прошлепав на кухню, я поставил на газ чайник, краем глаза отметив, как с легким скрипом несмазанных петель медленно, отделяя меня от силуэта супруги, закрылась стеклянная дверь. Странные у нас отношения. Она живет своей жизнью, я своей. И встречаемся мы только дома.

Громко засвистел чайник, я вздрогнул от неожиданности, выходя из размышлений.

- Тебе чай или кофе?

Темная тень, до сих пор стоявшая за дверью молчала.

- Ну как хочешь, - я заварил себе кофе в кружке и сел на диванчик. «Всё-таки хорошо дома – тихо, тепло уютно. Зачем ей эти дети? Сейчас бы шумели, носились бы по квартире». Мысли постоянно возвращались к жене за дверью. Ее покачивающийся силуэт просвечивался на фоне непрозрачного стекла. «Вот чего она там стоит? Скандал что ли опять хочет закатить? Стоит, шатается – на нервы давит. Как меня эти бабские бзики утомляют. Ну, хочешь скандала – скандаль. Зачем вот так… как привидение». Приведение за дверью шаркнуло рукой об стекло и в неровном свете мне показалось, что тень у этой руки с какими-то неестественно длинными и загнутыми ногтями. Я замер. Тень продолжала маячить, и казалось уже, что это дефект стекла, насколько неестественно неподвижной она была.

По телу пробежала нервная дрожь. А как давно я видел свою жену? Да, каждый вечер она была дома, но или, если я поздно возвращался с работы, она была уже в кровати, или что-то делала в ванной возле зеркала, а я засиживался возле телевизора и опять же пропускал ее уход ко сну. Получается, что последний раз мы разговаривали около двух недель назад. «Две недели!» Мысль ужаснула меня. «Что могло стать с моей женой за две недели – да всё что угодно!» Было ощущение, что на кухне стало холодней. Я поежился и отпил кофе. Жидкость в чашке была холодной и горькой. «Не может быть! Как он успел остыть? Или я уже так долго предаюсь страхам, что даже кофе успело остыть!»

- Да пошло оно все к черту, - я решительно, отставил холодный кофе. Будто чувствуя развязку, силуэт за дверью шевельнулся и приблизился к стеклу. Стали ясно видны скрюченные неестественно длинные пальцы и всклоченные, свисающие клоками волосы. Медленно повернулась ручка, и щелкнул язычок замка, отпирая разделяющую нас преграду.

Выхватив большой поварской нож, я решительно распахнул дверь…

Дед Мороз очень зол на нас

- Какой новый год, дурочка? Год, он круглый. А у круга нет ни начала, ни конца. Поэтому Нового года нет.

- Нет, есть!

Маленькая девочка упорно топнула ножкой. На глазах навернулись слезы, но губы были упрямо сжаты.

- Есть! И Дед Мороз есть! Он мне подарков принесет. Мне папа обещал. Он письмо ему понес.

- Ну-ну. Подарков… Тут живым пришел – уже подарок. Вот батя твой вернется – будет тебе подарок. А не вернется и… уж извини, останешься без подарков.

Маленькая девочка уже ревела во всю, не стесняясь, наматывая слезы на кулачок, а бравый охранник гермодвери только хохотал над наивностью неразумного ребенка.

- Нет деда твоего. У нас на станции только один дед – Никитыч. Сидит, слюни пускает. Иди у него попроси подарок. Он как раз грибной похлебки пожрал, там у него в штанах уже подарок должен быть.

Девочка развернулась и, громко ревя, понеслась в палатку, где, всхлипывая, стала рассказывать своей маме о причиненной ей обиде.

Второй охранник осуждающе смотрел на своего более молодого напарника.

- Вот зачем, ты Катюшку обидел? Что тебе от того, что она верит?

Молодой парень стушевался, но быстро набычился и с вызовом ответил:

- Да, нечего, быстрее жизнь поймет. В сказках летать, так и не выживет.

- Смотри, - напарник с сомнением посмотрел на гермодверь. – Батя ее вернется…

- А что мне он сделает?

- Сухарь – мужик суровый, и Катьку свою любит больше жизни, – он усмехнулся, - а что сделает, не сомневайся… сталкеры - народ с фантазией – придумает что-нибудь.

- Да ладно, - он еще храбрился, но вид у него был уже испуганный. – Я же не со зла. Просто сказал как есть.

- Как есть… - Напарник почесал бритый затылок. – А ты знаешь, как оно есть? Мне бабка в детстве одну мудрую мысль говорила: Не веришь в добро – придет зло. Свято место, как говорится, пусто не бывает. Вот и выходит – пускай бы себе Катька и верила в своего Деда Мороза, а ты ей всю сказку разрушил. А она вырастит и припомнит тебе, когда ты будешь, как дед Никитыч в штаны сраться.

- Вот умеешь ты, Митяй, настроение испортить. Дежурство к концу, а ты тут негатив сеешь, как вечное и мудрое.

Его речь прервал условный стук во внешнюю обшивку двери. Митяй приподнялся и, дождавшись пока молодой напарник устроится за огнеметом, отомкнул замки и толкнул вперед тяжелую противоударную створку. В узкую щель протиснулся человек одетый в ОЗК и противогаз. Он закинул внутрь автомат и втянул за руки безвольное тело второго, в таком же наряде.

- Закрывай, - голос в противогазе был приглушен и хриплый, поэтому караульные непонимающе переглянулись. Сталкер стянул противогаз. - Закрывайте, мать вашу!

Команда подстегнула словно кнутом, и створку потянули на себя. Лязгнули запоры, надежно отсекая убежище от опасной поверхности. Сталкер стянул противогаз с напарника – это был Сухарь. Отец Катеньки.

- Ну, вот и сходили за подарочком – пробубнил молодой караульный. – Я же говорил…

Лицо раненого было бледным, и дышал он неровно, прерываясь надсадным кашлем. При каждом выдохе в груди у него что-то булькало, а в уголке рта пузырилась кровь. Напарник волоком оттащил раненого подальше от входа и стал стягивать с него защитный костюм. При каждом движении Сухарь стонал и заходился кровавым кашлем. В этот момент, словно огромный локомотив с ходу врезался в стальную преграду, наружную дверь сотряс мощный удар. Штукатурка возле крепления пошла трещинами и сверху посыпалась на охранников щебенка и пыль.

- Что это? – оба караульных испуганно переглянулись и вопросительно посмотрели на сталкера.

- Дед Мороз, мать вашу. Правда, разозлился чего-то. – Он схватил рельсу и подпер ею гермодверь.

Второй удар отшвырнул сталкера вместе с рельсом к своему напарнику. Преграда, рассчитанная на ударную волну атомного взрыва, со скрипом выгнулась и в стене образовалась широкая трещина, в которую тут же просунулась огромная рука, покрытая жесткой шерстью с черными когтями на концах крючковатых пальцев.

Где-то надрывно завыла сирена общей тревоги. Сталкер устало и со стоном подтянул к себе валяющийся на полу автомат и передернул затвор.

- Как-то очень он на нас сегодня зол.

Выпускной

Дежурный передал офицеру бумагу и шериф с недоверием начал изучать рапорт патрульных. Он перечитывал его уже третий раз и с трудом вникал в суть. Четыре подростка, расположившиеся на узкой скамейке в тесной клетке, понуро опустили головы.

- После чего Джонс Мартин, - шериф перевел взгляд на черноглазого брюнета в грязной кожаной косухе, - да…. После чего…. Где это я? А вот… После чего он, - шериф указал пальцем на подростка, - предложил искупаться в городском фонтане. Я правильно излагаю?- И не получив ответа, продолжил. – В заплыве участвовали: выше указанный Джонс Мартин и Маркунианец Гуартун Бее.

Амфибияподобный гуманоид опустил свои жабры и попытался принять окраску ядовито зеленой стенки полицейского участка. Но это не произвело впечатления на шефа полиции, и он продолжил:

- После чего, выше указанные лица… Чего? – он молча прочитал текст, и с удивлением осмотрел присутствующих… - После чего, выше указанные лица стали меряться половыми хоботками? Я ни чего не путаю? Джонс, у него-то эти хоботки на лице… морде… или что там у него? А у тебя? А ну понятно – где мозг, там и хоботки. Ну и кто победил?

- Ничья… - пробурчал себе поднос подросток.

Да… - шериф покачал головой и пожал плечами. - и это дети уважаемых людей… личностей. Чего тогда ждать от других?

В комнату, в щель двери, проскользнуло животное, напоминающая шестиногую крысу переростка. Оно подняло усатую мордочку с неожиданно умными бусинками глаз. Определив объект своего возжелания, оно, шустро перебирая ножками, побежало к стройной девушке, кожу которой покрывала короткая блестящая шерсть. Забравшись на плечо хозяйки, она радостно заурчала, жалуюсь хозяйке на превратности судьбы.

Шериф, пронаблюдав эту умилительную сцену, вернулся к бумаге. – Теперь вы, дамы. – Девушка-кошка, закатила глазки и скорчила шерифу мордочку.

При попытке задержания Этниянка Эния Крокут оказала активное сопротивление, расцарапав трех сотрудников полиции.

- Я протестую, - зашипела Эния, - они напугали мою мышку и неподобающе обращались с дамой, а на нашей планете за это вообще горло перегрызают.

- Слава богу, мы не на вашей планете… Продолжу, с вашего разрешения… - он поклонился инопланетянке. – Воспользовавшись потасовкой Стрекозоид Иаая, схватила Джонса Мартина и попыталась скрыться с ним путем неразрешенного на территории жилого сектора, полета. Чем подвергла опасности жителей поселка, разбив при этом витрину магазина и патрульный флаэр.

- Я протестую!!!

- Протестуете? – Шериф окинул строгим взглядом изящную девушку в обтягивающем комбинезоне, крылья, которой ниспадали с плеч словно плащ, украшенные по случаю праздника разноцветными перламутровыми чешуйками. Девушка была очень эффектна, и ее не портили даже большие фасеточные глаза на точеном покрытом белым хитином личике. – Аргументируйте, королева высшего пилотажа?

- Да, я протестую. Я ничего не разбивала, я вообще не испортила ни одного здания в вашем драгоценном городе. А то, что Ваши доблестные патрульные не умеют водить вверенный им транспорт, я не виновата. – Она гордо вскинула свою головку, а крылья гневно зашелестели на ее плечах.

- Это вы будете рассказывать своей маменьке, когда она будет выплачивать ущерб, причиненный городу. – Шериф отложил рапорт на стол. – И это дети мера города, торгового представителя цивилизации Манкуниан, и послов Этнии и Стрекозоидов. Ничего не скажешь выпускной удался.

Шериф открыл дверь в соседнюю комнату и в дежурку зашли четыре взрослые копии сидящих в клетке подростков. Седоватый красивый мужчина в строгом деловом костюме сурово посмотрел на подростков и пожал руку шерифу.

- Забирайте арестантов, - шериф отомкнул клетку, и подростки потянулись под крылья и лапы своих родителей.

Последним выходил Джонс Мартин. Он остановился и сник под строгим взглядом отца.

- Дома поговорим, жди меня возле машины.

Дождавшись пока подростки выйдут за дверь, взгляд мэра смягчился

- Ты ж понимаешь, Рей…

- Понимаю… дети…. Дети они всегда дети, и не важно, с какой они планеты. Сами были такие. Слава Богу все живы и здоровы. Могло быть и хуже.

Мэр улыбнулся, вспомнив что-то своё. – Согласен, но с этим законом равенства рас возможностей у них стало побольше чем у нас.

Эльфийка

Мой друг художник и поэт

В дождливый вечер на стекле

Мою любовь нарисовал

Открыв мне чудо на земле..

(Константин Никольский. «Воскресенье»)

Художник уже несколько дней бродил в окрестностях городка. Его постоянно что-то не устраивало. Пейзаж, который он замыслил написать, никак не хотел появляться перед его взором. Он уже отчаялся найти, что хотел. Тяжелый этюдник оттягивал плечо, намекая, что и сегодняшний день проведен в бесполезных скитаниях. Что он желал нарисовать – он и сам не знал. Просто искал… Искал, и еще раз искал, но то, что вставало перед его взором, было блекло, банально или же просто не устраивало его. По какой причине – художник и сам пока не понимал.

Он был уже не молод, сильный крепкий мужчина. Про таких говорили: в самом расцвете сил. Достаточно энергичный, чтобы чувствовать и радоваться жизни, но уже много повидавший, чтобы называться опытным и маститым художником. Мирок, в котором он жил, был странным. Маленький городок, окруженный высокими зубчатыми стенами, притаившийся в зеленой долине, а вокруг высокие холмы, покрытые густыми лесами, которые при большой доле фантазии можно назвать и горами. Уютный чердак его двухэтажного дома вмещал в себя и студию, и убогую коморку холостяка. Вот и все его удобства – его мирок. Люди в городке - простые ремесленники, воины без запросов и капризов вполне обошлись бы и без этой картины, но художник почему-то считал обязанным написать ее. Написать и повесить в центральной ратуше, чтобы увековечить свой город таким, каким он его видит, таким, какой он есть… вот прямо сейчас.

Художник поправил врезавшийся в плечо ремень своей тяжелой ноши и с надеждой посмотрел на возвышающийся перед ним крутой склон холма. «Может быть, там?» Он начал упорно карабкаться вверх, постоянно поправляя сползающий тяжелый этюдник, поскальзываясь, съезжая вниз, и снова шаг за шагом штурмуя неприступную вершину. Когда он с большим трудом, еле переводя дыхание от усталости, оказался на небольшой поляне, силы уже почти покинули его. Он устало опустился на траву на вершине холма и замер от восторга. Вот он – тот пейзаж! Он искал это место столько дней, совершенно вымотался, но его труды были вознаграждены. С вершины открывался вид, от которого перехватывало дыхание.

По склонам холмов, покрытых густыми лесами, ветер гонял волны, словно по бескрайнему изумрудному морю. Вихри, шелестя листвой, сбегали вниз и разбивались о высокие серые стены городка, в котором жил художник. Башни с остроконечными «шлемами» крыш отчаянно крутили флюгерами, словно разгоняя ветер еще быстрее, посылая его все дальше и дальше – туда, к еле видимым в дымке на горизонте синим горам с белоснежными вершинами. И ярко-голубое небо, словно ультрамарин, с ослепительным желто-оранжевым диском заходящего светила контрастировало всему этому буйству красок. «Да! Это именно то место».

Забыв об усталости, художник разложил этюдник, поставив его на треногу, раскрыл ящик и установил на мольберт лист бумаги. Щедро выдавив краски на палитру, он взял кисти и стал увлеченно писать. Замирая на секунды, чтобы еще раз посмотреть на эту красоту, словно впитать ее, чтобы она отпечаталась навсегда. Ведь сейчас он рисует только эскиз. Потом, когда он будет дома, он должен это все перенести на холст, и этот эскиз будет той волшебной кнопкой, которая включит память и воображение. Конечно, может, он что-то и приукрасит, но не много… невозможно написать лучше, чем это делает Бог. Бог великий художник, а он лишь жалкий пародист… рисовальщик…

Последние широкие мазки, и мужчина замер, переводя взгляд с картины на натуру… Солнце уже клонилось к горизонту, норовя закатиться за синие горы. Небеса на востоке приобрели насыщенную глубокую синеву, предвещая приход Её Величества Ночи. Словно легкий ветерок прикоснулся к длинным волосам художника, а за спиной колокольчиком зазвенел мелодичный девичий смех. Художник испугано обернулся. Поляна была совершенно пуста. Невысокая трава лениво колыхалась под налетающим на холм ветерком. Художник был совершенно один. «Наваждение какое-то». Он еще раз посмотрел на открывающийся вид, на картину и резко обернулся. «Никого. Может, показалось? Одиночество играет с чувствами и проделывает странные вещи». Он поежился. «Нет, пора заканчивать с холостяцкой жизнью. Уже чудится чёрт-те что!» Он уже много лет жил один. Не то, чтобы у него совсем не было женщин. Были у него любовные отношения с натурщицами, и женщинам он нравился, но как-то все не складывалось. Наверное, потому что слишком он отдавался своему любимому делу – созданию картин. Это было не частью, а смыслом жизни, и ни одна женщина не смирится быть на вторых ролях, даже если первым станут картины.

Смех снова коснулся его слуха, и он резко обернулся. На нижней ветке большого раскидистого дуба, которая почти касалась земли, на краю опушки, сидела девушка. Она не пыталась скрыться от него. Голубые глаза, словно в них отражалось вечернее темнеющее небо над городком, смеялись. В них застыл интерес и удивление. Девушка переводила их с шикарного вида, открывающегося с холма, на картину, а потом смотрела на мужчину, словно не веря тому, что это можно сделать простыми человеческими руками с помощью обыкновенных кистей и красок. Она с уважением посмотрела на художника, гордо вскинула голову, откинув прямые, черные, как крыло ворона волосы назад и… исчезла. Художник протер глаза. Было ощущение, что он моргнул, и именно в этот миг девушка на ветке испарилась. Не спрыгнула с ветки, не убежала, а просто исчезла.

- Наваждение, - повторил он вслух и снова протер глаза, девушка не появилась. Он торопливо собрал этюдник, повесил его на плечо и, семеня, а кое-где съезжая на корточках, скатился с высокого холма. Ему показалось, а может, и ветер в ушах играл с ним злую шутку, что вслед ему летел веселый девичий смех.

Неделю, пока он грунтовал холст для картины, которую задумал для ратуши, девушка не выходила у него из головы. Ее бездонные глаза постоянно стояли у него перед взором. Он никак не мог сосредоточиться на пейзаже. Даже созерцание наброска не помогло – стало только еще хуже. Он вспомнил то место и все, что с ним было связано. Это колдовство. Он еще раз должен увидеть ее, кем бы она ни была. Лесным эльфом, дриадой или простой крестьянкой. «О чем я думаю? Разве простые девушки могут исчезать, как по мановению волшебной палочки? Она определенно лесная нимфа или эльфийка, но только не простой человек – существо потустороннее и прекрасное. Я должен ее еще раз увидеть и… нарисовать».

Утром он уже снова карабкался на холм с упорством альпиниста, покоряющего неприступную горную вершину. Никто не спросил у городских ворот, куда снова направился художник. Стражники уже давно привыкли, что, как правило, он и сам не знал этого. Только не этот раз. В этот раз он знал… и не только знал, а бежал на уединенную поляну на вершине холма.

Взобравшись наверх, он остановился в нерешительности. Даже не взглянув на вид, который пленил его прошлый раз, он с надеждой всматривался в опушку леса. Нет, ее не было. Наверное, лесная богиня посмеялась над ним, подразнив своими огромными бездонными глазами, и все… больше он ее не увидит. Ни на что не надеясь, художник разложил этюдник, установив на мольберт, взял в руки кисти и замер. Почему то он был уверен, что она придет… нет, скорее появится. Ведь лесные духи не ходят - им это незачем.

Как он ее ни ждал, все равно пропустил момент появления Эльфийки. Вот только что ветка дуба была пуста и уже через секунду на ней, удобно устроившись, словно позируя, расположилась она. Ее большие глаза смотрели на мужчину серьезно и задумчиво, словно девушка размышляла, правильно ли она поступает? Но, при виде смущения мужчины, в глазах ее засверкали веселые искорки и она, поерзав, словно обычный человек, непринужденно заболтала ножками в воздухе. Черные локоны на висках, заплетенные в небольшие косички, заколыхались в такт движениям ног, превратив лесную богиню в обыкновенную озорную девчонку. Может быть, только чуть великоватые для человека и заостренные на концах ушки, выглядывающие из под прядей, портили это впечатление. Художник улыбнулся и обмакнул кисть в краску.

Портрет рисовался быстро, будто что-то неземное водило рукой человека. По крайней мере, так ему казалось. Поэтому когда краски на холсте стали тускнеть, он с удивление обнаружил, что солнце закатилось за горы, и сумрак вот-вот накроет поляну. С сожалением он закрыл этюдник. Мрак уже охватил склон, и художник понял, что спуститься с него он теперь не сможет. Да и какой смысл, пока он доберется до стен, городские ворота будут уже закрыты, и внутрь его уже никто не впустит. Он растерянно посмотрел на ветку, но от Эльфийки уже и след простыл. Ничего не оставалось только, как расположиться на ночлег, прямо на поляне. Портрет был уже почти закончен, но оставались мелкие штрихи, которые художник хотел бы нанести все-таки при свете дня. Да и хотелось еще раз увидеть лесную Богиню, если честно себе признаться.

Он не спал. Просто лежал, уставившись в звездное небо, вздрагивая от каждого шороха. Под утро, забывшись беспокойным сном, он не заметил, как от опушки бесшумно отделилась легкая тень. Неслышно скользя над мокрой от утренней росы травой, она приблизилась к этюднику и осторожно раскрыла его. Портрет на мольберте, казалось, засиял всеми своими красками, переливаясь, как отражение своего оригинала. Эльфийка улыбнулась и портрет, словно в зеркале улыбнулся ей в ответ. Девушка не стала его закрывать обратно в коробку этюдника, оставив на мольберте. Наклонившись над спящим мужчиной, она нежно поцеловала его в губы и рассыпалась на множество светлячков, которые, кружась в замысловатом рое, скрылись в ветвях опушки леса.

***

Художник проснулся и вскочил, как только первые лучи солнца прикоснулись к его щеке. Он испугано оглянулся, но поляна была пуста. Его сон никто не беспокоил. С надеждой он посмотрел на ветку дуба, но Эльфийки там не было. «Надо закончить портрет и возвращаться домой». Мужчина потянулся к этюднику и замер, протянув к нему руку… с портрета на него смотрела она. Да, это был нарисованная картина, но девушка на нем была живая. На художника смотрели веселые живые глаза. Чувственные губы замерли в улыбке, и казалось, через секунду девушка на портрете рассмеётся своим заразительным божественным смехом. Он не посмел спрятать портрет в темную коробку. Ведь это все равно, что положить в нее живого человека. Так и нес портрет в руках до самого города. Люди, завидев художника, с удивлением расступались и замирали, с восхищением смотря ему вслед. А он со счастливой улыбкой шел домой, ведь его Эльфийка навсегда осталась с ним.

Странные вы ребята

Странные вы ребята. Сидите тут постоянно. Да не, я понимаю, что на посту… Безопасность станции и всё такое. А я вот себя не держу. Свободен! Воистину, чтобы стать свободным, надо всё потерять. Хожу по метро, лечу тех, кто нуждается в моей помощи. А?.. Не страшно, спрашиваете - а чего мне бояться? Лихих людей? Да нечего у меня взять. Вон в сумке только инструмент кое-какой медицинский, да лекарства, что сам сделал. Кроме меня, никто не знает, как ими пользоваться. А всё остальное у меня в голове, да и руки мои при мне. Не на что позариться. Да и сами знаете, медиков трогать нельзя. Потом всё метро на уши встанет, пока эту паскуду не найдут. Мало нас осталось – тех, кто действительно знает не только, как и чем, но и почему, и где это «чем» взять, а если взять негде, то как сделать. Я вон по пальцам могу пересчитать с десяток человек на станциях, кто действительно что-то успел закончить. Ну и ещё столько же, кто не успел. А остальные самоучки уже. Кто прибьётся к таким, как я, да уму-разуму научится, кто, вон, в Полис – в школу медицинскую пойдёт, но это в лучшем случае. Остальные: перевязать рану, вправить вывих – это каждый должен уметь в этом мире. Сейчас по-другому нельзя…. Спросить не у кого, посоветоваться не с кем, потому и хожу. Да… странный мир…. Перевёрнуто всё в нём, да и у людей в головах всё перевёрнуто. Вместо того, чтобы пересмотреть свою жизнь, они грызутся за кусок мяса, за патроны. Ладно, что-то я не туда повёл…

Что? Трудно ли быть странствующим лекарем? Я уже, кажется, говорил вам, вы какие-то странные. Вопросы задаёте с подковыркой. Даже не знаю, как ответить вам. Лекарем, хотя мне больше нравится говорить - врачом, быть не трудно. Для меня это, как дышать. Это выше меня. Если я вижу, что надо помочь – помогаю. Потому что я знаю - как, и если я не помогу, человек умрёт или станет калекой. А мне это ничего не стоит. Я даже не задумываюсь, надо или нет - это для меня естественно, как для тебя, вон, в ухе почесать… Э–хе-хех… А странствующим… не знаю, меня ничего не держит, а помощь везде нужна. Коллеги мои осели, кто в Полисе, кто на Ганзе или на других процветающих станциях. Кому-то повезло с семьёй, кто-то смирился и завёл новую. А я вот не смог. Помню в тот день… когда всё случилось. Работы было – ужас сколько. Испуганные лица, истерики… а ещё раны, вывихи, переломы. И Смерть… кого-то смог выхватить из её цепких лап, кого-то не успел. Вот тогда с этой Дамой я и познакомился. Капризная особа, я вам скажу. Помню, девчушка маленькая, лет десяти, всё по-французски что-то лопотала, толпой растоптанная. То Она её вроде отпускает, то опять прибирает… Играла со мной как кошка с мышкой… Не смог! Не получилось… Вот, когда вместе с усталостью навалилась пустота, я и понял, что один остался. Среди людей, но один. Нет у меня никого. Хотя, люди вокруг. Значит, для вот для этой горстки меня судьба живым оставила. И Эта… с косой… ходит среди них: довольная, ненасытная…Человечки беззащитные - как дети против неё… как та девчонка французская… Так вот и брожу с тех пор. Хожу по станциям. Люди смотрят на меня с надеждой. Не везде врачи есть. Помогаю, учу местных, и как вижу, что на станции всё более или менее налаживается - иду дальше. Много раз предлагали остаться, но я не могу… обещаю вернуться и возвращаюсь, когда это нужно. Не знаю почему – чувствую что ли, что надо идти туда, там меня ждут…

Да не страшно мне в тоннелях - чего вы пристали? И наверх я хожу иногда, надо бывает найти что или растение какое или… ну не важно… надо и всё тут! Нет, не трогает меня там никто, а смерти я не боюсь. Вот вы сидите втроём – боитесь друг друга? Вооот! Потому что вы друзья, спутники по этой жизни. Так и у меня: смерть всегда со мной рядом. Она моя спутница. Мы постоянно с ней спорим, соперничаем. То я у неё кого выхвачу, то она у меня… Да-а… вот, правда, беда в том, что выигрывает она у меня, карга костлявая! Ну, ничего. Хоть через одного, через два, но я отыгрываюсь.

Мутантов зачем лечу? Знаете уже?.. Ух язык человеческий… Это сложно… Я всех лечу - и бандитов, и фашистов, и «красных»… да и других живых тварей. Да, понимаю, скажете: они же люди, а там - невесть что. Тут бы я с вами поспорил. Не все люди как люди, но дело не в том. Смерти всё равно ведь, кто ты - человек или зверь, виданный или невиданный, а я тогда почему должен разделять? Нет для меня разницы. Наверное, может, поэтому меня и не трогает никто – не знаю, я не задумывался.

Ладно, ребятки, пойду я, ждут меня. Спасибо вам за чай. Здоровья вам, и не встречайтесь с подругой моей раньше срока. Кто ждёт? Да не знаю пока, но кто-нибудь обязательно ждёт.

- А кто это был? Чокнутый, что ли местный? – один из охранников с сомнением смотрел вслед удаляющейся фигуре в тёмном плаще с брезентовой сумкой через плечо.

- Сам ты чокнутый. Это же Парацельс! – произнёс второй и многозначительно замолчал.

- Парацельс?!! – парень снова посмотрел в темное жерло туннеля, где скрылся известный на всё метро лекарь. Никто не знал его настоящего имени. Да и не нужно оно ему теперь, в этом новом мире. Кто-то из коллег обозвал его в шутку – так и привязалось. Тут он странствующий лекарь Парацельс. Легенда. Надежда.