Стена знаков

Глава 1

Киль, 11.02.2085

Я ползу по Стене уже третью неделю. Каждый метр дается с огромным трудом. Ночи в подвесной палатке почти не прибавляют сил. Новости с Земли и Марса поступают все реже. И все-таки я продолжаю восхождение.

Когда в день пропажи Яна мы приземлились на Киле, то обнаружили брошенный крейсер — и никаких следов украденных детей. Ни записки о выкупе, ни биоматериала похитителей — ничего. Первую неделю расследование велось энергично: мы знали, что дети были где-то на планете. Если бы сектанты улетели, орбитальная станция получила бы сигнал с одного из зондов. Двое профессиональных сыщиков, прибывших по вызову профессора Косых, обещали напасть на след в ближайшие дни.

Но потом случился Исход, и поиски прекратились.

В дни, последовавшие за катастрофой, многие вспоминали легенду о крысолове из Гамельна. Ему не заплатили за избавление от вредителей, и он увел из города всех детей. Наш невидимый дудочник был хитрее: он забрал только детей-синхронистов. Тех, что не могли позвать на помощь, потому что до сих пор не сказали свое первое слово.

Марс, 29.08.2084

Заседание кафедры затягивается, а я ведь даже не завтракал. Полчаса назад Косых произнес кодовые слова: «Парадокс Фульчи», — и ксенолингвисты принялись спорить. Раньше все ломали копья по поводу парадокса Ферми: «Если космические расы есть, то где они?» Теперь, после открытия портальных технологий и обнаружения следов нескольких сотен инопланетных цивилизаций, пришла очередь для новой загадки, названной в честь другого итальянского физика: «Если космические расы жили, то почему они все умерли?»

Я забился в угол и жду перерыва. Молчу я не потому, что мне нечего сказать на этот счет, а по соображениям политкорректности. Профессор Косых придерживается точки зрения, противоположной моей. Вступать в полемику с научным руководителем лишний раз я не хочу. Его терпение и так на исходе: вот уже три года я не могу найти ни одного Полисимвола.

Когда после нескольких заметных статей и удачных пополнений Музея мертвых ксеноязыков профессор Косых предложил мне выбрать собственный проект, я не думал ни секунды: Полифоническое письмо, крупнейшая загадка ксенолингвистики. На множестве планет в разных уголках Млечного Пути, в симболариумах десятков рас исследователи находили похожие знаки, которые не могли расшифровать. Те, кто заносил их в свои перепончатые папирусы, выбивал на стенах пещер и коралловых рифах, не могли знать друг друга, и тем не менее знаки повторялись.

Долгие годы я надеялся обнаружить собственный очаг Полифонического письма. Похоже, сейчас мне это наконец удалось. Следуя наводке ксенобиологов о бактериальных следах на одной из планет в системе звезды Издихар в созвездии Киля, я взялся за подготовку собственной экспедиции. Отправление через три дня, лишь бы не было сюрпризов.

В горле першит. После того, как мне вставили новый кислородный имплант, все время хочется кашлять. Нужно привыкать: на Стене без него задохнешься. Я в сотый раз вывожу на линзы очков изображение мира, который называю просто Килем. Это уникальная планета-скала, где пригодные для жизни условия существуют только на отвесном склоне, между небом, всегда затянутым облаками, и землей с кислотной почвой, на которой ничего не растет. Еще предстоит узнать, как там выживали килианцы и на что была похожа их цивилизация. Денег на исследования мало, летающие скутеры нам не дают, и мне придется осваивать допотопное альпинистское снаряжение. Не говоря о сложностях с адаптацией к 30-часовому дню и опасностях, которые таит местная бактериальная флора. Но все это меркнет в сравнении с перспективой: своими глазами увидеть новые Полисимволы.

Я смотрю на часы: уже без четверти двенадцать. Мы сидим здесь с девяти утра. Я вспоминаю жест маленького Яна, когда он делал прямой угол из большого и указательного пальцев, пародируя положение стрелок на циферблате. Это было счастливое время, когда его недуг еще не проявился, и мы учили с ним язык жестов в качестве подготовки к освоению обычного языка. А потом оказалось, что его пантомима была не репетицией, а представлением. Думать об этом больно, и я начинаю спорить с самим собой о парадоксе Фульчи.

Никто не знает, почему все обитатели Галактики вымерли, а мы остались. Есть три основных гипотезы на этот счет. Согласно первой, цивилизации просто не могут застать друг друга на месте. Их жизненные циклы не совпадают. По космическим меркам каждая раса существует всего лишь секунду — максимум 1-2 миллиона лет, а затем встречает бесславный финал, как правило, в виде техногенной, экологической или демографической катастрофы. До межзвездного полета и портальных технологий, судя по всему, не дожила ни одна из них. Это любимая точка зрения астрономов. Правда, с ее подтверждением много проблем: стоит открыть новую вымершую цивилизацию, как в академических журналах разворачивается война датировок: результаты радиоуглеродного анализа не совпадают с подсчетом скорости генетических мутаций, те, в свою очередь, противоречат данным сравнительной ксенокультурологии, а потом приходят коллеги профессора Косых и указывают на языковые анахронизмы. Скорость появления диалектов и графического упрощения алфавитов считается примерно равной по всему Млечному пути. Этот феномен получил название «алфавитных часов».

Вторую гипотезу особенно любят ксенобиологи и поэты-неодекаденты. Горькая ирония поисков внеземной жизни состоит в том, что они оборачиваются поисками внеземной смерти. Обнаруживать инопланетян проще всего после их массовой гибели — она наполняет атмосферу метаном, трупным газом, и спектрометры подают голос, стоит направить их на искомый мир. У этой точки зрения есть еще один нюанс. Обнаружение пришельцев было бы возможно с помощью развитых коммуникационных технологий, например, гравитационных передатчиков, но обитатели Галактики «ломаются» как раз на подходах к этому этапу развития, и вместо создания галактического маяка сами этим маяком становятся — оставляют после себя химический погребальный костер. Вокруг этой гипотезы еще больше споров, чем вокруг первой: уже давно экзопланеты со следами пребывания разумных существ находят не только по наличию метана, но и различными другими методами: зонды приносят вести о новом кладбище примерно раз в месяц. И кроме того, для большинства ученых этот взгляд на проблему слишком биоцентричен: физики и астрономы не готовы признать за биологами приоритет в понимании галактических механизмов ноогенеза.

Есть еще и третий лагерь, объединяющий самых одиозных ученых. Здесь нашли приют современные вариации антропного принципа: человечество должно быть чем-то уникально, раз именно нам довелось составлять перепись мертвецов Млечного пути. Более того, факт Молчания Вселенной должен быть как-то связан с нашей способностью это молчание услышать. Как именно — большой вопрос, и здесь начинается праздник для околонаучных спекуляций. Любой заштатный космист, мессианист, голографист, психострунист, солипсист, гипергуманист, дзен-конспиролог («отсутствие заговора — главный заговор»), виртуалист и антитемпоралист возьмет вас за пуговицу и популярно растолкует, что человек — это звучит гордо, а сансара — это нирвана. Цель человечества — воскресить пришельцев, которых оно же похоронило, схлопнув их волновую функцию самим фактом своего внимания; или же цель человечества — извлечь урок из дидактического мемориала, в который высший разум превратил Галактику в своей неизбывной мудрости; или же цель человечества — сбросить оковы объективного научного метода и найти живых пришельцев во внутреннем космосе. К сожалению, именно в этом лагере притаилась идея, которая стала моей путеводной звездой: наличие Полифонического письма на других планетах и его отсутствие на нашей каким-то образом связано с тем фактом, что все вокруг мертвы, а мы живы.

Профессор Косых встает и хлопает в ладоши.

— Перерыв!

Ксенолингвисты разминаются и семенят к выходу, продолжая спорить.

— Кандидат Гордеев, — хлопает меня по плечу Косых. — Я вас не узнаю. Ни слова про Полиписьмо?

— Тренирую выдержку, Александр Трофимыч. Молчу, скрываюсь и таю.

— Моя школа, — смеется профессор и направляется к буфету.

Я вздыхаю с облегчением. В любой момент от него можно ждать плохих новостей: финансирование приостановлено, Институту надоело ждать, когда мои поиски увенчаются успехом. Косых поставил мне ультиматум: если я и в этот раз ничего не найду, то сделаю перерыв и займу место на кафедре, которое он мне приберег. Профессор знаменит своей интуицией, но в этот раз он ошибается. Скепсис в отношении Полиписьма — типичный академический защитный механизм, неприятие всего нового. Косых не понимает, что мои символы — это возможность решить загадку Молчания Вселенной.

Хотя, если честно, гораздо больше меня интересует другая загадка: почему Ян до сих пор не сказал свое первое слово?

Киль, 11.02.2085

Мне наконец попался удобный карниз — можно передохнуть. Пальцы ноют от карабканья по Стене. Ступни горят от скальников на два размера меньше ботинок. Я снимаю рюкзак и достаю сухпаёк: орехи и чернослив. Краем глаза замечаю красную папку. В ней хранятся рисунки Яна и письма, которые я писал сыну со дня его рождения. Думал, он прочитает их, когда вырастет.

Открываю, листаю и нахожу фрагмент, в котором говорится о Полисимволах.

«Дорогой Ян! Помнишь, в прошлом письме...»

Переворачиваю листок, ищу место про музыку сфер, который перечитывать особенно тяжело — сейчас, когда эта музыка почти оборвалась.

«Свое название Полифоническое письмо получило из-за того, что один из первых найденных символов напоминал знак нотной азбуки «сеньо», которым обозначают начало повтора. Лингвисты, обнаружившие его сразу в трех местах, разделенных как минимум тысячей парсеков, долго ломали голову над совпадением. Один из них, сэр Артур Лэм, в частном разговоре в шутку сказал, что музыка сфер едина для всего космоса и что это часть космической полифонии. Впоследствии оказалось, что большинство знаков не имеет ничего общего с музыкой, но название прижилось».

Сердце сжимается, становится трудно дышать. Складываю листочки обратно в папку, чтобы продолжить восхождение. Но перед тем, как убрать ее в рюкзак, замечаю один из рисунков Яна. Тот самый, после которого его прозвали синхронистом.

Марс, 23.09.2084

— Ян, будь умницей, отдай.

Малыш крепче сжимает игрушку и смотрит в пол. Вика виновато улыбается врачу.

— Почти пять, а ведет себя как маленький.

Она поворачивается ко мне.

— Может, скажешь что-нибудь?

Я протягиваю руку, чтобы похлопать сына по плечу, но спохватываюсь: в комнате я присутствую в виде голограммы.

Поняв, что назревает скандал, врач примирительно поднимает руки.

— Ладно, оставьте. Если игрушка деревянная, то нестрашно. И потом, динозаврам тоже нужно иногда делать томограмму.

Ян поднимает на него серые глаза. Опущенные уголки губ распрямляются. На мгновение кажется, что я могу прочитать выражение на его маленьком лице — желание понравиться человеку в белом халате. Но проходит секунда, и Ян опять погружается в свое обычное состояние: ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу.

Картинка покрывается помехами, связь пропадает. Я трачу почти десять минут, чтобы перегрузить очки и поймать сигнал с орбитальной исследовательской станции, зависшей в трехстах километрах над Килем. Пока передатчик настраивается, я не могу отказать себе в удовольствии еще раз посмотреть на рисунок нового Полисимвола, который я нашел сегодня на скале:

Почти три года я ждал этого дня. Три года моей мечтой было открыть собственный очаг Полиписьма и доказать профессору Косых, что он ошибался на мой счет.

Когда я снова оказываюсь в палате больницы, Ян уже лежит на подвижном столе. Вика напряженно наблюдает за ним из-за стеклянной перегородки.

Русоволосая голова исчезает в магнитном барабане. Другая, маленькая и деревянная, выглядывает из кулака, как из игрушечного томографа. Я разглядываю ящера с горькой улыбкой. Это один из тех развивающих конструкторов, которыми Вика захламляет комнату Яна. Если поставить фигурки друг на друга, они образуют одного большого динозавра. По-видимому, это должно натолкнуть мальчика на мысль объединить буквы в слова. То есть сделать то, что не удалось целой армии психологов, педиатров и нейролингвистов.

— Малыш, мы тут, не бойся, — говорит Вика вслух и машет сыну, хотя он уже не может ни слышать родителей, ни видеть.

С ужасом я понимаю, что остался с ней один на один. Это худшие моменты наших голографических сессий: вот-вот пробежит искра, и начнется канонада взаимных обвинений. Вика может даже ничего не говорить. В каждом ее взгляде читается: «Это ты виноват в том, что случилось. Если бы ты был с нами, Ян уже давно бы заговорил».

Однажды во время ссоры она изложила мне свою хронологию событий. Первые продолжительные командировки в поисках Полиписьма начались у меня, как раз когда мы ждали от Яна первого слова. Чем дольше я задерживался на других планетах, тем больше появлялось поводов для беспокойства. Протоколы полевых исследований росли одновременно со стопкой рецептов и подшивками из медицинских журналов. Когда же два месяца назад я отправился на Киль, чтобы обследовать Стену знаков, Ян перестал даже обкатывать звуки во рту. Теперь от него можно было услышать разве что тоненькое пение прямо перед сном.

Как всегда в такие моменты, в моей голове начинается внутренний диалог. Я пытаюсь отбить ее виртуальные нападки и репетирую ответ, полный праведного гнева: «Неужели ты не понимаешь, что я улетел от этого? От твоих обвинений? От паранойи, которой ты окружила болезнь Яна? Это ты создала атмосферу, от которой я готов был спрятаться в любую работу и в конце концов заняться самой сложной задачей — Полиписьмом».

— Хочешь посмотреть на его рисунки?

Вопрос Вики застает меня врасплох: я ведь уже приготовился скандалить. Не дожидаясь ответа, она достает из сумки красную папку.

— Я тебе присылала сканы, но ты, конечно, ничего не смотрел.

Коллекционировать художества Яна — одна из идей, на которые ее надоумили арт-терапевты. Вику не смущает, что все рисунки примерно одинаковы. Вот уже два года сын покрывает листки беспорядочными каракулями, из которых то тут, то там, как из-под груды металлолома, выглядывают искаженные лица. Всегда лишенные рта.

— Давай в другой раз, — говорю я.

Жужжание томографа прекращается. Лампочки гаснут, мальчик вместе с динозавром покидает барабан. Вика срывается, чтобы встретить Яна объятиями и обработать врача. «Мы очень ждем результатов... Вы знаете, как для нас это важно...»

Я слежу за ней со смесью сочувствия и скептицизма. Мы всё это уже проходили: бесконечные анализы, консилиумы, экспериментальные методики и статьи о новой волшебной пуле. Но Вика продолжает излучать оптимизм и обивать пороги клиник.

Она забыла взять голографический передатчик в соседнюю палату, и мне остается только рассматривать открытую папку с рисунками Яна. Взгляд падает на страницу, исчерканную синим карандашом. В центре листа каракули расступаются. Прямо посреди пятачка изгибается странная форма. С удивлением, переходящим в онемение, я понимаю, что это не рожица и не часть хаотического зигзага.

Это символ. И выглядит он так:

Киль, 12.02.2085

После ночи в подвесной палатке кости ломит, как от долгого перелета. Застежка молнии холодная и мокрая: утром опять был дождь. В отворившийся просвет врывается влажный килианский воздух с переизбытком азота. Для меня он не опасен: имплант в гортани работает исправно, выравнивает кислородный баланс, и я могу дышать свободно. Точнее, мог бы, если бы грудь не спирала тревога и страх за пропавшего сына.

Мир снаружи поделен вертикальной линией между серым туманом и серой скалой. Каменная стена тянется вниз, вверх, влево и вправо, как летное поле огромного аэродрома, вставшее на дыбы.

Я все еще не привык к тому, что остался на скале один. После моего открытия Киль начал притягивать целые коллективы ксенолингвистов. Всем хотелось исследовать крупнейший в галактике очаг Полиписьма. В самые загруженные недели склон напоминал небоскреб, который атакуют отряды спецназовцев. Теперь же, выглядывая из палатки, я чувствую себя птенцом в гнезде на заброшенном птичьем базаре. Все птицы улетели, я же остался один на один с символами, которые не в силах прочитать.

Стена встречает меня осыпающимся карнизом. В ушах звенит от камней, чиркающих по каске. Скользкие бараньи лбы, податливый мох на уступах, зацепки, уходящие из-под пальцев, — все говорит о том, что гора не в настроении.

Но мне нужно продолжать. Мне нужно сделать то, чего никто еще не делал: дойти до конца Стены знаков.

Луна, 06.10.2084

Мы едем в магнитном такси на первую конференцию по делам детей-синхронистов. В этот раз я присутствую с семьей физически: Косых настоял, чтобы я прилетел на Луну и сделал доклад о своих находках.

Вика сидит рядом с роботом-водителем. Мы с Яном устроились сзади. Он уткнулся в окно и смотрит на вывески, пролетающие мимо. Русско-китайский сектор колонии — один из самых населенных. Я пытаюсь представить себе, что сейчас происходит в голове мальчика. Для него неоновая книга улиц — как свитки Мертвого моря. Он видит неразгаданные шифры, неведомые иероглифы, непонятные знаки. Что значит Молчание Вселенной рядом с этим симфоническим, головоломным молчанием ночного города?

У меня на коленях лежит красная папка: в такси я надеялся провести несколько тестов, спросить Яна о рисунках, но он совсем не в духе. Лицо непроницаемое, как скала. К тому же, соседство Вики нарушает чистоту эксперимента. Если она вообще даст его провести и не заведет свою шарманку о бережном отношении к детской психике.

Я листаю материалы в папке. Между каракулями — распечатки статей о феномене Синхронии, или знаковой эпидемии, как ее прозвали журналисты. Ян был одним из первых, кто спонтанно открыл символы Полиалфавита. За ним последовали другие. В тот день после томограммы еще оставались сомнения: ребенок мог отыскать на книжной полке справочник Аарне и начать срисовывать знаки. Волна новых свидетельств не оставила никаких сомнений. И в рисунках самого Яна, и в каракулях десятков других детей стали находить Полисимволы, в том числе, совершенно новые, которые затем обнаруживали на Киле. Юные прорицатели принадлежали к разным культурам и социальным классам, но одно их объединяло: все они страдали от того же расстройства, что и Ян. Все они молчали.

Захлопываю папку и смотрю на сына. Сердце сжимается при виде его бровей, носа, пальцев, рисующих на стекле. Возвращается старая фантазия: вот сейчас он повернется, поднимет на меня свои серые глаза и скажет, как будто это самая обычная вещь на свете: «Папа...»

Но этого не происходит.

Я усмехаюсь от мысли, что появление Полисимволов в рисунках Яна сделало нас одновременно ближе и дальше друг от друга. Простая загадка сменилась сложной. Первые слова моего сына совпали с последними словами сотен космических рас — и я до сих пор понятия не имею, что же это за слова.

— Ты первый выступаешь? — прерывает молчание Вика. — На конференции?

— Нет. Первый Чоу.

— Чоу? — переспрашивает она рассеянно.

— Профессор Чоу. Предложил свое решение проблемы Синхронии. Что-то про реликтовое излучение. Говорят, это прорыв. — Объяснение не производит на Вику впечатления. — У него еще дочка шестилетняя. Тоже синхронистка.

— А, этот китаец, — говорит она наконец, вспомнив, о ком речь. И тут же, без паузы, даже не посмотрев на меня с переднего сиденья: — Тебе лучше вернуться на Киль.

Я моргаю и трясу головой.

— Это что еще за новости? Ты же сама столько говорила, что Яну не хватает общения со мной...

— Зачем ты прилетел? И вытащил нас с Марса?

— Как зачем? Увидеться с Яном...

— Нет, — перебивает Вика. — На конференцию.

— Как одно мешает другому? После доклада у меня будет еще несколько дней...

— Тебе лучше сразу вернуться на Киль.

— Почему?!

Вика делает глубокий вдох.

— Я не хочу, чтобы над моим сыном проводили эксперименты. — Она с презрением смотрит на красную папку у меня в руках.

— Ты с ума сошла? Какие эксперименты? Я просто спрашиваю Яна про знаки. Мы проделываем это со всеми детьми-синхронистами. Это возможность наладить контакт...

— Об этом я и говорю. Тебе не нужен сын. Тебе нужна подопытная крыса.

Кровь приливает к лицу. Я еле сдерживаюсь, чтобы не нагрубить. Даже не знаю, что сильнее выводит из себя — наглость ее обвинений или то, что я не могу ничего им противопоставить.

— А что если и так? Если я хочу исследовать Яна? Что если Полиписьмо — ключ к его болезни? Его и десятков других детей, кто никак не может заговорить? Ты об этом не подумала?

— Внезапно лечение Яна тебя заинтересовало. До сих пор все походы по врачам были моим личным делом.

— Потому что они были бесполезны.

Пришла ее очередь обижаться. Она дотрагивается до лба, судорожно вздыхает. Я кусаю губу от досады. Протягиваю руку к ее спине, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. Она передергивает плечами.

— После конференции мы летим домой. Вдвоем.

Ян больше не смотрит на вывески. Он уставился на свои руки, лежащие на коленках. Большие пальцы спрятаны в сжатые кулачки.

— Хорошо, — сдаюсь я, не желая, чтобы мальчик все это слушал. — Мы поужинаем, и я закажу вам билет.

Такси тормозит. Кажется, мне удается ее успокоить и выиграть немного времени.

Возле входа в конференц-зал дежурит полиция. Что-то случилось. Я достаю удостоверение, но меня не пускают. В толпе я замечаю профессора Косых.

— Конференция отменена, — говорит он. — Чоу.

— Что с ним?

— С ним ничего. Его дочка. Девочку украли.

Киль, 12.02.2085

Должна же Стена знаков когда-то закончиться?

Когда мы начали исследования на Киле, работа на скале сопровождалось голосами из рации, встроенной в очки. Мои помощники в базовом лагере передавали данные метеостанции, травили байки, делились историями из жизни. Теперь же всё, что скрашивает мое одинокое восхождение, — бесконечные риторические вопросы.

Почему я не догадался прервать экспедицию после инцидента на лунной конференции? Почему не забил тревогу, не вывез Яна в какой-нибудь охраняемый бункер? Помогло бы это остановить Исход?

Катастрофа пришла незаметно. Сначала она казалась чем-то из разряда газетных происшествий. В тот месяц на Земле активизировались сектанты, уверенные, что дети-синхронисты — предвестники последних времен. Логика у культистов была простая: раз Полисимволы остаются после мертвых цивилизаций, значит, их появление среди людей сулит нам исчезновение. Поэтому давайте выловим всех опасных детей и посадим в карантин как разносчиков опасной болезни. «Знаковой чумы».

Профессор Чоу, как и многие другие, получал анонимные письма с угрозами, но не придавал им значения. Как оказалось, зря.

Скоро новые Полисимволы стали появляться по всей Солнечной системе. Не только в детских каракулях — в рисунках сумасшедших, во время сеансов гипноза и транскраниальной стимуляции. В институте боялись, что будут новые исчезновения. В мои редкие визиты на Марс я мог наблюдать, как общество погружается в паранойю. Коммуникация между научным сообществом и широкой публикой почти прекратилась. От нас требовали ответов: что вызвало Синхронию? Почему символы мертвой письменности атакуют нас? Что с ними делать? Мы не могли ответить ничего определенного. Неудивительно, что всю вину свалили на сектантов: людям нужен был козел отпущения.

Нам понадобилось слишком много времени, чтобы найти истинных виновников Исхода.

Орбита Киля, 20.01.2085

Он играет под большим иллюминатором в ореоле звезд. Детская капсула маленькая и тесная — экипаж Орбитальной Исследовательской Станции нехотя поделился местом. Мне приходится сидеть по-турецки, втянув голову в плечи — только так получается втиснуться в каюту. Яна мои неудобства не трогают: он сосредоточен на шариках, нанизанных на железные рельсы.

Рядом лежит красная папка и стопка рисунков: я надеялся еще раз попытать счастья и провести несколько тестов. Ян сегодня особенно задумчив и предпочитает игнорировать меня.

— Кандидат Гордеев, — в каюту просовывается голова профессора Косых. — Можно я вас украду? Идемте посовещаемся.

Я киваю и жестом показываю, что скоро буду. Захлопываю папку и смотрю на Яна. Он передвигает шарики с таким серьезным видом, будто решает судьбы мира.

На выходе из капсулы меня ловит Вика.

— Как наш мальчик? — спрашивает она с вымученной улыбкой.

— Играет.

— А ты?

— На совещание. Вернусь через полчаса.

В орбитальном конференц-зале традиционный бедлам. После нахождения 999-го символа Полиписьма у ксенолингвистов появилась надежда. На орбите Киля собрались лучшие ученые: если они не смогут найти решения для проблемы Синхронии, значит, у нее нет решения, и точка. Пока выступает один из главных авторитетов, де Мюр, я думаю про его близнецов, игравших в соседней с Яном каюте. Как и другие ученые, француз не расстается со своими детьми-синхронистами из опасения, что они пропадут.

Я вспоминаю момент за секунду до катастрофы, прямо перед тем, как заверещал сигнал тревоги. Де Мюр говорит про некрополи на газовых гигантах — один из самых странных очагов Полиписьма. Речь идет о загадочном распределении Полисимволов: если нанести его на карту галактики, получается что-то вроде магнитного поля. Знаки отталкиваются от планет Солнечной системы и сгущаются вокруг Киля. Только я собираюсь открыть блокнот и зарисовать себе график, как вдруг де Мюр меняется в лице. Он прикладывает палец к наушнику, чтобы лучше слышать — видно, пришел важный звонок, — а потом срывающимся голосом произносит несколько слов по-французски.

— Близнецы, — бормочет переводчик.

Начинается переполох. Де Мюр спешно покидает конференц-зал в сопровождении помощников. Пищат рации на запястьях. В сутолоке мне удается разобрать только отдельные слова: «инфильтрация», «сектанты», «украденный крейсер». Не могу поверить своим ушам: звучит так, будто нашу богом забытую орбитальную лабораторию взяли на абордаж. Я пытаюсь пробиться к капитану, который тоже был на лекции — у него кандидатская по ксенобиологии, — но его плотным слоем окружают другие ученые.

— Близнецы. Пропали близнецы! — слышу я за спиной.

Меня прошибает холодный пот: Ян! Разворачиваюсь на 180 градусов и проталкиваюсь к выходу. Звонок Вике не проходит: бортовые сети перегружены. Неожиданно оказывается, что на станции огромное количество народу. Все бегут в жилые модули, игнорируя указания аварийной системы.

Застаю Вику плачущей возле пустой детской капсулы. В большом иллюминаторе белеет угнанный крейсер. Похитители направляются на Киль.

Взъерошенная голова одного из моих аспирантов показывается в дверях.

— Мы возвращаемся на планету! Вы с нами?

Я переглядываюсь с Викой — она слабо кивает — и бегу за аспирантом в сторону шлюзов.

Мне снова предстоит увидеть Стену знаков.

Киль, 13.02.2085

Как бы поддавшись моему отчаянию, скала прогибается, делает складку — в ней можно дать отдых одеревеневшим пальцам.

Никто до сих пор не знает, как преступникам удалось спланировать и провернуть такое грандиозное похищение. Дети пропали с нескольких десятков планет, космических кораблей и орбитальных модулей. Они исчезали из заколоченных подвалов, из защищенных кают, из кроватей в запертых комнатах. Вика не сводила глаз с Яна, но и она не могла объяснить, что произошло.

Пропажа девятисот с лишним детей ударила по миру сильнее, чем могло бы ударить исчезновение миллиона взрослых. Обезумевшие от горя родители выходили на улицы и собирали многотысячные демонстрации. Они устраивали бдения, штурмовали полицейские участки и здания городских администраций. Прокатилась волна агрессии, направленной на всех, кто связан с космосом и ксенолингвистикой. В десятках стран было введено чрезвычайное положение. Люди отказывались возвращаться к нормальной жизни, пока власти не объяснят, что произошло, и не найдут виновных.

Но политики и сами ничего не знали. Ни одна из сект или террористических организаций не взяла на себя ответственность за массовое похищение. В один момент юные синхронисты, будто сговорившись, просто покинули свои семьи, оставив после себя лишь необъяснимые символы.

Когда прилетели новости с Земли и Марса, килианская спасательная операция развалилась в одночасье. На планете остались только ученые и сотрудники, чьи дети пропали с борта орбитальной лаборатории. Договориться об общей стратегии мы не смогли, и пришлось разделиться. Кто-то решил сосредоточиться на участке вокруг базового лагеря. Де Мюр, надеясь отыскать своих близнецов, оседлал воздушный скутер и каждый день нарезал круги все более широкого диаметра.

Я же просто полез на стену.

Туман немного рассеивается, и я с удивлением оглядываюсь. Что это, еще один широкий карниз? Похоже на вход в небольшой грот — скала меняет вертикаль на горизонталь. Работая локтями и коленями, забираюсь на уступ и ложусь на спину.

Где продолжение стены над углублением? Его нет. Это вообще никакой не грот, это широкое плато. Стена кончилась.

Встав на четвереньки, осторожно ползу прочь от обрыва. Убедившись, что чувства меня не обманывают, отстегиваю страховку, снимаю рюкзак и, покачиваясь, встаю на ноги. Превозмогаю слабость и головокружение, почти как космонавт после возвращения из полета.

Туман все больше расступается, и я вижу силуэт человека. Сначала кажется, что он очень далеко, но это ошибка. Просто в незнакомце от силы метр росту. На нем одежда, которую я где-то видел совсем недавно. Фигура протягивает руку в мою сторону, и я слышу детский голос.

— Папа.

* * *

«Дорогой Ян!

Когда в день твоего рождения я написал тебе первое письмо, то, перечитав его, удивился: насколько аккуратный почерк! Обычно я пишу неряшливо и быстро, но в тот раз выводил каждое слово почти каллиграфически. Я надеялся, что так тебе проще будет прочитать его, когда ты вырастешь.

В том письме я приветствовал тебя во Вселенной. Писал, как она велика и таинственна. Какие дары сулит любому, кто не боится трудностей на пути познания. Меня переполняла гордость от одной мысли, что когда-нибудь ты — мой сын — присоединишься ко мне и стольким другим в вековечном поиске истины. Что станешь полноправным гражданином Космоса.

Время шло, и скоро проявился твой недуг. Первый же дар Мироздания — человеческий язык — был отвергнут. Но я продолжал писать тебе письма. Прервать традицию значило капитулировать. Я все еще верил, что однажды ты заговоришь. Пусть почерк со временем становился все более неаккуратным, я тешил надежду, что, по крайней мере, смогу эти письма отправить — ты их получишь и хотя бы сможешь подержать в руках.

Теперь же, когда всё уже позади и мне остается только ждать конца, становится кристально ясно: все это время я писал не для тебя, а для себя.

Забавно, что все эти годы я мог бы решить загадку Полисимволов, если бы просто спросил себя: что значат письма, не нашедшие адресата? Существуют ли слова, которые никто не прочитал?

Ты ответил мне на этот вопрос, когда было уже слишком поздно».

Киль, ***

— Папа, — говорит детский голос.

Господи, вот он, вот он, нашел! Вне себя от радости, бросаюсь к Яну, чтобы сжать его в объятиях, убедиться, что он цел и невредим. Но в ладонях остаются только мокрые клочья тумана. Бешено оглядываюсь вокруг — силуэт все там же, в нескольких шагах. Только он уже не один. Рядом девочка с раскосыми глазами и двое близнецов.

— Да вы все здесь! Какое счастье! Сейчас я вызову скутеры...

Не успеваю договорить, потому что расступающийся туман обнажает большой участок плоскогорья, а вместе с ним — десятки и десятки детей. Их тела образуют причудливые узоры, напоминающие символы Полиписьма. На их фоне кажется, будто Ян выходит ко мне из пены знаков.

— Пап, привет. Ты только не плачь, ладно?

Бесполезно. Я не могу сдержать слезы.

— Ты говоришь! Ты говоришь.

Я снова пытаюсь потрогать сына — и снова он расплывается передо мной, как дым.

— Что с тобой? — всхлипываю я. Радость сменяется страхом. — Кто сделал это с тобой?

— Ты, пап. Ты это сделал.

Сажусь на землю. Мои глаза оказываются вровень с глазами Яна и других детей. Я стал с ними одного роста — и наконец готов выслушать, что они мне скажут.

— Никаких похитителей не было, — говорит Ян тоненьким голоском.

— А угнанный крейсер?

— Они были за штурвалом, — он смотрит на близнецов.

— Но как? Они умеют?

— Знаки научили их.

— А потом? Как вы взобрались на Стену?

— Мы всегда были на ней.

Я не понимаю, но спешу задать главный вопрос.

— Почему? Почему вы сбежали?

— Знаки позвали нас.

— Позвали на Киль?

— Здесь последняя остановка.

— А потом?

Ян показал на красную папку.

— Мы будем там же, где и все остальные.

— Остальные дети?

— Остальные цивилизации.

Мальчик смотрит на меня с сомнением, жалостью, участием.

— Пап, все это время ты пытался понять, почему инопланетяне рисовали знаки. Но знаки...

Ошарашенный, я выдыхаю:

— ...И есть инопланетяне.

Ян кивает.

— Киль — перевалочный пункт. Здесь представители других рас собирались перед отправкой в космос знаков.

— Знаков Полиписьма?

— Да. И всех остальных тоже.

Я впиваюсь в него глазами. К черту знаки: передо мной мой сын.

— Тебе обязательно уходить? Тебе и другим?

— Рано или поздно вы пойдете за нами.

— Почему сейчас?

— Цикл подошел к концу.

— Почему?

Он смотрит на меня серьезно, как бы оценивая, готов ли я услышать правду.

— Цивилизации заканчиваются, когда родители перестают говорить с детьми.

От выступивших слез я почти ничего не вижу.

— Но я ведь пытался говорить! Мечтал услышать твой голос! Столько лет, столько дней я хотел только поговорить с тобой!

— Да, хотел, — произносит Ян грустно. — Но с инопланетянами ты хотел поговорить больше.

Туман снова сгущается. Он поглощает фигуры по краям. Детская армия убывает.

— Ян, дорогой мой... Что дальше? Неужели мы все исчезнем? И от нас не останется ничего, кроме знаков?

— Не знаю, пап. Честно. Мы — первопроходцы знаковой вселенной. Нам предстоит выстроить в ней первые колонии, наладить контакты с другими обитателями, прошлыми и будущими. Научиться жить внутри знаков.

— Значит, это не конец?

— Конечно, нет.

Он уходит от меня, уходит.

— Пап, не бойся. Мы встретимся с той стороны.

Дети отступают и растворяются в туманном горизонте, как хлопья в молоке.

А я — я остаюсь с красной папкой в руках, остаюсь сидеть на мокрых камнях и думать о коварстве знаков.