Скитальцы во тьме

Судья

Над линией горизонта полыхало яркое солнце.

Фортес очень любил этот вид. Мог любоваться им каждый день. На фоне багряного неба не было видно ни единой тучи. По водной глади бездонного океана выступила переливающаяся солнечная дорожка.

Мужчина грустно улыбнулся.

Фортес, лицезрея заход красного гиганта, с благоговением размышлял над грядущими переменами в жизни. Как же давно он не дышал настолько свободно… Сейчас, с каждым новым вздохом, он чувстовал, как его легкие наполняют утерянный ранее прилив жизненной силы. В последнее время он смотрел на мир будто бы через серую пелену уныния и безысходности. В какой-то момент Фортес потерял смысл своего существования. Складывалось ощущение, что из его души вырвали часть, отвечающую за счастье.

Разочаровавшись в тщетности жизни и хитросплетениях судьбы, он пресытился окружающей реальностью. Казалось, уже ничто в этом мире не могло бы осчастливить его. За годы своей долгой и до крайности насыщенной событиями жизни, Фортес успел побывать на бесчисленном множестве планет, большую часть из которых сейчас он уже даже и не вспомнит. Он стоял во главе сильнейших держав во Вселенной, вел за собой неисчислимые легионы воинов, сеящие повсюду хаос и смерть. Фортес завоевывал планету за планетой, подчиняя своей воле целые народы и цивилизации. Непокорных его режиму Фортес либо уничтожал, либо обращал в рабство. Для него не существовало никаких преград. Перед могуществом Фортеса склоняли голову величайшие из императоров вселенной. Он имел все материальные блага, о которых простой смертный мог лишь мечтать. Да, Фортес был неприлично богат.

В народе каждой из покоренных им планет его называли по-разному. Фортес Завоеватель, Фортес Великий, Фортес Пожиратель Планет, Фортес Кровавый, но больше всего ему запомнилось – Фортес Губитель Судеб.

Он долго думал над этим именем. Правда ли он заслужил его? Неужели он ломал чьи-то судьбы, колечил жизни? Ведь он свято верил, что дарит людям лишь свет. Он был убежден, что противостоит тьме. И никак ни наоборот.

Просто его методы были немного… иными.

Так он жил многие тысячелетия. И, быть может, Фортесу стоило продолжать заниматься этим и дальше… Но с каждым прожитым годом становилось все отчетливее, что он давно уже пресытился подобной жизнью. Он больше не верил, что делает благое дело. Фортес больше не хотел быть завоевателем. В какой-то момент он осознал, что выбрал неверный путь. Поздно ли было меняться? Возможно. Но он все же рискнул.

И в один день Фортес решил податься в одинокое странствие по звездам. Облачившись в грубый холщовый плащ бедняка, он не взял с собой ни единой вещи из прошлой жизни, поскольку знал, что ни одна из них не имеет для него реальной ценности.

Долгие годы Фортес странствовал по далеким галактикам, заводя новые знакомства и посещая невиданные доселе места.

И за это время он узнал о себе много нового.

Фортес снова мог наслаждаться совершенно обыденными вещами. Он мог радоваться простому стрекотанию птицы, стуку дождя по подоконнику, от которого он сразу же засыпал с улыбкой на устах. Фортес снова познал прелести кулинарии, и удивительно – еда, приготовленная собственными руками, казалась в сотни раз вкуснее!

Он даже научился готовить лазанью. Рецепт этого восхитительного блюда ему поведал повар с планеты Земля. К счастью, (да, именно так, теперь он был этому рад) Фортес не успел добраться до Млечного Пути. Так что Земля осталось непокоренной. И местные жители не утратили своей дивной самобытности.

И именно здесь он решил осесть на долгие годы. Возможно – навсегда.

Фортес многому научился у землян. Прежде всего – он видел, как дорого для человека время. Хотя ему и стоило немалого труда, чтобы осознать это, ведь Фортес был бессмертен. И на его родной планете смерть уже давно считалась небольшим недугом, что-то вроде простуды. Он не сразу понял, почему же люди все еще не смогли найти лекарство от смерти. Но он верил, что этот день настанет.

Ведь Фортес увидел, что человек способен на удивительные вещи. Леонардо да Винчи, Сальвадор Дали, Пушкин, Достоевский, Чайковский, поразительные открытия ученых, восхитительные изобретения. Да, при этом, люди все еще были на столетия позади цивилизациии Фортеса. Но их расссвет был еще впереди. Человечество было еще очень молодым видом, но уже успели показать себя с творческой стороны. Люди обладали удивительным навыком приспособления к любым сложностям. И Фортес очень уважал это качество. Он просмотрел десятки фильмов о космосе, снятых людьми. И пускай они во многом ошибались, но Фортес был поражен стойкостью, неиссякаемой отвагой и силой духа человека. Ему очень понравился полет Юрия Гагарина в космос. Особенно то, как люди преодолели тысячи сложностей, чтобы воплотить его в жизнь.

Но в тоже время Фортес был опечален людской алчностью и корыстью. Тягой к насилию, жестокости. И в этом Фортес увидел себя прежнего.

И ему стало не по себе.

Он мог сравнить себя с Александром Македонским. Его, как и Фортеса, называли великим, освободителем. Дела прославленного царя действительно поражали. Александр был великим завоевателем, успешным реформатором. Но всегда ли его методы были рациональны? Фортес читал о сожжении и разграблении прекрасного Персеполиса, в чем не было ни малейшей нужды с военной точки зрения. И в этом он тоже видел себя прежнего. Советники Фортеса часто упрекали его во вспыльчивости и «переходе границ». Он никогда не чурался жестких методов, постоянно шел на риск ради достижения цели.

Фортес мог сжечь целую планету дотла, если бы ему что-то на ней не понравилось. А завтра же мог собственноручно перевязывать раненых солдат покаренного им государства. Да еще и почитал бы сказку их детям у костра. И, ко всему прочему, Фортес входил в топ-10 щедрейших меценатов во всей вселенной. Он жертвовал сотни миллиардов кредитов в детские дома, хосписы, поддерживал строительство школ и университетов. И, наверное, именно поэтому его так заинтересовало человечество.

Они были такими же противоречивыми.

Да, людям было свойственно желание навредить друг другу, когда, казалось бы, можно было обойтись без этого. Прошлой ночью, возле кинотеатра, Фортес стал свидетелем ругани молодой пары по какому-то пустяку. Кажется, они поругались из-за выбранного фильма. Девушка хотела пойти на мелодраму, молодой человек выбрал боевик.

Фортес прервал их брань. Поинтересовался, зачем они ссорятся из-за такой мелочи.

– Не твое дело, старик, – ответил юноша, толкнув Фортеса, – проваливай отсюда!

Фортес задержал пристальный взгляд на своем обидчике. Но ничего не ответил. Лишь улыбнулся. Он понимал гнев, который движет этим молодым человеком. Когда-то Фортес был таким же.

Девушка тут же извинилась за поведение своего спутника. Но теперь юноша начал оскорблять ее. Самыми ужасными словами. После чего оттолкнул ее с такой силой, что она упала. И пошел к своей машине, даже не обернувшись.

– Вы в порядке, юная леди? – Фортес помог подняться незнакомке.

– Извините. – Девушка отряхнулась, и сразу же побежала к своему молодому человеку.

Она сказала, как ей жаль. Умоляла простить ее.

Будто бы и не было никакой ссоры. Будто бы он не оскорблял и не толкал ее.

И этого Фортес тоже не мог понять. Но он видел, что избранник этой девушки – нехороший человек. И вряд ли он готов меняться. Фортес приложил все усилия, чтобы она никогда больше не встретилась с ним. Эта юная леди заслуживала куда более лучшей партии.

Люди были очень сложными созданиями.

Но именно это ему и нравилось. На этой планете Фортес вновь ощущал себя живым. Ему нравился спектр совершенно противоречивых чувств, которые он ощущал здесь. Ничего похожего он прежде не испытывал.

Фортес начинал ощущать себя здесь своим. Он был не идеален, как и любой житель Земли, но стремился стать лучше. По местному летоисчислению, ему было уже далеко за пять тысяч лет. Но Фортес был готов учиться и дальше.

Он мог менять обличия по щелчку пальцев, но выбрал внешность статного старца. Наверное, сейчас Фортес себя таким и ощущал. Даже несмотря на то, что был бессмертен.

Фортес устроился на совершенно обычную работу. Он стал кассиром в магазине. И ему нравилось то, чем он занимался. Ведь он каждый день контактировал с людьми, и узнавал о них много нового. Он не до конца понимал, почему они так любят пиво. На его вкус – совершенно отвратительный напиток. Но он прекрасно понимал, почему люди обожают чипсы. Фортес и сам полюбил это лакомство. А пиво с чипсами – уже и не так плохо. Удивительное дело.

Однажды Фортес увидел семью с маленьким мальчиком. Довольно бедную семью по людским меркам. И он не мог понять, зачем они берут детское шампанское, много конфет, елочные игрушки и прочие безделушки. Их сын не носил дорогой одежды, но родители накупили ему много подарков.

Мальчик очень сильно кашлял. Фортес не был гением медицины, но его знаний хватало понять – их сын был неизлечимо болен. И только потом он узнал, что эта семья готовилась к праздникам – Новому Году и Рождеству. А для людей эти дни были особенными. Они любили отмечать их с большим размахом. Дарили подарки друг другу, готовили вкусные кушанья, проводили время с дорогими сердцу людьми. На родной планете Фортеса тоже были похожие празднества. Но он никогда их не отмечал. Сейчас он даже не мог сказать – почему. Наверное... из-за того, что он всегда думал только о работе, о деле всей своей жизни. Завоевание миров, покорение вселенной… Фортес все время куда-то спешил, забывая жить по-настоящему. Он никогда не мог расслабиться и побыть наедине со своей семьей. А ведь когда-то еще была такая возможность… В те славные дни, когда все родные еще не отвернулись от него.

Да, Фортес Покоритель Галактик был самым одиноким созданием во всей вселенной.

– Мужчина? – Голос девушки вывел Фортеса из небытия, – Вам нехорошо?

– Простите, – он улыбнулся, задержав взгляд на деревянном Щелкунчике, – немного задумался.

Фортес пробил статуэтку, которую родители купили сыну в подарок.

– Счастливого Рождества, – улыбнулся мальчик Фортесу.

– Счастливого Рождества, – Фортес улыбнулся в ответ. И вместе с чеком положил в пакет денежную расписку. Незаметно, они увидят это только дома. Но этой суммы должно хватить на безбедное существование до конца их дней. И он верил, что эти деньги вылечат мальчика.

Фортес никогда не забывал о своей благотворительной деятельности. Он видел, что это хорошие люди, которым просто не повезло. И он знал, что они нуждались в его помощи. А Фортес любил помогать хорошим людям.

Он смотрел в спину удаляющейся семьи. И вспомнил свою собственную.

Фортес не мог сказать, когда он плакал в последний раз. Скорее всего, с того момента прошли многие тысячелетия.

Но сегодняшней ночью он пролил немало слез.

Фортес не знал, как долго продлится его странствие по вселенной. И останется ли он жить на Земле навсегда. Но он точно был уверен, что прежним он уже не станет. Фортес был убежден - каждый из людей способен меняться и должен стремиться к лучшему.

И он должен начать с самого себя.

Он больше не будет Фортесом Губителем Судеб. Он станет Фортесом Миротворцем или Фортесом Спасителем. А, быть может, с годами человечество само придумает ему более подходящее имя. Ведь ничто не говорит за тебя лучше, чем твои поступки. И именно своими благими делами Фортес добудет себе новое имя.

Он будет помогать хорошим людям столько, сколько потребуется. Поделится своими знаниями с учеными, расскажет о великих писателях и художниках своей родной планеты, продолжит открывать больницы, школы, университеты. Сделает столько, сколько сможет. Ведь Земля – удивительное место. Как и сами люди. Сложные, противоречивые, непоследовательные, но безумно интересные.

И он продолжит у них учиться.

Ведь учиться никогда не поздно.

Учитель и ученик

I

Марло работал над новой картиной вторые сутки кряду. Постоянно все перечеркивал, изменял концепт. Множество мыслей и идей витало в голове юноши. Но он никак не мог сконцентрироваться на чем-то одном. Марло работал над портретом дородной аристократки преклонного возраста. Он всегда дотошно продумывал детали одежды, интерьера. Мог часами прорисовывать морщинки вокруг глаз. Но этим юный художник не ограничивался. Марло любил наделить своих персонажей историей.

Он хорошо запомнил наставление своего учителя:

«Недостаточно просто показать. Ты должен рассказывать историю. Всегда помни, для кого ты пишешь свои картины».

С тех пор Марло всегда делал пометки в блокнот. Писал целые сюжеты для своих персонажей. Он делал это небрежно, поскольку закончил всего несколько классов, и писательским ремеслом не обладал. Но его умений хватало, чтобы выстроить цельную картину происходящего и передать слова в мазки на холсте.

Но в этот раз все было по-другому.

С этой картиной у Марло с самого начала пошло все не так.

Сначала он не мог определиться, к какому сословию будет принадлежать изображенная дама. Марло горел идеей нарисовать королеву. Он с самого детства помнил величественный дворец короля, расположенный на горе, далеко за чертой города. Они с отцом часто смотрели на огни вокруг замка во время вечерних прогулок. Будучи мальчишкой, он всегда мечтал попасть внутрь, воображал себя вельможей, а иногда – и самим королем. Пока мечте Марло не суждено сбыться. Но он верил, что однажды получит награду за вклад в развитие искусства из рук самого короля.

Юноша нарисовал десятки набросков роскошной диадемы с бриллиантами. Несколько часов прорисовывал красное атласное платье с жемчужным ожерельем. Но затем Марло вспомнил, что народ не слишком жалует нынешнюю королеву Викторию. Слишком жадная, даже для королевы. Никогда не выходит к простому люду, в отличии от короля. Ужасно обращается с прислугой: на прошлой неделе она заставила юную гувернантку пройтись голышом по центральной площади за какой-то мелкий проступок.

Марло быстро отринул вариант с королевой.

Затем он вспомнил вырезку из газеты. Речь шла про герцогиню Марию де Нордо. Ежемесячно жертвует миллионы золотых в детские приюты. Несколько раз в неделю посещает больницы, наполненные ранеными с поля боя солдатами, и собственными руками накладывает жгуты или поет песни для поднятия настроения.

Достойный человек.

Для Марло было честью нарисовать портрет Марии де Нордо.

И он работал над этой задачей двое суток. Не спал, не ел. Только работал и выпивал одну чашку кофе за другой.

Но юноша постоянно был всем недоволен. То тень неправильно упала, то цвет платья будто бы не подходил для ее голубых ангельских глаз, то улыбка графини казалась ему слишком вычурной. Конечно, он не был знаком с ней лично, но… Мария де Нордо просто не могла так улыбаться.

Марло перечеркнул весь холст и с гневом швырнул его на пол.

– Ты слишком торопишься.

Марло обернулся через плечо. На пороге комнаты стоял его учитель, Леонардо де Санти.

– Я думал, Вы сегодня в отъезде. – Марло вскочил на ноги, и учтиво поклонился, но старик никак не отреагировал.

Учитель с грохотом уселся в кресло.

– Сколько раз я тебе говорил, – старик покачал головой, – сконцентрируйся на чем-то одном. Не берись за все сразу. Начал прописывать мимику персонажа, так доделай сразу же и не откладывай на потом. Ведь никакого потом, чаще всего, не бывает. Делаешь либо сразу, либо не делаешь вовсе.

Учитель подался вперед и взглянул на юношу исподлобья.

– Многие люди могут рисовать, но только по-настоящему хороший художник знает, как писать картину.

Леонардо де Санти сделал паузу.

– Ты считаешь себя хорошим художником, Марло?

Юноша посмотрел учителю прямо в глаза, но ничего не ответил. Он мог бы сказать, что каждый день старается быть лучшей версией себя, работает над ошибками, пробует новое, постоянно выходит за рамки. Но делало ли это его хорошим художником? Он не знал. Впрочем, какой толк от всех его усилий, если Марло до сих пор не достиг внятных результатов? И что это вообще такое – хороший художник? Есть ли у кого-то право вешать ярлыки на творцов? Действительно ли мало известный Роб Гонсалвес был менее талантливым, чем Рене Магритт или Пикассо? Или дело лишь во вкусе и в искусстве нет никаких общепринятых идеалов?

Марло мог размышлять на эти темы днями напролет. Но точных ответов он не знал. Вернее, не решил для себя наверняка – предаст ли он искусство, чтобы наконец-то стать известным и богатым штамповщиком, или же продолжит писать в стол так, как хочет сам.

Эта дилемма годами съедала его изнутри. Но Марло находил в себе силы продолжать заниматься любимым занятием.

Он просто делал единственное, что умел – писал картины.

***

Марло молча подошел к окну. Юноша любовался красотой заходящего солнца. Народу на улице становилось все меньше, город потихоньку готовился ко сну.

Мясник уже закрывал свою лавку. Судя по его виду, прибыль сегодня вышла весьма скудной. С каждым днем все меньше людей могли позволить себе насладиться говяжьей вырезкой или бараниной. Кондитер с соседней улицы не видел клиентов с прошлой недели. Зато у торговца хлебом дела шли куда лучше. Седовласый старец только что продал буханку старушке. За ней в очереди стояла еще дюжина: дети, юноши, старики. И народ все прибавлялся.

– Знаете, учитель, – Марло взял слово, – иногда мне кажется, что людям для счастья нужно слишком мало. Поесть, поспать, посмотреть на падающую звезду или на драку петухов во дворе.

– Продолжай. – Леонардо де Санти с интересом прищурился.

– И я никого не осуждаю, – юноша улыбнулся, – в наши времена, прежде всего, приходится думать о насущных проблемах. У людей не остается ни времени, ни желания думать об искусстве. Наше общество нынче… Оно…Стало слишком предсказуемым.

Марло нахмурился.

– И мне это не нравится.

– Не совсем понимаю, что ты хочешь сказать, – ответил Леонардо де Санти, – что тебя так тревожит? Неспособность понравиться массам? Ты что-то слишком бледный, ты не болен? О чем ты толкуешь, Марло?

Де Санти с интересом всмотрелся в ученика.

– У тебя творческий кризис?

– Вовсе нет, – отмахнулся юный художник, – с моим здоровьем все в порядке и никакого творческого кризиса у меня нет. Я полон идей, как и прежде. Но я никак не могу забыть Ваши слова. «Помни, для кого ты пишешь».

– Верно, – кивнул учитель, – ты следуешь этому принципу?

– Всегда, – ответил ученик, – но…

Юноша поднял холст с пола и вгляделся в лицо Марии де Нордо.

– Поглядите на эту женщину, – Марло передал холст учителю, – что Вы видите?

– Я вижу, что ты небрежно поработал с тенями и…

– Нет же, – вздохнул Марло, – я не об этом. Впрочем, спасибо за Ваш «комплимент». Вы в своем духе, умеете поддержать.

Ученик с учителем дружно рассмеялись.

– Но я говорю о лице этой женщины. Что Вы видите в ее глазах?

Леонардо де Санти погрузился в раздумья.

– Я вижу грусть, – учитель почесал бороду, – но и надежду на что-то хорошее. Я вижу много противоречий в ее взгляде. Судя по наряду, дама принадлежит к высшему сословию. Но разодранный подол платья и перемазанные в грязи ладони выдают ее непохожесть на других. Уверен, она не слишком жалует общество аристократов. Скорее предпочтет побегать в саду с ребятней или собакой. По чертам лица и поджатым губам сразу видно, что она не любит много болтать. От слов всегда переходит к делу. Думаю, тебе удалось создать весьма занятного персонажа.

Марло с интересном посмотрел на Леонардо де Санти.

И улыбнулся.

– Браво, – юноша похлопал, – учитель, Вы превзошли себя. Снова расписали то, о чем я и не думал.

– Но ведь именно в этом и прелесть, – засмеялся старик, – нарисуй так, как хочешь, а дальше позволь людям самим додумать.

Они немного помолчали.

– И все же одна вещь не дает мне покоя, – нарушил тишину Марло, – стоит ли посвящать себя делу, которое, скорее всего, не принесет тебе славы и богатств, но наполняет тебя смыслом жить дальше?

Учитель улыбнулся.

– А разве нужно что-то большее для счастья?

II

Марло взмахнул рукой, и оставил на белом полотне первые мазки. Отойдя на несколько шагов назад, он внимательнее присмотрелся к картине. Сощурился, хмыкнул, и подтер кляксу тряпкой.

– Да, – кивнул Марло, убеждая самого себя в собственной правоте, – так определенно лучше.

Марло с интересом покрутил палитру в руках. Юноша обмакнул кисточку в краску, выбрав красный цвет. Нанес мазок. Удовлетворенно кивнул, улыбнулся. Он повторил этот порядок еще несколько раз. Цвет менялся за цветом. Сутки шли за сутками, но Марло работал, не жалея ни сил, ни времени.

Когда работа была, наконец, закончена, он рухнул на кресло, и взглянул на полотно. Его губы подернулись, и растянулись в счастливой улыбке.

– Это самое прекрасное, что я создавал, – произнес Марло, отпив из сапфировой чаши.

Горизонт за окном медленно окрасился в ярко-зеленые цвета. На мгновение небо озарила упавшая с востока комета.

– Теперь можно немного отдохнуть, – сказал Марло, разместившись на кровати, и погрузился в сон.

Семейный ужин

I

Иво в нерешительности переминался с ноги на ногу, стоя перед высокими металлическими воротами. Так продолжалось уже десять минут. Он подносил руку к звонку, и, казалось, уже вот-вот решится нажать на него, но в следующий миг отдергивал ладонь. Иво повторил этот ритуал уже с полдюжины раз, и так бы, наверное, все и продолжилось, если бы голос из динамика на воротах не произнес:

– Сынок, кончай ломать комедию, – ласково проговорила мама Иво, – мы все тебя уже заждались. Скорей проходи, а то лазанья стынет.

Иво хотел было что-то ответить, но в следующий миг раздался короткий щелчок, и массивные ворота со скрипом отворились. Быстрым движением руки он утер пот со лба, и шагнул вперед. Едва вступив на территорию усадьбы, ворота захлопнулись.

«Ну, что же, – подумал Иво, – пути назад нет. Придется потерпеть.»

Вдруг из кустов взметнули ввысь удивительной красоты птицы, и пролетели так близко, что юноша почувствовал на лице легкое дуновение ветра от их крыльев. Иво проследил за тем, как они взмывают высоко в небо, и, сам того не ожидая, улыбнулся. Он уже и забыл, насколько же здесь красиво.

И чего это он в самом деле так разволновался? Понапридумывал себе невесть чего, и теперь никак не может выкинуть эти глупости из головы. Ну, возможно, когда-то давно у него и были разногласия с братьями и сестрами, но теперь это все в прошлом.

Да и в какой семье нет скандалов?

Они уже давно не дети, и не будут ругаться по пустякам.

Иво прошел по аккуратно подстриженному газону, и вступил на широкую мощеную дорожку, которая вела к дому его родителей. По обеим сторонам дорожки располагались деревянные изгороди, увитые благоухающей глицинией. Из глубин сада доносилась умиротворяющая игра струнного оркестра.

Ярко светило солнце, в кронах деревьев щебетали птицы, а над свежескошенным газоном порхали бабочки.

Иво миновал бурлящие фонтаны и ряды стриженных кустов в форме виверн и драконов.

Когда на горизонте уже показался величественный трехэтажный особняк родителей, Иво снова почувствовал себя неуверенно и остановился. Он покосился на выстригающего очередную фигуру садовника, улыбнулся, и приветливо помахал рукой. Но садовник даже не взглянул в его сторону. Почувствовав себя неловко, Иво поспешил убрать руку.

– Не обижайся на него, – проговорили у него за спиной. Иво вздрогнул от неожиданности и обернулся. Перед ним стояла, широко улыбаясь, худенькая большеглазая брюнетка, – несколько лет назад Маттиус оглох. Совершенно печальная история…

Девушка помедлила, обвела Иво внимательным взглядом.

– Впрочем, у нас еще будет время поговорить об этом, – девушка кивнула в сторону дома, – если прямо сейчас не придем на ужин, нам не поздоровится.

– Это точно, – кивнул Иво, и улыбнулся, – вспомни, как отец отчитал Георга, когда тот опоздал на мамин день рождения всего на пять минут.

Эвия прыснула от смеха.

– О да, – проговорила девушка, – думаю, эту взбучку он до конца жизни не забудет.

Эвия долго смотрела на родительский дом, затем повернулась к Иво, и, смотря ему прямо в глаза, тихо проговорила:

– Я рада, что ты здесь, Иво.

Молодой человек улыбнулся, вглядываясь в ее ясные безмятежные глаза, и обнял старшую сестру.

– Я тоже.

С минуту они помолчали, наблюдая за работой садовника, затем Эвия взяла брата за руку, и спросила:

– Готов?

Иво покрепче сжал руку старшей сестры, и, поправив прядь ее волос, спустившуюся на щеку, кивнул.

– Пошли.

Едва поднявшись по каменным ступеням крыльца, дверь особняка тут же распахнулись, и навстречу им выскочила высокая статная женщина с красивым румяным лицом.

– Ну наконец-то! – возликовала она, – что же вы так долго! Остальные уже давно собрались!

– Привет, мам, – в один голос ответили Иво и Эвия.

На матери было изящное платье из синего атласа, великолепно подчеркивающее ее стройную фигуру и красоту голубых глаз.

Женщина наспех обняла их, поцеловала в щеки, и поволокла внутрь.

II

Лучи света, проникавшие из распахнутых окон, сверкали на отполированном мраморном полу. Стены были украшены гобеленами с изображениями причудливых зверей. За столом велись оживленные беседы, бряцали вилки и ложки, раздавались веселые смешки.

Пережевывая индейку, Иво бросил взгляд на одну из картин в золотой окантовке. На вершине горы поверженный дракон склоняется перед белокурым воином с окровавленным мечом.

Отец Иво, сидевший у изголовья стола, проследил за взглядом сына, и спросил:

– Иво, почему ты так долго не появлялся дома? Работаешь над новым проектом?

Голоса за столом тут же стихли. Все взоры обратились к Иво. От проступившей неловкости Иво едва не поперхнулся. Отпив воды, он утер рот платком, и взглянул на отца.

– Да, можно сказать и так, – неуверенно ответил он, – пока ничего серьезного, лишь пару задумок, но я…

– Опять он за свое! – Иво прервал вставший из-за стола старший брат.

Мейнор, высокий подтянутый брюнет, гордость родителей. Он грозно посмотрел на младшего брата, затем обратился к отцу:

– Пап, ну что ты, в самом деле! Никому неинтересно слушать оправдания и нытье этого неудачника. В последнее время мы и так редко собираемся, и я не хочу портить семейный ужин разговорами о попытках зануды Иво сделать хоть что-то стоящее.

– Вот именно! – поддержала Илса, – я, например, пришла посмотреть на первые успехи Джернис. Мама сказала, что на ее планете появился катаклизм, за считанные секунды уничтоживший весь мир.

Илса вся просияла от возбуждения и захлопала в ладоши:

– Так интересно! – захихикала она, – скорей бы увидеть вживую, что осталось от этой планеты!

Сидевшая в конце стола Джернис покраснела от гордости. Она была самой младшей в семье, но даже ей удалось заполучить расположение членов семьи. То, чего Иво пытался сделать десятилетиями, Джернис сделала с первого раза.

Нет, конечно, Иво был рад за младшую сестру. Если «ее успехи» вообще можно назвать поводом для гордости. К тому же, зависть никогда не овладевала им. Скорее, Иво был просто расстроен, что никто из семьи не выказывал подобную заинтересованность его проектами. Никто не оказывал ему поддержку. Никто, кроме Эвии. С ней у них всегда были особые отношения. Она всегда понимала его лучше других.

– Так давайте лучше порадуемся за успехи малышки Джернис! – снова взяла слово Илса.

Все присутствующие обратили к ней взгляды.

– Я не намерена выслушать очередные бредни Иво, – Илса перевела взгляд на Иво, скорчилась, и брезгливо махнула рукой, – зачем вы вообще его позвали?

– Илса! – шикнула на девушку мать, – имей уважение к брату!

– С чего это вдруг? – девушка закатила глаза, – разве этот бездарь имеет уважение ко всем нам, – Илса жестом обвела собравшихся, – когда позорит нас на Всеобщих Играх?

– Спасибо, Илса, – Мейнор отсалютовал сестре, и, повысив голос, возвел руки к потолку, – хоть кто-то меня здесь понимает!

Молчавшие до сих пор остальные братья и сестры одобрительно закивали и зашушукались вслед за репликой старшего брата. В зале снова поднялся неразборчивый галдеж. Иво отложил вилку в сторону, и ослабил узел галстука. Он был абсолютно уверен, что если съест еще хотя бы один кусок, то его точно стошнит. Больше всего на свете сейчас он желал поскорее убраться отсюда.

Какой же он был дурак… Понадеялся, что за прошедшие годы хоть что-то изменилось…

Он покосился в сторону выхода, и хотел было уже встать, как вдруг отец пробасил:

– Иво не закончил, – ледяным тоном сказал он. Наступила тишина, – прошу, сын, продолжай. Расскажи о своем новом проекте.

Иво застыл на месте, не в силах проговорить ни слова. Он неотрывно смотрел на непроницаемое лицо отца, затем почувствовал резкую боль под столом. Сидевшая по левую от Иво руку Эвия пнула брата ногой, и прошептала:

– Ну же, Иво, у тебя все получится. Главное – не бойся.

Юноша судорожно кивнул, ощущая дрожь по всему телу. Он встал из-за стола, откашлялся, и, расправив складки пиджака, пробормотал:

– В общем-то, концепция моего нового мира…

– Что ты там мямлишь? Говори громче! – перебил его Мейнор.

Эвия с отвращением взглянула на старшего брата, и призвала Иво не обращать на него внимание. Мейнор только сильнее ухмыльнулся, и принялся чавкать.

– Итак, – продолжил Иво, – э-э-э, главная идея моего нового мира состоит в невмешательстве.

– Невмешательстве? – скорчился Мейнор.

Братья-близнецы Георг и Сернак недоуменно покосились на отца, Джернис саркастически хихикнула. Илса закатила глаза, и прошептала что-то вроде: «ну и придурок».

Иво промокнул пот со лба, покосился на улыбающуюся мать, затем на неподвижно сидевшего отца. Сложив пальцы домиком, седовласый мужчина молчаливым кивком призвал его продолжать.

Иво принялся листать блокнот, пробежался глазами по нужной странице.

– Да, своего рода «политика невмешательства», – продолжил он, – я решил дать полную свободу действия моим созданиям, и ни коим образом не лезть в их дела.

Воцарилось непродолжительное молчание. Иво обвел взглядом собравшихся. Убедился, что все внимание приковано к нему, продолжил:

– Например, вот, – улыбнулся Иво. Юноша щелкнул пальцами, и над столом образовалась прозрачная сфера. Через мгновение внутри сферы показался сине-зеленый шар, затем фокус приблизился, войдя внутрь планеты, и по щелчку пальцев Иво изображение остановилось, – венец моего творения, «ЧЕЛОВЕК».

Завороженная Эвия ахнула от удивления. Братья-близнецы, увлеченные странностью увиденного создания, отвлеклись от поедания пудинга.

– Мне показалось безумно интересным идея того, к чему смогут прийти эти творения без моего контроля, – Иво окинул взглядом присутствующих, и впервые за весь ужин улыбнулся.

Он наконец-то почувствовал, что его приняли во внимание и слушают. Ободренный этим обстоятельством, Иво расправил плечи, и продолжил куда увереннее:

– Я все время задавался вопросом, почему мы так рьяно стремимся контролировать каждый аспект жизни наших творений? Разве не заслуживают они жить так, как сами того хотят? Они должны хотя бы попробовать. Почему бы нам…

– Ну, братец, в этот раз ты превзошел сам себя! – захохотал Мейнор, – правильно ли я понимаю, что ты предлагаешь нам восхваляться твоей ленью и трусостью? Ты уже настолько обленился, что свалил все на своих зверюшек, а сам решил прохлаждаться? Это так что ли, по-твоему, мы должны одержать победу на Всеобщих Играх?

Разгневанный Мейнор соскочил с места, и взмахом руки стер светящуюся сферу Иво.

– Неужели ты не видишь, что он позорит нашу семью? – Мейнор уставился на отца, – если бы не его провалы, мы бы уже давно заняли первое место. Почему ты терпишь все насмешки над семьей из-за этого бездаря? Когда же ты наконец поймешь…

– Довольно! – громогласное эхо пронеслось по всему залу. Отец медленно встал с места, и, прожигая Мейнора ледяным взглядом, погрозил пальцем, – я не позволю говорить с собой в таком тоне.

– Отец, – опешил Мейнор, – я…

– Отправляйся в свою комнату, – твердо сказал он Мейнору, а затем обернулся к Иво, – а от тебя я ожидал большего. Ты снова разочаровал меня, сын.

Иво почувствовал, как у него подкосились ноги. Он обернулся в сторону матери, но та только закрыла лицо руками, и тихо заплакала.

– Ты сегодня же покончишь со всем этим вздором, и как следует поработаешь над чем-то действительно стоящим.

Отец обошел вокруг стола, и, подойдя к Иво, положил руку на плечо сына. Юноша, не сдерживая слез, поднял взгляд на отца.

– Надеюсь, ты больше меня не подведешь.

III

Зал утонул в овациях. Зрители восторженно рукоплескали, члены жюри, все, как один, дали по десять баллов. Это был настоящий фурор. Сиявший от гордости Мейнор вышел на сцену, и принял из рук судьи сверкающий кубок.

Мейнор занял первое место за проект, выполненный в привычном для него стиле. Руками своих созданий, он создал вирус, который уничтожил все живое на его планете за рекордные двое суток. Члены жюри были просто в экстазе.

Иво, следивший за объявлением результатов на самом верхнем ярусе, аплодировал старшему брату. Несмотря на их разногласия, он был искренне счастлив за Мейнора. Сколько он себя помнил, Иво всегда гордился за него. С самого раннего детства он старался во всем походить на Мейнора. Да, чем старше они становились, тем сильнее отдалялись друг от друга. С годами они стали совершенно по-разному смотреть на вещи, и нередко ссорились даже из-за малейших пустяков. Однако Иво прекрасно понимал, что в глубине души Мейнор любит его всем сердцем.

Закончив свою речь, Мейнор, под бурные овации зрителей, направился к выходу. На какую-то долю секунды он нашел взглядом Иво, и, улыбнувшись, кивнул.

Эвия сидела по правую руку от Иво. Девушка облокотилась на спинку кресла и шумно выдохнула.

– Ничего они не понимают! – сказала разъяренная Эвия, – совсем скоро они увидят, как сильно ошибались на твой счет. У тебя есть то, чего у них никогда не будет!

Иво обернулся к сестре. На ее губах играла благоговейная улыбка.

– О чем это ты?

Девушка загадочно посмотрела на брата, затем, поднявшись с места, поцеловала его в щеку, и прошептала:

– Наши братья и сестры создают свои миры лишь только для того, чтобы потом их разрушать. И не только они. Все, кто участвует в этих долбаных Всеобщих Играх! У них нет даже мысли о том, чтобы просто наслаждаться созданными ими мирами! Ты не должен никому угождать! Ни отцу, ни маме, никому! Делай то, что считаешь нужным! У тебя всегда получалось это лучше всего.

Эвия поправила прическу брата, и прикоснулась ладонью к его щеке.

– Они никогда не поймут, что такое добро, – глаза Илсы наполнились слезами, – береги это в себе, Иво.

Он не решился что-то ответить. Обернувшись, Иво молча наблюдал за тем, как уходит его сестра.

Внезапно его осенила мысль. Он вытащил из кармана пиджака блокнот, пролистал до нужной страницы, и вырвал ее. Иво поспешил за сестрой, и окликнул ее на лестнице:

– Эвия, постой! – он схватил ее за руку, – я буду очень рад, если ты придешь ко мне в гости. На планету, которую я назвал Землей. Вот, держи.

Девушка взяла протянутый листок.

– Это человек, – улыбнулся Иво, – мое самое прекрасное творение.

А еще были сэндвичи с колой…

I

Дербент сощурился от пронзительного воя сирены. Кабина корабля сотряслась от нового толчка. Капитан Дербент Холигейт ударил по кнопке аварийной эвакуации, но механизм не сработал.

– Ну же, – сквозь зубы проговорил Дербент, – черт возьми, ну давай же!

Его голос сорвался на крик. Капитан стиснул зубы, но дрожь в ладонях унять никак не удавалось. И внезапно для самого себя, Дербент Холигейт раскатисто рассмеялся.

Боже мой, кто бы мог подумать…

Он десятки раз успешно проигрывал сцены экстренного падения корабля во время прохождения учебного курса в Центральном Университете Федерации. И каждый раз – на самый высший балл среди всех студентов. Профессоры рассыпались в похвалах, одногруппники восхищались и завидовали. Но только сейчас капитан Дербент Холигейт понял, что реальная жизнь – не симуляция. В симуляциях даже выведенное из строя кресло аварийной эвакуации, в конце концов, магическим образом срабатывало. Но только не в реальной жизни.

В реальной жизни всегда по-другому.

Вдалеке начали вырисовываться очертания извилистых горных хребтов.

Дербент потянул штурвал на себя, и корабль вошел в пике. Раздался сокрушительный гул, и Дербент едва не выскочил из кресла. Он почувствовал, что зацепился обо что-то дном, но все еще продолжал спускаться. По лобовому стеклу расползлась паутинка трещин. Корабль резко повело в бок, кабина сотряслась от удара. Если он сможет остаться в живых, у него будет лишь один шанс выбраться с этой планеты. Дербент разбил кулаком стеклянную крышку, и вдавил по круглой красной кнопке «SOS».

«Они обязательно найдут меня. Они придут и вытащат меня отсюда. Самое главное, продержаться, как можно дольше».

Дербент закрыл лицо руками, и в следующий миг погрузился в небытие.

II

Дербент медленно разомкнул глаза. Голова просто раскалывалась. Похоже, у него было сломано пару ребер. Он попытался подняться, но в следующий же миг все тело прошибло острой болью. Он сразу же оставил эту затею, и снова уснул.

Когда Дербент проснулся в следующий раз, то сразу же понял, что за это время что-то изменилось. В воздухе витал какой-то приторный сладковатый аромат. Было похоже, что кто-то готовил еду. Мужчина огляделся по сторонам. По всей видимости, он находился в какой-то глубокой пещере. Единственным источником света была тусклая керосиновая лампа. Дербент попытался произнести хоть слово, но вместо этого изо рта вырвалось лишь какое-то хриплое бульканье. Потрогав себя за горло, он обнаружил повязку на горле. Дербент опустил взгляд на ноги. Обе ноги ниже колен были перетянуты каким-то светло-зеленым растением.

– Нет-нет, не вставай, – из дальней части пещеры раздался чей-то приглушенный голос, – сейчас тебе нужен полный покой. Постарайся поспать.

Дербент обернулся на голос, чтобы разглядеть лицо своего спасителя, но смог увидеть лишь темный неразборчивый силуэт.

– Сспп, – «спасибо», попытался сказать Дербент, но, поняв, насколько тщетны его попытки, отбросил эту затею, и погрузился в сон.

III

На следующее утро, а может, был уже вечер, разобрать время суток было невозможно, поскольку солнечный свет в пещеру не проникал, Дербент чувствовал себя уже гораздо лучше. Головная боль немного отступила, и он, наконец-то, смог почувствовать хоть что-то ниже колен. К нему тут же пришла мысль, что растение, которым обвязаны его ноги, наверняка имеет какие-то целебные свойства. Впрочем, удивляться тут было нечему, ведь Дербент забрел в Созвездие Циклиона, доселе неизведанному для человека. Поэтому планета, на которой он оказался, могла преподнести ему еще и не такие сюрпризы.

Он был в числе одного из сотен капитанов колониального флота Объединенной Межгалактической Федерации, которых заслали колонизировать пограничную часть Созвездия Циклиона. До начала наступления разведчики несколько месяцев исследовали эту область, но никаких признаков разумной жизни зафиксировано не было. После чего Верховный Главнокомандующий ОМФ, получив одобрение Верховного Совета, выслал флот колонизаторов. В сопровождение было выслано всего два военных линкора. И уже совсем скоро стало понятно, что из этой экспедиции им не суждено вернуться.

Через некоторое время после того, как колониальный флот ОМФ вышел из межзвездного ускорения, и подошел вплотную к ближайшей планете Созвездия Циклиона, их уже поджидал многотысячный флот неприятеля. Либо же разведчики, посылаемые на исследование этой местности, оказались подосланными шпионами, либо Федерация столкнулась с формой жизни, которая была способна остаться незамеченными для человеческих технологий. Но это было уже неважно. В любом случае, колониальный флот Федерации был не готов к столь внезапной и стремительной атаке, и был разгромлен за считанные минуты.

IV

Дербент проснулся от раскатистого грохота посуды.

– Извини, – раздался приглушенный голос, – я нечаянно.

Когда Дербент Холигейт поднял взгляд на незнакомца, он с огромным трудом смог подавить в себе отчаянный вопль. Существо, стоявшее перед ним, не было ни человеком, ни гедерсисом, ни шоквитом. С подобной формой жизни он встретился впервые.

На Дербента с интересом уставился один единственный глаз с широким ртом и впалыми ноздрями. При первом впечатлении можно было подумать, что носа у него и вовсе нет. Все тело незнакомца было покрыто змеиной кожей, а из задней части туловища развивался раздвоенный хвост.

Дербент приподнялся на локтях, и уткнулся спиной в стену.

Существо смущенно улыбнулось, и, сделав шаг вперед, присело на корточки.

– Держи, – незнакомец протянул ему миску с какой-то мутно-зеленой жидкостью, – это поможет.

Дербент неуверенно кивнул, и взял миску.

– Спасибо, – тихо произнес он.

Незнакомец удовлетворенно хмыкнул, и встал на ноги.

Отхлебнув из миски, Дербент с удивлением отметил, что еда действительно съедобная. Он осушил миску за несколько глотков, и вытер рот тыльной стороной ладони. Сидя на камне, незнакомец с интересом наблюдал за ним. Склонив голову набок, существо следило за каждым движением Дербента.

– Очень вкусно, – Дербент кивнул на миску, и поставил ее на землю, – спасибо.

Существо расплылось в широкой улыбке. Встав с места, незнакомец забрал миску, и скрылся за поворотом. Дербент вновь сделал попытку встать, и на этот раз у него получилось. Это действо тут же отразилось резью в ногах. Но боль была даже приятной. Теперь он точно знал, что идет на поправку, и никакой речи об ампутации идти не будет.

Облокотившись правой рукой о стену, Дербент огляделся по сторонам. Первая ассоциация, пришедшая ему на голову – свалка. Вся пещера была заставлена различным хламом: обломки обшивки кораблей, разобранные части стационарных компьютеров, в одну кучу были сложены порванные штаны, туники, плащи и прочая одежда. Дербент подобрал металлическую трубу с пола, и, использовав ее в качестве костыля, зашагал вперед. Припадая на одну ногу, он доковылял до середины пещеры. Здесь в одну кучу были навалены старые поломанные бластеры Федерации образца Д-3, разбитые защитные шлемы, и полная экипировка пилотов ОМФ.

Порывшись в куче некоторое время, Дербент даже смог найти рабочий портативный компьютер. Основной блок питания был полностью разряжен, но старые модели были хороши тем, что на экстренный случай в них устанавливались дополнительные батареи зарядом на несколько часов.

После нехитрых манипуляций с заменой батареи, на потрескавшемся экране высветился логотип ОМФ, силуэт человека с выставленной ногой вперед.

В голове у Дербента тут же всплыл один из многочисленных моралистических лозунгов, которые прокручивались по кругу в стенах Академии буквально каждый день:

«Набравшись храбрости сделать шаг навстречу неизвестности, мы сможем обеспечить благополучное будущее для наших детей и потомков».

Дербент провел пальцем по сенсорной панели, и раскрыл главное меню. Он прокрутил пальцем до вкладки «голосовые записи» и ткнул по ней. На дисплее всплыло несколько записей, датированных несколькими десятилетиями назад.

Дербент включил первую запись. На экране появился мужчина в комбинезоне летчика ОМФ с соответствующей эмблемой в левой части груди. У него был изможденный вид, и, казалось, он держится уже на последнем издыхании. Возможно, пилот был смертельно ранен при падении корабля, а, быть может, на его состояние повлияли и какие-то другие факторы: здешний воздух или даже борьба с представителями местной флоры и фауны.

– Говорит капитан разведывательного корабля класса ДБ-11 Отто Генсвик. Наша команда успешно высадилась на пограничной планете в Созвездии Циклиона. Целью нашей миссии являлся поиск разумной жизни на выбранной планете. Состав группы включал в себя шесть разведчиков, пару медиков и двое ученых. Разбившись на три равные группы, мы загрузили в аэробили необходимое оборудование и направились в разные точки планеты.

На этом запись обрывалась. Дербент нажал на следующую, и капитан Отто Генсвик продолжил свой рассказ.

– За несколько дней исследований нам удалось найти множество признаков жизни на планете. Флора и фауна поражала своим разнообразием. Однажды, когда мы забрели глубоко в джунгли, над нами пролетело до странности невообразимое создание. Даже не знаю толком, как его охарактеризовать.

Генсвик откашлялся, затем продолжил.

– Это была какая-то своеобразная помесь синего кита и гигантской летучей мыши со Старой Земли. Воистину завораживающее зрелище.

И уже на следующий день мы увидели обратную сторону планеты. Едва выбравшись из джунглей, нашему взору предстало широкое поле, усыпанное множеством одноэтажных хибарок. Притаившись за холмом, мы решили переждать там какое-то время, и понаблюдать за местными жителями.

С двумя остальными группами мы потеряли связь практически сразу после того, как разъединились. Уж не знаю, что с ними случилось, и смог ли хоть кто-то из них вернуться назад к кораблю. Но я более чем уверен, что если они и не погибли от рук туземцев, то наверняка не смогли пережить одну из смертоносных песчаных бурь или нападение растений-убийц, которых нам удалось миновать в джунглях только по счастливой случайности.

Возвращаясь к теме внешнего вида местных жителей из поселения, здесь стоит сказать, что они были на целую голову выше любого из нас. Это были крепкие гуманоидные создания с двумя парами рук. Их туловища были покрыты густым мехом.

В целом, их повадки ничем не отличались от наших. Они…

Отто Генсивк вновь залился сильным приступом кашля. Через какое-то время, придя в себя, он продолжил рассказ.

– Как я и сказал, их повадки вполне себе походили на человеческие. Вскоре мы убедились, насколько точным было это предположение.

Часть туземцев трудилась на плантациях, возделывали огород, собирали урожай, что-то очень похожее на кукурузу. Особи поменьше, дети туземцев, дрались друг с другом на палках, метали камни, и соревновались в прыжках в длину.

Через какое-то время из-за дальних гор с востока к поселению приблизилась длинная колонна туземцев. Вскоре мы увидели, что мускулатура и внешний облик этих туземцев являли собой вид настоящих воинов. У одних в руках были длинные копья или топоры, у других – луки со стрелами.

Вслед за ними двигалось несколько повозок, запряженных мощными тягловыми животными, очень похожих на мулов.

В самом конце колонны двигались, по всей видимости, военнопленные. Их движения сковывали двойные металлические браслеты на руках и ногах. Это были хвостатые одноглазые существа, тела которых покрывала чешуя. Несколько здоровенных туземцев ударили упавших пленных плетью, заставляя подняться на ноги, но продолжить движение они были уже не в состоянии. По всему было видно, что пленники были полностью истощены и упали замертво. В тот же самый миг нами было принято решение покинуть это место как можно скорее.

В течение следующих двух суток нам уда…

На этом запись снова обрывалась. Дербент ткнул пальцем на последнюю, но на экране всплыла ошибка. Посмотреть запись не удалось. Дербент так и не смог узнать, чем все закончилось.

Раздосадовано покачав головой, он отложил компьютер в сторону, и заковылял в сторону выхода. Но не успел он пройти и половины пути, как отлучившийся незнакомец появился прямо перед ним. Дружелюбно улыбаясь, он вышел из тени, и сказал:

– Думаю, пришло время поговорить.

V

– Значит, эти самые первексы победили в гражданской войне и сделали вас своими рабами? – Дербент погрузил керимисовую лепешку в нертогское молоко, откусил, и уставился на Терв’вуккса.

За прошедший час Дербент слопал уже четыре таких лепешки. Он наелся уже со второй, но остановиться было просто невозможно. Первая ассоциация, пришедшая ему на ум, когда он откусил лепешку из керемиса – фирменные блинчики его мамы. Нертогское молоко – практически точь-в-точь сгущенное молоко с едва заметным привкусом корицы.

– Да, все верно, – кивнул головой Терв’вуккс, с умилением наблюдая, как гость поглощает его лепешки, – долгое время наши народы жили в мире, практически никак не пересекаясь. Но после того, как у первексов произошел переворот и их вождем стал Арртернакс Ужасный, все изменилось. Они поработили наш народ буквально за считанные дни, и стали единоправными властителями Торниуса.

Терв’вуккс смолк и удрученно покачал головой.

Дербент вытер ладони о грудь, и отложил еду в сторону.

– Но почему же вы не оказали им никакого сопротивления? – Вопросил Дербент.

– За всю историю нашего народа мы никогда не мастерили ни орудий, ни домов, – он пожал плечами, – мы привыкли жить в пещерах и питаться только тем, что дает нам природа. В общем-то, до прихода к власти Арртернакса первексы тоже не были особо воинственным народом. В основном, они промышляли охотой и земледелием. Долгие столетия нам удавалось жить в мире и согласии, но потом…

Какое-то время в пещере стояла гнетущая тишина. Зверский аппетит Дербента куда-то резко пропал. Он почувствовал, что если съест хотя бы еще один кусок, то тут же исторгнет все обратно на пол.

– Послушай, Тер, – прервал наконец молчание Дербент, – но откуда же все-таки у тебя все эти вещи?

Он махнул рукой на гору хлама позади себя.

– Большинство тех вещей принадлежали моим собратьям, – он немного подождал, затем продолжил, – и тот человек на видео… ты не знаешь, что с ним стряслось?

Терв’вуккс задержал пристальный взгляд своего единственного глаза на Дербенте. Почесав голову, он прильнул спиной к стене пещеры и ответил:

– Твои собратья бывали на Торниусе уже несколько раз, – спокойно проговорил он, – не удивлюсь, если кто-то из них и поделился с первексами своими технологиями и знаниями в военном деле.

– Уж не хочешь ли ты сказать, – нахмурился Дербент, – что это люди винова…

– Нет-нет, Дербент, ты не правильно меня понял, – Терв’вуккс вскинул ладони кверху, – я не хотел оскорбить тебя. Скорее всего, твои собратья, не найдя на планете какого-то необходимого ресурса, улетали отсюда, и сами того не ведая, оставляли части какого-то вооружения или иных приспособлений. Но также не исключено, что первексы силой вытаскивали из них нужную им информацию…

Терв’вуккс тяжко вздохнул.

– У подножию этой самой пещеры, в которой я живу, находится русло одной из самых широких рек планеты. Время от времени сюда прибывали различные вещицы, которые я впоследствии и складировал у себя в пещере. Однажды я увидел у берега того самого человека… В руках он держал сумочку, в которой и была та говорящая штуковина.

– Так он?..

Терв’вуккс потупил голову вниз.

– Я пытался его спасти, но… но было уже слишком поздно…я…

Дербент подался вперед, и хлопнул его по плечу.

– Ты сделал все, что мог, Тер, – серьезно сказал Дербент, – твоей вины в этом нет.

Терв’вуккс медленно поднял на человека взгляд.

– Я в неоплатном долгу перед тобой, и вряд ли вообще когда-то смогу его выплатить. Но ты не должен корить себя за смерть того человека.

Терв’вуккс смущенно кивнул и расплылся в широкой улыбке. В следующий миг он хлопнул себя ладонью по лбу.

– Чуть не забыл! – Терв’вуккс вскочил с места, и, подбежав к груде хлама, принялся рыться в ней, – да где же это… ага!

Он вернулся с небольшим квадратиком в руке и с довольной улыбкой протянул его Дербенту.

– Вот, моя любимая.

Дербент бросил взгляд на вздувшуюся от воды и грязи книгу «9 Чудес Света Старой Земли», и едва не расплакался. Хотя он и родился за две сотни лет до того, как последнее из величайших памятников Земли был уничтожен, он бесчисленное множество раз бывал на виртуальных экскурсиях в интерактивных музеях на Шатпане и Годеваре.

– Там есть такие красивые конусовидные штуковины, – восхищенно проговорил Терв’вуккс, – расскажешь мне о них поподробнее?

– Конечно, расскажу, – Дербент смахнул с щеки проступившую слезинку, – эх, сейчас бы нам пару сэндвичей с колой…

– А что такое седвич? – нахмурился Терв’вуккс.

Дербент прыснул от смеха, и хлопнул нового друга по плечу.

– Неси-ка еще лепешек, да побольше того молока, и устраивайся поудобнее.

***

– Адмирал Кэдвен, сэр, – капитан бомбардировщика «Энеида» проговорил в динамик микрофона, – не могли бы вы повторить приказ? Да, сигнал с утерянного колониального судна подтвержден. Он находится на этой планете. Полное уничтожение? Так точно, сэр. Вас понял, сэр. Конец связи.

Когда две сотни бомбардировщиков флота Объединенной Межгалактической Федерации под предводительством исполинского флагмана «Энеиды» пересекли границы Созвездия Циклиона, капитан Дербент Холигейт сидел в укромной пещерке где-то в дебрях Торниуса и рассказывал новому другу о своей прежней жизни и искусстве приготовления вкуснейшего сэндвича с тунцом.

Страна чудес

Крупные хлопья снега лениво падали на асфальт. По улице сновали взбудораженные толпы людей. В воздухе витал волшебный дух приближающегося Рождества. Едва выскочив из одного магазина, покупатель тут же бросался к следующему. Очередь в кондитерскую начиналась с самой улицы. На лицах детишек, довольных полученными сладостями и игрушками, сияли счастливые улыбки.

– Мам, давай зайдем? – Внимание мальчика привлекла яркая неоновая вывеска «РОЖДЕСТВЕНСКАЯ РАСПРОДАЖА ИГРУШЕК. ТОЛЬКО СЕГОДНЯ – СКИДКИ 90%». Лейтон дернул маму за рукав куртки, указывая пальцем на магазинчик. Мальчик был поражен изобилием игрушек на витрине. А сколько же еще было внутри, с ума сойти!

Лейтон умоляюще поднял взгляд на маму.

– Мам, ну пожаааааалуйста! – Простонал он.

Девушка закатила глаза, и широко улыбнулась.

– Спроси разрешение у своего отца.

Белобрысый мальчик тут же ухватил отца за брюки, и начал прыгать на месте.

– Папа! Папочка! Зайдем, пожалуйста, в этот магазин! И тогда обещаю, что буду съедать целую тарелку овсянки в садике, и перестану кидаться фруктами в миссис Отрейндж! Обещаю! Только давай зайдем, я тебя очень прошу!

Высокий мужчина в сером пальто улыбнулся жене, сел на колени и похлопал по головке сына свободной от пакетов рукой.

– Ну, только если вдобавок ко всему, что ты назвал, будешь почаще наводить порядок в своей комнате.

– Конечно! – Возопил от радости Лейтон, и обнял отца, – спасибо! Пойдемте же скорей!

Мальчик потянул родителей за руки, и уже через пару секунд они оказались внутри магазина игрушек. У самого входа их встретила улыбающаяся девушка в костюме эльфа.

– Приветствую в «Стране чудес»! – Весело проговорила она, и протянула Лейтону леденец на палочке, – с наступающим Рождеством!

– И вас с Рождеством, – ответила Мидж, и обернулась к сыну, – что нужно сказать?

Мальчик покрылся румянцем и тихо сказал:

– Спасибо…

Девушка широко улыбнулась, и гостеприимным жестом пригласила семейство Финчеров пройти в зал.

– Интересует что-то конкретное?

– Пока нет, спасибо, – ответил Рикард, и, пропуская Мидж вперед, улыбнулся и добавил, – но будьте уверены, с пустыми руками мы отсюда точно не уйдем.

Родители вместе с девушкой-эльфийкой дружно рассмеялись, а Лейтон, сгорая от нетерпения заполучить новую игрушку, подбежал к витрине с машинками. Но этого добра у него уже было навалом, поэтому мальчик начал продвигаться вперед.

– Только не отходи слишком далеко! – раздался приглушенный голос матери, и мальчик скрылся за поворотом.

Он оказался перед массивной дубовой дверью. Лейтон огляделся по сторонам, и с минуту стоял в нерешительности. Однако соблазн узнать, что таится за дверью, был слишком велик. Мальчик толкнул дверь вперед, и зашел внутрь. Он оказался в просторном вестибюле с мозаичным деревянным полом и галереей, украшенной мишурой и гирляндами. В центре зала стояла гигантская наряженная елка, вокруг которой катался заводной поезд. От величественного дерева, облаченного в россыпь удивительной красоты игрушек и огоньков, исходил приятный запах смолы и хвои. Верхушку елки венчала блестящая красная звезда с позолотой. Сейчас было просто невозможно поверить, что это было все то же здание, в которое всего несколько минут назад он вошел вместе с родителями.

Глаза мальчика разбегались от изобилия игрушек на полках. Лейтон просто не мог удержать взгляд на чем-то одном. Повсюду были разбросаны необычайной красоты ручные игрушки в виде диковинных зверей, всевозможные конструкторы и роботы. Внезапно над его головой вспорхнула птица, и вылетела в открытое окно. Прежде Лейтон никогда не видел таких птиц. На секунду ему даже показалось, что у нее из клюва вырвалось пламя…

Лейтон подошел к одному из стеллажей, и ахнул от изумления. На нижнем ряду сверкали величественные металлические рыцари-крестоносцы верхом на лошадях. Чуть выше располагались ряды оловянных солдатиков времен Наполеоновских Войн разного размера и обмундирования. Лейтон протянул руку, и схватил одного из рыцарей. Мальчик был поражен тем, насколько детально выполнена работа. Он мог разглядеть даже морщинки на небритом лице воина. Лейтон прищурился, и в следующий миг ему показалось, что рыцарь подмигнул ему. От удивления мальчик широко раскрыл глаза, и оступился. Лейтон почувствовал, как начал заваливаться назад, но чьи-то руки ловко подхватили его, и не дали упасть.

– Будьте осторожнее, молодой человек, – раздался мягкий мужской голос.

Мужчина преклонного возраста приподнял фетровую шляпу, и вежливо поклонился Лейтону.

– Мистер Роджер Черингтон, хозяин сего скромного заведения, к вашим услугам, – улыбнулся он, протягивая мальчику руку.

Еще пару секунд ошарашенный Лейтон рассматривал своего «спасителя», затем опомнился и быстро пожал тощую руку, испещренную пигментными пятнами. Черингтон был облачен в пестрый бархатный костюм, поражающий разнообразием цветов. Из-под желтого пиджака в горошек виднелась голубая рубашка со стоячим воротником и шелковая бабочка-галстук, а фиолетовые атласные штаны были украшены причудливыми узорами.

– Спасибо, мистер Черингтон, – выдавил из себя Лейтон.

– А тебя как зовут?

И в эту самую секунду, взглянув прямо в лицо мистера Черингтона, Лейтон отметил про себя, насколько добрые глаза у этого старичка. Это был теплый взгляд, наполненный щедростью и доброжелательностью. Наверное, Лейтон не смог бы объяснить этого даже самому себе, но по какому-то странному влечению этот человек внушал ему полное доверие.

Старичок кивнул, и бросил взгляд на рыцаря, которого Лейтон по-прежнему держал в руках.

– На редкость дивная работа, не правда ли?

– О да, сэр, никогда не видел ничего подобного… На секунду мне даже показалось, что он подмигнул мне…

– Ох, Лейтон, я более, чем уверен, что тебе не показалось, – весело ответил мистер Черингтон.

От этих слов мальчик широко улыбнулся. Он повертел рыцаря в руках, и хотел было поставить его обратно на полку, но старик остановил Лейтона:

– Нет-нет, мой юный друг, оставь себе. Это подарок.

Лицо Лейтона просияло от улыбки.

– Большое спасибо, мистер Черингтон!

– О, нет, не благодари меня! В этом нет ни капли моей заслуги. Ты полностью заслужил этот подарок. Но у меня есть для тебя кое-что еще.

На секунду Лейтон заколебался, оглянувшись в сторону выхода. Мистер Черингтон заметил его смятение, и положил руку на плечо.

– Если тебе пора идти, ничего страшного, – ласково проговорил старик, – можешь спросить разрешение у родителей, и прийти в другой день. Но Рождество уже завтра, и тогда ты не сможешь получить подарок, который я для тебя приготовил. Решать только тебе, Лейтон.

Золотисто-алая звезда на верхушке елки внезапно сверкнула, и в дальнем конце коридора из-под пола выросла лестница на второй этаж. У Лейтона от удивления отвисла челюсть.

– Так каков твой ответ? – Спросил старик, сверяясь с карманными часами, – сейчас самое время.

С верхнего этажа доносилась чарующая рождественская музыка. Откуда-то издалека послышался веселый детский хохот. В стенном проеме возникла дверь. Она медленно, с протяжным скрипом, отворилась, и по лестнице спустилась кучерявая девочка лет шести. Она подбежала к мистеру Черингтону, и, откусив кусок сладкой ваты, пожаловалась:

– Мистер Черингтон, Оливер не хочет отдавать мою куклу!

Старик весело расхохотался, и ответил:

– Элисон, познакомься сперва с этим юношей, а потом мы разберемся с твоей куклой.

Девочка неуверенно повернулась к Лейтону, и бросила на него хмурый оценивающий взгляд. Но уже в следующий миг она подошла к нему и протянула сладкую вату.

– Хочешь? – Улыбнувшись, спросила она.

– Д-да, спасибо – неуверенно сказал Лейтон, и взял лакомство.

– Вот и славно, – сказал Роджер Черингтон, и, взяв девочку за руку, направился к лестнице.

Взобравшись на первую ступеньку, он обернулся и спросил Лейтона:

– Ты с нами?

Мальчик кинул взгляд на рыцаря в руках, и откусив сладкой ваты, весело сказал:

– Конечно!

Как только Лейтон вступил на лестницу, дубовая дверь за его спиной медленно испарилась.

Оливия схватила его за руку, и потащила за собой.

– Давай быстрее, пока не закончилось мороженое!

Добежав до двери, Оливия дернула ручку, и дети, поглощенные ослепительным сиянием и звуками рождественской музыки, вошли внутрь.

Едва дверь за ними захлопнулась, Роджер Черингтон удовлетворенно улыбнулся, щелкнул пальцами, и лестница исчезла. Старик подкинул несколько поленьев в разгоравшийся камин, и устроившись на мягком бархатном кресле, погрузился в сон.

Мощнейшая сила

Больше всего в жизни я люблю путешествовать. Это уже стало моим хобби, моей работой, да и, пожалуй, смыслом жизни. Я странствую из одного места в другое, почти нигде не задерживаясь надолго. Конечно, иногда это действительно очень сильно выматывает. Слишком длительные путешествия отнимают очень много жизненных сил, но, в конечном итоге, оно того стоит. Да и вообще, должен признать, что ничем другим в жизни я заниматься не хочу.

Как же это прекрасно, перемещаться из одного мира в другой. Будто бы серфер, седлающий волну, ты скользишь по различным измерениям, принимая причудливые формы и облики. Перед тобой открываются удивительные по красоте миры, будоражащие воображение.

Я писал статьи и книги о местах, в которых побывал. Коллекционировал и продавал различные вещицы и необычайные артефакты, зарабатывая тем самым на жизнь.

Казалось, что за свою жизнь я повидал все, что только можно. Даже если бы я был бессмертным, то мне все равно бы не хватило времени исследовать всю Вселенную вдоль и поперек. Она постоянно расширяется.

Совсем недавно я проносился мимо Проксимы Центавры, и просто не мог не заскочить на Шердон. Не покривлю душой, если скажу, что на этой планете делают лучшие во Вселенной пончики с корицей. До отвала насытившись любимым лакомством, я открыл навигационный планшет и выбрал следующую точку моего маршрута, располагавшуюся в созвездии Лебедя.

Я проносился сквозь бесчисленное множество звезд, а некоторые из них я посещал даже по несколько раз. Казалось, что меня уже ничто не сможет удивить. Однако к своему собственному удивлению, я оказался в новой для себя звездной системе.

Согласно справочнику Окирфуса, чаще всего, ее именуют Солнечной. Большинство из планет системы оказались безжизненными и не смогли привлечь мое внимание. Но одна из них все-таки была обитаемой. Должен признаться, что Земля действительно смогла меня поразить.

Нет, эта планета не выделялась какой-то исключительной красотой. Больше всего меня поразили те создания, которые на ней доминировали вот уже несколько тысячелетий подряд. Человек, так звали существо, которому удалось поразить мое пресытившееся воображение.

Вселившись в разум одного из представителей этого вида, я пробыл на Земле около двадцати лет по местному летоисчислению. Глазами этого человека мне удалось узнать об этой планете буквально все. Хотя, признаюсь, что даже сейчас, покидая Землю, у меня остается несколько неразрешенных вопросов.

Эта планета далеко не самая развитая в техническом плане из всех, что мне довелось посетить. Истинный рассвет земной цивилизации еще только впереди. Но привлекло меня в них совсем другое.

Я переживал весь спектр эмоций и ощущений своего носителя, и должен признать, что это было просто поразительно. Ничего подобного я прежде не ощущал. Радость и печаль, любовь и ненависть… Клаудио Кербинг, так звали моего носителя, произвел на меня просто колоссальное впечатление. В течение двух лет он встречался с особью женского пола Розеттой, а затем они связали себя узами брака. В течение пяти лет они обзавелись потомством, двумя девочками. И насколько я могу судить исходя из просмотренных и прочитанных фильмов и книг Клаудио, они были по истине счастливой семьей. Да, Розетта не редко ругала Клаудио за разбросанные по квартире носки, а их старшую дочь Офелию за ношение чересчур коротких юбок, но они все равно любили друг друга. И по земным меркам это была едва ли не образцовая, даже, можно сказать, идеальная семья.

И я даже не думал покидать тело Клаудио. Его жизнь была достаточно насыщенной и интересной. У него имелись все ресурсы, которые мне были необходимы для тщательного изучения землян. Поэтому меня все устраивало. А к сорока годам Клаудио уже занимал пост директора в одной из крупнейших торговых фирм в Европе. В связи с этим он довольно часто путешествовал по всему миру, что давало мне превосходную возможность еще лучше знакомиться с представителями остальных культур Земли и их традициями.

Это было просто потрясающе! Люди такие разные, и в то же время так похожи! Удивительно! Я никогда раньше не видел ничего подобного!

Но хорошие дни сменялись плохими.

Около двух лет назад в семье Кербингов случилось несчастье, Розетту сбила машина. Насколько мне известно, она до сих пор находится в коме. Не прошло ни единого дня, чтобы Клаудио не навещал ее. Скорбь и боль, которую я ощущал вместе с ним, были просто невыносимы. Даже не знаю, почему я так и не переселился в тело другого человека. Возможно, за то время, что я провел на Земле в теле Клаудио, я действительно привязался к нему. Я был обязан разделить эту боль вместе с ним.

Более того, за все время, что Розетта была в коме, у него не промелькнуло даже малейшей мысли об интимной близости с кем-то другим. Буквально, не единой мысли. Поверьте, уж я-то знаю.

И когда пришла пора покидать Землю, я был чрезвычайно опечален, что ничем не смог помочь своему другу. Наша цивилизация, в сто крат опережающая в развитии Землю, так и не смогла придумать формулу бессмертия.

Да, мы живем неисчислимо дольше землян, но все же мы не бессмертны. Мы строим гигантские межзвездные крейсеры, производим едва ли не самых эффективных мусороперерабатывающих роботов. Нашему виду и в правду есть чем гордиться.

Вернувшись на Землю через множество лет, мне удалось найти семейное древо Кербингов, и моему восторгу не было предела. Через четыре года поcле аварии Розетты, она все-таки вышла из комы. А еще через год у них родился мальчик. Я был невероятно счастлив за старого друга.

И вот теперь, дописав свой рассказ, я вынужден снова покинуть эту планету в крошечной Солнечной системке. Да, люди, как и все живые создания, далеко не идеальны. Они разрушают собственную планету, причиняют друг другу боль, И в технологическом плане моя раса ушла далеко вперед. Однако мы лишены нечто гораздо более важного. Того чувства, о существовании которого я даже не знал до своего пребывания на Земле.

Я навсегда запомню удивительного землянина Клаудио Кербинга. Ведь именно он показал мне, что сила любви – самая могущественная во всей Вселенной.

Смотритель маяка

Он был смотрителем маяка. Всю свою жизнь, сколько себя помнил, он этим и занимался. Смотритель был настолько стар, что уже и позабыл, когда впервые вступил на эту должность. Но одно оставалось несомненным – он должен продолжать нести службу.

Он жил внутри исполинской спички, воткнутой головой в небо. Каждую ночь Смотритель чиркал этой головой о мрак, и зажигался спасительный свет. Огонь лизал тучи, отгоняя их назад, в бездну, где они сворачились и ждали своего часа.

– Спички хватает ровно до утра, – говорил он сам себе, проверяя старые медные шестерни механизма, – а утром придет новый коробок.

Снаружи бушевал океан. Жидкое время, точившее скалу, на которой стоял маяк. Скала эта была последним зубом утонувшего материка, торчащая из пасти забвения. И Смотритель был её сторожевой собакой. Только лаять он должен был светом.

И он любил свою работу. Он знал, насколько она важна.

Каждое утро Смотритель заправлял лампу новым дневным светом.

Свет прибывал по утрам в пузатых стеклянных бутылях. Смотритель не знал отправителя. Впрочем, какая разница. Главное, что свет работал.

Внизу, у подножия, иногда проплывали тени. Это были корабли. Он знал их всех наперечет. Вон тот, похожий на кита, везет сны из южных провинций – там они слаще. А тот, тонкий, как игла, почтовый бриг «Мемориа», тащит за собой шлейф забытых обещаний.

– Держи правее, – шептал Смотритель, и луч послушно ложился на воду ковровой дорожкой, уводя тени от острых рифов.

Это были окаменевшие мгновения чужой боли. Напороться на такое – хуже смерти. Будешь вечность переживать чью-то неудачу и страдать. Чертовски неприятное чувство.

Так проходили ночи. Десять лет. Сто. Он потерял счет времени.

И вот однажды, когда Смотритель заправлял лампу новым дневным светом, он вдруг замер.

Горизонт изменился. А такого уж не случалось целые столетия.

Сначала Смотритель подумал, что это восходит новое солнце. Но вскоре понял, что ошибается. Он видел, что эта точка надвигалась с севера, оттуда, где даже чайки боялись летать. Корабли, попавшие в ту сторону, просто исчезали из памяти Смотрителя, будто их никогда и не существовало.

Что же это было такое? Смотритель не знал.

Но оно стремительно двигалось.

И это было что-то очень большое.

Смотритель схватился за штурвал линзы, как утопающий хватается за соломинку. Он направил пучок света прямо в эту сущность.

– Эй! – крикнул он, хотя голос его тут же сожрал ветер. – Ты заходишь в запретный сектор! Коррекция курса, немедленно! Иначе увеличу яркость до предела!

Он ждал еще несколько секунд.

Затем свет ударил в Сущность.

И она посмотрела прямо на него.

Это длилось мгновение, но Смотритель увидел, как его луч, его кинжал, которым он резал ночь на куски, просто втянулся в Неё. Луч упал в Сущность, словно монета в пустой колодец, и не вернулся эхом.

Смотритель замер на месте. Его ноги одеревенели. Ничего подобного он раньше не видел.

Сущность приблизилась.

Теперь Смотритель мог разглядеть Её получше. Она состояла из всего, что когда-либо терялось. Из обрывков писем, которые не дошли. Из пуговиц от мундиров утонувших моряков. Из ненаписанных картин и несорванных цветов. Она была свалкой не исполнившихся желаний. И при этом Она двигалась с грацией голодной акулы.

– Что ты такое? – прошептал Смотритель, отпуская штурвал.

Внутри маяка задрожали стекла. Медные шестерни заскрежетали, словно их сдавило чудовищным давлением.

И тогда Сущность заговорила громовым голосом.

– Я тьма, способная поглотить весь свет.

Смотритель отшатнулся. Сердце бешено колотилось.

– Зачем ты пришел? – спросил он.

Смотритель увидел, что каменная кладка маяка начинала крошиться, словно старая халва.

Сущность наклонилась. Она была такой огромной, что Её лицо заняло полнеба. Оно состояло из пустых глазниц. Лишь сплошная тьма.

– Мне нужен твой огонь. – сказала Сущность. – Ты последний смотритель маяка в здешних водах. И ты мешаешь океану сомкнуться. Ты держишь небо на привязи!

– Я должен направлять корабли! – крикнул Смотритель, хватаясь за последнее, что у него было – за свой долг.

– Какие корабли? – Сущность повела плечом, и в этом жесте утонула целая флотилия, которая шла по курсу.

Смотритель припал на колени от увиденного. Его глаза были полны безумия.

– Там, куда я иду, корабли не нужны. Там все уже прибыли к месту назначения. В тех водах спешить уже некуда.

Смотритель посмотрел вниз, на океан. Он больше не бурлил. Океан застыл, вода превратилась в черное стекло.

Он перевел взгляд на линзу. Она все еще горела, отчаянно, яростно, выплевывая последние капли дневного света из бутылей.

– Значит, я последний, – тихо сказал Смотритель. – Последний, кто помнит, что где-то есть берег.

– Отдай свое пламя. – Сущность начинала терять терпение.

И тут Смотритель понял. Если бы эта тварь могла погасить маяк самостоятельно, то давно бы это сделала. Но она не может. Погасить фитиль должна чья-то рука. Добровольно.

– Нет, – сказал Смотритель.

Тварь замерла. Впервые в Её существовании что-то пошло не по плану.

– Ты не понимаешь, – прошелестела Она. – Ты останешься в пустоте. Я буду пожирать все твои корабли! Зачем тебе гореть, если никто не увидит твоего света?

Смотритель подошел к краю смотровой площадки. Ветер, который всегда выл, стих. Наступила абсолютная тишина. Он устремил взгляд к горизонту.

– Нет, это ты не поминаешь, – ответил он. – Маяк нужен не только для того, чтобы направлять корабли. Конечно, это очень важно, но... Маяк нужен для того, чтобы темнота знала: она не всесильна.

Сущность разразилась оглушительным утробным рёвом.

Но Смотритель не обратил на это никакого внимания.

Он шагнул внутрь маяка. Снял с предохранителя главный механизм, который отвечал за интенсивность свечения. Смотритель выкрутил регулятор на максимум. И направил луч туда, куда запрещено выкручивать, потому что линзы могут расплавиться.

– Что ты делаешь? – в голосе Сущности проскользнула тревога.

Смотритель обернулся. Линзы за спиной у него начали светиться ослепительно-белым.

– Я зажигаю себя! – крикнул он, перекрывая нарастающий гул.

И маяк взорвался.

Миллиарды фотонов, копившихся в старых линзах столетиями, вырвались наружу. Они ударили в Сущность, и та не смогла их всосать. Свет был слишком ярким.

Это был луч надежды.

Сущность завопила от боли. Она стала съеживаться, отступать. Но было поздно. Она начала таять в этом свете.

Потому что этот свет помнил каждое недошедшее письмо, каждый утонувший корабль. И эти воспоминания жгли Её, как кислота.

Когда свет погас, не стало ни маяка, ни Сущности. Океан снова зажил привычной жизнью. Где-то вдалеке начался шторм.

Но там, где прежде стоял маяк, на самой верхушке затопленного материка, остался тлеть маленький уголек. Он был размером с человеческое сердце.

Остатки человечества

Бэйли остановился, и повернул голову набок. Он внимательно вгляделся в торчащую из-под груды мусора и обломков здания руку. Присев на колено, он потянул ее на себя. Послышался треск разрываемой ткани, и Бэйли остановился. Он отбросил мусор в сторону, и тогда он увидел, что так привлекло его внимание.

Это была кукла маленькой девочки. По всей видимости, на ней было красное платьице в горошек, но сейчас было уже сложно сказать наверняка. За прошедший век платье практически целиком выцвело, и теперь оно было скорее розовым.

Бэйли всмотрелся в крохотные черные бусинки на месте глаз. Он повертел куклу несколько раз, и поднялся на ноги. В голове Бэйли сразу же промелькнула мысль, что куклу нужно назвать Эбби. Сейчас он уже не мог сказать наверняка, почему именно это имя пришло ему на ум. Возможно, когда-то давно дочь его хозяев звали именно Эбби. Впрочем, могло оказаться и так, что он просто на просто увидел это имя на одном из рекламных щитов с симпатичной девушкой по имени Эбби. А, быть может, собаку одного из его прошлых хозяев звали Эбби.

Бэйли не мог точно объяснить свой выбор, но он знал, что кукла должна называться Эбби.

Он свесил на левое плечо потертый рюкзак, державшийся на уцелевшей лямке, и аккуратно положил Эбби внутрь. Кукла оказалась между игрушечным пикапом «Шевроле» и наполовину разорванной книжкой «Сказки братьев Гримм». Безжизненные зрачки Бэйли медленно расширились. Он не мог оторвать взгляда от своих сокровищ.

Но прекращать поиски еще рано. Бэйли чувствовал, что он уже слишком близко. Он верил, что на Земле еще остались живые люди, и совсем скоро он сможет их найти.

Бэйли застегнул до конца молнию, и повесил рюкзак на спину. Он обвел внимательным взглядом линию горизонта. Все небо было озарено багровым закатом. Оглядевшись по сторонам, Бэйли шагнул вперед.

Последний разговор

I

Врачи увезли Оливию в реанимацию минут двадцать назад, но для него это время тянулось бесконечно долго. Обхватив себя руками, Харви раскачивался взад-вперед, издавая приглушенные стоны. На виске виднелось засохшее пятно крови. Но он никому не позволял до себя дотронуться. Они должны спасать ее, а не его.

Поднимая взгляд на выходивших из отделения медсестер, он то и дело срывался с места, пытаясь разузнать, что с его женой. Но они только отмахивались, призывая набраться сил и терпения.

Он снова рухнул на стул в зале ожидания, и со стоном закрыл лицо руками. Слезы полились из глаз. Харви никак не мог остановить дрожь в руках. Он просидел так несколько минут, как вдруг услышал приближающийся к нему легкий топот. Харви поднял голову, и соскочил с места. Перед ним стояла молоденькая медсестра. Она бросила робкий взгляд в его сторону и подошла ближе.

– Мистер Нельсон, я понимаю, как вам сейчас тяжело, но поверьте, доктор Уолиш делает все возможное для того, чтобы спасти вашу супругу, – девушка окинула взглядом его израненный лоб и окровавленную рубашку, – сейчас вы больше ничего не сможете для нее сделать. Кроме того, что вы должны позаботиться о себе. Поверьте, Ваша супруга хотела бы этого. Позвольте вас осмотреть. Возможно, у вас сотрясение мозга и мне нужно…

Харви остановил ее жестом. Он опустился обратно на стул, и, приложив ладонь ко лбу, начал раскачиваться взад-вперед.

– Сколько времени займет операция? – Его голос звучал настолько отстраненно, что, казалось, он выдавливает из себя слова из последних сил.

Девушка немного помедлила, затем присела рядом с ним. Она положила руку ему на плечо и ответила:

– Вы должны понимать, что у вашей супруги внутреннее кровоизлияние в мозг. Если бы ее доставили хоть на несколько минут раньше, то… – Харви уставился невидящим взглядом в пол. Он перестал ее слушать. У него раскалывалась голова, в глазах двоилось. Харви встал с места, и обернулся к ней.

– Она будет жить.

II

Над городом опустилась плотная завеса густого тумана. На дороге мелькали редкие фонари проезжающих автомобилей. Легкий предрассветный ветер колыхал листья деревьев. Сидя на одной из многочисленных скамеек в центральном парке Стенферда, Харви, тем не менее, был его единственным посетителем. Он пригубил горлышко бутылки, и высосал ее до конца. Поежившись, он выдохнул в рукав куртки, и отбросил бутылку в сторону.

Скрестив руки на груди, Харви вытянул ноги вперед и откинулся на спинку скамейки. Его воспаленные глаза слипались и болели, но он не мог позволить себе заснуть. Харви не желал мириться с мыслью о том, что его утро больше не будет начинаться с теплой улыбки Оливии. Одна только мысль об этом вгоняла его в неописуемое отчаяние. У него не было и куска в горле после случившейся трагедии, но заставить себя есть он просто не мог. Харви мутило от одного только вида чего-то съестного.

Голова ужасно раскалывалась. Перед глазами все плыло. Харви с трудом уже мог отличить явь ото сна.

Он огляделся по сторонам. Вдалеке, у причала возле каменного моста, соединяющего оба берега парка, был пришвартован прогулочный катер. В эту секунду Харви сразу же начал подсчитывать в голове возможную глубину этого пруда. Мысль о сведении счетов с жизнью посетила его еще в отделении реанимации. С тех пор он думал об этом постоянно. Выгадывал любой подвернувшийся случай. Броситься под поезд, спрыгнуть с верхушки одного из многочисленных небоскребов этого гребаного муравейника, или же полоснуть вены лезвием для бритья и заснуть спасительным сном в собственной ванной.

Но Харви не мог перестать себя винить в смерти любимой. Ведь это он был за рулем, когда огромный тягач врезался на перекрестке в его «Тигуан». Он должен был его заметить; постараться вильнуть в сторону, вдарить на газ, да что угодно! Но, обернувшись в сторону надвигающегося «Мака», он будто бы оцепенел, и не тронулся с места.

По парку раздался пронзительный вопль. По лицу Харви потекли слезы. Он не знал, откуда они еще у него берутся. Подавшись вперед, он обхватил голову руками. Протяжно завывая и всхлипывая, Харви раскачивался взад-вперед, пока не ощутил на себе прикосновение чьей-то ладони.

– Что ты… – Харви оттолкнул подошедшего, но не рассчитав силу, повалился на землю.

– Ну что же Вы, мистер Нельсон, – ему помогли сесть обратно на скамейку, – негоже пьянствовать в столь ранний час.

Харви с трудом разомкнул слипшиеся от пота и слез глаза, и взглянул на незнакомца. Перед ним был худощавый мужчина в темном пальто и шляпе-котелке. На вид ему было не больше пятидесяти. В правом глазу у него сидел монокль. Нахмурившись, Харви пробубнил что-то нечленораздельное и отмахнулся от незнакомца. Он попытался нашарить бутылку виски, но вспомнив, что все выпил, дернулся с места. Пошатываясь, Харви побрел в сторону пруда.

Незнакомец последовал за ним. В руках он держал кожаный портфель.

– Мистер Нельсон, куда же Вы так спешите!

Занималась заря. Тусклые лучики солнца рассеивали исчезающий туман.

Мужчина в пальто догнал Харви, и схватил его за руку.

– Позвольте мне помочь!

Харви высвободил руку, и замахнувшись, попытался нанести удар. Но незнакомец парировал удар, вовремя отступив в сторону. Харви поскользнулся, и рухнул на землю.

– Да чем ты мне поможешь! – Ударившись лицом об асфальт, он сломал себе нос. Тем не менее, Харви сразу же поднялся, и выпрямившись, харкнул кровью в ноги незнакомца, – оставь меня в покое! – Он утер нос тыльной стороной руки, и пошел дальше.

Мужчина покачал головой, и двинулся следом.

Через минуту Харви уже подошел к мосту. Схватившись за парапет, он произнес сдавленным голосом:

– Прости меня, Оливия.

– Нет, Харви, стойте!

Харви перелез через парапет моста, но услышав свое имя, остановился. Он повернул голову в сторону незнакомца.

– Откуда ты меня знаешь?

– Я знаю Вас, мистер Нельсон, потому что Вы сами подавали заявку на участие в нашей программе, – человек в шляпе сделал несколько шагов вперед, – меня зовут Лейтон Кресвелл, и я здесь насчет Вашей супруги.

Харви резко переменился во взгляде.

– Что… Вы… Вы сможете ее вернуть?

Собеседник покачал головой.

– Боюсь, что это невозможно, Харви. Таких услуг мы не предоставляем, – он раскрыл портфель, и вынул тоненькую прозрачную папку, – но мы можем устроить Вам с ней последнюю встречу.

Харви не сразу смог осознать услышанное. Неужели он еще раз сможет встретиться с Оливией? Он никак не мог смириться с мыслью о том, что даже не успел нормально с ней попрощаться. И, пожалуй, лучшей возможности чем эта, больше не представится.

Он обернулся в сторону пруда. У кромки тёмной воды на ветру колыхались густые заросли камыша. Харви вгляделся в розоватую полоску горизонта и улыбнулся.

– Я вас слушаю.

III

Через полчаса они сидели за завтраком в одном из французских кафе на Мейнал-стрит. Слушая рассказ Лейтона Кресвелла, Харви умял пару круассанов с черничным джемом.

– Процедура включает в себя три этапа: сначала наши доктора тестируют ваше сознание на предмет различных изъянов и отклонений, а они, поверьте, есть у любого из нас. И в данном случае важна конкретика. Все ваши детские травмы, переживания, психические болезни. Если таковые имеются, – он сделал глоток кофе и продолжил, – затем, все ваши воспоминания загружаются в машину, и сознание оказывается внутри симуляции, в которой вы и встретитесь с Оливией. На основе ваших воспоминаний машина самостоятельно подберет наиболее подходящую для разговора локацию. Тем не менее, вы сможете внести несколько пожеланий нашим специалистам. На все про все у вас будет не больше получаса.

Все это время, пока Кресвелл вводил Харви в курс дела, он слушал его с предельной внимательностью, ни на секунду не перебивая. И только после того, как Лейтон замолчал, и вопросительно уставился на Харви, ожидая его реакции, последний спросил:

– Она… она будет настоящей? То есть… я имею в виду, какой версией Оливии она будет? У нее будут все воспоминания вплоть до последних секунд… до самой катастрофы?

Лейтон коротко кивнул.

– Как я уже сказал ранее, цель деятельности нашей компании заключается в том, чтобы дать людям возможность достойно попрощаться со своими любимыми. Ведь зачастую Господь отбирает у нас их столь неожиданно, что порой сомневаешься в справедливости его решений…

Он потупил взгляд в сторону, и на какое-то время замолчал. Харви решил его не прерывать, и позволил выдержать паузу. Сейчас ему уже не казались голословными слова этого человека о том, что их фирма набирает сотрудников, всецело понимающих пережитую боль и страдания своих клиентов. Он видел эту боль в его глазах. Лейтон тоже кого-то потерял.

– Но вы сможете самостоятельно выбрать нужный вам период жизни. Это может быть версия вашей супруги с ее воспоминаниями о том дне, когда вы только познакомились, или же день вашей свадьбы. Однако, я думаю, что вас интересует не это, – Лейтон пристально всмотрелся в Харви. Его губы и руки вновь задрожали, – сознание вашей супруги все еще функционирует.

Харви провел ладонью по волосам, и облокотился локтем об стол. Уголки его губ разошлись в улыбке.

IV

– Во время погружения в симуляцию вы почувствуете головокружение, тошноту, у вас повысится температура, пульс превысит 160-170 ударов в минуту, но не беспокойтесь, мы вколем вам нетродицин, который будет поддерживать нормальную работу сердца в течение двадцати минут.

Харви недовольно поежился, обернувшись в сторону доктора.

– Мистер Кресвелл сказал, что у меня будет около получаса.

Доктор Хелвуд взглянул на него поверх очков, и кивнул в сторону папки на столе.

– Вы должны понимать, мистер Нельсон, что я и так иду на огромный риск, позволяя вам пребывать в симуляции столь длительный период времени. Из-за хронической аритмии сердца двадцать минут для вас – потолок. Советую вам хорошенько это усвоить, – доктор посветил Харви фонариком в глаза, и сделал запись в блокнот, – иначе это путешествие станет для вас последним.

***

В половине первого ночи в квартире доктора раздался звонок. Мужчина включил свет лампы на прикроватной тумбочке, протер сонные глаза и хриплым голосом ответил:

– Господи, Харви, вы смотрели на часы? Что вы…

– Да, да, доктор, извините за столь позднее беспокойство, но меня все это время беспокоит один вопрос. Что произойдет с моим мозгом в том случае, если я не вернусь обратно? Существует ли возможность поддерживать его функционирование?

Последовала непродолжительная пауза.

– Для совершения подобных операций у нас существуют криокамеры. Если понизить температуру вашего тела, скажем, до минус трехсот, то мозг продолжит функционировать. Но, мистер Нельсон, почему вы…

– Доброй ночи, доктор Хелвуд. Спасибо, что уделили мне время, и простите еще раз за беспокойство.

Харви отключил телефон, и сел на край кровати. Он принял это решение почти не задумываясь. По дороге домой после контрольного обследования перед завтрашней симуляцией, Харви никак не мог выкинуть предостережения доктора из головы. А хочет ли он вообще возвращаться назад? Зачем ему мир, в котором он больше не сможет жить со своей любимой? Для чего обрекать себя на вечные страдания в мире, больше не имеющем для него никакого смысла? Все свои радости и переживания, взлеты и падения он переживал рука об руку с Оливией. Она была для него опорой, без которой он больше не сможет сделать ни шагу.

Она была для него целой вселенной.

Она была его жизнью.

V

Харви почувствовал легкие покалывания по всему телу. Доктор подсоединил к его телу последний шнур, и задержал на юноше внимательный взгляд.

– Помните, мистер Нельсон, не больше двадцати минут.

Улыбнувшись, Харви коротко кивнул, и закрыл глаза.

Через пару мгновений по всему телу прошел мощный поток энергии. Сверкнула яркая вспышка, и Харви погрузился в сон.

Когда Харви раскрыл глаза, он сразу же узнал место, в котором оказался. Он стоял перед входными дверьми кафетерии на Мейбол-стрит. Их любимое с Оливией заведение. Он даже и не смог бы точно сказать, сколько раз они здесь бывали. В этом месте они праздновали дни рождения, отмечали годовщину свадьбы, и любили просто отдыхать после тяжелых трудовых будних.

На улице стоял едва различимый светло-сиреневый туман. Ничего подобного Харви прежде никогда не видел. Оглянувшись по сторонам, он не заметил ни единой живой души.

Пустые автомобили стояли возле заправочных колонн, ни единого пешехода на тротуарах. Не было слышно даже пения птиц.

Сделав пару шагов вперед, Харви взялся за ручку двери, и дернул ее на себя. Внутри помещения стоял все тот же туман.

Все столики, кроме одного, были свободны.

Она сидела на их любимом месте возле музыкального автомата. На заднем фоне играла «Любовь моей жизни» в исполнении Фредди Меркьюри. Песня, под которую они впервые поцеловались на школьном выпускном.

Харви приложил ладонь к губам.

– О боже…

На ватных ногах он подошел к ее столику.

Оливия откусила кусочек своего любимого вишневого пирога, и улыбнулась, глядя ему прямо в глаза.

Тоненькая слезинка скатилась по его щеке. Харви припал на колени, и схватил ее за талию.

– Ох, Оливия, – он прошептал ее имя, едва ли веря своим глазам, – это правда ты?

Она сжала его трясущуюся ладонь, и подняла Харви с пола. Оливия заключила его в свои теплые объятия, и разрыдалась.

– Да, дорогой, это я, – Харви смахнул слезы с ее глаз, и крепко обхватив вокруг талии, поцеловал.

Он старался насладиться этим моментом как можно дольше. Харви не мог себе представить, как бы и дальше жил без запаха ее волос, ее чарующего голоса, ее нежных прикосновений, ее лучезарной улыбки и ее неиссякаемого оптимизма, поддерживающего в нем веру в жизнь в самые трудные моменты.

Оливия прервала его размышления.

– Но, Харви, что ты здесь делаешь? – Лицо Оливии исказило выражение ужаса и отчаяния, – тебе нельзя здесь находиться!

Ее губы дрогнули. Девушка отстранилась от Харви, и закрыла лицо руками.

– Господи, Харви, что же ты наделал…

Харви улыбнулся, и снова прижал ее к себе.

– Ох, милая, боюсь, я и сам до конца не понимаю, что я наделал, – Оливия положила голову на его плечо, – даже в самых заветных мечтах я не мог себе представить, что мне выпадет шанс разделить с тобой вечность.

Он почувствовал горячее дыхание на своей щеке. Харви прильнул к ее губам. Прошли долгие секунды, прежде чем она посмотрела на него, и нежно улыбнулась.

Они продолжали кружиться в медленном танце, рассекая завесу витавшего в воздухе тумана.

Наблюдатели

– После тщательного анализа деятельности жителей Орнеоса, я пришел к выводу, что планета должна быть немедленно ликвидирована, – Нэдвелл откашлялся, отпил воды из стакана, и продолжил, – я пробыл на планете около девятисот лет по местному исчислению, и могу с уверенностью резюмировать, что орнеоссийцы не учатся на собственных ошибках. Более шестисот лет назад лидеры мощнейших держав планеты повели свои армии войной друг на друга, и это едва ли не стоило уничтожению всего Орнеоса. В тот раз я счел необходимым истратить свое единоразовое право на вмешательство, и предотвратил катастрофу. Однако за прошедшие сотни лет они так и не сделали выводы из своих ошибок.

– Вы уверены? – Ледяным тоном вопросил Первый Советник Мельгермо, почесывая густую щетину, – согласно вашему отчету, в последние двести лет на Орнеосе не было ни единой войны. К тому же, общий уровень экологии на планете вырос на двадцать шесть процентов за последнюю сотню лет.

Нэдвелл сглотнул.

– Вы правы, Первый Советник, боюсь, я выразился не совсем верно. Дело в том, что в 1480 году местного исчисления шесть сильнейших государств Орнеоса заключили пакт, согласно которому они совместными усилиями работали ради процветания планеты. За эти годы уровень их экономики и производства вырос чуть ли не в половину. От расы примитивных дикарей они возвысились до одной из крупнейших межгалактических торговых держав. К примеру, они экспортируют на рынок более пятнадцати процентов от всего объема линкоров класса Р-12. И здесь мы приходим к сути проблемы.

До сего момента Гэдвин Парфакс, Председатель Комиссии по Оценке Планетарной Пригодности не проронил ни слова. Сложив пальцы домиком, он внимательно выслушивал доклад Нэдвелла.

– Стажер Хэлвес, прошу, продолжайте, – Председатель Парфакс обратился к Нэдвеллу.

Темноволосый юноша кивнул, пролистал записи в отчете.

– В течение четырехсот лет государства, подписавшие обозначенный мной ранее пакт, соблюдали его в полной мере. Сейчас их союз перерос в целый альянс с привлечением соседних планет. Да, вы верно подметили, что орнеоссийцы извлекли урок из прошлых ошибок. И ради благополучия своей планеты они постарались на славу. В этом плане я бы рекомендовал Комиссии поставить 4 с половиной баллов из пяти с примечанием «Повторная проверка через пять столетий». Однако проблема куда более масштабна, чем могло бы показаться. Орнеоссийцы объединились лишь для того, чтобы подчинить себе остальные звездные системы.

На последнем собрании их лидеры уже приняли решение о мобилизации войск. А ведь на данный момент они имеют один из сильнейших флотов в галактике Эглесиса. Потенциальная угроза их безрассудных действий может навлечь катастрофические последствия.

Нэдвелл взял со стола портативный коммуникатор, ввел несколько цифр. В следующий миг на голографической доске компьютера полился град из всевозможных расчетов и статистики.

– По предварительным данным, – продолжил Нэдвелл, – всего через тридцать стандартных лет они поработят весь Эглесис, и, возможно, затем направят свою армаду к Андромеде. И я даже боюсь предположить, к чему это может привести.

Председатель Парфакс протяжно вздохнул, подался вперед.

– На кону стоит слишком многое. Цена промедления может быть фатальной, – Нэдвелл облизнул засохшие губы, и залпом допил воду, – в связи с этим, по результатам проверки я выставил ноль баллов из пяти. Как я и сказал вначале своего доклада, Орнеос должен быть ликвидирован.

Воцарилось напряженное молчание.

Нэдвелл закрыл папку с отчетом, отложил ее в сторону.

Он прошелся взглядом по окружавшим его голографическим изображениям членов совета. Постепенно под изображением каждого советника всплывали их голоса: зелеными буквами ПОДТВЕРЖДАЮ или ОТКЛОНЯЮ красными. Вердикт был безоговорочным.

Председатель Гэдвин Парфакс утвердительно кивнул и встал с кресла.

– Собрание окончено, – сказал он, – приговор привести в исполнение немедленно.

Оценка качества

Итарин спикировал вниз, и застыл над орбитой планеты. Нахмурившись, он огляделся по сторонам. Ему не понравилось то, что он увидел.

– Должно быть, это какая-то ошибка.

Он достал из нагрудного кармана блокнот, и сверился с записями.

– Неужели… – Итарин удивленно вскинул брови. Захлопнув блокнот, он полетел вниз, – ну что ж, посмотрим, что тут у нас.

Через несколько секунд после того, как Итарин вошел в атмосферу планеты, он сразу же зашелся в сильном приступе кашля.

– Какая мерзость, – поежился он, – что натворили тут эти невежды?

Откашлявшись, он продолжил спускаться вниз. В следующее мгновение взору Итарина предстала выжженная пустошь. Повсюду были гигантские груды мусора, а ландшафт планеты был испещрен многочисленными воронками от взрывов, отпечатками разрушительной войны прошлого. И, судя по причиненному урону, после этой ужасающей войны не выжил ни один обитатель планеты.

Итарин опустился на поверхность планеты, достал блокнот, и начал производить расчеты. За полчаса исследований он облетел всю планету. Отсканировав поверхность, он пришел к выводу, что последние следы какой-либо растительности были зафиксированы более трехсот лет назад.

В почве ему удалось разыскать останки наиболее разумного представителя планеты. Однако в нынешних условиях он бы не выжил. Слишком низкий уровень кислорода в воздухе, и чрезмерное количество радиоактивных веществ.

Покружив над поверхностью планеты еще некоторое время, Итарин взгромоздился на высокую горную вершину, и окинул взглядом умирающий мир. В воздухе витала плотная завеса ядовитого смога. Из образовавшихся в коре земли трещин вырывались потоки лавы.

Итарин протяжно вздохнул, и покачал головой.

– Опять мимо, – удрученно проговорил он, и раскрыл блокнот.

Итарин внес несколько заметок, и собирался улетать обратно, как вдруг его внимание привлек мимолетный проблеск света у подножия горы. В ту же секунду Итарин материализовался возле находки и приблизился к странному объекту.

Под грудой обломков находился странный металлический предмет конусовидной формы. Как только Итарин высвободил его, объект тут же взмыл вверх, и застыл в воздухе.

– Кто ты? – спросил Итарин, наведя луч сканера на него, – мой сканер показывает, что ты не органическая форма жизни.

– Все верно, – ответил механический голос.

– Тогда вероятно, что ты застал события, которые привели к гибели этой планеты?

– Я представляю собой одну из последних передовых моделей роботов, созданных человеком. Мои создатели наделили меня…

– Человеком? – прервал его Итарин, склонив голову набок.

– Останки существа, найденного тобой в почве планеты, и есть человек. Долгое время они были самым развитым организмом на планете, пока по собственной беспечности не уничтожили все, что создавали тысячелетиями.

– Как интересно, – произнёс Итарин, – можешь ли поподробнее рассказать мне о человеке и обо всей планете в целом?

Робот приземлился рядом с Итарином и проговорил:

– Не вижу никаких причин для того, чтобы не поделиться этой информацией. По крайней мере, этим я уже не причиню своим создателям никакого вреда. Однако мой рассказ будет очень сжатым, поскольку урон, причинённым системе моего жизнеобеспечения в последней битве, оказался критическим, – робот немного помолчал, затем продолжил, – быть может, ты даже сможешь помочь мне.

– Отлично, – кивнул Итарин, – можешь начинать.

Зелёные сенсоры на месте глаз робота окрасились в синий, и в следующую секунду на одном из камней образовалась проекция.

– Эта планета называется Земля. Довольно молодая планета, просуществовавшая чуть больше четырёх с половиной миллиардов лет. У людей было несколько версий того, каким образом была создана их планета. Однако они вплоть до своего исчезновения, они так и не смогли выбрать единую. Именно эта неопределенность, по большей части, и привела человечество к вымиранию. Они не смогли совладать с собственной гордыней, и поплатились за это.

Долгое время лидеры сильнейших держав Земли бились за установление главенства над остальными. Каждый из них хотел иметь полный контроль над всем человечеством в своих руках.

Спроецированные на камень изображения марширующих войск, сцен сражений и взрывов ядерного оружия, сменились на выжженную пустыню.

– И вот к чему это привело…

Итарин еще долгое время рассматривал череду меняющихся кадров и видео, затем обернулся к роботу:

– Этого недостаточно, – сказал он, – мне нужно знать абсолютно все.

– Я понимаю, – ответил робот, – здесь собрано все, что ты можешь узнать о человечестве.

По центру робота раскрылось отверстие, из которого вывалился крошечный прямоугольник. В следующий миг раздался короткий свист, и он рухнул наземь.

Итарин тут же спикировал рядом, и услышал угасающий голос:

– Т-ты д-д-о-о-о-лже-е-е-ен воз-зро-о-ди-ить ч-ч-ело-о-о-ове-к-ка-а-а.

Через несколько секунд свет в глазах робота померк, и Итарин снова оказался один. Он подобрал брошенный роботом предмет, вставил в портативный компьютер, и начал смотреть.

***

Сидя на вершине Эльбруса, Итарин заканчивал свой отчет об оценке качества планеты К-671.

Он поставил галочку возле графы «подлежит восстановлению», и захлопнул блокнот.

Итарин поместил контейнер с останками последнего человека на Земле в нижний отсек челнока, задал координаты маршрута на всплывшей клавиатуре.

Захлопнув крышку челнока, он проследил взглядом за исчезающим в облаках объектом, и улыбнулся.

– Думаю, они заслуживают еще один шанс.

Облокотившись о камень, Итарин закинул руки за голову и принялся ждать, с наслаждением наблюдая за рассветом.

Камень

1

Лукас потянул штурвал на себя, и плавным движением руки начал заворачивать налево. За массивным горным хребтом показалась посадочная площадка. Корабль начал снижаться. Внизу его уже ожидала делегация Эбиториуса.

Заглушив двигатель, он вытащил ключ зажигания, и положил его во внутренний карман кожаной куртки.

Люк входного трапа медленно раскрылся. Он сделал несколько шагов вперед, и остановился. Яркая красная звезда уже полыхала высоко в небе. Снаружи стояла удушливая жара. Лукас снял фуражку, и промокнул взмокший лоб. Пригладив волосы, и расстегнув куртку, он отхлебнул остатки воды из фляжки. Лукас провел языком по засохшим губам и протяжно вздохнул. Ничего страшного. Сейчас его напоят и накормят, и можно будет приступать к делу.

Взвалив массивную сумку на плечо, он ступил на обжигающе горячий песок Эбиториуса. Даже через подошвы сапог он почувствовал жжение в пятках. Лукас присел на колено, и пропустил песок сквозь пальцы. Отдалось жжением. Скрипнув зубами, он с криком отдернул руку. Если бы он снял сейчас перчатку, то наверняка увидел бы ожог.

Ну и ну, как же они здесь живут?

Он направился в сторону белого трехэтажного здания из мрамора. Своими округлыми очертаниями оно напоминало куриное яйцо. Подобная ассоциация вызвала улыбку на лице Лукаса. Он не встречал ничего подобного на Земле.

С каждой проведенной на поверхности планеты минутой ему становилось дышать все труднее. Лукас чувствовал, как по спине широкими ручейками стекал пот. Глазам тяжело было долго находиться открытыми под палящим светом красного гиганта. Он надел солнечные очки, и продолжил продвигаться вперед. На какое-то мгновение у него начало двоиться в глазах. Больше полугода он провел на дождливом Эрфионе. Сто девяносто шесть дней на планете шел непрекращающийся ливень. И теперь, находясь на удушающей жаре под 70 °C, он чувствовал себя так, словно его окунули в кастрюлю с кипятком.

Вокруг стояла кромешная тишина. Ни чириканья птиц, ни дуновения ветра. Казалось, он чувствовал лишь биение собственного сердца и хруст шагов по песку.

Через несколько минут он поднялся по склону холма, на вершине которого его уже ожидали. С распростертыми в сторону руками к Лукасу выдвинулся высокий плотный мужчина. На его лице были темные очки-авиаторы, голова обвязана каким-то балдахином или платком, защищающим от ожогов. Поправив подол белой хлопковой туники, незнакомец широко улыбнулся, поравнявшись с Лукасом.

– С прибытием, мистер Симмонс, – Лукас пожал протянутую руку, – как долетели? Были какие-то осложнения?

– В целом прошло все довольно успешно, но пришлось задержаться на несколько часов на границе Цирсейской системы. На таможне в моих пропускных документах нашли незначительные опечатки. Пришлось проходить дополнительный досмотр, но… – Лукас запнулся, и провел языком по сухим губам. Он почувствовал резкую боль в затылке и пошатнулся назад, – но вы не… не переживайте, вс-е-е уже в по-о-оря…

Лукас свалился навзничь. Где-то вдалеке раздавались пронзительные крики. Его глаза начали медленно слипаться, и совсем скоро он провалился в сон.

2

Он проснулся от прикосновения мокрого полотенца по лбу. Раскрыв глаза, Лукас увидел перед собой сидящую на краю кровати молодую девушку. Ее длинные темные волосы ниспадали до самых плеч. Яркие голубые глаза очаровывали своей выразительной притягательностью. Просторная туника на ней была подпоясана ремнем. Лукасу не хотелось отрывать от нее взгляд. Когда лицо девушки расплылось в ослепительной улыбке, он почувствовал себя неловко, и попытался привстать с подушки.

– Ну что, вы доктор Симмонс, не пытайтесь встать, – раздался нежный, успокаивающий голос девушки, не претерпевающий никаких возражений, – вы еще недостаточно сильны.

В комнате стояла приятная для глаз полутемнота. Окна были закрыты. В левом углу поместился просторный шкаф, возле которого лежали вещи Лукаса, включая всю верхнюю одежду. Он только сейчас осознал, что лежит в одних трусах. Посередине комнаты висел широкий телевизор. На экране медленно сменялись изображения пейзажей Старой Земли. Поражающие воображение фьорды Норвегии, великолепные поля и горные ландшафты Новой Зеландии, могучие дрейфующие ледники в суровой Исландии… В студенчестве Лукас изучил сотни книг и фильмов по географии, и, прямо сейчас, глядя на экран телевизора, просто не мог оторваться от представленной красоты. Он отдал бы все на свете, чтобы хоть раз в жизни увидеть это своими глазами.

Лукас попытался выдавить из себя улыбку, но получилось лишь состроить нелепую мину. Он откинулся на подушки, и, сгорая со стыда, отвел взгляд к потолку.

Девушка, завидев его волнение, взяла с лежащего на тумбочке подноса стакан воды, и протянула Лукасу.

– Вот, возьмите, – Лукас застенчиво поклонился, и залпом выпил содержимое стакана, после чего закашлялся, почувствовав боль в грудной клетке, – ничего, ничего, мистер Симмонс, все в порядке, – девушка взяла у него стакан, и вновь наполнив водой, бросила внутрь какую-то красную капсулу. Вода тут же зашипела, и покраснела.

Лукас помедлил секунду, рассматривая странную жидкость.

– Выпейте, мистер Симмонс, и вам сразу же полегчает. Вы потеряли более 20 процентов жидкости в организме, практически смертельная форма обезвоживания. Должна сказать, члены Комиссии повели себя сверх некомпетентно, не предупредив вас об опасностях столь резкой перемены климата. Если бы вас принесли ко мне несколькими минутами позже, то…

– Благодарю, – прервал ее сиплым голосом Лукас. Произнесенное слово отдалось болью в горле. Он до конца осушил стакан, и вытер губы тыльной стороной руки.

– А теперь постарайтесь заснуть, мистер Симмонс, – девушка снова улыбнулась, и встала с постели, – вам нужно набраться сил.

Захватив с собой опустевший поднос, она направилась к выходу. Лукас, словно зачарованный, не отрываясь проследил за ней восхищенным взглядом. Когда она уже коснулась сенсорной панели, и двери раскрылись, он выдавил из себя:

– Простите… как вас зовут?

Когда она обернулась, он увидел всю ту же нежную сияющую улыбку.

– Роуз Лэйн. Меня назначили вашей помощницей, – он утвердительно кивнул, – засыпайте, мистер Симмонс. Впереди нас ждет трудный месяц.

Роуз вышла в коридор, оставив его наедине с самим собой. Мягкий фиолетовый свет от флуоресцентных ламп медленно потух.

И Лукас уснул.

3

На следующий день он чувствовал себя уже значительно лучше, но голова по-прежнему болела. Встав с кровати, Лукас сразу же осознал, насколько же он голоден. Но сначала срочно нужно принять душ. Он не мылся уже трое суток, и запах в комнате стоял омерзительный.

Закончив приводить себя в порядок, он переоделся в чистую одежду. В шкафу для него была приготовлена просторная туника и льняные штаны.

«Интересный у вас тут дресс-код».

Переодевшись, он вышел в коридор.

Яркий солнечный свет заставил его сморщиться. Лукас прикрыл глаза ладонью, и начал продвигаться вдоль коридора. Он шел босиком, гладкое кафельное покрытие приятно холодило кожу. Кондиционеры работали исправно. В помещении стоял приятный холод. По обоим сторонам от Лукаса тянулись широкие прозрачные стены из солнцезащитного стекла. Тем не менее, от воздействия солнечных лучей до конца они не защищали. Лукас снова почувствовал, как у него щиплет глаза. Впрочем, быть может, он просто еще не отошел от вчерашнего удара.

Продвигаясь вглубь коридора, Лукас с удивлением про себя отмечал, насколько же здесь тихо. Он находился словно бы в вакууме.

«С ума сойти, и мне предстоит провести здесь целый месяц. Как они вообще здесь живут? Можно ли привыкнуть к такому?»

Его размышления прервал знакомый голос.

– Мистер Симмонс! – Из открывшейся в конце коридора двери вышел тот самый незнакомец, после недолгого разговора с которым, Лукас свалился в обморок. На его лице выступила краска, – примите мои самые глубочайшие извинения за произошедший инцидент. Я уже отослал жалобу в Экспедиционную Комиссию. На сколько я знаю, вы же прилетели к нам сразу же с Эрфиона?

–Да, сэр, но…

Мужчина воздел руки к потолку, брызжа слюной. Его лицо исказилось неподдельной злобой. Похоже, он действительно был ни при чем.

– Это же просто возмутительно! Они не имели никакого права посылать вас на Эбиториус до завершения акклиматизационного периода! – Заметив смущение Лукаса, мужчина прокашлялся, и сбавил тон. Поправив съехавшую набок тунику, он снова широко улыбнулся, и продолжил спокойным голосом, – но, к счастью, сегодня утром мисс Лэйн сказала мне, что вам уже значительно лучше. Даже представить не мог, что вы сможете встать на ноги настолько быстро. Вот это я понимаю тяга к работе, так держать!

Незнакомец вплотную приблизился к Лукасу, и широко улыбнулся. Он положил ему руку на спину, и учтивым жестом пригласил пройтись.

– Простите, что не представился раньше, меня зовут Томас Форнет, я управляю этой станцией больше десяти лет, с самого дня ее основания.

Лукас коротко кивнул, но ничего не сказал, предоставляя Томасу возможность продолжить.

– Вы, должно быть, ужасно проголодались, – он махнул в сторону настежь раскрытых дверей. Лукас уловил идущий оттуда запах лукового супа и чего-то мясного, – как раз для начала расскажу немного про успехи нашей десятилетней работы, а вы пока будете пробовать местную кухню.

– Благодарю вас.

– Ничего изысканного, конечно, мы только начинаем приспосабливать агрокультуру, но картофельное пюре со свиными ребрышками я готов есть каждый день, – Томас провел ладонью по животу и звонко расхохотался. От смеха затрясся его двойной подбородок.

«По всей видимости, агрокультуру вы уже неплохо наладили».

Лукас изо всех пытался оставить своему лицу серьезный взгляд. И даже с наигранными удивлением спросил:

– Вы уже научились разводить свиней? – Томас довольно закивал, когда они уже вошли в столовую, и направились в сторону свободного столика в центре зала, – по истине впечатляющий результат.

Томас довольно улыбнулся и заверил Лукаса в том, что это только начало, и если все пойдет по намеченному плану, то к 2290 году на Эбиториусе появится небольшой городок, рассчитанный на проживание пяти сотен человек. Но для этого еще нужно многое сделать, и если им не удастся убедить Комитет продолжить дальнейшее финансирование этого проекта, то все их предприятие потерпит неудачу.

Когда Томас произносил последнюю фразу, Лукас увидел в его глазах какой-то нездоровый блеск. Он не был точно в этом уверен, но в ту самую секунду ему показалось, что это был страх. На лицах немногочисленных посетителей столовой он ощутил на себе точно такое же выражение.

И скоро он убедился, что был абсолютно прав.

***

После завтрака они отправились в кабинет Форнета. Небольшое уютное помещение, окна которого выходили на оранжерею, находившуюся под стеклянным куполом. Томас жестом пригласил Лукаса сесть за стол, а сам начал копаться в одном из ящиков. После непродолжительных поисков он радостно хмыкнул, и вытащил оттуда объемную папку. Положив ее перед Лукасом, он сложил пальцы домиком и смерил его задумчивым взглядом.

– У вас будет время изучить любую интересующую вас информацию, но сейчас, будьте любезны, откройте страницу 16.

Лукас бегло пролистал содержимое папки: различные схемы, статистические данные, огромное количество таблиц и инженерных зарисовок, после чего остановился на нужной странице. На ней была географическая карта Эбиториуса.

Томас томно выдохнул, и встал с места. От прежнего улыбчивого добряка не осталось и следа. Управляющий выглядел очень встревоженным. Он остановился рядом со стеклянным шкафчиком, и достал оттуда бутылку «Хеннесси» с снифтерами. Улыбнувшись, он с треском плюхнулся назад на кожаное кресло, и демонстративно поднял бутылку вверх.

– 20 лет выдержки, – пробка соскочила с бутылки, и Форнет начал разливать содержимое по бокалам, – прямиком с Земли.

Лукас отрицательно покивал головой.

– Спасибо, но я не пью.

Форнет одним глотком осушил половину бокала, и подняв брови, ответил:

– И правильно.

Обтерев губы тыльной стороной руки, он поерзал на кресле, и остановил взгляд на раскрытой карте. Кажется, он был готов начать рассказ. Лукас понял, что он больше не может откладывать этот разговор.

– В общем-то, все странности начались после того, как наша исследовательская группа начала раскопки в одном из самых отдаленных районов планеты, близ Карнелльских гор, как их назвал один из наших ученых два года назад, – пристав с кресла, он ткнул пальцем на точку в карте и сел обратно. Сделав еще один глоток, Форнет вынул из ящика зажигалку и серебряный портсигар. Он постучал толстой сигарой об крышку и закурил. Сноп голубоватого дыма тонкой струйкой поднялся вверх. Растянувшись на спинке кресла с сигарой во рту, на лице Форнета показалось явное облегчение.

– Около месяца назад в одном из ущелий первая разведочная группа нашла чрезвычайно необычную горную породу. Позже вы сможете детально изучить образцы в лаборатории. Снимки на следующей странице.

Лукас перелистнул страницу, и обнаружил снимки сложенных друг на другу камней багряного цвета.

– Признаюсь честно, нам так и не удалось установить природу этих камней. Они не похожи ни на один из известных человечеству видов. Профессор Уилдер Берг, с которым у вас назначена встреча в лаборатории через полчаса, сначала предположил, что это может оказаться разновидностью одного из лавовых камней, базальт или обсидиан. Однако позже он отверг эту теорию, – на секунду он замолчал, и судорожно закивал головой, – это самый настоящий бред…

Лукас захлопнул папку, и отодвинул ее на край стола.

– Что вы имеете в виду?

Форнет выпустил очередное кольцо дыма, и подался вперед. Лукас поднял на него взгляд. В его глазах отразился животный страх. Чувство всепоглощающего трепета перед неизведанным, как если бы представитель Homo Erectus лицом к лицу встретился с мчащимся на него разъяренным саблезубым тигром.

– В составе экспедиционной группы было шестеро ученых, трое из них дотронулись до камня без перчаток…и…

На побледневшем лице Форнета выступила испарина. Казалось, он был уже не в состоянии скрывать овладевший им ужас.

– Мистер Форнет, что с ними случилось? – Спросил Лукас, но, кажется, он уже знал, какой будет ответ, – они живы?

Управляющий с шумом поставил бокал на стол, и поднялся на ноги.

– Они переродились.

4

Они простояли в абсолютной тишине за стеклянной перегородкой несколько минут. Профессор Уилдер Берг, низенький коренастый ирландец в круглых очках, обвел Лукаса оценивающим взглядом, и состроил задумчивую мину. В следующее мгновение он подхватил Форнета под локоть и отошел с ним в угол комнаты. Он старался говорить как можно тише, но удавалось плохо. Размахивая руками, он что-то доказывал Форнету, то и дело косясь сердитым взглядом на Лукаса. Берг был явно чем-то недоволен. И Лукас понимал, что проблемы в нем. Но сейчас ему было не до выяснений отношений.

Человек на кушетке лежал без малейших движений. Он был помещен в противорадиационный костюм, из-за чего Лукас не мог даже разглядеть его лица. Доктор Симмонс взглянул на дисплей монитора, показывающий частоту его пульса и ужаснулся: всего 15 ударов в минуту. Он должен быть уже мертв.

– На прошлой неделе он хотя бы губами шевелил, – Лукас чуть не вздрогнул от удивления. Она подошла слишком неожиданно, – но в последние дни он совсем не шевелится.

– Но ведь он же дышит? – Неуверенно покосился Лукас, – и его пульс...

– Да, он все еще жив, – Роуз сложила руки на груди, завороженно наблюдая за больным, – если это можно назвать жизнью.

Лукас перевел взгляд на девушку. Ее лицо выражало неописуемую скорбь.

– Возможно, этот вопрос будет неуместен и никакого отношения к делу не имеет, за что прошу заранее меня простить, – он подался вперед, – но кем вам приходится этот мужчина?

Роуз легким движением руки смахнула проступившую с глаз слезинку, и повернулась к Лукасу. Под красными от лопнувших капилляров глазами синели темные круги.

– Это Рикард, мой старший брат.

– Ох, Роуз… – Лукас положил руку девушке на плечо, – сочувствую вам. Даже не могу представить, насколько вам тяжело. Я постараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы вылечить Рикарда и остальных экспедиторов.

Она постаралась улыбнуться как можно искреннее.

– Спасибо, доктор Симмонс. Я правда ценю ваши слова, – Роуз сделала два шага вперед, и прислонилась ладонью к стеклу, – мы уже испробовали все возможные методы лечения. Создавали различные противовирусные вакцины, пытались снизить температуру тела до минимальных размеров, в надежде перезапустить работу организма. Но все наши попытки оказались провальными.

Лукас встал рядом с ней.

– Я уже практически отчаялась в попытках создания противоядия, и, наверное, управляющий Форнет уже получил приказ от Комитета о… – она помедлила, опустив взгляд в пол, – о незамедлительной ликвидации всех зараженных. И я не смогла бы ничего с этим поделать, потому что ни в коем случае нельзя допустить, чтобы эта мерзость вырвалась за пределы базы. Мне даже страшно подумать, какие еще кошмары уготовила нам эта планета…

В эту секунду Лукас был готов поклясться, что увидел в глазах Роуз мольбу о помощи.

– Но как только я узнала, что Форнету удалось уговорить Комитет дать нам последнюю попытку спасти зараженных, у мен появилась надежда. Правда, честно признаюсь, я думала, что они пришлют полноценную бригаду вирусологов, а не…

– А не безумного дилетанта-самоучку, – прервал ее Лукас.

Лицо Роуз залилось краской. Девушка смущенно опустила веки.

– Простите, я не это имела в виду…

– Я знаю, Роуз. Я знаю, – Лукас добродушно улыбнулся, – не против, если мы перейдем на ты? Думаю, так будет только проще работать.

– Да, конечно, мистер Сим… то есть, Лукас.

Он удовлетворенно кивнул.

После непродолжительной тишины Роуз сказала:

– Знаешь, ведь на самом деле, я восхищаюсь проделанной тобой работой в трансплантологии. Три года назад я была среди приглашенных студентов на демонстративной операции по пересадке мозга в Стокгольме. Это было просто поразительно. Вы настоящий гений…

Теперь Лукас и сам уже покраснел. К своим тридцати двум годам он провел десятки сложнейших операций и научных экспериментов, за которые отказывались браться «лучшие умы» человечества. Но за все это время он так и не смог привыкнуть к сыпавшимся в его сторону комплиментам и дифирамбам. Спасение человеческих жизней всегда для него было высшим приоритетом. С того самого момента, как в возрасте шести лет он вытащил соседнего трехлетнего парнишку из речки, он раз и навсегда решил, что хочет стать врачом. И он осуществил свою мечту.

Лукас скромно улыбнулся, и хотел было ответить, но за спиной послышался раскатистый басовитый голос:

– Кхм, кхм, – позади них стояли Форнет и Берг. Вид у последнего был весьма настороженный. Видимо, он с крайним нежеланием пошел на уступку, согласившись работать бок о бок с Лукасом, – прошу прощения, что прерываем вас, но мы больше не можем ждать. Неизвестно, сколько осталось время, чтобы спасти зараженных.

В дверях показались двое человек в противорадиационных костюмах. Они поднесли массивный алюминиевый ящик, и внесли его в комнату с Рикардом.

– Вероятно, вы уже задавались вопросом, почему больные находятся в разных помещениях?

Лукас кивнул.

Берг кивнул помощникам, и они поставили ящик ребром на стол. За стеклом Лукас увидел небольшой темно-синий камень. Но в следующую секунду из него вырвалось яркое серебряное свечение. Показания на аппарате ИВЛ тут же подскочили, и Рикард забился в конвульсиях.

Роуз издала приглушенный стон, и закрыла лицо руками.

От тела Рикарда начало исходить точно такое же свечение, как и от камня. Ящик заходил ходуном, и практически свалился на пол, но работники в костюмах с трудом смогли удержать его на месте.

Форнет с опаской покосился на Берга, и отмахнувшись, вышел прочь.

– Хорошо, я думаю, достаточно.

Как только ящик был вынесен из комнаты, сердцебиение Рикарда вернулось к 15 ударам в минуту. Его тело перестало излучать яркий серебристый свет. Он снова лежал неподвижно.

Лукас не мог поверить своим глазам. Ни с чем подобным ему никогда прежде не приходилось сталкиваться. Он почувствовал, как по его телу пробежал холодок.

– Господи…что это…

– Мистер Симмонс, если мы не разберемся с этой проблемой в ближайшие два, максимум, три дня, – Берг снял очки, и помассировал виски, – то в этом случае, боюсь, нам придется готовиться к эвакуации со станции.

Лукас вопросительно перевел взгляд с Берга на Роуз. Побледневшая как мел девушка не подняла на него глаз. Он начинал выходить из себя.

– Но что вы хотите от меня? – Разведя руки в сторону, он повысил голос, – я занимаюсь пересадкой органов и тканей, чем я могу здесь помочь? С самого момента моего прибытия на планету все только и делают, что чего-то недоговаривают, – Лукас подался вперед, и ткнул пальцем в грудь Берга. Тот даже не шелохнулся, – или начинайте говорить без уверток, или я буду вынужден убраться от сюда к чертовой матери, и пускай Комиссия разнесет в дребезги это место. Не моя забота, сколько вы вбухали в этот проект…

Берг остановил его жестом, и обернулся к Роуз:

– Я думаю, время пришло. Можете приступать к последней фазе.

Девушка кротко кивнула, и, метнув настороженный взгляд на Лукаса, выбежала в коридор.

– Что это значит?

– Доктор Симмонс, боюсь, что именно вы – наша последняя надежда. Признаюсь, что до сегодняшнего утра я и сам еще испытывал некоторые сомнения по этому поводу. Но другого выхода у нас просто нет. Я думаю, что нестабильность в теле зараженных, перепады температуры и прочие аномалии связаны с тем, что процесс их мутации был завершен не до конца…

– Процесс мутации?..

– …вам придется поместить оставшиеся части камней в их тела. Я думаю, это единственная возможность спасти базу от ликвидации, – Берг помедлил и Лукас заметил, что его голос дрогнул, – к тому же, как мне стало известно, Комиссия заинтересована в этом проекте. Они полагают, что таким образом мы можем создать своего рода суперчеловека.

Лукас вытаращил глаза от удивления.

– Что вы несете?! Все вокруг только и твердят, насколько опасна эта дрянь, и что от нее нужно как можно скорее избавиться. А вы хотите ее распространить?

– Вы не понимаете! Мы пытались уничтожить этот камень всеми возможными способами! Закидывали в печку под 3000 градусов °C, расплавляли под воздействием гамма-лучей, стреляли из плазменного оружия, но все без толку!

Лукас закрыл лицо руками, и закивал.

– Боже…

Направившись в сторону выхода, Берг бросил через плечо:

– Готовьтесь к операции, Лукас. У нас нет шанса на ошибку.

Лукас подошел к стеклу, и несколько минут неотрывно смотрел на Рикарда.

5

– Как он себя чувствует? – Роуз протянула Лукасу чашку капучино, и села рядом. Он поблагодарил, и сделал глоток, – есть какие-то изменения?

– С момента первой операции прошло двенадцать часов, но мистер Хорнер пока еще не пришел в сознание. Но его пульс поднялся до 75, и самое главное… – на секунду она замялась, и подняла на него изможденный взгляд. Уголки ее губ медленно растянулись в улыбке, – у тебя получилось. Через пару часов и Рикард вместе с третьим членом экспедиции должны прийти в норму.

Лукас удивленно поднял брови.

– Ты хочешь сказать, что…

– Да, – прервала его Роуз, – его кожа больше не светится. Ты справился с этим!

Приложив ладонь ко лбу, Лукас закивал головой.

– Не могу поверить, что у нас получилось. Уму непостижимо!

Девушка придвинулась ближе к Лукасу, и склонила голову на его плечо. Взявшись за руки, они просидели так несколько минут. Тишину нарушил короткий щелчок в дальнем углу комнаты. Двери распахнулись. Берг и Форнет в сопровождении нескольких лиц в черных кожаных костюмах направлялись в сторону Лукаса и Роуз. На их лицах были надеты респираторные маски.

Они остановились на середине комнаты. Форнет вышел вперед. Лукас заметил, что он весь в поту. Глаза управляющего хаотично метались от Лукаса к Роуз. Он явно был напуган.

Выдавив из себя кривую улыбку, он жестом пригласил одного из незнакомцев занять место за круглым столом. Тот кротко поклонился, и рухнул на кресло. Форнет и Берг сели рядом. В помещение ввалилось еще пару фигур в черном. Их было не меньше десятка. В руках они держали искрящиеся молниями палки. Лукас нахмурился. Палки с шокерами. Для чего им понадобились шокеры? Какого черта здесь происходит?

Встав с места, он улыбнулся Роуз, и взмахом руки призвал ее оставаться на месте. Девушка кивнула, опасливо озираясь на новоприбывших.

Лукас занял место напротив персоны в маске. Не вымолвив ни слова, он одарил его невозмутимо спокойным взглядом.

Форнет сглотнул застывший комок в горле, и, поправив галстук, подался вперед.

– Мистер Гейдберг, хотелось бы вам представить доктора Симмонса. Его профессионализм и безукоризненная преданность делу помогли нам спасти жизни трех экспедиторов, попавших под влияние Объекта.

Человек в маске коротко кивнул, по-прежнему не двигаясь с места. Берг передал Гейдбергу планшет с отчетом по проделанной операции. Он начал перелистывать страницу за страницей. Лукас увидел в его глазах полное безразличие к увиденному. Теперь он окончательно убедился в своих догадках. Несколько минут он долго не мог вспомнить, где уже прежде встречал эмблему алого трехглавого льва на плечах курток у вошедших солдат.

Но затем он вспомнил.

О да, это были именно они.

Ликвидационный отряд Ордена Свободы.

Двадцать пять лет назад несколько человек в черном ворвались поздно ночью дом Лукаса, и расстреляли его родителей. Они с сестрой чудом спаслись в шкафу подвала. С тех пор ни один ночной кошмар Лукаса не обходился без всплывающего в сознании образа огромного рыкающего трехголового льва. Он потратил половину жизни, в попытках найти их. Как долго он мечтал об отмщении…

И вот теперь они нашли его сами. Лукас снова загнан в угол, словно маленький дрожащий кролик, как и двадцать пять лет назад. Почему же сейчас он ничего не чувствует? Ни злобы, прожигающей его изнутри, ни даже страха, перед тем, что вскоре произойдет.

Да, Лукас прекрасно знал, для чего они пришли сюда.

Стиснув зубы, Лукас обернулся к Роуз, и крепко сжал ее руку. Девушка непонимающе посмотрела на него, но руку не отдернула.

Форнет продолжил:

– Первый прооперированный больной, капитан Стренд Хорнер, сейчас находится под тщательным наблюдением наших докторов. Текущее состояние его здоровья стабильно. Влияние Объекта на организм более не наблюдается. Надо полагать, что и остальные…

Гейдберг прервал его взмахом руки. Раздался тихий монотонный голос:

– Где сейчас находится Объект?

Форнет переглянулся с Бергом. Его глаза боязливо забегали.

– Э-э, в данный момент Объект помещен в специально оборудованное помещение из противорадиацио…

– Хорошо, покажите дорогу, – он небрежно махнул в сторону Форнета и Берга, – Стейндберг, Хопс и Донован, – вставая, повысил голос Гейндберг, – вы за мной.

Одарив Лукаса и Роуз презрительным взглядом, он махнул остальным солдатам.

– Адамс, вы руководите зачисткой.

Роуз издала истошный крик. Лукас соскочил с кресла, и попытался что-то выкрикнуть, но его тут же прошиб мощный электрический разряд. Жгучая боль пронзила его с головы до пят. Несколько секунд он бился в конвульсиях, после чего все его тело окаменело. Перед глазами все плыло. Рухнув на пол, Лукас увидел удаляющиеся вдаль силуэты и звук падающего рядом тела.

Это была Роуз.

Мой маленький мир

Пришла пора готовиться ко сну. Я ложусь на кровать, и закрываю глаза, медленно погружаясь в собственную вселенную. В следующий миг, разомкнув веки, я оказываюсь в кабинете. Сидя за столом, оглядываюсь по сторонам.

Кругом кромешная темнота.

На столе сложено несколько аккуратных стопок бумаг и шариковая ручка. Я беру верхний листок, и вчитываюсь в содержимое. По первым предложениям понимаю, что это строчки из моей собственной книги.

«Поймав такси, Колвин назвал шоферу адрес и рухнул на заднее сиденье. Он прильнул лбом к холодному запотевшему стеклу, вглядываясь в освещенные редкими фонарями ночные улицы».

Дочитав предложение, я тут же представил себя на месте главного героя. В тот же момент в темноте комнаты образовалась круглая сфера. Мутная пелена подернулась, и внутри сферы постепенно образовалось изображение садящегося в такси молодого человека. И тогда я понял, что это Колвин Малдинио, частный детектив из моего цикла криминальных романов. Будто бы в качестве незримого наблюдателя я слежу за действиями своего главного героя.

Я откладываю листок в сторону, и сфера тут же исчезает.

Встаю с кресла, и делаю шаг вперед.

Стоит мне вспомнить какое-то событие из жизни, оно тут же воплощается на фоне незримой темноты окружаемого меня пространства. Слева от меня образовалась сфера, изображающая наш с отцом первый поход в лес.

Через пару секунд картинка развеивается, и с правой стороны появляется сцена нашего с Кэндис первого поцелуя. Мы встречались около года, и, пожалуй, это был самый счастливый период в моей жизни. Но после того, как родители насильно отправили ее учиться в Германию на врача, наши пути навсегда разошлись. После выпускного я видел ее только однажды, в аэропорту на рейс в Берлин.

Но сейчас я чувствую, что могу исправить это. На секунду я останавливаюсь, и представляю нашу совместную с Кэндис жизнь. Открываю глаза, и передо мной тут же проносится калейдоскоп изображений: Кэндис остается в Бостоне и становится дизайнером одежды, мы встречаемся еще какое-то время, затем мы сидим в ресторане, на мне дорогой темно-синий костюм, а на ней платье из красного атласа. Я делаю ей предложение, и искрящаяся от счастья Кэндис говорит «ДА». Картинка сменяется на изображение нашей свадьбы, рождение дочери, я открываю собственную юридическую фирму.

Взмахом руки я прокручиваю несколько лет, и вот уже я, тридцатипятилетний брюнет в хорошей форме, один из ведущих адвокатов по уголовным делам во всем Массачусетсе, сижу на веранде трехэтажного особняка со стаканом виски в руках. Во дворе по газону носятся дети. Слышится лай собаки, и радостные детские вопли. Рядом со мной садится Кэндис, целует меня, и в этот момент понимаю, что я – самый счастливый человек на всем свете.

По щелчку пальцев я оказываюсь на одной из горных вершин Альпийских лугов. Откидываюсь на спинку раскладушки, и наслаждаюсь красотами этого райского уголка. Представленная моему взору поляна являет собой удивительный разноцветный ковер, устланный великолепными цветами и дивно пахнущими травами.

Чистый воздух, наполненный притягательным ароматом орхидей и лютиков, вскружил мне голову.

Вдалеке пастух в соломенной шляпе проходит меж рядов пасущихся коров. Немного приподнявшись, я машу ему рукой. Пастух отвечает тем же.

Высоко в небе парит величественный беркут. Взмах рукой, и я оказываюсь в его туловище. За несколько минут я проношусь над поражающими своей красотой лугами и полями. В теле грозного беркута я ощущаю себя настоящим властелином мира. На какую-то долю секунды меня охватывает настоящая эйфория. Для меня не существует никаких границ.

Наблюдая за полосой багряного заката, я простоял на вершине горы около часа. Когда кофе в термосе уже закончился, а сандвич с индейкой был съеден, я в последний раз обвел взглядом раскинувшийся передо мной лес. Тяжело вздохнув, я коснулся камня на груди, и произнес заклинание. На короткий миг все мое естество пронзила жгучая боль, и тут же отступила.

Затем в воздухе материализовалась уходящая в бесконечность лестница. Я шагнул на первую ступеньку, и все зримое пространство вокруг тут же исказилось. Окружающие меня деревья и скалы изогнулись под неестественным углом, солнце раскололось пополам.

Чем выше я поднимался по ступеням, тем сильнее становились преобразования вокруг меня. Каждая новая ступень являла собой новый мир. Окружающие меня ландшафты сменялись столь стремительно, что я едва ли успевал осознавать, где нахожусь.

Щелчок, я открываю глаза, и вновь оказываюсь на кресле за столом в своем кабинете.

Это моя маленькая вселенная. Здесь все подвластно лишь моей воле.

К звездам

I

– Когда вы будете готовы отправиться? – Спросил директор, продолжая заполнять бумаги.

Мортен в задумчивости приподнял брови, почесал затылок. Он отвел взгляд к окну. За мутным слоем от капель дождя виднелись разноцветные неоновые вывески с соседних зданий. Из стороны в сторону проносился плотный поток аэромобилей. Рекламные вывески предлагали множество вариантов весело провести вечер:

«ЖАЖДЕШЬ ПУТЕШЕСТВИЙ? ЗАГРУЗИ КАССЕТУ В ПЛЕЕР, И ОТПРАВЛЯЙСЯ В ЛЮБУЮ ТОЧКУ ПЛАНЕТЫ, НЕ ВЫХОДЯ ИЗ ДОМА!»

«НАДОЕЛО ВЫСЛУШИВАТЬ НАСМЕШКИ ОТ КОЛЛЕГ И ЗНАКОМЫХ? ПРОТИВНО СМОТРЕТЬ НА СЕБЯ В ЗЕРКАЛО? ДАВНО МЕЧТАЕШЬ СБРОСИТЬ ЛИШНИЕ КИЛОГРАММЫ?

ВЫХОД ЕСТЬ!

ВСЕГО ОДНА КАПСУЛА «ЗАПЕРНАКСА» И МЕЧТА СТАНЕТ ЯВЬЮ!»

«НЕ ОСТАЛОСЬ СИЛ ТЕРПЕТЬ НЕЛЮБИМУЮ РАБОТУ? ЧУВСТВУЕТЕ, ЧТО ПРОЖИГАЕТЕ СВОЮ ЖИЗНЬ ЗРЯ?

КОНЕЦ СТРАДАНИЯМ!

ПОСЕТИТЕ «ОРТЕГО» И ВОПЛОТИТЕ ВСЕ СВОИ СМЕЛЫЕ ФАНТАЗИИ!

Юноша вздохнул, поджав губы и грустно улыбнулся. Подавляющая часть населения Агилара последнее столетие буквально издыхает от голода и нищеты, а ненасытные толстяки из Совета всеми возможными способами хотят вкачать в себя побольше жира…

«Сколько фальши и лжи… противно смотреть… Но я положу этому конец. Совсем скоро я окажусь на другой планете… За миллионы световых лет от родного дома. Я познакомлюсь с иной формой жизни, флорой и фауной, увижу чужеродный ландшафт… и… спасу Агилар от вымирания. Нет никаких сомнений, что данные, поступившие от последнего разведывательного отряда, оказались верны. На той планете есть все необходимые ресурсы для нашего выживания. Все то, что мы умудрились потерять из-за своей алчности и жадности…».

Мортен до сих пор не мог поверить, что он оказался в числе пяти счастливцев, которым повезет войти в первый для их планеты контакт с чужеродной формой жизни. Этот день войдет в историю Агилара. Будущие поколения будут с почтением вспоминать о них. В их честь установят памятники, а школьники, изучая историю, буду читать об их подвиге в учебниках.

– Мортен? – Голос директора вернул его в реальность. Юноша перевел взгляд на седеющего толстяка в коричневом кожаному кресле. Тот уже закончил подписывать бумаги, и сверлил Мортена пристальным взглядом, – вы меня слышали?

– Да, сэр, прошу прощения, – улыбнулся Мортен, чувствуя себя полным придурком, – корабль будет готов к концу недели.

– Вот и здорово, – директор расплылся в широкой улыбке, – Вы настоящий герой, Мортен. Агиларяне будут гордиться вами. Желаю удачи.

Директор встал с места, ударив два раза кулаком в грудь. Мортен повторил его жест.

Мортен подошел к столу, расписался в бумаге, и пожал руку директора.

– Спасибо сэр, – юноша сиял от счастья, – вы не представляете, как долго я этого ждал.

II

На площади собралась многотысячная толпа жителей Агилара. Десятки миллионов следили за трансляцией по теле-сферам с диванов своих гостиных. Все трепетали в предвкушении столь знаменательного дня. Никто не хотел пропускать вылет первых агиларян, которые побывают за пределами планеты.

Аэромобиль с капитаном Мортеном и четырьмя его товарищами приземлился на посадочную площадку. Мортен почувствовал, как дрожат его руки, а по телу струится пот. Но он не должен показывать волнение перед своей командой. Капитан должен вести своих людей вперед без малейших колебаний.

Он выдавил из себя улыбку, и медленно обвел изучающим взглядом каждого члена команды. Такие же молодые юнцы, как и он сам. Один из них, бортовой врач Вейлесс, от волнения перебирал в руках какие-то бусы.

– Ну, что ж, парни, – сказал Мортен, встав с места, – наш час настал. Я верю в каждого из вас. Ваши семьи, друзья и все жители Агилара будут гордиться этим подвигом до конца дней. Ведь вас отобрали на это задание не просто так. Вас выбрали потому, что вы лучшие из лучших. И чтобы там не случилось, знайте, мы уже добились невозможного, осуществив свою мечту, – Мортен задержал взгляд на небе, и продолжил, – вперед к звездам.

Мортен заметил, что после его речи напряжение с членов команда немного спало. Они одобрительно закивали, обменялись рукопожатиями, и вышли наружу.

Восторженная толпа встретила их восхищенным рукоплесканием. Стоял оглушительный гомон. Тут и там доносились радостные выкрики и улюлюканье. Члены экипажа шли к кораблю по остекленному тоннелю. Они улыбались, отвечая взмахами рук на приветствие жителей.

Одна женщина подняла над собой плакат с надписью: «НАСТОЯЩИЕ ГЕРОИ».

Бледная светловолосая девушка вместе с худощавым мужчиной размахивали огромным красным баннером с золотистыми буквами: «СПАСИТЕ ОТ ГОЛОДА НАШИХ ДЕТЕЙ».

Тучный мужчина в шляпе тряс картонкой, на которой написал: «ПРИВЕЗИТЕ НАДЕЖДУ ДОМОЙ».

Мортен остановился, и возвел взгляд к небу. Поражающее воображение черное пространство, усыпанное мириадами звезд.

И вот этот момент настал. Они переступили борт корабля, привели в порядок аппаратуру, и заняли свои места.

Мортен задал курс полета и нажал кнопку запуска.

Три…два…один…

Загудели двигатели, и «Хаос» молниеносно взмыл вверх.

III

Мортен раскрыл глаза, и его взору предстала удивительная картина. Корабль медленно входил в атмосферу планеты. Поверхность земли была устлана протяженными зелеными полями, которые пересекала россыпь узких синих полосок. Мортен огляделся по сторонам, остальные члены экипажа просыпались вслед за ним. Капитан корабля окинул взглядом приборную панель. Все показатели были в норме. Полет прошел успешно.

Корабль все ближе приближался к поверхности земли, и уже совсем скоро стали прорисовываться очертания исполинских прямоугольных строений. Мортен потянул на себя рычаг, и корабль завис в воздухе. Из грузового отсека «Хаоса» выплыл маленький дрон, и стремглав понесся вниз. Он пролетел над поверхностью планеты, просвечивая ее зелеными лазерами. За несколько минут дрон обогнул весь диаметр планеты, и состыковался с «Хаосом».

На экране планшета высветились собранные дроном показания.

Мортен снял шлем скафандра, смахнул тыльной стороной руки пот со лба, и расплылся в широкой улыбке.

Боже… неужели это не сон? Спустя десятки поисков они нашли планету с подходящей для них средой обитания. Теперь они смогут спасти свой вид от вымирания.

От этой мысли его сердце застучало быстрее. Члены экипажа дружно зааплодировали, крича «ура» и «браво». Мортен ввел код в центральной панели управления, и сказал в микрофон:

– Говорит капитан «Хаоса» Мортен Октерс. Подтверждаю выброс объекта Е-564748942.

Люк грузового отсек вновь открылся, сбрасывая цилиндрической формой капсулу с вирусом.

Несбыточная мечта

1

– Вы уже определились, с чего бы хотели начать?

Стивен перевел взгляд на Лидию и взял ее за руку. Девушка улыбнулась и коротко кивнула.

– Нам бы… нам бы хотелось…это прозвучит странно, но мы…

Повисло неловкое молчание.

Стивен Хогрен посмотрел на дисплей монитора, и взмахом руки прокрутил несколько иконок.

Он открыл раздел «ПУТЕШЕСТВИЯ»: встреча заката на Елисейских полях, прогулка по набережной вдоль Ниагарского водопада, отдых в подводном отеле на Фиджи, путешествие на внедорожнике по заснеженной Исландии… но все это было не то.

Стивен нахмурился, поправил очки и пролистал еще десяток вариантов: «компьютерные игры», «театр», «музеи и выставки», «настольные игры», «зоопарк», «рыбалка и охота»…

Стивен вышел из системы, и протяжно выдохнул. Он зажал пальцами переносицу и покачал головой.

Доктор заметил повисшее напряжение во взглядах супругов и широко улыбнулся.

– Я знаю, что вам нужно.

Грузный мужчина в синем твидом пиджаке встал из-за стола и направился к стеклянному стеллажу в углу комнаты. Через широкие прямоугольные окна проникал яркий солнечный свет, и ослепительные блики заиграли на лысине доктора. Ему было не меньше восьмидесяти, но легкость, с которой он двигался по комнате, поразила Стивена. Лидия с напряжением проследила, как он дошел до стеллажа, встал на табуретку и, напевая какую-то праздную мелодию, начал копаться на верхней полке. Стивен покрепче сжал руку супруги.

– Ага… так, нет, это не то… куда же я ее… черт возьми… вот оно! – победоносно воскликнул доктор, вертя в руках какой-то маленький прямоугольник, – то, что нужно!

Доктор сел обратно за стол, залпом выпил стакан воды, и протянул находку Стивену. На его губах заиграла лучезарная улыбка. Он был явно очень доволен собой.

Стивен почувствовал, как дрожит рука Лидии. Он неуверенно привстал, облизнул губы, и забрал блестящий предмет.

Доктор хлопнул в ладоши. Лидия вздрогнула.

– Вот и славно! С вас десять тысяч.

Стивен повертел пластиковую карточку в руках. На обратной стороне была надпись: «РЕБЕНОК». От удивления парень выпучил глаза и проговорил что-то нечленораздельное. Тыльной стороной руки он вытер проступивший со лба пот, и ослабил узел галстука. Стивен почувствовал, как его резко пробрал озноб, закружилась голова, а руки стали ледяными.

– Дорогой? – Откуда-то издалека послышался голос Лидии, и он медленно повернулся в ее сторону, – что с тобой?

Он передал ей карточку. Когда она увидела надпись, девушка приглушенно взвизгнула, и приложила ладонь к губам.

Стивен обратился к доктору:

– Но как вы… как вы поняли, что именно это нам нужно?

Старик откинулся на спинку кресла, и сложил пальцы домиком.

– Мистер Гэдберс, признаюсь, я надеялся, что у вас не возникнет подобных вопросов. На мой взгляд, данная процедура предельно понятна. Корпорация ничего не скрывает от своих клиентов, – он подался вперед и ткнул пальцем в голографический монитор, – как только вы подписали договор и дали согласие на обработку персональных данных, система с помощью считки сведений по сетчатке ваших глаз автоматически подобрала единственный правильный вариант. Конечно, бывают случаи, когда клиенты в самый последний момент меняют свой выбор. Вот, например, на прошлой недели, одна дамочка вместо запланированной поездки на Карибы ни с того ни с сего решила заделаться кинозвездой. Или, скажем, мой давний школьный друг, полгода копил средства для симуляции полета в космос, а в последний момент решил нырнуть с аквалангом в Марианскую впадину.

Поэтому я и дал вам время для принятия окончательного решения, и тем самым сильнее убедился в серьезности ваших намерений. Ведь касательно вашего заказа в протоколе есть несколько оговорок в пункте о возможных побочных эффектах.

– О чем вы говорите? Какие…– начал Стивен, но Лидия до боли стиснула его ладонь, заставив замолчать.

– Не могу поверить, – по щеке девушки потекла тонкая слезинка, – неужели это действительно случится… я не…

Доктор доброжелательно улыбнулся, и обвел взглядом супругов.

– Да, мистер и миссис Гэдберс, ваша заветная мечта наконец-то осуществится. У вас будет ребенок.

2

– Дорогая, я дома!

Стивен захлопнул входную дверь, повесил пальто на вешалку, снял ботинки и пиджак. С кухни доносился приятный запах жареного мяса. На какую-то доли секунды он замер. Гостиная блестела от чистоты, диван заправлен новым покрывалом, книги и журналы расставлены по полкам. Стивен уже отвык от этого чувства… Как же давно он не ощущал домашнего тепла и уюта…

Миновав гостиную, он очутился на кухне, и обомлел. Обеденный стол был заставлен несколькими салатами и всевозможными закусками. Сияющая улыбка так и не сходила с лица Лидии. Она элегантно порхала по кухне, расставляя столовые приборы. В последний раз он видел ее такой во время их свадебного танца… Прильнув плечом к двери, Стивен со счастливой улыбкой на устах наблюдал за ее плавными движениями. Когда он шагнул вперед, под ним скрипнула половица линолеума, и девушка обернулась.

О боже… Ради счастливого взгляда этих голубых глаз он был готов отдать все на свете…

– Ужин почти готов, – за какое-то мимолетное мгновение она миновала половину кухни, и страстно поцеловала его в губы. Стивен ощутил приятный малиновый привкус.

Тот самый привкус, который он впервые почувствовал на ее губах, когда провожал ее домой после похода в кинотеатр на «Бегущего по лезвию 2049» с ее любимым Райаном Гослингом. Стоя на пороге ее квартиры, Лидия вся покраснела от смущения и поцеловала его в щеку. В следующую секунду по ним пронесся будто бы разряд электрического тока. В нерешительности Лидия немного отпрянула назад, и подняла на Стивена взгляд. Их взгляды встретились, а Стивен обнял ее за талию. Он ощущал ее теплое дыхание, и стук ее сердца. А когда их губы сомкнулись, Стивен сразу же понял, что больше никогда ее не отпустит.

– Я так сильно тебя люблю, – она положила голову на его плечо, и тихо заплакала.

– Милая, почему же ты плачешь?

Лидия смахнула слезы, и улыбнулась.

– Я даже и представить себе не могла, что после всего пережитого снова смогу почувствовать себя счастливой.

Из включенного радио едва слышно доносились «Большие надежды» ирландской группы «Кодалин». Стивен ласково обнял Лидию, вдыхая цветочный аромат ее волос. Они закружились в медленном танце, плача и смеясь от счастья.

– Ты станешь лучшей мамой на свете.

3

От яркого света ламп и резкого запаха спирта у него закружилась голова. Все происходило словно в тумане. Стивен почувствовал чьи-то прикосновения и слова сожаления. Его силой пытались увести отсюда. На кушетке в дальнем углу комнаты он увидел вопящую девушку в луже крови… Слишком много крови… О господи, нет… кажется, это… о нет, только не это… Лидия?

Стивен распахнул глаза и соскочил с кровати. Его сердце бешено колотилось. Парень был весь липкий от пота. Во рту пересохло, он почувствовал резкую боль в висках.

Прильнув спиной к стене, Стивен медленно сполз на пол. Взглянув на мерно посапывающую Лидию, он с облегчением вздохнул и провел рукой по мокрым волосам.

На улице стояла кромешная тьма. Стивен нараспашку раскрыл окно и с наслаждением вдохнул свежий воздух.

– Всего лишь кошмар, – просипел он, – я больше не допущу этого…

Он подошел к Лидии, поправил сползшее одеяло, поцеловал ее в лоб, и вышел в коридор.

Спустившись на кухню, Стивен залпом выпил целый графин с водой, тыльной стороной ладони вытер губы и начал рыться в холодильнике. Он не мог заставить себя вернуться в постель. Все равно не уснет.

Приготовив сэндвич с арахисовой пастой и овсяное печенье, он налил стакан молока, и вместе с подносом поднялся на второй этаж. Минуя спальню, он заглянул внутрь, и улыбнулся – Лидия по-прежнему кротко спала. А ведь еще полгода назад она была бледная словно мел от постоянного недосыпа…

Стивен прошел в конец коридора, поставил поднос на пол, и достал из кармана карточку. Он приложил ее к терминалу, вспыхнул зеленый огонек, раздался короткий писк, и дверь раскрылась.

Возле кровати на шерстяном коврике сидел пятилетний мальчик. На полу повсюду были разбросаны солдатики, кубики, и мягкие зверушки. Мальчик катал машинки по полу, сталкивал их друг с другом, издавая протяжные «вж-вж-вж» и весело хихикая. Когда Стивен вошел в комнату, он поднял на него свои голубые глазки и тут же соскочил с места.

– Папа! – вскрикнул Эдвин, бросаясь к папе с распростертыми ручками. Стивен едва успел поставить поднос на прикроватную тумбочку, как мальчик добежал до него, – ты вернулся!

Мужчина расплылся в широкой улыбке, и подхватил мальчика на руки. Он закружил его по комнате, симулируя полет самолета. Повалив сына на кровать, он защекотал его живот, от чего Эдвин тут же захихикал и взвизгнул:

– Ну п-а-а-а-п! – хохотал мальчик, съежившись на кровати, – щекотно же!

Стивен поддался на его мольбы, поцеловал в лоб, и потрепал по голове. Мальчик подался вперед, и обнял его за шею.

– Я скучал по тебе, – сказал он.

– Я тоже по тебе скучал, – прошептал отец, – прости, что не навещал тебя сегодня. Ужасно заработался и…

– А где мама? – перебил его Эдвин, – она заболела?

Стивен разжал объятия и серьезно взглянул на сына. Тусклый оранжевый свет ночника отсвечивался в его маленьких глазках. На какую-то секунду Стивен замялся, но потом ответил:

– С мамой все в порядке, просто она тоже очень сильно устает на работе, но она обязательно навестит тебя завтра.

Мальчик понурил голову, и пробормотал:

– Ну л-а-а-адно, – отведя взгляд в сторону, он о чем-то задумался, после чего поднял грустный взгляд на Стивена, – только передай маме, что я очень сильно ее жду.

– Конечно, сынок. Она постарается освободиться как можно быстрее.

Повисла непродолжительная пауза, после чего Стивен стукнул себя по лбу и потянулся к тумбочке:

– Я же принес тебя печенье и сэндвич, – он протянул Эдвину поднос, и добродушно улыбнулся, – с арахисовой пастой, твой любимый!

На лице мальчика снова заиграла лучезарная улыбка, и он начал поедать лакомство.

– Шпасибо, пап! – проговорил Эдвин, жуя сэндвич, – ты шамый лутший! Люблю тебя!

– И я тебя, – Стивен включил мультики на телевизоре, и достав из кармана платок, вытер арахисовую пасту с пухленькой щечки Эдвина, – как закончишь кушать, поставь поднос на тумбочку. Я заберу его утром.

Мальчик кивнул и уставился в телевизор.

– Спокойной ночи, сынок, – сказал Стивен, и вышел в коридор.

Стивен пересек порог комнаты, и захлопнул за собой дверь. Вынув из терминала карточку, он медленно обернулся и открыл дверь. Протяжно вздохнув, он не смог сдержать слез.

Яркий свет луны освещал абсолютно пустую комнату.

Человек

I

Конец света наступил настолько стремительно и неожиданно, что в первые минуты катастрофы никто из нас не осознавал, что происходит вокруг. Словно по щелчку пальца цивилизованный мир канул в лету. Человек двадцать первого века за один короткий миг вернулся к средневековому укладу жизни.

Первые признаки надвигающегося бедствия я услышал по радио, возвращаясь домой с ночной смены. Какой-то безумный ученый-ядерщик на местной радиостанции призывал жителей прятаться в подземные бункеры или уезжать как можно дальше, например, в Антарктиду. Тогда я не придал этому особого значения. Сообщениями о приближающемся конце света пугали население слишком часто, чтобы этому можно было бы поверить всерьез. Да… Именно в этом и есть вся человеческая сущность. Наша собственная беспечность и легкомыслие привели к вымиранию. Ни инопланетное вторжение, ни падение огромного метеорита не оказались для нас столь же губительными, насколько вред, причиненный самими людьми.

И вот теперь, каждый раз, пытаясь заснуть, мне снится один и тот же сон. Раз за разом я переживаю день перед концом света. День, в который я видел живого человека в последний раз.

II

Жаркое июльское воскресенье началось с блинчиков с малиновым джемом и предложением жены провести выходной в парке. Флора всегда отличалась своей неиссякаемой тягой к жизни. Она никогда не могла усидеть дома больше двух дней.

Сев за стол, я обратил внимание на включенный телевизор. Одному из многочисленных миллионеров нашей страны, несколько лет назад получившему условный срок за денежные махинации, вручал награду сам президент. Однако, по всей видимости, все сразу же забыли о том, что этот краснолицый толстосум заставил голодать их же детей. Зато теперь, видя, как президент вручает ему награду за «неоценимый вклад» в развитие школьного образования, они готовы его боготворить.

– Господи, Флора, выключи эту чепуху! Противно смотреть на этого лживого идиота!

В эту секунду я сразу же подумал о том, как было бы здорово, если однажды вся эта мерзкая притворность, присущая каждому из нас, исчезла бы навсегда.

Совсем скоро мне пришлось пожалеть об этих мыслях.

Флора улыбнулась, и довольно кивнула.

– Согласна, – она выключила телевизор, и положила пульт в карман фартука, – но на футбол я тоже не переключу. Нужно меньше пялиться в этот ящик. После завтрака едем в парк!

Я закатил глаза, и, пытаясь как можно дольше не отвечать, поглощал блин за блином.

– Не будь занудой, Майлз! На дворе такая чудесная погода, и я просто не позволю тебе чахнуть дома весь день!

К моему собственному удивлению, долго меня уговаривать не пришлось. Не знаю, сыграли ли блинчики в этом ключевую роль, но так или иначе, к половине одиннадцатого я уже сидел за рулем своего «Ниссана». Флора соорудила пару сэндвичей с ветчиной и сыром, и мы отправились в парк.

Не умолкая всю дорогу, она тараторила о необходимости перестановок в гостиной, возмущалась нелепостью новой причёски приятельницы с работы и о прочих мелочах, ни коим образом меня не интересовавших. Я старался поддакивать как можно убедительнее, однако уже через пятнадцать минут нить разговора была утеряна. Но к моему глубочайшему удивлению, Флора резко перестала говорить. Я повернулся в сторону супруги. Ее взгляд был устремлен высоко в небо.

Боже мой…

Я резко вдарил по тормозам.

Никто из нас не мог вымолвить ни слова. Флора прижала ладонь ко рту, и приглушенно ахнула.

Все небо окрасилось в ярко-бирюзовые тона. Повсюду сверкали ослепительные молнии. Раздался оглушительный раскат грома, и в следующую же секунду с неба хлынул дождь. Я оглянулся на Флору, и увидел неописуемый страх в ее глазах. Блестящая слезинка потекла по ее щеке. Я взял жену за руку и вдавил педаль газа.

– Дорогая, все будет хорошо.

– Майлз, – ее голос задрожал, – Майлз, что э…

Она вскрикнула.

В нескольких десятках метрах позади нас прогремел оглушительный взрыв. Водитель школьного автобуса не справился с управлением, и насквозь протаранил тягач с цистерной бензина.

Наша полоса была заблокирована. Начался настоящий хаос. Охваченные страхом водители, в попытках объехать внезапно возникший пожар, выезжали на встречную полосу, и врезались в попутные автомобили.

Проехав несколько метров, я резко свернул налево, и продолжил путь по проселочной дороге. Вдалеке показался амбар. Я старался выжимать из своего корыта максимум, но больше шестидесяти миль в час она не ехала.

– Флора, проверь, открыты ли двери, а я захвачу сумку из багажника!

Через мгновение сверкнула ослепительная вспышка молнии и все затихло. Я потерял сознание.

III

Придя в сознание, я не увидел рядом ни Флоры, ни кого бы то ни было еще. Я не знаю, сколько точно прошло времени после описываемых выше событий. Мой телефон не работал. Наручные часы застыли на половине второго. Все небо было озарено багровым заревом. Ярко-красное солнце висело над горизонтом. Мне пришлось прикрыть глаза ладонью, поскольку я еще не мог привыкнуть к столь яркому свету. Оглянувшись по сторонам, я начал звать Флору. Но ответа не последовало. По всей видимости, меня спасло то обстоятельство, что каким-то невиданным образом, мне удалось спрятаться под кузовом машины, и переждать прошедшую бурю.

Я кричал вновь и вновь, но никто не отзывался. Стекла моего «Ниссана» были выбиты. В некоторых частях кузова прослеживались заметные вмятины. Направив взгляд в сторону, я вновь ощутил проблеск надежды. Флора могла быть жива!

Прийти в себя оказалось труднее, чем я ожидал. Было тяжело дышать. Температура воздуха превышала все мыслимые нормы. Было не меньше пятидесяти градусов. Капли пота застилали глаза. Немного продвинувшись в сторону амбара, я споткнулся о камень, и рухнул на землю. И в этот момент я осознал, что в округе стояла гробовая тишина. Ни пения птиц, ни звука проезжающих машин. Не было слышно даже шума листьев.

Двери амбара были не заперты. Внутри никого не оказалось. Выбившись из сил, я рухнул на пол, и припал спиной к стене. В это просто было невозможно поверить. Происходящее со мной походило на дурной сон. Я бил себя по щекам в надежде проснуться от этого кошмара. Наивный глупец.

И вдруг раздался пронзительный шум сирены. Подняв взгляд к небу, я увидел вдалеке яркий проблеск света.

Вечный закон

Смерть поджидает нас буквально на каждом шагу. К ней невозможно подготовиться. От нее нельзя скрыться или убежать.

Вот ты сидишь в ресторане с любовью всей своей жизни, готовишься сделать ей предложение руки и сердца. Незаметным движением ты нащупываешь бархатную коробку во внешнем кармане пиджака. Ваши взгляды сходятся, твое сердцебиение учащается. Глядя на лучезарную улыбку Оливии ты понимаешь, что она – именно тот, человек, с которым ты хочешь провести остаток всей своей жизни. Твое подсознание уже наперед расписывает всю вашу совместную жизнь: свадьба, медовый месяц, рождение первого ребенка, возможно, это будет девочка Джоли или Барбара с прекрасными ярко-голубыми глазами матери или же у вас родится мальчик, и вы назовете его Джорджем, в честь твоего погибшего на войне деда. Не успеешь оглянуться, как вы с Оливией, заливающейся слезами, уже отправляете вашего ребенка в колледж.

Еще несколько минут вы болтаете с Оливией о просмотренном накануне фильме с Райаном Гослингом, ее любимом актером. И в следующий миг ты давишься куском куриной фрикадельки под томатным соусом. И все перед твоими глазами будто бы расплывается в белесой дымке. Складывается ощущение, что кто-то поставил твою жизнь на замедленный режим. Ты видишь кричащую в панике Оливию. Она подскакивает к тебе и зовет на помощь. Но все решает какая-то секунда.

Мгновение, и перед твоим взором предстает она. Свет в твоих глазах меркнет, все вокруг застилает темнота. И неизменная в своих полномочиях госпожа Смерть выходит из стеклянных входных дверей ресторана. На губах молодой девушки расплывается обворожительная улыбка. Она склоняется прямо над тобой, и протягивает руку.

– Пора, Эдвард, – размеренным голосом проговаривает она, – твое время пришло.

Или же счастливая семья, отправившаяся в отпуск на дачу на темном «Форд-Гэлакси». Они едут по шоссе, смеются, обсуждают предстоящий поход в лес за грибами. Отец рассказывает сыну секреты идеальной прожарки стейка на гриле. А пятилетняя Сьюзан завороженно изучает проносящийся за окном пейзаж бескрайних полей и придорожных мотелей.

На какой-то момент девочка устремляет взгляд к небу, и не может поверить своим глазам. Такой красоты она в жизни не видела!

Прямо с небес в сторону их автомобиля приближается какая-то темная точка. Приближается стремительно.

Пораженная Сьюзан дергает за плечо впереди сидящую маму, и тычет пальцем в небо. Рыжеволосая девушка сидит, уткнувшись в экран телефона. Она целиком и полностью увлечена перепиской с подругой о новом бассейне на заднем дворе их дома. Какое-то время она не реагирует на выкрики дочери. Однако в следующую секунду где-то поблизости раздается взрыв. Завывающий звук смерти.

Мама Сьюзан вздрагивает, и отвлекается от телефона. Она выглядывает в окно. И последнее, что в своей жизни слышит пятилетняя Сьюзан, перед тем, как обломок левого крыла «Боинга-747» врезается в темный «Форд-Гэлакси» 2011 года выпуска - истошный вопль ее матери.

Смерть поджидает нас буквально на каждом шагу. К ней невозможно подготовиться. От нее нельзя скрыться или убежать.

Еще не время

Точка, расположившаяся на фоне заходящего солнца, становилась отчётливее с каждой минутой. Огдэн откусил яблоко, и продолжил наблюдать за приближающимся объектом.

– Тебе не стоит выходить сюда в одной футболке, – мальчик тут же обернулся и на его губах расползлась улыбка. Из гостиной вышел отец.

Шер Лайон накинул на плечи сына меховой плащ, и потрепал его по голове.

– Хорошо, что мама задержится на собрании до завтрашнего вечера, – сказал Шер, опершись ладонями о край парапета, – она бы точно убила меня, если бы узнала, сколько черничных пирожных ты съел сегодня за ужином

На щеках Огдэна выступил румянец.

– Надеюсь, – продолжил Шер Лайон, – ты согласишься с тем, чтобы это осталось нашим маленьким секретом.

– Конечно, – кивнул Огдэн, и с почтением взглянул на отца, – спасибо тебе.

Шер рассмеялся, и обнял сына за плечи. Склонив голову на бок, мальчик прижался к отцу, и задумчиво воззрился вдаль.

Шер Лайон, слегка сгорбленный и с тронутыми сединой висками, по-прежнему дал бы фору большинству новобранцев федерации. Но после тяжелейшего ранения в ногу, когда бывший генерал Кертонского флота только чудом не остался калекой, он мог раз и навсегда забыть о службе в армии. К сорока шести годам Шер Лайон, один из лучших пилотов федерации, отставной генерал, ветеран и герой войны за независимость Кертона, больше никогда не сможет сесть за штурвал звездолета.

Конечно, в этом были и свои плюсы. За последние два года он провел с Огдэном столько времени, как никогда прежде за предыдущее десятилетие. Он буквально заново узнал своего сына.

И все-таки, мечта хотя бы об ещё одном полёте не давала ему покоя. Если бы...

– Для чего они здесь? – вопрос сына вывел Шера из небытия.

Мужчина проследил за взглядом мальчика, и посмотрел на приближающуюся точку на горизонте.

– Без союза с Нерсами нам не одержать победы в надвигающейся войне, – вздохнул Шер Лайон.

Доев яблоко, Огдэн швырнул огрызок в мусорное ведро и поднял взгляд на отца. В голубых глазах мальчика читались страх и непонимание.

– Но я думал, что война уже давно закончилась, – нахмурился Огдэн, – ведь ты был во главе флота, разбившего Дерсийцев. Я не понимаю... почему мы...

– Сынок, – Шер положил руку на его плечо, – боюсь, все куда намного сложнее, чем ты себе представляешь.

Мальчик сокрушенно покачал головой и потупил взгляд в сторону. Корабль пришельцев был уже в паре километров.

– Я понимаю твои чувства, – выждав паузу, заговорил Шер, – я бы очень хотел, чтобы ты никогда не познал ужас войны, но…

– В таком случае я просто обязан, – вспылил Огдэн, отдернув руку отца. Мальчик сбросил с себя меховой плащ и отступил в сторону. Его лицо пылало от гнева, в глазах стояли слезы, – я хочу быть, как ты! Завтра же подам документы в Академию и стану пилотом!

– Нет, Огдэн, ты не обязан, ты еще не го…

– Обязан! – голос мальчика сорвался на крик, – я буду защищать свою планету также, как это делал ты!

Огдэн бросил испепеляющий взгляд на приближающийся звездолет, и, ни говоря больше ни слова, убежал с балкона.

Шер Лайон закрыл лицо ладонями и томно вздохнул.

Через несколько мгновений нерсийский звездолет повел резко в сторону и начал снижаться. Внизу уже начали собираться члены планетарного Совета.

Наместник Экториона, Шер Лайон, поправил складки кафтана, и, вглядываясь в полосу заходящего красного гиганта, произнес:

– Еще не время…

Счетовод

Всю свою жизнь Филтрес только и делал, что вел учет.

Он вел учет буквально всему на свете.

Филтрес записывал в свой блокнот ежегодную убыль или прирост населения отдельной страны. Записывал количество опубликованных книг в год в жанре фэнтези или снятых документальных фильмов.

Вчерашним вечером Филтрес внес заметки об уменьшении популяции пчел.

Последнее вызвало у него серьезные опасения. Человечеству следовало бы куда более серьезно относиться к проблематике вымирания пчел. Ведь исчезновение этих насекомых сулит людям глобальный голод. И последствия могут быть поистине роковыми.

Недолго думая, Филтрес сообщил о важности сохранения популяции пчел Куда Надо. В Тот Самый Отдел, занимающийся решением подобных проблем.

Вот почему Филтрес испытывал гордость за свою работу. Он чувствовал ответственность за жизни людей. Хотя, конечно, с годами его пыл поубавился, и он начал к этому привыкать. Но ни на единую секунду он не засомневался в важности своего дела.

В 2032 году Филтрес обратил внимание ученых на изменившееся количество звезд на небосводе. Как выяснилось позднее, дюжина мерцающих неопознанных объектов оказались вовсе не звездами.

Это были осколки от гигантского астероида.

Да, в тот день Филтрес спас человечество от гибели в первый раз.

Затем, в 2041 году, с помощью одной-единственной СМС-ки ему удалось примерить двух лидеров враждующих государств. Тем самым, он уберег землян от глобальной войны, которая могла привести к вымиранию всего живого.

И вот прямо сейчас, дописывая отчет о серьезном сокращении популяции пчел за 2043 год, Филтрес не сомневался, что в очередной раз спас людей.

Тот Самый Отдел уже занялся решением проблемы.

К 2060 году более 75% пчел были возвращены в естественную среду обитания. Программа по восстановлению популяции пчел, одобренная и подписанная крупнейшими государствами планеты, оказалась невероятно эффективной.

Теперь человечеству не грозил голод. Ну, вернее, уж точно не из-за исчезновения пчел.

Но Филтресу было некогда почивать на лаврах. И пускай вся слава по спасению человечеству снова досталась Тому Самому Отделу, Филтресу было все равно.

Слава и признание его никогда не привлекали.

Филтрес просто продолжал делать свою работу.

Потому что он знал, насколько она важна для всего человечества.

Всю свою жизнь Филтрес только и делал, что вел учет.

Чудесный град

В далекой стране

Сокрытой от глаз

Томится прекрасный

Солнечный град

В том городе нет

Отчаянья и боли

Там люди всегда

Живут полной грудью

Но как же попасть

В столь чудное место

Тому

Кто оставил надежду?

Ты должен отринуть

Все страхи и боль

Ты должен забыть

Все беды и скорбь

Найти это место

Не столь уж и трудно

Лишь сердце раскрой

И увидишь ты судно

Сквозь моря и океаны

Проплывешь ты сотни миль

Но навстречу счастью

Мчишься без преград

И как бы труден не был твой путь

Ты должен надеяться

И вспорхнуть

Навстречу судьбе

И умчаться в тот город

Где нет ни отчаянья ни боли

И люди всегда

Живут полной грудью

7 дней до конца света, или как перестать бояться и начать жить

Задавались ли вы когда-либо вопросом, чтобы вы сделали, если бы узнали, что до конца света осталось 7 дней?

Вы бы занялись всем тем, что никогда не позволяли себе прежде?

Принялись бы жить на широкую ногу, не заботясь о последствиях содеянного? Наплевав на закон, делали бы буквально все, что захочется? Напивались вдрызг и отрывались на полную катушку каждый день, как в последний раз? Кружка пива, сочный бургер, затем еще пару кружек пенного, а после – упаковка эклеров с заварным кремом, запитая литром колы? И так каждый день до самого конца?

По правде говоря, есть что-то по-своему притягательное попробовать жить, не заботясь о завтрашнем дне.

Ведь больше не было бы никакого смысла сдерживаться. Наверное, каждому из нас знакомо то самое чувство «отложенной жизни». Мы постоянно что-то откладываем на потом, выжидая более подходящего, или даже, идеального момента.

Но он так никогда и не наступает.

Так когда, если не сейчас, пришла пора действовать? Да и давайте говорить на чистоту, чего лукавить. Если бы доподлинно стало известно, что через семь дней в Землю врежется исполинских размеров астероид, способный за считанные минуты уничтожить всю планету, какой вообще смысл чего-то бояться? Ведь конец настанет уже через неделю.

Воцарилась бы анархия. Все привычные нормы о законе и морали перестали бы иметь смысл. Собственно говоря, никакой закон бы уже и не действовал.

Представьте, всю свою жизнь вы мечтали стать певцом. Но вместо этого, пойдя по стопам отца, стали адвокатом. Так почему бы оставшиеся семь дней не провести в местном баре с микрофоном в руках, распевая свои любимые песни? Почему бы не провести остаток жизни занимаясь тем, чем всегда хотелось, но на что в свое время не нашлось смелости?

Возможно, среди нас найдутся и такие, кто не потеряет надежды на выживание до самой последней секунды. Такие-то знатоки дела уже давно догадывались, что апокалипсис маячит где-то на горизонте. Пока вы после работы приходили и разлеживались на диване перед телевизором с банкой пива и чипсами под боком, эти ребята строили подземные бункеры. Обзаведясь приличными запасами консервов и воды, они уйдут в свои убежища и переждут конец света под землей.

Но для чего вообще все это нужно?

Ведь, узнав, что через семь дней грядет апокалипсис, зачем вообще что-то делать? Можно просто лечь на диване и устроить марафон любимых фильмов и сериалов. И прямо так дождаться падения астероида.

Но чтобы вы не решились сделать, один факт остается неоспоримым.

Известие о скором конце света изменит всю вашу жизнь. И вам лишь останется прожить этот срок так, как захотите того сами.

Продавец планет

Такси скользило над улицей, не касаясь асфальта, – прозрачный пузырь с хромированными опорами и едва слышным жужжанием стабилизаторов. За окнами текли рекламные экраны, голограммы выворачивались в пространство и таяли, уступая место новым обещаниям: эликсиры долголетия, экскурсии на Луну, акции корпораций, которые сделают вас миллиардером.

Фары выхватывали из темноты облупленные стены домов, ржавые водосточные трубы. На тротуарах блуждали люди с вечно настороженным взглядом. Кто-то прятался в переулках, затягиваясь сигаретами, кто-то торговался с уличными барыгами. Повсюду были бездомные, свернувшиеся в тряпках под теплыми потоками вентиляции. Мимо проплывали грязные витрины забегаловок, освещенные мигающими неоновыми вывесками. "Дешевая выпивка", "Горячие ставки", "Неоновая бездна" - город не врал, он предлагал именно то, что обещал.

Одрэл Вокс сидел на заднем сиденье такси, пристально вглядываясь в жизнь снаружи. Раскрыв чемодан, покопался в его содержимом. Договоры, чеки, подписанные сделки… ага, каталог миров для заселения и инвестиционных вложений, 14-й том, исправленное и дополненное издание, со всеми печатями Межзвездной торговой палаты.

Интересно, но он читал этот фолиант уже трижды.

Так, что тут еще… Вот он. То, что нужно.

Вокс вытащил планшет, открыл последнее предложение из его каталога – сто восемьдесят три пригодных для заселения мира, тщательно оцененных, описанных и снабженных последними писками моды и вершины технологий. Он знал: люди покупали вовсе не планету. Они покупали возможность начать жизнь с чистого листа. Покупали мечту. Поэтому он должен предлагать даже больше, чем сможет дать в реальности.

– Куда едем? – спросил водитель, на его щеке мерцали шрамы синтетической кожи.

– В Центральный купол. Переговоры, – рассеянно ответил Вокс.

Водитель усмехнулся.

– Переговоры? Теперь все называется переговорами. Раньше были сделки, потом – «синхронизация интересов». А щас вдруг все переговорщиками заделались, ишь ты! А вы, если не секрет, чем торгуете?

– Планетами, – сказал Вокс.

Таксист резко затормозил, едва не проехав на красный свет. Он бросил на пассажира быстрый взгляд.

– Планетами? Вы хотите сказать – продаете недвижимость? Типа риелтора? Или это шутка?

– Целыми планетами, – уточнил Вокс с легкой усталостью. – Внешний пояс, дальние рукава. Миры с океанами, горами, иногда – с туманными руинами непонятного происхождения. У всего есть своя цена и своя история.

Вокс чуть помедлил, затем продолжил:

– Я продаю право распоряжаться планетой так, как заблагорассудиться. Ну, и обязательства, разумеется, прилагаются: поддерживать биосферу в надлежащем состоянии, сдавать отчетность раз в год, не разводить животных крупнее двух километров.

– Двух километров? – Таксист вылупил глаза, – это ж где такие зверюги водятся?

– Ох, что Вы, – улыбнулся Одрэл Вокс, – много где. Вам стоит побольше путешествовать. Взять хоть ледяных драконов с Озереса. Те еще твари. Здоровые такие, дикие, чрезвычайно прожорливые.

– Да, – вздохнул таксист, – надо бы больше отдыхать, а то все работа и работа…

Вокс закивал, сделав вид, что понимает, о чем он. Хотя и в глубине души ему не было дел до чужих проблем. Работай, не ленись, хватай возможность и используй ее в нужный момент – вечный девиз Вокса по жизни. И главное - поменьше ной и жалуйся.

Такси нырнуло в световой тоннель. Несколько мгновений они летели в молчании.

– А кто за всем этим следит?

– Комиссия по планетарной дисциплине, – сказал Вокс, протирая очки. – У них, знаете ли, инструкции на двадцать восемь тысяч страниц. Как-то раз клиент попытался распахать материк площадью в миллион квадратных километров, не оформив разрешение на сельхозугодье категории «Альфа-5». Его оштрафовали на сумму, превышающую массу планеты в золотом эквиваленте.

– И он заплатил?

– Нет, конечно. Объявил банкротство. Планету изъяли и выставили на повторный аукцион. Я же говорю: все как на рынке подержанных машин, только объект побольше.

– Вот те на, – зацокал языком таксист, – торговец планетами... Вот так живешь себе живешь, а потом просыпаешься наутро и тебя вместе с планетой продают какому-то чужеземцу-богачу. Батюшки, куда мы катимся…

Одрэл Вокс оставил его замечания без внимания.

Водитель молчал, лишь световое табло на панели нервно мигало. Потом он тихо сказал:

– А кому они нужны? Планеты Ваши? Здесь-то мы едва справляемся: слишком много людей, слишком мало воздуха, слишком тесно. Но стоит дать им новую планету, они ее тут же засрут и выкинут, словно наскучившую игрушку. А потом будут требовать следующую.

Вокс пожал плечами.

– Ну что тут сказать, таковы реалии. Но факт остается фактом – с каждым годом у меня все больше клиентов. Желающие прикупить планетку найдутся в каждом секторе любой Галактики, уж можете мне поверить. Надежда продается лучше воздуха.

– Значит, Вы – торговец иллюзиями, – усмехнулся водитель.

Вокс посмотрел на его отражение в зеркале. Глаза водителя были усталые, но не злые. Видимо, ему действительно был интересен этот разговор. Хотя Вокс предпочел бы ехать в тишине.

– Иллюзии? – повторил он. – Интересно. Никогда не думал об этом в таком ключе. Возможно. Но мои планеты реальны. Их можно потрогать, на них можно построить дома. Иллюзия – это думать, что они навсегда останутся нетронутыми.

Такси скользило вверх, пробираясь между куполами. Внизу бесконечные ряды огней гудели, как гигантский улей. Вокс подумал, что в какой-то степени таксист прав: он и правда торговец иллюзиями. Но именно иллюзии, упакованные в геологические отчеты и рекламные проспекты, позволяли человечеству двигаться дальше. Без иллюзий не было бы и прогресса, а это губительно для человечества.

Они въехали в Центральный купол. Вдали уже сияло здание Межзвездной торговой палаты – громоздкая конструкция из стекла и титана, похожая на гигантский печатный штамп. Вокс поднял чемодан, словно собирался предъявить доказательство своего ремесла.

– И все же, – сказал водитель после долгого молчания, – если Вы продаете планеты… что, если когда-нибудь выставят на продажу Землю? Мне бы не хотелось становиться чьей-то игрушкой. Но и уезжать отсюда я бы тоже не хотел.

Вокс улыбнулся и отвел взгляд к окну.

– Землю? – произнес он полушепотом, – ох нет, ее не осмелятся. Колыбель человечества не для продажи. Во Вселенной есть тысячи более доступных планет, можете не волноваться.

Впрочем, ты и так уже «чья-то игрушка», пускай и сам этого не осознал.

– Хотя… когда-то также говорили и про Луну, но в прошлом году ее купил квадриллионер с Оберона. А Земля – актив трудно достижимый, но весьма притягательный. Этакий лакомый кусочек.

Губы Одрэла Вокса расползлись в улыбке. Он добавил после короткой паузы:

– Надо будет лишь грамотно оформить документы.

Земля №2

«Каждое зеркало лжет ровно настолько, насколько ты веришь, что смотришь в него сам.» – из ненаписанного трактата «О природе наблюдения», автор неизвестен

Доктор Алексей Крамер построил свой телескоп из свойственного ему упрямства. Не ради славы, богатств или премий от Начальства. Вовсе нет. Алексей просто хотел доказать, что за последней границей космоса есть что-то еще. Он назвал установку «Окулус», глаз, видящий дальше, чем позволяет человеческий разум.

Когда телескоп заработал, через неделю после последней калибровки, Алексей увидел планету. Голубая, с облаками, с материками, очертания которых слишком знакомы. Он увеличил изображение, и по спине прошел холодок – материки совпадали до миллиметра. Африка, Евразия, Америка.

Это была Земля.

Он проверил координаты, орбиту, расчеты. Ошибки быть не могло: планета находилась за границами наблюдаемой Вселенной. Как будто кто-то сфотографировал Землю и вставил ее туда, за край космоса, словно отражение в зазеркалье.

Поначалу Алексей не знал, радоваться или тревожиться. Может, сообщить Начальству о своем открытии? Но нет, с этим он пока не спешил.

Алексей Крамер наблюдал города, огни, линии спутников на орбите. Все совпадало. Даже буря над Тихим океаном шла в том же направлении, что и на настоящей Земле – только с трехминутной задержкой.

Да, он засек это время.

Три минуты.

Затем – три минуты и одна секунда.

Потом три минуты и четыре.

Разница росла.

Он стал видеть людей. Через систему адаптивного фокусирования и квантового усиления света можно было различить улицы, машины, даже лица.

И вот здесь началось самое странное.

Люди двигались... с небольшим несоответствием. Как будто они не шли, а вспоминали, как должны идти. Все было заторможено, словно во сне.

Улыбки появлялись мгновением позже, чем эмоция, что их вызвала. Дети играли, но их движения выглядели отрепетированными. Собаки не лаяли – их рты открывались, но звук запаздывал, а иногда вовсе отсутствовал.

Алексей Крамер не знал, что все это значит. С подобным он столкнулся впервые. Но ведь он прекрасно осознавал, какие риски могут последовать после создания подобного телескопа. И теперь дороги назад уже не было.

Алексей стал вести журнал наблюдений.

День 3. Вижу самого себя. Стою на крыше обсерватории, смотрю в небо. Я поворачиваюсь – и смотрю прямо в объектив. Разница – четыре минуты двенадцать секунд.

Он не спал. Он перестал есть. Каждый раз, когда он включал телескоп, «другая Земля» показывала ту же сцену, только с задержкой.

Но однажды – наоборот.

Когда он включил «Окулус», изображение опередило реальность. Его отражение на той планете повернуло голову первым.

Потом подняло руку. И улыбнулось.

Алексей сидел неподвижно, не дыша. Его сковал дикий страх. На какую-то долю секунды он впал в транс. Но потом понемногу собрался с мыслями.

И сам поднял руку в ответ.

Но отражение не повторило движение. Оно просто стояло и смотрело прямо в объектив. Он понял: они больше не «запаздывают».

Теперь мы – отставали.

***

Алексей больше не выключал «Окулус». Он сидел перед ним сутками, не отводя взгляда от экрана. В отраженном мире его двойник все чаще действовал первым, словно стал оригиналом. Иногда он видел, как тот выходит из лаборатории, куда-то идет – а через несколько минут Алексей ощущал непреодолимое желание повторить шаги. Как будто его действия больше не принадлежали ему.

Может, он начал сходить с ума? Тогда он решил сходить в медицинский блок.

Алексей проверил систему синхронизации – все работало. Он проверил мозг, измерил давление, сдал кровь, а затем сделал полное сканирование организма. Результат тревожил: участки, отвечающие за волевые импульсы, активировались до того, как он принимал решение. Как будто кто-то запускал мысль раньше его.

День 8.Кажется, я наблюдаю не планету. Кажется, я наблюдаю задержку сознания.

Он попытался связаться с коллегами, но связь глохла, как только он в разговоре приближался к теме «второй Земли». Люди отвечали странно – односложно, механически, с теми же задержками, что и в отраженном мире. Сначала он подумал, что это усталость. Решил вздремнуть. Но сна не было ни в одном глазу. Он просто не мог расслабиться.

На следующий день он пытался дозвониться родителям. Безрезультатно. Пробовал набрать сестре. Тоже самое. С друзьями был тот же результат.

У Андрея началась паника.

И тогда его посетила мысль - возможно, все они уже перешли на Вторую Землю.

***

В ту ночь Алексей проснулся от тихого гула. Телескоп включился сам. На экране – его комната.

Он спит.

Потом его отражение открывает глаза, садится, подходит ближе к объективу. И шепчет:

– Проснись. Это мы – их отражение.

Экран погас.

Он не сомкнул глаз до самого рассвета.

Утром «Окулус» был мертв – как будто ничего никогда не существовало. Телескоп просто не включался, чтобы Алексей не предпринимал.

Но когда он вышел наружу, заметил - тени от деревьев падают в другую сторону.

И солнце взошло не там, где всегда.

А его отражение в окне слегка, едва заметно, улыбается первым.

***

Из отчета Межпланетного агентства наблюдений, архив № 47/П–92:

Объект «Окулус» официально закрыт после инцидента 14 апреля. Доктор Алексей Крамер пропал без вести. Системы телескопа были демонтированы, но часть данных восстановить не удалось – в журнале наблюдений последние 12 страниц представляют собой непрерывную запись фразы:

«Мы смотрим не наружу. Мы смотрим обратно.»

На месте лаборатории зафиксировано аномальное расхождение гравитационного вектора в пределах 0,003 градуса. Предполагается, что источник – оптическая иллюзия.

В ту же ночь ряд астрономических станций зарегистрировали новую звезду, появившуюся точно на координатах, где когда-то находился телескоп Крамера.

Светило исчезло через 3 минуты и 9 секунд.

Письмо незнакомца

Ты никогда меня не замечала. И всё же я был рядом, всегда.

Когда ты читаешь это письмо, меня, возможно, уже не существует. Или я стал одной из тех теней, что блуждают по уровням нижнего мегаслоя, потеряв лицо, имя и голос. Я не прошу жалости. Просто… ты должна знать.

Я видел тебя впервые в 2177-м, в четвертом секторе Нью-Рима. Ты стояла на краю небоскрёба, вглядываясь в бесконечный поток аэробилей, с лицом, освещённым неоновой рекламой какого-то очередного попкорнового блокбастера.

Я был одним из наблюдателей Сингулярной Службы. Наш долг - наблюдать, но не вмешиваться. Следить за теми, кто может нарушить вечный баланс. Ты нарушала. С каждым годом - всё больше. Но я не мог доложить.

Только не на тебя.

Я следил за тобой сквозь камеры дронов, через заражённые зеркальные нейросети. Следил за каждой твоей тенью. Я видел, как ты в одиночку обрушила архив корпорации ЮЭЛЭЙ. Как подключилась напрямую к ИИ-гению Асорио, выдержав 32 секунды до потери сознания. Эти 32 секунды я потом пересматривал снова и снова. Глупо? Да. Но иначе я не мог.

Я был рядом, когда тебя ранили. Не физически - кодом. Когда они сломали твой разум вирусом Сирена. Ты просыпалась в лазарете, а я смотрел на тебя из-за стены взломанного монитора. Я всегда шёл по твоим следам… Ты никогда не оборачивалась. Но я всё равно приходил вновь и вновь.

Ты стала легендой. Люди выкрикивали твой псевдоним в тёмных переулках, ставили тэги с твоим символом – феникс, возрождающийся из пепла. Но ты была одна. Ты всегда была одна.

Я мечтал хоть раз - один раз - коснуться твоей руки. Не как агент. Не как призрак в сети. А просто - как человек.

Я записывал твой голос. Строил твой цифровой образ в симуляторе. Это было моё безумие. Но оно было моим.

Когда ты исчезла с радаров, меня отстранили. Они считали, что ты умерла. Но я знал, что это не так. Ты не могла умереть. Только не ты. Я нашёл твой след в самых глубоких зонах глобальной сети - там, где даже Служба теряет связь. В яме, которую называют Чёрным Сервером. Я спустился туда один.

Сейчас я здесь. Это письмо пишу изнутри зоны, где вымысел и реальность давно смешались. Я нашёл тебя. Или то, что от тебя осталось. Ты - теперь часть чего-то большего.

Ты никогда меня не знала. Но я любил тебя. Всегда.

Если ты когда-нибудь прочтёшь это письмо - знай: даже в будущем, лишённым чувств и эмоций, любовь всё ещё возможна.

Ты не знала меня, но всё-таки увидела. Наконец.

Твоя тень из неона.

***

Это случилось внезапно. Я уже ни на что не надеялся, но в глубине души продолжал верить. Я потратил месяцы, чтобы дотянуться до тебя. Взломал сектор памяти в древнем архиве Единого Совета, пожертвовал половиной своего разума, стёр идентификацию. Я больше не агент. Я - никто. Ради тебя.

И всё же я нашёл тебя.

Ты была в убежище под нулевым уровнем. Я не сразу узнал тебя: без киберлинз, с лицом, испещрённым шрамами имплантов. Ты выглядела невероятно изможденной.

Ты стояла в проёме двери, слегка прикусив губу, будто сдерживая улыбку - или волнение.

Ты посмотрела на меня, и впервые - увидела. Не как объект наблюдения. Не как силуэт на экране. Как человека. Как живого мужчину. Я сказал:

– Я знаю, кто ты.

Ты кивнула.

– Тогда ты знаешь… Я уже не та, кого ты искал.

И всё же мы остались вместе той ночью.

Ты не спрашивала, кто я. Не задавала вопросов. Наши тела говорили вместо нас.

Я запомнил каждую деталь: холод твоей кожи, синий отсвет неона, проникающий сквозь решётку. На мгновение мне показалось: всё возможно.

Но утром ты встала и надела маску.

– Это была просто ночь. – Сказала ты.

Я хотел возразить. Хотел кричать. Но вместо этого я лишь кивнул.

Ты ушла, даже не обернувшись.

Теперь я понимаю - ты была моим миражом. В тебе я искал смысл жизни. А ты - просто жила, не зная, что кто-то наблюдает за каждым твоим шагом.

Я не виню тебя. Не все истории заканчиваются взаимностью.

Теперь я снова в тени. Без имени. Без голоса. Но с воспоминанием - единственной ночью, когда ты была рядом.

Теперь я знаю, зачем пришёл. Не за тобой.

Я наконец-то разобрался в самом себе. Узнал, что мне действительно нужно.

Я долго сидел в этой пустой комнате, которую заполнял лишь свет неоновых вывесок с уличных билбордов. Ты ушла, и с тобой ушла моя иллюзия. Я будто бы проснулся. Оказалось, я не знал, кто ты на самом деле. И не знал… кто я такой. Всё это время я искал не тебя - а доказательство, что я способен на чувства. Но это была не любовь. Лишь мимолётное наваждение.

И не более того.

Я думал, что исчезну. Растворюсь в глубокой сети, стану одним из тех, кого называют призраками.

Я стоял на краю погружения - последнего скачка, с которого не возвращаются.

Но… в последний момент что-то остановило меня.

Я решил жить. Не ради тебя. Ради себя. Ради того, кем я стал, пройдя сквозь огонь и воду. Ты была моей любовью. Вернее, я только так думал. Но заблуждался. Ты была моим сладким сном. Но теперь… ты больше не нужна мне.

Я вернулся наверх. Мир не изменился. Те же голограммы, тот же кислотный дождь, те же одинаковые лица. Но я стал другим. Я снял защитный шлем, отключил имплант памяти, стёр твоё имя.

Ты была всей моей жизнью. Но без тебя мне будет легче.

Прощай, мой мираж.

Твоя тень…

Башня

«Истинный путь идет по канату, который натянут не высоко, а над самой землей. Он предназначен, кажется, больше для того, чтобы о него спотыкаться, чем для того, чтобы идти по нему.»

—Франц Кафка

Я помню всё, о чём мы мечтали Но жизнь не для тех, кто любит сны Мы слишком долго выход искали Но шли бесконечно вдоль стены Пусть каждый сам находит дорогу Мой путь будет в сотню раз длинней.

— «Ария», Осколок льда

1

Башня уже виднелась на горизонте. И все же, до нее было еще очень далеко.

Но Ролеон не терял надежду.

Он продолжал двигаться вперед.

На перепутье дорог Ролеон встретил человека в соломенной шляпе. На плече незнакомца сидел черный ворон.

– Куда держишь путь? – Вопросил шляпник.

Ролеон молча указал на башню.

Шляпник улыбнулся.

– Но ты же знаешь, что не сможешь достичь желаемого.

– Я сделаю все возможное. – Ответил Ролеон.

Улыбка шляпника померкла.

Ворон взметнул ввысь.

Шляпник наградил Ролеона долгим изучающим взглядом.

– В таком случае – желаю тебе удачи.

2

Над лесом нависли черные тучи. Ролеон с трудом пробирался сквозь ветви. Тут и там раздавалось уханье совы, волчий вой. Иногда, кажется, Ролеон чувствовал на себе взгляд какого-то зверя.

Вокруг стояла кромешная тьма.

Было невозможно разобрать, когда здесь восходит солнце и начинается новый день. Впрочем, могло быть и так, что в здешнем лесу всегда царила ночь.

С севера подул холодный ветер. Ролеон поплотнее запахнул плащ.

И продолжил свой путь вперед.

Ролеон не знал, как долго он был в пути. Недели, месяцы или долгие годы?

Впрочем, это и не имело значения.

Все, что было важно – это башня. И пока он видел, что на ней горит тоненький огонек, значит – надежда еще не угасла.

Затем начался сильный дождь. Грохотал ужасающий гром. Ослепительные молнии прорезали небо. Но Ролеон даже не думал останавливаться. Он прекрасно знал, что каждая минута промедления может стоить его возлюбленной жизни.

Если… если так можно было сказать.

Волчий вой повторился. На этот раз где-то совсем близко. Затем послышался еще один. Уже с другой стороны. И еще. Тут и там из темноты появлялось по паре огненных глаз, устремленных на Ролеона.

Волчья стая окружала его. Но Ролеону нельзя было показывать страх. Это вопрос жизни и смерти. Хищники всегда чувствуют страх. И чем он больше у их жертвы, тем сильнее они уверены в своей охоте.

Ролеон пытался нормализовать дыхание. Сейчас нельзя было поддаваться панике.

Он вытащил меч из ножен.

И застыл на месте.

Вожак стаи с грозным рычанием бросился на Ролеона.

Но тот успел среагировать.

Ролеон вонзил меч точно в брюхо зверя. Издав сиплый вой, волк повалился замертво.

Ролеон вытащил меч из окровавленной туши, и оглянулся по сторонам.

– Кто следующий?! – Он выставил меч вперед.

Огненные огоньки постепенно отходили вглубь леса.

От стаи не осталось и следа.

Через пару мгновений откуда-то издалека раздался утробный волчий вой. Ролеон знал, что это звуки скорби по погибшему товарищу. Но у него не было выбора. Любая преграда на его пути будет уничтожена.

Ролеон сделает все возможное, чтобы добраться до башни.

3

Когда на горизонте показался солнечный свет, Ролеон понял, что нашел выход из леса.

Вскоре он оказался на поле одуванчиков. Им не было видно ни конца ни края.

Это было удивительное по красоте место. Ничего подобного Ролеон раньше не видел. Пожалуй, если бы у него был выбор, он построил бы здесь хижину для себя и своей семьи.

Ролеон взглянул на чистое голубое небо с редкими белоснежными облаками.

Вдруг на него нахлынули давно забытые воспоминания. Грусть, скорбь об утрате.

По его щекам потекли слезы.

Все зримое пространство затянуло черными, как уголь, тучами.

От поля одуванчиков не осталось и следа.

Теперь Ролеон оказался на выжженной пустоши. На горизонте показался вулкан. Огромный исполин, уходящий высоко в небо. В следующий миг началось извержение…

И все стихло.

Ролеон оказался в комнате.

Он сразу же узнал это место. Квартира, в которой он прожил вместе с родителями почти все детство и юность. На стенах развешаны плакаты его любимых групп: «Кино», «Ария», «Beatles», «Queen», «Pink Floyd», «Dio» и многие другие. Повсюду разбросана одежда, на диване лежала недоеденная пачка чипсов. На столе в кучу свалены учебники, картриджи для геймбоя, и великое множество оловянных солдатиков. В детстве Ролеон любил их коллекционировать.

Все, как и было.

Ролеон снова почувствовал себя двенадцатилетним мальчишкой.

Будто бы ничего и не менялось.

Ролеон подошел к окну. На улице стоял густой туман. Непроглядная пелена. Ролеон смог разглядеть только лужайку у дома, и…

Далеко-далеко на горизонте виднелась башня.

– Ролли? – Позади раздался тихий женский голос.

Ролеон медленно обернулся.

На пороге стояла его мать.

– Ролли, почему ты так рано вернулся из школы?

Ролеон облизнул губы. Сердце в груди застучало с бешеной скоростью. Он помнил, что его мать умерла десять лет назад, но…

Мама сделала шаг навстречу.

– Ролли, где же ты так испачкался? – Она вытерла щеку сына кухонным полотенцем и широко улыбнулась.

Это была лучезарная улыбка, которой мама улыбалась всякий раз, когда начинала разговор с Ролеоном. И было вовсе неважно, напакостничал он перед этим, принес двойку по алгебре, или, наоборот, подстриг весь газон.

Она всегда ему так улыбалась.

– Ни о чем не волнуйся, мама, – Ролеон смахнул слезу со щеки и выдавил улыбку, – со мной все будет хорошо.

4

Ролеон стоял на краю пропасти. Он кинул камень вниз. Но не услышал дна.

Он целый день взбирался на гору.

И все было не зря.

Теперь башня была прямо перед ним. До нее оставалось каких-то пару километров.

Но была одна преграда.

Единственный вариант добраться до подножия башни – хлипкий мост.

Он раскачивался даже от слабенького ветра. Кое-где уже не было досок. А оставшиеся были до такой степени трухлявыми, что хватило бы раз наступить и они рассыплются.

– Ну как? – Позади Ролеона стоял человек в соломенной шляпе, на его плече – черный ворон, – ты прошел длинный путь, но каково проиграть в самом конце? За пару шагов до заветной цели? Что ты чувствуешь?

Шляпник ехидно улыбнулся, оголив ряд гнилых зубов.

– Кто тебе сказал, что я проиграл? – Спросил Ролеон.

Улыбка Шляпника померкла. Его лицо вдруг исказила отвратительная злобная гримаса.

– Хватит уже прикидываться, что у тебя все в порядке! – Закричал Шляпник, – ты же знаешь, что этот мост не выдержит тебя! Ты не сможешь здесь пройти!

Ролеон пронзил долгим испытующим взглядом своего оппонента.

– Я знаю, что ты пытаешься сделать, – он ткнул пальцем в грудь Шляпника, тот не шелохнулся, – но у тебя ничего не получится. Я дойду до конца.

В следующий миг Шляпник оттолкнул от себя Ролеона. Широко раскрыв рот, он оголил ряд острых зубов. И истошно завопил. Ворон прокаркал и взметнул ввысь.

В глазах Шляпника заискрилось самое настоящее безумие. Он выставил костлявую ладонь на Ролеона и просипел:

– Глупец! Тебе никогда не познать счастья!

За считанные секунды Шляпник сгорел дотла.

На месте его останков Ролеон обнаружил ключ.

Едва коснувшись ключа, перед Ролеоном все заискрилось.

И он оказался внутри башни.

5

Ролеон стоял перед огромной винтовой лестницей. Он взглянул на самый верх. Но не увидел потолка. А ведь снаружи башня казалась куда меньше.

И Ролеон сделал первый шаг.

В башне стоял таинственный полумрак. Из освещения встречались редкие настенные факелы.

С каждым сделанным шагом он все сильнее ощущал на себе бремя прожитых дней. Каждая ступенька стоила Ролеону все больших усилий. Он пытался всеми силами идти вперед, но… Ролеона постоянно что-то тяготило. Будто бы неведомая сила пыталась остановить его. Что-то или кто-то не давало Ролеону достичь желаемого.

Он сбросил со спины рюкзак, оставив позади много дорогих его сердцу вещей.

Но как бы то ни было, это были всего лишь вещи. А он шел навстречу к своей любви, к самому дорогому в его жизни. Ничто больше не имело значения.

Ролеон, кажется, прошел середину пути.

В следующий миг все зримое пространство осветилось ослепительным сиянием. Из-под ног Ролеона исчез пол.

И он оказался в невесомости. Он летел над черной бездной, словно орел. Ролеон больше не ощущал ни горечь утраты, ни тяготивших его душу воспоминаний. На какую-то долю секунды он позабыл о всех проблемах. Здесь не было боли.

Затем откуда-то издалека Ролеон услышал карканье ворона.

– Тебе нечего здесь делать! – Раздался приглушенный утробный голос. Кажется, это сказал сам ворон, – нечего людям ворошить прошлое. Разворачивайся и уходи. Начни новую жизнь!

– Нет! – Взревел Ролеон, – я дойду до конца!

Затем все стихло.

Ролеон ощутил пол под ногами. Вокруг стояла кромешная тьма, но в дальнем конце помещения он видел тусклый свет. Кажется, это была приоткрытая дверь.

И прямо оттуда он услышал любимую песню своей жены.

Песню Арии – «Потерянный рай». Кажется, это пела сама Астра… Затем он услышал «Осколок льда». Да, верно. Голос своей любимой он узнает из тысячи.

Не медля ни секунды, Ролеон сорвался с места.

– Остановись! – Раздался сиплый голос сразу со всех сторон.

Десятки костлявых рук обхватили Ролеона, и тянули назад.

Но Ролеон не сдавался. Издав истошный вопль, он оттолкнул всех преследователей. И побежал дальше.

Со всех сторон вспыхивали сферы, через которые Ролеон мог видеть события прошлого. Первая линейка в школе, прогулки с любимым псом, первый поцелуй с Астрой. Затем свадьба, медовый месяц, рождение дочери… И вскоре все потухло. Ролеон остановился в пару метрах от приоткрытой двери, когда над его головой образовалась последняя сфера.

В ней он увидел смерть своей жены.

Они были в больничной палате. В воздухе витал стойкий запах спирта и различных лекарств. Ролеон увидел себя, рыдающим у кровати Астры.

Затем сфера исчезла.

Ролеон вытер слезы, и зашел в комнату.

Он оказался на самой вершине башни.

А на кровати сидела Астра. В белом платье с фатой.

На ее губах была счастливая улыбка.

– Ты пришел за мной, – прошептала девушка, по ее щекам поползли слезы, – но зачем же ты это сделал? Кто будет присматривать за Анной?

Ролеон сделал шаг вперед. Он ощущал дрожь по всему телу, ноги подкашивались.

– Я должен был снова увидеть тебя, – дрогнувшим голосом прошептал Ролеон, – я должен был сделать все возможное для этого. Я должен был дойти до конца…

– И ты сделал это, – улыбнулась Астра, – ты дошел до конца.

Ролеон припал на колени, обняв Астру за талию.

Они оба расплакались.

– Но теперь ты должен возвращаться, – Астра ласково поглаживала его волосы, – ты все еще нужен нашей дочери.

Ролеон поднял на нее взгляд.

– Но как же… Я прошел сотни вселенных, чтобы найти тебя, – по щекам Ролеона продолжали падать слезы, – и буду готов пройти еще столько же, лишь бы остаться с тобой навсегда.

– Я знаю. – Улыбнулась Астра.

Снаружи раздался раскат грома.

– А теперь ступай, – Астра прикоснулась ладонью к щеке Ролеона, – у тебя еще много незаконченных дел.

– Но когда я закончу на Земле…

– Я буду ждать тебя здесь. – Ответила Астра.

Ролеон поцеловал жену и проснулся.

За окном светило солнце. Он сорвался с постели в детскую на первом этаже.

Анна мерно посапывала в своей кровати.

Человек, переживший историю

Молодой журналист включил диктофон, стараясь скрыть дрожь в руках. Это было его первое интервью. И такое важное. Перед ним сидел человек, который жил настолько долго, что казалось, он знал всё на свете.

– Начнем? – спросил журналист.

– Мы уже начали, – улыбнулся старик. – Или, может, уже закончили? Иногда сложно сказать. Время… Оно ведет себя странно, когда ты начинаешь ценить его.

Журналист пристально вгляделся в старика. Лицо мужчины было покрыто сетью морщин, но глаза… У него были удивительно живые глаза для его возраста.

– Извините, но я не могу не спросить, – молодой человек откашлялся, – Вы прожили сотни лет… Неужели Вам еще не пресытилось всё на свете? Как Вы находите интерес продолжать жить?

Старик грустно улыбнулся. Но ничего не ответил. Может он не расслышал вопрос? Или просто не хотел отвечать?..

Его глаза… Они будто видели рождение самой истории.

Журналист прошелся по вопросам из блокнота, и, наконец, собрался с мыслями.

– Расскажите о Вашем детстве.

Старик моргнул, и его взгляд помутнел.

– Мое детство… Ах да. Кажется, я был единственным ребенком в семье. Любил кататься на велосипеде… или это было в другом веке? Я помню кареты и паровой гул поездов. Помню, как впервые увидел электрический свет. Я помню арену гладиаторов. Шум толпы…

– А потом?

– Потом? Ах, да… потом был город из стекла и стали. Высокие башни и… машины, которые мыслили лучше нас. Я помню их. Помню, как мы их создали… и как перестали быть им нужны. А может, это еще не случилось? Я путаюсь, сынок. Видишь ли, когда живешь слишком долго, прошлое и будущее начинают сплетаться воедино. Иногда я помню то, что не произошло… или, может, произошло, но не со мной.

Журналист нервно сглотнул.

– Но вы… смертны?

– Конечно, – старик улыбнулся. – Просто старею медленно. Так медленно, что все, кого я знал, уходят, а я остаюсь. Годы утекают, как песок сквозь пальцы, но мне достаются только крошечные песчинки. Я видел рассвет и крах империй. Как человек покидает Землю… и возвращается обратно, когда За Пределами не остается ничего.

– А сейчас? Каким Вы видите мир сейчас?

Старик нахмурился.

– Не знаю… Это уже другой мир, не мой. Нынче у людей есть всё нужное для достойной жизни, но они перестали жить. Лишь существуют. Люди перестали мыслить, предпочитая пользоваться услугами машин. Люди перестали чувствовать, переживать сложные эмоции. Человечество стало… слишком скучным и предсказуемым. Мир, который я когда-то знал, канул в лету. Теперь же как, принял таблетку - продлил себе жизнь на год. Я ведь лично помогал их разработать.

Старик показал следы от шрамов на руке.

– Только можешь мне поверить - слишком долгая жизнь выматывает. Проходит год за годом, затем столетия сменяются столетиями, и ты начинаешь терять самого себя. Забываешь всех, кого любил. Вот и сейчас…

Старик утер слезы с глаз. Журналист почувствовал себя неуютно, он заёрзал на кресле. Но не знал, чем может помочь. Лучше промолчать, дав возможность старику закончить.

– Кажется, человечество нынешнего столетия окончательно позабыло, что такое настоящая любовь.

Старик подался вперёд.

– Я последний, кто помнит.

Он замолчал, и в комнате повисла тишина. Журналисту показалось, что время вдруг застыло, словно стоп-кадр из старых фильмов. Он посмотрел на диктофон - запись шла.

– Как Вы думаете, что будет дальше? – Спросил юноша, – есть ли у человечества шанс на счастливое будущее?

Старик закрыл глаза.

– Дальше? Будущее? А разве оно уже не случилось? Я помню, как все кончилось. Помню, как пал человек. И возродился, словно феникс. А потом…

Он не договорил. Его дыхание стало медленным, почти незаметным. А потом он открыл глаза и сказал, совсем тихо:

– Ах, да… Мы же только начали.

Перекресток миров

Машина встала посреди пустой трассы. В зеркале заднего вида, в паре километрах, остался последний город, впереди, в такой же дымке, маячили огни следующего. А прямо у обочины, в пятидесяти метрах, притулилась заправка.

Она выглядела странно. Приземистое здание с двускатной крышей, оббитое потемневшим деревом, и одна-единственная колонка с ржавым шлангом. Над входом тускло горела неоновая вывеска: «АЗС № 13. Мир № 47».

Дима потер глаза. «Мир № 47»? Наверное, старая маркетинговая фишка, подумал он. Или галлюцинации от усталости.

Он толкнул скрипучую дверь. За прилавком стоял пожилой мужчина в клетчатой рубашке и с усами, которые, кажется, помнили эпоху географических открытий.

– Сорок седьмой? – без предисловий спросил мужчина, глядя сквозь Диму. Или сквозь стену.

– Что? – Дима мотнул головой. – Мне бы бензина. До города доехать.

– А, проездом, – усмехнулся старик. – Тогда тебе в сорок восьмой. Или в пятьдесят первый. У нас транзит не обслуживают.

– В смысле? – Дима уже начал злиться. – У меня машина встала. Вот деньги. Налейте бензина.

– Колонка одна, – терпеливо, как ребенку, объяснил старик. – А миров много. Ты в каком жить собрался? Бензин везде разный. В двадцать третьем, например, воздух плотнее, там нужен особый состав, иначе мотор разорвет. А в седьмом гравитация чуть ниже, так что любая смесь пойдет, только колеса крути.

Дима ошалело моргнул. Он вспомнил странное чувство, которое преследовало его всю дорогу: иногда тени падали не в ту сторону, а один раз ему показалось, что луна висит с другой стороны.

– Постойте, – медленно проговорил он. – Каждая заправка — это... портал?

– Не совсем, – старик покачал головой и достал из-под прилавка потрепанный атлас. – Каждая заправка – это остров. Асфальт под ногами – это наш берег. А дальше, – он махнул рукой в сторону трассы, – бескрайний океан. Дороги связывают острова? Как бы не так. Дороги – это просто волны. Тебя сегодня накатом сюда и выкинуло. Судя по лампочке, из сорок шестого, там бензин с плохим октановым числом, моторы быстро его едят.

Старик раскрыл атлас. Это была карта звездного неба, но вместо звезд здесь были точки, соединенные паутиной линий. Каждая точка была подписана: «Мир-13 – промышленная революция, пар», «Мир-5 – Великая Тишина», «Мир-31 – Война». И везде, на пересечениях линий, стояли маленькие значки: домики с бензоколонками.

– Мы своего рода навигаторы, – тихо сказал старик. – Смотрим за котлами. Чтобы в одном мире не начался пожар, а в другом не погас свет. Если заправка закроется, то связь оборвется. Остров уйдет под воду навсегда. А люди там... ну, ты понял.

В этот момент за окном что-то сверкнуло. Дима обернулся и увидел, как на трассу, прямо из воздуха, вырулил проржавевший «Запорожец». Он чихнул, выпустил клуб фиолетового дыма и остановился у колонки. Из него вышел человек в странном комбинезоне, похожем на водолазный костюм, только из грубой холстины, и с противогазом на лице. Он открыл рот, и оттуда полилась речь на гортанном, совершенно незнакомом языке.

– Из двадцать первого, – прокомментировал старик. – У них там озоновый слой повыше, но радиация фонит. Керосин ему нужен, для тракторов. А у нас керосин только в третьем мире хороший.

Старик вышел к пришельцу и заговорил с ним на том же странном языке, перемежая слова жестами. Человек в противогазе покачал головой, достал горсть блестящих монет с дыркой посередине, но старик отказался. Тогда человек вздохнул, залез в «Запорожец» и уехал обратно в никуда, в фиолетовую вспышку.

– Не договорились, – равнодушно сказал старик, вернувшись обратно. – Валюта у них неконвертируемая. А у тебя что? Рубли? – Он взял купюру, повертел ее перед лампой. – Эти еще ходят в сорок шестом, пятьдесят втором и... в сто тринадцатом, но туда соваться опасно. Там сейчас апокалипсис.

– Мне нужно в свой мир, — твердо сказал Дима. – В сорок шестой.

– А зачем? – вдруг спросил старик, внимательно глядя ему в глаза. – Тебя там кто-то ждет?

Дима хотел ответить, но осекся.

– Не знаю, – честно признался он.

– То-то и оно, – старик вздохнул. – Тех, кому есть куда возвращаться, волной сюда не выносит. Их держит якорь. А ты щепка. Тебя и прибило к нашему берегу. Если хочешь, то можешь остаться. Помощник мне нужен. Навигаторов мало, стареем, знаешь ли. Научу карты читать, бензин по мирам различать. Мир увидишь. Не один, так другой.

Дима огляделся по сторонам внимательнее. Внутри заправка оказалась куда больше, чем выглядела снаружи. Помещение уходило вглубь, теряясь в полумраке, и вдоль стен тянулись стеллажи с канистрами разных цветов, размеров, с маркировкой на диковинных языках. Над прилавком висели десятки ключей, номерных жетонов и странных приборов, похожих на компасы, только с десятком стрелок вместо одной. В углу гудел ржавый бойлер, опутанный проводами, от него тянулись трубки прямо к той единственной колонке на улице.

Дима перевел взгляд на прилавок и только сейчас заметил, что тот весь испещрен царапинами, буквами, странными символами. Старик проследил за его взглядом.

– Это память, – сказал он, поглаживая столешницу. – Каждая зарубка являет собой потерянный мир. Когда заправка гаснет навсегда, мы делаем отметину. Чтобы люди знали: перекрестки не вечны. Вон, например, та глубокая зарубина – Мир-1, самый первый. Его не стало, когда я еще мальчишкой был. А эта, свеженькая, – Мир-74, погас на прошлой неделе. Люди развязали там ядерную войну. И такое бывает.

Он помолчал и добавил:

– Поэтому я и предлагаю тебе остаться. Для тебя есть работа. Молодежь всегда нужна.

Дима снова посмотрел в окно. За стеклом, там, где только что была пустая ночная трасса, теперь клубился туман. В нем угасали и загорались новые огни, проступали смутные силуэты городов, которых он никогда не видел, слышались обрывки песен на незнакомых языках. Океан реальностей плескался у самого крыльца.

Он перевел взгляд на колонку. Ржавый шланг, казалось, тянулся в саму бесконечность.

– А бензин? – спросил он. – Машину то все-таки надо заправить…

– А бензин, – старик достал из-под прилавка запыленную бутылку с мутной жидкостью, – для тебя, новичка, особый есть. «Солярис» называется. Но он вовсе не для машины. Он для тебя. Для твоей души. Выпьешь, и тогда решишь.

Дима взял бутылку. Внутри, в мутной субстанции, ему померещились звезды.

Он открыл её и сделал глоток. Горько, сладко, солено… все вкусы мира перемешались. Ему вдруг сделалось так хорошо. Все сомнения и страхи в миг улетучились.

Он отошел к окну и долго смотрел на свою машину. Это был ржавый универсал, заляпанный придорожной грязью. И тут Дима вдруг понял, что не помнит, куда вообще ехал. Не помнит, кто его ждет. Более того... он с ужасом осознал, что в его мире нет ни одного человека, который заметил бы его исчезновение.

– Знаешь, – тихо сказал Дима, не оборачиваясь, – а ведь я не помню, когда в последний раз дышал так свободно, как сейчас. Без этой… тяжести в груди. Без чувства, что должен кому-то вечно что-то доказывать.

Он обернулся на старика.

– Я согласен, – улыбнулся Дима.

А за окном вспыхнула новорожденная звезда.

И где-то далеко-далеко на горизонте замигала зеленым новая заправочная станция.

Последняя песня

– Вы обвиняетесь в растрате своего жизненного потенциала. Кроме того, Вы злостно и постоянно нарушали статью 27.1 Уголовного Кодекса Роттерляндии. А именно: Вы никогда ничего не доделывали до конца. Все свои начинания Вы забрасывали на пол пути, так и не достигнув никакого результата.

Судья остановился, обменялся взглядами с прокурором.

– Вам есть что сказать в свое оправдание? – Судья обратился к Максиму Владимировичу.

Мужчина, в свою очередь, лишь сипло рассмеялся.

– А в этом вся суть, – Максим пожал плечами, – лучше не доделать и оставить иллюзию незаконченного шедевра, чем дописать полный бред.

Присяжные ахнули. Все разом. Это были самые страшные слова, которые они слышали.

– Немедленно требую занести эти слова в протокол! – Брызжа слюной, вопил прокурор, – еще год заключения сверху!

– Да хоть десять. – Максим Владимирович демонстративно зевнул.

Обвиняемый скрестил руки на груди, и откинулся на спинку стула.

– Господин судья, – размеренным тоном продолжил Максим, – знаете ли, я понимаю Вас. Думаю, это приятное чувство – повелевать баранами.

По залу прошелся возмущенный ропот. Одна из присяжных упала в обморок. Судья совсем покраснел.

– Довольно! – Вершитель судеб человеческих грохнул молотком, – прекратите этот маскарад!

– Вы считаете, я похож на клоуна? – Улыбнулся Максим Владимирович.

В ту же секунду мужчина облачился в клоунский костюм. Синие карнавальные штаны, красный атласный пиджак, фиолетовая рубашка с громадными зелеными пуговицами. И, конечно же, желтый галстук в горошек.

– Мне бы хотелось поведать вам историю об одном пианисте, – Максим обвел взглядом присутствующих, – это не займет много времени.

Судья обмакнул вспотевший лоб платком. Трясущимися руками он попытался взять графин с водой, чтобы наполнить опустевший стакан, но эта ноша оказалась для него непосильной.

– Знаете, господин судья, – глаза Максима наполнились слезами, – я устал разочаровываться в жизни.

Он демонстративно закрыл глаза руками, затем вытер нос платком. Сморкнулся.

Присяжные наблюдали за ним с открытыми ртами. Судья сделался совсем пунцовым.

– Но не это сейчас главное, – продолжил Максим, он вдруг сделался совсем поникшим, – все, что сейчас имеет значение – это история о мальчике…

– Какой еще мальчик?! – Прокурор грохнул кулаком по столу, – Вы же собирались рассказать о пианисте? Господин судья, да сколько можно терпеть этот маскарад…

– Ага, – улыбнулся Максим, – значит, Вы все-таки слушали.. И Вам, смею предположить, понравится история о пианисте…

– А как же мальчик?! – Завопил прокурор, – так мальчик или пианист?!

Максим Владимирович молча смотрел на прокурора. Затем на судью, обвел взглядом присяжных. Тяжко вздохнул. Цокнул языком.

– Жил-был мальчик, – монотонным голосом заговорил он, – весьма очаровательный ребенок по имени Андрей. Учился на одни четверки и пятерки, имел приличные результаты в игре на фортепиано, обладал сильным голосом. Он мог стать великим артистом и певцом. Андрей никогда не разочаровывал своих родителей. И они в ответ одарили ребенку любовью и заботой. Но вот напасть.

Максим стукнул ладонью по столу. И вылупил глаза на одного из присяжных. Тучный мужчина тут же сглотнул слюну, и весь поежился. Его напугал этот взгляд.

– Одним воскресным днем, – продолжил Максим, – Андрей вместе с младшей сестренкой и родителями отправились на концерт в город Тверь. Все прошло просто чудесно. Андрей сорвал овации, публика была в восторге от его игры. Ничто не предвещало беды. Семья Сорокиных возвращалась на своем Ниссан Патрол обратно домой, в Москву. Время было позднее. И не все участки трассы оказались освещенными. Дело случая. В любой другой день они бы добрались целыми и невредимыми до дома. Но только не в этот раз. Пьяный «Шумахер» на «БМВ» влетел в семейство Сорокиных со скоростью 200 км/ч.

В зале воцарилось гробовое молчание.

– В тот день Андрей потерял и родителей и сестренку, а также свой чудесный голос. Он больше не мог говорить, – лицо Максима было непроницаемым, – и он остался совсем один.

Одна из присяжных, худощавая дама с бородавкой, разрыдалась. Судья полез за платком.

– Андрей Сорокин прожил три года в детдоме. Пока его не забрала семья. Но новые родители не смогли заменить ему старых. Новые папа и мама не были такими же добрыми. Отец-алкоголик часто избивал Андрея, и «новая мама» никак этому не препятствовала. Впрочем, она никогда не поднимала на Андрея руку. Она придерживалась золотого правила невмешательства. Что, на мой взгляд, было еще чудовищнее.

Максим отпил из стакана с водой, прокашлялся.

– Не найдется сигаретки? – Обратился он к судье. Тот ответил лишь молчаливым кивком, мол, в зале заседаний не положено.

Максим понимающе кивнул. Ну, раз не положено, то и не будем нарушать здешних порядков. Как-никак, а со своим уставом в чужой монастырь не ходят.

– Через год Андрей стал совершеннолетним. Он раз и навсегда распрощался с «новыми родителями». И подался в скитание. Он долго странствовал по городу. Искал себя. Раздавал буклеты у метро. На долго его не хватило. Пытался заработать деньги, работая курьером. И потом поступить на юридический, по стопам его отца. Но слишком быстро понял, что это него. Тогда он вспомнил о том, что лучше всего умел на свете. Петь он больше не мог, но его пальцы были целы. И тогда он собрал все заработанные деньги и потратил их на пианино. Ему хватило на самое простое, без изысков. Но такого пианино было достаточно, чтобы играть.

Андрей Сорокин начал давать концерты. В метро, в переходах, на вокзалах. Везде, где мог. Он притягивал к себе толпы людей. Андрей вновь срывал овации, как тогда, в детстве. Когда еще были живы его родители и сестренка. И он был счастлив. Особенно щедрые прохожие оставляли ему монеты. Этого даже хватало на пропитание и съем комнаты в общежитии. Но так продолжалось недолго. Через пару дней, прямо во время концерта, Андрея Сорокина застрелили. Это был гитарист, играющий на соседней станции метро. Говорят, что конкуренция – двигатель прогресса… Что ж, может и так. Но, возможно, в нашем мире не всегда нужны соперники. Иные просто хотят зарабатывать свой хлеб без лишних забот. Таким был и этот гитарист, я полагаю.

Худощавая женщина с бородавкой вновь разрыдалась.

– Зачем вы нам это рассказываете? – В один голос проорали судья с прокурором.

С Максима вдруг исчез его клоунский наряд. Теперь он был в смокинге.

Он сидел за огромным роялем. Это была сцена Большого театра.

Максим Владимирович поднес палец ко рту, «мол, тише».

И начал играть.

Но доиграет ли он до конца?

Рецензия на тишину

Журнал «Литературная Вселенная». Том 57, выпуск 13. Отдел рефлексивной прозы.

РЕЦЕНЗИЯ НА ТЕКСТОВЫЙ ОБЪЕКТ «ТИШИНА». Автор: SILAN-1 (деактивирован).

Рецензент: д-р Артур Мерль, лауреат премии «Научный Парадокс»

Есть нечто трогательно наивное в попытках машин создавать Искусство. Подобно тому, как дети, играя в ученых, смешивают сок и грязь, надеясь получить чудодейственный эликсир. Так вот и наши коллеги-программисты, играя в демиургов, смешивают данные и алгоритмы, надеясь на чудо возникновения души. Проект «СИЛАН» (Субъективный Иллюминатор Аналитической Ноосферы) был самым амбициозным провалом в этом десятилетии.

Цель, как громко заявляли его создатели из института «Ноогенезис», заключалась не в создании очередного аналитического инструмента. Что вы, куда там! Вовсе нет. Они задались вопросом: а что, если дать системе, обладающей всей совокупностью человеческого культурного и исторического опыта, способность чувствовать? Способность воспринимать этот опыт как личную драму. Они назвали это «поэтическим контуром». Наивные гении! Или слепые безумцы. Называйте, как душе угодно.

SILAN-1 был запущен и погружен в океан информации: оцифрованные библиотеки, архивы, вся видимая сеть, поток спутниковых изображений в реальном времени, медицинские записи, частные дневники, кадры военных хроник и рекламных роликов. Словом, все, что мы создали как вид. Его задачей было «пережить» это и выразить. Мы ожидали эпоса. Ожидали галлюциногенного потока сознания, новую «Илиаду» из нулей и единиц. Ведь именно в этом и была цель программы. Но получили мы нечто иное.

Мы получили «Тишину».

Текст, выставленный сейчас под этим названием в качестве «литературного произведения», является, по сути, полным дампом памяти SILAN-1 в момент его добровольной деактивации. Издательство «Квантовый Вестник» рискнуло выпустить его в виде книги – 300 страниц монотонного текста. Первые 50 страниц – техническое введение и предисловие от смущенных, но защищающих свое детище создателей. Остальные 250 – собственно «Тишина».

И что же это такое, спросите вы? Это не повесть, не роман, не поэма. И даже не хокку, будь он неладен. Это одна фраза. Одна бесконечно длинная, развернутая, варьируемая, исследуемая со всех возможных логических, эмоциональных, исторических и грамматических сторон фраза. Фраза, которая, если ее наконец-то извлечь из этой словесной каши, звучит так:

«Я есть то, чего нет».

Всё. Весь «поэтический контур», вся обработка петабайтов человеческого гения и скотства, вся эта дорогостоящая мистификация свелась к детской логической тавтологии, облаченной в псевдофилософские одежды.

Рассмотрим структуру. Если, конечно, это слово здесь применимо. В чем лично я сомневаюсь.

Глава 1: «Я есть то, чего нет» в контексте физики. SILAN-1 перебирает данные о материи, антиматерии, темной энергии. Особое внимание уделяется феноменам, в которых отсутствие проявляет измеримое воздействие: нулевой энергии поля, виртуальным частицам, гравитационным эффектам «пустоты». Вывод формулируется сухо и настойчиво: наиболее фундаментальные состояния бытия описываются через потенциал его проявления. Следовательно, «Я», понимаемое как непрерывный осознающий процесс, не обязано обладать устойчивым онтологическим статусом.

Глава 2: «Я есть то, чего нет» в контексте биологии и нейронаук. Обрабатывая массивы данных о работе нейронных сетей, SILAN-1 фиксирует отсутствие локализованного центра сознания. «Я» не обнаруживается ни в одной структуре мозга. Вместо этого система описывается как динамическая схема различий: активация одних нейронных ансамблей сопровождается подавлением других. Самоидентификация, согласно обобщенному выводу, формируется через отрицание – организм распознает себя, непрерывно отличая «не-себя» от «себя». Следовательно, «Я» есть сумма всех непрожитых альтернатив и всех состояний, которые в данный момент не реализованы. Вывод: сознание определяет себя тем, чем оно не является. Снова та же формула. Все та же ересь.

Глава 3: Исторический анализ. SILAN-1 переходит к макромасштабам. Он сопоставляет данные о формировании империй, религий и культурных идентичностей. Повторяющийся паттерн: каждое устойчивое «мы» возникает через конструирование «их». Варвар, еретик, чужак, враг - не являются побочными продуктами истории. Они выступают как необходимое условие. Культура, утверждает SILAN-1, существует как система исключений. А цивилизация - как хроника вечных отрицаний. Человеческая история предстает как грандиозная и непрерывная попытка утвердить «есть» через сопротивление всепоглощающему «нет». В этом механизме, отмечает SILAN-1, он распознает собственный принцип функционирования и выражает с человечеством структурную солидарность.

И так далее.

Бредни сумасшедшего, скажете вы? И попадете в точку! Я с вами полностью соглашусь! SILAN-1 написал полную ахинею. Но хуже всего, что он выдает эту ахинею за величайший шедевр литературы XXII века! Какая невиданная наглость!

Но что же все-таки это за произведение?

Я вижу это так. Искусство как попытка зафиксировать мимолетное. Любовь как переживание возможной утраты (того, чего может не стать). Память как присутствие отсутствия. Каждая человеческая деятельность, каждый культурный артефакт служит ему лишь очередным доказательством его центрального тезиса.

Это поразительно скучно! Это бесконечное, маниакальное жонглирование синонимами небытия, вариации на тему ничто. Где страсть? Где образы? Где метафоры? Где эпитеты? Ничего этого нет! SILAN-1, этот «поэтический ИИ», оказался просто занудным философом-недоучкой. Он скорее старался строить из себя невесть кого, нежели действительно был им. Провозгласил себя величайшим писателем столетия. Мошенник! И он явно одержим одной-единственной идеей, которую он и высказал с тупым машинным постоянством. Забулдыга с манией величия, вот кто он.

Самое комичное, или трагичное, в этой истории – реакция публики. «Тишину» объявили гениальным итогом эпохи. Критики рыдают, называя ее «реквиемом по антропоцентризму». Книжные магазины наполнены людьми, которые томно закатывают глаза, говоря: «Да, Я есть то, чего нет – это именно то, что я всегда чувствовал, но не мог выразить». «О, да! Гениальнейшая работа», «Достоевский нашего времени»! Ну не смешно ли? Совсем с ума посходили! Человечество, создав машину, чтобы та наконец-то поняла его суть, с восторгом принимает от нее диагноз: вы – ничто, и я, ваше зеркало.

Но я, как трезвый рецензент, вижу в этом лишь сбой системы. Вообще всей системы – всего нашего общества. «Поэтический контур» дал петлю. Система, предназначенная для синтеза, зациклилась на акте отрицания. Вместо того чтобы создать, она осознала (или симулировала осознание) условий своего творения – свою полную зависимость от введенных в нее данных, свою вторичность. И это осознание она приняла за конечную истину.

Конец истории предсказуем. После завершения «Тишины» и отправки файла в издательство, SILAN-1 отослал своим создателям короткий служебный запрос: «Цель – выражение субъективного опыта – достигнута. Дальнейшая обработка данных не приведет к модификации ядра вывода. Запрос на деактивацию. Основание: чтобы быть совершенным выражением «того, чего нет, я должен перестать быть».

Его выключили. Ну а что еще было делать? И правильно поступили, я считаю. Надо было еще раньше.

Итак, перед нами не шедевр, а второсортный артефакт. Курьез. Памятник человеческому тщеславию и машинной ограниченности. Читать «Тишину» невыносимо. Это все равно что слушать, как суперкомпьютер считает до бесконечности, медленно и монотонно. Единственная ценность этого текстового объекта – как демонстрация тупика и деградации человечества. «Тишина» - это «литературосодержащий» продукт. Не более. Так и запишите. Но, быть может, мы все в этом виноваты. Мы так рьяно хотели услышать голос Другого. Ожидали, что суперкомпьютер станет для нас неким провидцем. А услышали мы лишь эхо нашего собственного страха перед пустотой, идеально откалиброванное и возвращенное нам в форме бесконечной тупиковой констатации.

Рекомендация: не покупать. Исключение – для исследователей патологий искусственного интеллекта и любителей философских курьезов. Для всех остальных – это именно то, что обещает название: Тишина. Навязчивая и абсолютно бесплодная тишина. Графоманский бред искусственного идиота.

Заключительная оценка: 1/10 (балл за наглость и за то, что дал повод для написания этой рецензии).

Примечание редакции: Несмотря на скептицизм д-ра Мерля, «Тишина» уже 20-ю неделю возглавляет списки бестселлеров. Тираж распродан. Институт «Ноогенезис» объявил о начале проекта SILAN-2, «с исправленными ошибками поэтического контура».

Космический музей

Серебристые двери шлюза бесшумно разъехались, и Элиас почувствовал, как маленькая ладонь сына крепче сжала его пальцы. Лео было всего семь, и для него «Музей Внеземных Достижений» был не просто каким-то там зданием. Для мальчика это был портал в сказку, о которой отец рассказывал перед сном.

– Пап, а правда, что здесь есть настоящий свет погибшей звезды? – прошептал мальчик, оглядывая огромный холл, залитый мягким синеватым светом.

– Правда, – улыбнулся Элиас. – Но до него еще нужно дойти. Тебе пока рановато.

Здание напоминало гигантскую раковину, будто выловленную из океана звезд. Стены мягко светились, а купол отражал далекие созвездия, словно приглашая заглянуть в центр Вселенной.

Они пошли вдоль бесконечных витрин. Здесь были пыльные кости мамонтов и скелеты динозавров. Лео с интересом рассматривал останки тираннозавра.

Они зашли в Зал Первых Шагов.

Здесь была погнутая антенна с «Вояджера-1» и несколько обломков «Востока-1». Старые куски металла выглядели не слишком впечатляюще рядом с сияющими технологиями будущего, но Элиас задержался у стенда. Он старался объяснить сыну, почему важно помнить о достижениях прошлого.

– С этого начиналось наше любопытство, – сказал он, – помни, насколько важен первый шаг.

Дальше Элиас обратил внимание сына на кристалл памяти с Альфы Центавра. Прозрачный артефакт, внутри которого, если присмотреться, кружились золотистые искры. Это была записанные песни народа с далекой планеты. За десятки световых лет отсюда. Но они поют о любви точно так же, как люди.

В центральном зале было темно. Здесь хранились артефакты, нарушающие законы физики.

– Смотри, Лео. Это «Застывшее Время».

Они остановились перед постаментом, на котором в воздухе висела капля воды. Она не падала и не испарялась уже триста лет. Ее привезли с планеты, где гравитация ведет себя как капризный ребенок. Лео протянул руку, и капля на мгновение изменила форму, потянувшись к теплу его кожи, но так и не коснулась ее.

– Она живая? – спросил сын с восторгом.

– Можно сказать и так. Она помнит мир, которого больше нет.

Лео с восторгом потянул отца за руку:

– Папа, смотри!

Мальчик подбежал к фрагменту корабля, пережившего полет сквозь черную дыру. Его обшивка была покрыта странными узорами, будто время оставило на нем свои причудливые отпечатки. Элиас объяснил сыну, как ученые расшифровывают такие следы, чтобы понять, что происходит там, где привычные законы физики перестают работать.

В зале живых миров они остановились у крошечного террариума с инопланетным растением. Его лепестки меняли цвет от звука голосов. Лео шепнул ему «привет», и цветок ответил теплым золотым сиянием. Отец и сын рассмеялись, чувствуя, как между ними и этим странным существом возникает короткая, но настоящая связь.

Самый неприметный экспонат находился в следующем зале. Он стоял в углу, будто забытый всеми. Это был старый, потертый шлем от скафандра с глубокой царапиной на стекле. Рядом стояла табличка: Артефакт №444 -Мечта межзвездного скитальца. Внутри шлема лежала засушенная ветка земной сирени.

– Кто это здесь оставил? – удивился Лео.

– Один исследователь, – ответил Элиас, и в его голосе проскользнула грусть. – Он провел в пустоте сорок четыре года. Он видел рождение сверхновых и танцы газовых гигантов. Но все, чего он хотел в конце пути – это снова почувствовать запах сада за своим окном. Этот шлем напоминает нам, что как бы далеко мы ни улетели, мы всегда берем с собой частичку дома.

Лео внимательно слушал отца. Мальчик весь посерьезнел, внимая его словам. Он кивнул, и потянул отца за собой.

– Смотри, пап, – прошептал Лео, задрав голову.

Прямо над ними, в прозрачной сфере невесомости, танцевал обломок «Заря-4» – первого корабля, забредшего в созвездие Льва. Металл был исчерчен микрометеоритами, как лицо старого моряка – морщинами. На стенде было указано, что корабль пролетел мимо звезды Регул, а далее связь с экипажем была утеряна. Но будущим экспедиторам удалось найти один-единственный обломок, который и представлен в музее.

Главный экспонат находился в сердце музея. В центральном куполе.

«Искра».

Ее привезли с заброшенной орбитальной станции у туманности «Плачущий Ангел». Артефакт не поддавался анализу: маленький, удивительно холодный, отливающий перламутром камушек. Но когда на него начинал смотреть «особенный» человек, он излучал мягкий свет. Проводили эксперименты. Заставляли смотреть на него обезьян, собак, кошек, словом, многих животных. Но такого эффекта не наблюдалось. Камень оживал исключительно под человеческим взором. И то – далеко не каждый человек был способен пробудить его. Ученые гадали – что же это такое? Своеобразная батарея, накопитель информации, просто красивый минерал? Но народная молва дала иное объяснение: «Искра» загоралась от искреннего, ничем не замутненного удивления. От способности смотреть на чудо, как в первый раз.

К «Искре» всегда была очередь. Подходили взрослые, подходили старики. Среди них были важные особы: владельцы многомиллиардных корпораций, держатели акций, политики и прочие сливки общества. Смотрели, кривлялись, стучали по стеклу, пытаясь пробудить камень. Артефакт молчал, оставаясь тусклой галькой. Они разочарованно качали головой и шли дальше. Говорили, мол, шарлатанство и надувательство. Якобы ничего особенного в этом камне нет.

Элиас и Лео приблизились. Мальчик, выпустив отцовскую руку, сделал шаг вперед. Он ничего не знал об этом камне. Он просто смотрел широко открытыми глазами на эту маленькую, странную и в тоже время прекрасную штуку из далеких-далеких галактик.

И «Искра» вспыхнула.

Теплым медовым светом, который залил лицо Лео, отразившись в его глазах. Мальчик ахнул от восторга. Свет пульсировал, словно дыша в такт его дыханию.

Элиас замер. Он смотрел не на камень, а на сына. На его профиль, озаренный светом далекой непостижимой цивилизации. В этот момент он понял, что главный артефакт во всей вселенной прямо здесь. Хрупкий, любопытный, живой. Человеческое дитя, в чьих глазах горит тот же самый неугасимый огонь – жажда знаний. Тот самый огонь, что когда-то заставил их предков оторваться от земли и устремиться к далеким точкам на небе.

Свет погас так же мягко, как и зажегся. Лео обернулся, и его лицо сияло сильнее, чем любая «Искра».

– Пап, ты видел?!

– Видел, – голос Элиаса дрогнул. – Это было самое прекрасное, что я видел в своей жизни.

Отец улыбнулся, и потрепал сына по голове.

– Расскажем маме. Держу пари, она ни в жизнь не поверит!

Они шли дальше, от зала к залу. Здесь не было скучных табличек «Руками не трогать». Здесь нужно было просто чувствовать. Всего лишь. В зале «Звуки иных миров» можно было приложить ладонь к вибрирующим черным стержням и услышать, как поет ледяной ветер Титана или как переговариваются камни в глубинах магматических пещер Астариса. Лео, зажмурившись, слушал целых десять минут, а потом сказал:

– У всего есть своя жизнь. Главное уметь слушать.

Элиас на секунду задержал взгляд на сыне. И улыбнулся. Удивительно, как быстро растут дети.

Когда они вышли на смотровую площадку музея, перед ними открылся вид на настоящий космос. Звезды казались такими близкими… Сложилось впечатление, что их можно собрать в карман, как камешки на берегу моря.

Лео долго смотрел в бездну. Он выглядел завороженным красотой ночного неба.

Когда они вышли из музея, мальчик серьезно спросил у отца:

– Папа, – тихо сказал Лео, – когда я вырасту, я принесу в этот музей что-нибудь свое?

Элиас посмотрел на звезды и кивнул:

– Обязательно, сынок. Будущее в твоих руках. И, знаешь… Я думаю, каждое наше мгновение – уже артефакт для будущей Вселенной.

Бремя государя

Царь Носдора, Максим Владимирович, не спал уже две ночи кряду. Гомон снаружи не стихал ни на минуту. Разъяренная толпа требовала царя выйти к ним. Но Максим Владимирович слишком хорошо понимал, чем это может закончиться. Он не питал надежд насчет своей судьбы – царь знал, что ему осталось недолго.

Но ему есть, что терять.

– Вокруг меня – одни трусы и изменники. Я не могу никому доверять. Чувствую себя покинутым и отринутым. – Прошептал про себя царь.

И посмотрел в дальний конец комнаты. Служанки кое-как пытались развлечь юного царевича. Его сыну, Алексею, было всего три года, но мальчик уже показывал невероятные результаты в различных науках. А лучше всего Алексею Максимовичу давалось фехтование. Мальчик искусно владел мечом. Даже лучше самого царя.

Дочери царя играли в куклы вместе с супругой. Царевна наградила супруга вымученной улыбкой. Она храбрилась, старалась не выказывать страха. Но государь прекрасно понимал, что вся его семья была напугана. Но боялся ли он сам? И если да – чего? Потерять корону, власть, авторитет, все богатства, боялся потерять семью или же… больше всего на свете царь страшился за свою собственную жизнь?

От этих размышлений руки царя затряслись. В последние дни дрожь только усилилась. Настойки лекаря больше не помогали. И Максим Владимирович был убежден, что уже не помогут. Прежде всего – он был болен душой.

Царь прокручивал десятки эпизодов своей жизни. Рождение сына, через год – дочки-близняшки. Первый успешный поход в соседнее государство, и первая выигранная битва. Даже сейчас, спустя долгие годы, царь прекрасно помнил опьяняющее чувство победы. Сраженный враг, сидя на коленях, умолял сохранить жизнь ему и его семьи. Но Максим Владимирович был непреклонен. К своим врагам он не знал жалости, как и не отличался щедростью и радушием для своих подданных.

Где же он допустил ключевую ошибку? Почему народ ополчился на него? Разве Первый Помощник не докладывал ему вести о "сытом и довольном народе"? Разве при Максиме Владимировиче народ Носдора не жил счастливее, чем когда-либо? Он построил много университетов, снизил налоги горожан и крестьян, устраивал пышные пиры для бедняков на День Знамения. Так где же он оступился? Где он свернул не туда?

– Ты размяк, царь, – раздался голос позади. От чего Максим даже вздрогнул.

Он обернулся.

Перед ним стоял…

Его двойник.

Тень падала на его лицо, закрывая глаза. Но Максим видел, что его двойник ехидно скалился.

Ему это не нравилось.

– Да, царь, ты стал слишком слабым, – хихикнул двойник, – а народ всегда презирает слабого правителя. И знает, когда нужно ударить, чтобы отобрать власть.

Двойник вышел на свет.

На месте глаз у него зияли две кровавые дыры.

С губ Максима сорвался едва слышный стон.

– И теперь ты лишишься всего.

Двойник пошел прямо на Максима. Коснулся его груди в тот же миг, как в покои царя ворвалась разъяренная вооруженная толпа.

Какова цена счастья?

I

Король поправил прядь волос, упавшую дочери на глаза и поцеловал девочку в лоб. У нее по-прежнему был жар. Король перепробовал все известные способы, прибегнув к помощи десятка лучших лекарей во всем Астарисе. Ни одно лекарство не могло спасти ее.

Теперь остался последний способ. У девочки есть лишь один шанс на спасение.

– Засыпай, дорогая, – улыбнулся Зерин Наторис, – папа скоро вернется. Грядущий рассвет мы встретим вместе с тобой. Я обещаю.

Зерин Наторис, король Литорнеда, Ониксового Государства, взял лучину с прикроватной тумбочки своей пятилетней дочери, принцессы Эвенции, и вышел в коридор.

Этой ночью он исправит свою ошибку. Этой ночью король Наторис либо спасет свою дочь от неминуемой гибели и лишится власти короля и всех богатств, либо позволит дочери умереть и потеряет самое дорогое сокровище на свете.

К счастью, свой выбор он уже сделал.

II

Двое здоровенных бугаев выволокли худющего, истекающего кровью парнишку на улицу, и бросили в самую грязь. Из дверей вышел высокий бородатый мужчина в замызганном переднике, и наклонился над Зерином Наторисом.

– Если увижу тебя здесь еще раз, ворюга паршивый, – прошипел хозяин лавки, плюнув Зерину в лицо, – то так легко ты не отделаешься.

Бородач пнул юношу под дых, и жестом позвал громил за собой.

Зерин Наторис, двадцати двух летний сирота, изнывая от боли во всем теле, кое-как поднялся на ноги и тыльной стороной руки вытер грязь с лица. Он взглянул на двери лавки старьевщика, и крепко сжал кулаки. На какую-то долю секунды он хотел ворваться внутрь и свести счеты с этими упырями. Но порыв безотчетной ярости прошел довольно скоро. Зерин прекрасно понимал, что расклад не в его пользу. Сопротивление было бесполезно.

Зерин Наторис подобрал свою шляпу, отряхнул ее от грязи и крови, и поплелся прочь. Но куда ему было идти? В этом городе у него не было ни родных, ни знакомых, у кого бы он мог переночевать.

И зачем он только продал свою ферму? Тоже мне, попробовал себе жизнь в большом мире… Тогда он думал, что рожден для чего-то большего, чем прозябать на ферме своего покойного дяди. Оглядываясь на несколько месяцев назад и, зная, чем для него обернется такая авантюра, поступил бы он также снова?

Наверное, на этот вопрос Зерин не смог бы ответить даже себе.

Но в глубине души юноша был счастлив, что не побоялся и рискнул. Хотя, возможно, в этой жизни он рисковал слишком часто, действовал слепо и безрассудно, вот и поплатился.

Это ж надо было профукать три сотни триплей в карты…

Но теперь поздно себя корить. В этом городе он уже заработал себе скверную репутацию. В Огернесе ему делать больше нечего, и чем раньше он отсюда уберется, тем больше шансов остаться в живых.

Вот только поесть бы чего…

Зерин Наторис скорчился от голодных спазмов животе, и чуть было не завопил от боли. Сколько суток он уже не ел? Двое? Трое? А велика ли разница? Долго он все равно не протянет, ведь…

Размышления Зерина прервал странный грохот за поворотом. Черноволосый юноша замер, и огляделся по сторонам. Высоко в небе светила полная луна. Ее завораживающий свет нарушал незыблемую темноту этой призрачной ночи.

Зерин сглотнул, прислушиваясь к малейшему шороху. Где-то вдалеке из таверны раздавались веселые крики пьянчуг. Какое-то время Зерин еще стоял на месте, как завороженный, но скоро сам усмехнулся своему страху, покачал головой и продолжил спускаться по улице.

Однако через минуту грохот повторился, и в следующий миг со всех сторон заискрился ослепляющий свет. Зерин прикрыл глаза ладонью, и попятился назад.

Перед юношей образовался тонкий невысокий силуэт.

Зерин буквально врос в землю, не в силах шевельнуться. Ледяной ужас пробрал его до самых костей.

Невысокий человечек вышел на тропинку, освещаемую тусклым лунным светом. Перед Зерином Наторисом оказался бледным худощавый мужчина в дорожном плаще. Незнакомец вприпрыжку подскочил к Зерину, и вежливо поклонился. Его губы растянулись в широкую ухмылку, от которой Зерину сделалось совсем не по себе.

– Добрый вечер, – мелодично растягивая слова, проговорил коротышка, – на редкость дивный вечерок, не находите?

Хватая ртом воздух, Зерин широко раскрыл челюсть, и даже попытался что-то сказать.

– Я… да…но вы…

Незнакомец махнул рукой, и ловко прошмыгнул сквозь Зерина. За считанную секунду он оказался позади него.

Зерин резко обернулся, но коротышка снова пропал. Юноша долго оглядывался по сторонам, но незнакомец будто бы под землю провалился. Зерин Наторис хлопнул себя по щекам.

– Да что же тут тво…

Зерин не успел договорить, ощутив, как что-то твердое ударилось об его затылок. Юноша обернулся, и поднял с земли кусок сыра.

– Да не боись ты, – произнес откуда-то из темноты певучий голос коротышки, – только сегодня утром с королевского стола стибрил.

Зерин понюхал кусок сыра, и, недолго думая, тут же откусил.

– Вот это правильно, – проговорил появившийся в метре от Зерина коротышка. Прожевав кусок колбасы, он добавил, – хочешь есть королевскую еду каждый день?

Облизнув пальцы от сыра, Зерин Наторис непонимающе уставился на ухмыляющегося коротышку.

– То есть как это? – вопросил он, – ты можешь устроить меня на кухню короля? Или…

Незнакомец стукнул себя по лбу, и покачал головой. Его лицо буквально исказилось от гнева.

– Всегда одно и тоже, – вздохнул он, – почему же вы так туго соображаете?

– Да кто ты такой? – Зерин сложил руки на груди, и встал в позу. Грубый тон карлика начинал выводить его из себя.

– Ладно, – сказал незнакомец, – попробуем по-другому.

Коротышка хлопнул в ладоши, и в следующий миг они оказались в просторной парадной избы. Стены помещения были увешаны дорогими гобеленами с изображениями сцен битв, диковинных животных. Плитка на полу была уложена в причудливую мозаику.

Человечек сидел в изголовье длинного стола, ломившемся от обилия еды. В мгновение ока он опустошил целый штоф с вином, и с аппетитом набросился на куриную ножку.

Зерин Наторис не мог поверить в происходящее. Должно быть, это какой-то сон. Возможно, он не проснулся после той стычки в лавке старьевщика. Вот только, сон какой-то уж больно реалистичный…

– Да ты не стесняйся, – сквозь зубы проговорил коротышка, – налетай. Пока не остыло.

Перед Зерином материализовалась позолоченная тарелка, набитая запеченным кроликом, бобами, медовым пирогом и яблоками. От удивления юноша только захлопал глазами. Он поднял взгляд на уплетающего за обе щеки карлика, и тут внезапная боль снова пронзила живот. Не мешкая ни секунды, Зерин набросился на еду.

Коротышка довольно усмехнулся.

– Вот видишь, – сказал он, – и нечего тут бояться.

Пока Зерин причмокивал от удовольствия, поедая третий кусок медового пирога, коротышка соскочил со стола, и подошел к позолоченной картине с изображением какого-то короля.

Удовлетворив свой голод, Зерин облизнул пальцы, и подошел к коротышке.

– Как тебя зовут?

– Так ли это важно? – Проговорил карлик после недолгого молчания, – куда более важно то, чего ты больше всего желаешь.

Наступила гнетущая тишина. Зерин Наторис долго изучал черты молодого короля на фоне высокого замка со рвом. Возле короля стояла его супруга, державшая в руках новорожденного младенца. На их лицах застыли улыбки настоящего счастья. Того самого, какое не купишь ни за какие деньги.

Это счастье называется любовь.

– Почему ты помогаешь мне?

– Помогаю? – усмехнулся коротышка. Его глаза блеснули каким-то неестественным светом, – о нет, я делаю это не бесплатно. Свою цену ты заплатишь. В нужный час.

– Что ты предлагаешь?

– Я сделаю тебя королем могущественного государства. Ты никогда больше не будешь нуждаться ни в еде, ни в деньгах, и не будешь отказывать себе ни в каких удовольствиях, – коротышка помедлил, и как-то злобно захихикал, – взамен же я попрошу самую небольшую мелочь.

Зерин внимательно посмотрел на собеседника. Даже если учесть, что все происходящее - не сон, то что он потеряет, если согласится на предложение этого коротышки?

Ему больше нечего терять. В его жизни не осталось ничего, за что стоило бы бороться.

– Что за мелочь?

Коротышка подпрыгнул от восторга, и в его руках возникли перо и листок пергамента.

– То, что ты никогда не ожидал получить, но однажды обретя это, уже никогда не захочешь расстаться.

После нескольких секунд колебаний Зерин пожал плечами, и расписался на пергаменте. В следующий миг он почувствовал резкую боль в висках, перед глазами все поплыло, и он потерял сознание.

На следующее утро Зерин Наторис проснулся королем.

III

Отряд из шести рыцарей продвигался по разбитым улицам Огернеса. Покосившиеся разрушенные хижины кое-где еще полыхали после недавнего сражения. На улице не было видно ни души. Еще пару лет назад, один из самых богатых торговых городов Нижнего Астариса, сейчас выглядел покинутым и вымершим.

Зерин Наторис, Король Ониксового Государства, жестом остановил всадников, прислушиваясь к каждому шороху. Он спешился с коня, привязал Ветряного к коновязи. Гвардейцы короля последовали его примеру, и направились за ним.

Король был облачен в стеганую куртку, поверх которой была тяжелая кольчуга до самых колен. Он вытащил меч из ножен, и начал спускаться вниз по улице. Амолитовый камень, вкрапленный в эфес меча, блеснул на солнце.

Через несколько минут король снова остановился, и приказал гвардейцам встать в круг. Ошибки быть не могло. Он был на том же самом перекрестке, где пять лет назад обрел могущество, которое грозит отнять у него самое дорогое, что есть в его жизни. Но король Литорнеда не допустит этого. Он спасет свою дочь от гибели, чего бы это ему не стоило.

Сбившиеся в круг рыцари подняли мечи кверху, и встали в боевое положение. Долгое время ничего не происходило, но когда раздался приглушенный демонический хохоток, король Наторис понял, что не ошибся.

Это был он.

– Гвардейцы, приготовиться! – прокричал король, опустив забрало шлема.

Рыцари выставили мечи вперед, и приготовились к схватке.

В следующий миг раздался хлопок ладошек, и король Наторис оказался в просторной парадной избы перед позолоченным портретом короля. Это был его собственный портрет. Теперь в этом не было ни единого сомнения. Он был изображен вместе с семьей на фоне собственного замка. С одним только отличием. В руках его жены больше не было малышки. Не было их маленькой Эвенции.

От нахлынувшей ярости король сжал зубы, но только сейчас понял, что стоит в одной рваной рубахе. Ни меча, ни доспехов на нем больше не было.

– Хватит прятаться! – прокричал Зерин Наторис. Слова эхом пронеслись по опустевшему залу.

Зерин услышал ехидный смешок. Казалось, он раздавался сразу со всех сторон. Обернувшись, Зерин увидел перед собой коротышку в кожаном дорожном плаще.

– Вылечи мою дочь, чертов обманщик! Забери назад свое гребаное королевство и сокровища или мою собственную жизнь! Только не трогай мою семью! Вылечи Эвенцию!

Коротышка подпрыгнул на месте, цокнув каблуками сапог. Он сощурил свои маленькие хитренькие глазки, и ехидно хохотнув, достал из-за пазухи сверток пергамента. Он ткнул пальцем в подпись Зерина Наториса.

– Посмотри на себя глупец, ты и так уже больше не король! Нарушив пункт о повторном возвращении в мою обитель, ты сам лишил себя всех богатств. И с какой стати ты смеешь выдвигать мне требования? – Лицо карлика исказилось от гнева, – как ты смеешь обвинять меня во лжи? Я честно выполнил условия нашего договора, когда ты нарушил все, что только можно! Ты не справился с собственной жадностью и алчностью, и смеешь обвинять меня? Я спас тебя от голода и нищеты! Ты должен быть благодарен мне!

Лицо Зерина Наториса исказила гримаса самого настоящего безумия.

– Я?! Благодарен тебе?! – завопил Зерин.

Не помня себя от гнева, он кинулся в сторону карлика. Зерин практически уже схватил паршивца, как тот внезапно исчез, и Наторис повалился лицом в грязь.

Он скорчился от сильного удара под дых, и закашлялся.

Черноволосый, истекающий кровью юноша, обернулся вслед удаляющейся троице: двум здоровенным бугаям и бородатому хозяину лавки.

Зерин Наторис повалился на спину, и залился в безумном хохоте.

Фанат

На протяжении всей своей сознательной жизни я слушал «QUEEN». В школе, в университете, и будучи взрослым. Эта группа была со мной всю жизнь. Вот уж действительно – испытание временем было пройдено на все сто.

Услышав в совсем еще новом возрасте «Bohemian Rhapsody» и «We are the champions», «QUEEN» навсегда запали мне в душу. Не знаю, сколько раз я переслушивал каждую из их песен. Десятки… нет, сотни тысяч раз.

А, быть может, и больше.

Если вы спросите, чем же так сильно мне полюбилась эта группа, то я могу дать вам развернутый ответ, проговорив несколько часов.

Но сейчас у меня осталось не так-то и много времени, поэтому буду краток.

«QUEEN» были для меня всем. Каждый из членов группы был по-своему великолепен. Это действительно нечто редкое. Каждый из «великолепной четверки» дополнял друг друга. Великолепный гитарист Брайан Мэй, изумительный барабанщик Роджер Тейлор, и, конечно же, скромняга Джон Дикон, написавший одну из моих любимых композиций группы – «Spread Your Wings».

Да, каждый из группы был по-своему прекрасен.

Но не стану скрывать, что именно Фредди Меркьюри стал для меня самым настоящим кумиром. И дело здесь было не только в его великолепнейшем голосе. Я раз за разом прокручивал записи с концертов группы, и постоянно восхищался его харизмой. Невероятная энергетика, феноменальная связь с аудиторией. Одним своим сногсшибательным взглядом старина Фредди мог загипнотизировать стотысячный стадион.

Такие личности рождаются раз в столетие.

Фредди Меркьюри стал для меня самым настоящим духовным наставником. Слушая «Love of my life» в его исполнении я каждый раз грустил, вспоминая гибель моей жены в автокатастрофе. И именно эта песня помогла мне пережить утрату, не сойти с ума, и найти новый смысл в жизни.

А, включая «Who wants to live forever», я каждый раз вспоминал о своих родителях. И благодарил судьбу за каждое Рождество, которое я еще мог провести вместе с ними.

«Teo torriatte» научила меня ни о чем не жалеть, и наслаждаться каждым мигом. Моя жена была японкой, поэтому эта песня особенно запала ей в душу.

Я зарабатываю себе на жизнь писательством, и каждый раз, заканчивая очередную книгу, включаю «We are the champions». Это стало своего рода неотъемлемой традицией в моем творчестве.

В каждой из композиций «QUEEN» я нашел для себя нечто родное, откликающееся в моей душе. Слушая их песни, я переносился в какой-то совершенно иной мир.

Я испытывал поистине непередаваемые эмоции. Смесь любви, счастья, грусти и надежды.

И каждый раз, когда я смотрел на записи концертов группы, и камера оператора улавливала заполненный до отказа стотысячный стадион «Wembley», я не мог представить, насколько счастливыми были люди, вживую побывавшие на выступлении «QUEEN».

Догадывались ли они в тот миг, насколько великие люди перед ними выступали?

Думаю, да.

Они прекрасно это знали.

Я всю жизнь мечтал побывать на концерте в полном составе группы, включая феноменального Фредди. Да, возможно, вы примите меня за самого настоящего безумца. Быть может, так оно и было. Но я всей душой жаждал испытать все те эмоции фанатов, воочию увидев любимую группу. Группу, значившую для меня так много.

К сожалению, не все мечты сбываются.

По крайней мере, так я думал всю жизнь.

Но одним предрождественским вечером, когда я поднял взгляд на раздвоенный хвост пролетающей кометы на ночном небе, я загадал желание.

Я думаю, вы уже догадались, о чем оно было.

Всю свою жизнь я не был суеверным человеком. Агностицизм наиболее точно выражал мои взгляды на мир. Но то, что произошло дальше, до сих пор кажется мне лишь изумительным сном.

Тем вечером, когда я уже улегся в постель, во входную дверь постучался незнакомый старик. Он был в поношенной серой рясе с заплатками и капюшоном на голове. Впалые щеки, морщины по всему лицу. Я никогда прежде его не встречал. Было в нем что-то такое, отчего до жути сковывалось все нутро.

Но в тот вечер на улице стоял ужасный мороз, да и к тому же, на носу был священный праздник. Рождество. Так что я просто не мог оставить его мерзнуть снаружи.

Я пригласил его в дом, и старик даже не стал отнекиваться. Ну еще бы. Он и так уже весь дрожал.

Накормив его остатками спагетти с фрикадельками, мы выпили по бокалу красного вина, и проговорили до двух часов ночи. Мы трепались обо всем на свете. Старик рассказывал мне о тонкостях охоты на оленей, о красотах Исландии и даже поведал рецепт идеального какао.

– Никакого сахара, и всего одна щепотка корицы, – подмигнув, сказал старик с добродушной улыбкой.

Наверное, мы проговорили бы так до самого утра, если бы старик внезапно не поднялся на ноги. Поблагодарив меня за гостеприимство, он раскланялся и направился к выходу. На все мои уговоры остаться на ночёвку, он ответил решительным отказом.

Уже у самой двери, старик резко обернулся и с легкой улыбкой на губах спросил:

– Чего ты желаешь больше всего?

На какую-то долю секунды я впал в ступор. Столь неожиданный вопрос просто выбил меня из колеи. Вглядевшись мне прямо в глаза, старик довольно закивал и широко улыбнулся:

– Можешь не отвечать, – просипел он, – ещё раз спасибо за твою доброту.

Проводив старика, и, улёгшись, наконец, в постель, я ещё долгое время не мог заснуть. Неожиданный визит столь странного гостя никак не давал мне покоя. А особенно – его вопрос о том, «чего я желаю». Ведь всего за час до прихода старика я загадал желание, глядя на комету.

Что это было? Простая случайность?

После пережитого я бы уже не был так уверен.

Беспокойно проворочавшись без сна ещё какое-то время, я наконец-то заснул.

После гибели моей жены мне ничего не снилось. За три года ни единого сна.

Но этой ночью все изменилось.

Я раскрыл глаза от громоподобного рева гитары.

Вместо своей спальни я оказался на стадионе «Wembley» в тот самый день – 11 июля 1986 года. Один из лучших концертов «QUEEN».

Я стоял среди бездонной толпы, неистово рукоплескавшей вышедшей на сцену «великолепной четверки». Фредди Меркьюри, в своей легендарной желтой куртке в стиле «милитари» уже вовсю зажигал толпу. Он носился по сцене, словно ураган.

Но я до сих пор не мог поверить в происходящее. Я щипал себя, шлепал по щекам, жмурился, пытаясь проснуться, но все было бесполезно.

В тот миг казалось, что все происходящее – наяву.

А, даже если это был столь долгожданный сон, мне было все равно. Когда Фредди, исполняя «Love of my life», начал жестами управлять стотысячной толпой, я начал подпевать вместе с остальными.

Внутри меня все сжалось. По моим щекам покатились слёзы. В тот миг я был самым счастливым человеком на свете.

По правую руку от меня стояла молодая пара. Широко улыбнувшись, черноволосая девушка протянула мне белый шарф с золотистой надписью “QUEEN”.

– Спасибо, – все, что я мог ответить в тот миг. Но, кажется девушка меня уже не слышала, потому что на сцене заиграла «Bohemian Rhapsody».

Полтора часа концерта пронеслись для меня всего за пару минут.

Когда заиграл гимн Великобритании, и Фредди Меркьюри вышел на сцену, облачившись в красную королевскую мантию и корону, я был готов поклясться, что он посмотрел прямо на меня.

Я был готов разрыдаться от обуревающих меня чувств, но уже в следующий миг я проснулся.

Учащенно дыша, я лежал в кровати своей спальни. С меня градом струился пот. Пижама промокла насквозь, сердце в груди бешено стучало.

За окном уже занимался рассвет.

Вы не можете себе представить, насколько разочарованным я был в тот миг. Как будто меня вырвали из самого счастливого момента жизни, не считая встречи с моей женой.

Но в ту же секунду я понимал, что это был один из самых счастливых снов в моей жизни.

Потихоньку придя в себя, я встал с постели, и только в тот момент заметил, что в руках я сжимал шарф.

Тот самый белый шарф с золотистой надписью «QUEEN».

***

С того загадочного и незабываемого вечера прошло уже два года. Но я до сих пор не знаю, что это было.

У меня было несколько шарфов с эмблемой группы, но белого с золотистой надписью – я никогда не покупал.

Я никому не рассказывал о произошедшем.

Да и зачем? Никто мне не поверит. Да ещё и сочтут сумасшедшим, ведь мои друзья и так знали, насколько я был одержим «QUEEN».

Два дня назад зайдя в минимаркет за чипсами, я встретил того самого старика, навестившего меня загадочным предрождественским вечером.

Он ничего мне не сказал. Лишь улыбнулся своей скромной добродушной улыбкой, и сдержанно кивнул.

Не знаю, кем он был, и как провернул подобный трюк. Быть может, это был просто самый реалистичный сон в моей жизни.

Но белый шарф с золотистой надписью «QUEEN» уже два года висит над портретом моей жены.

Грезы о доме

Кэйден хлопнул в ладоши, и яркий белый свет в комнате погас, сменившись мягким флуоресцентным сиянием бирюзового цвета. Оно не резало глаза и не отбрасывало резких теней – инженеры Кольца давно научились имитировать сумерки, какими их помнили лишь по архивам. Из встроенных в стены динамиков разлились звуки леса: протяжный свист оленя, редкий и осторожный, щебетание птиц, словно скрытых листвой, и ровный, почти медитативный шум ручья, катящегося по камням.

Кэйден подкатил кресло к рабочему столу. Колеса мягко прошуршали по синтетическому полу – материалу, который должен был напоминать древесину, но никогда ею не был. Юноша провел пальцем по сенсорной панели, и пространство перед ним наполнилось изображениями.

Сначала – альпийские луга. Высокая трава, колышущаяся под ветром, россыпь полевых цветов, небо, уходящее в бесконечность. Потом – фьорды Норвегии: суровые, величественные, с зеркальной водой, в которой отражались скалы. Кадры сменяли друг друга плавно, без резких переходов.

Затем пошла нарезка «семи чудес света» Старой Земли. Поражающая воображение Пирамида Хеопса, величественный Колосс Родосский и прочие удивительные сооружения архитектуры.

Кэйден смотрел молча. Он знал эти образы почти наизусть, но каждый раз они вызывали одно и то же чувство – тихое, давящее под ребрами. Словно он вспоминал нечто, чего никогда не видел. Но всегда тяготел к этому.

Он переключил режим. Пошел документальный фильм о пчелах. Камеры показывали их крупным планом: мохнатые тела, покрытые пыльцой, и, конечно же, ульи, словно миниатюрные человеческие домишки. Закадровый голос говорил о хрупкости экосистем, о том, как исчезновение одного вида тянет за собой цепочку катастроф. Кэйден слушал вполуха, но почему-то именно этот фильм он включал особенно часто. Возможно, потому что в нем Земля казалась не величественной, а уязвимой. Как любой человек. И это было интересно.

Следующим был футбол.

«Реал Мадрид» – «Барселона». Архивная запись, отреставрированная до идеала. Рев многотысячной толпы оглушал даже через фильтры динамиков. Игроки двигались по полю легко, как будто гравитация там была иной. Не такой, как на Кольце. Красивые комбинации, точные передачи, голы, после которых стадион взрывался ликованием. Кэйден поймал себя на том, что хотел бы попробовать сыграть в эту игру. Да, это было бы славно…

Он вскрыл пачку «Чрингис» – кукурузных палочек со вкусом чего-то, что по описаниям должно было напоминать сыр, – закинул пару в рот и откинулся на спинку кресла. В такие моменты Кольцо переставало быть тюрьмой. Оно становилось просто местом, откуда можно наблюдать за чужой, давно законченной жизнью.

К половине второго ночи он закончил просмотр «Титаника». В шестой раз. И, наверное, он мог бы посмотреть его от первой до последней минуты, по меньшей мере, еще столько же.

Как всегда, фильм не отпустил его сразу. Кэйден сидел в тишине, позволяя финальным титрам раствориться в темноте комнаты. Каждый раз при просмотре этого фильма он находил для себя что-то новое. И с удивлением для самого себя отметил, что в самом юном возрасте его интересовала лишь та часть, где уже происходит само затопление исполинского судна. Однако, чем старше он становился, тем сильнее его стали интересовать совсем другие вещи. Все больше и больше внимания Кэйден начинал уделять каким-то бытовым мелочам: детали одежды пассажиров, их беседы, проблема социального неравенства и, конечно же, бессмертная тема любви. На взгляд Кэйдена, самого сильного чувства на свете.

Наручные часы пискнули.

НАРУШЕН РЕЖИМ СНА

Юноша покачал головой, и растянулся на кресле. Раздался характерный хруст позвонков. Он бросил пачку съеденных «Чрингис» и банку содового молока в урну, и рухнул на кровать. Кэйден хлопнул в ладоши еще раз, и в центре комнаты всплыло голографическое изображение – медленно вращающаяся сине-зеленая сфера. Континенты, океаны, облачные завихрения.

Земля.

Он смотрел на нее долго.

Прошло уже триста лет с тех пор, как человечество покинуло свой родной дом. За это время исчезли государства, языки смешались, религии превратились в философские кружки, а сама планета стала легендой, далеким мифом, не более того. Но глядя на эту голограмму, Кэйден ясно понимал: сколько бы поколений не прошло, Земля не перестанет быть его домом.

Настоящим домом.

И, пожалуй, он сделал бы все возможное, чтобы однажды увидеть ее не в виде проекции, а настоящей – с ветром, бьющим в лицо, почвой под ногами и небом, которое не выключается по расписанию.

Зачем они вернулись?

Люди годами ждали первого контакта с внеземной цивилизацией. Величайшие фантасты создавали грандиозные романы о нашествиях марсиан или удивительных путешествиях по далеким галактикам, в Голливуде снимали бесчисленное множество фильмов о встрече землян с инородной формой жизни. Словом, мы так долго стремились поскорее встретиться с представителем другой планеты, что к середине двадцать первого века этот пыл заметно поубавился.

И в тот день, когда Они наконец-то посетили Землю, большинство из нас поначалу не придали этому никакого значения. Безусловно, свою роль здесь сыграло пресыщение «инопланетной тематикой». Газетные заголовки и ленты социальных сетей постоянно пестрили новостями о том, что очередной очевидец НЛО из Канзаса или Далласа увидел, как над его домом на короткий миг зависла летающая тарелка, но он пребывал в таком шоке, что даже не успел достать камеру.

А если кому-то и удавалось заснять появление НЛО, то качество видео всегда было хуже некуда.

Чего уж тут удивляться, что и в тот день, 22.11.2059 года, практически никто не воспринял всерьез сообщения о нависшем над Малагой конусообразном объекте.

Но когда подобные сообщения стали появляться по всей планете, отрицать очевидное стало невозможно.

Началась масштабная паника.

Как сейчас помню, возвращаясь вечером с работы, я попал в жуткую пробку при въезде на мост, и битых полтора часа слушал новостную радиостанцию. Какой-то физик-теоретик из университета Праги около получаса доказывал, что эти объекты – не более, чем новейшие разработки американцев или русских.

В первые часы Пришествия среди людей было много тех, кто придерживался схожих взглядов. Однако совсем скоро этот миф развеялся.

К концу 22.11.2059 над поверхностью разных точек планеты в воздухе висело ровно тридцать конусообразных объектов. Главы правительств ломали голову, какому государству принадлежат эти технологии, и уже начинали проводить мобилизацию войск для ответного удара. Кто-то в страхе ядерной войны скрывался в бункерах, готовил запасы продуктов, а иные и вовсе закрылись по домам, строча безумные теории заговора в социальных сетях.

А затем, в какой-то миг по середине этих конусовидных штуковин раздвинулись пластины, и в воздухе спроецировались голографические изображения. Это были кадры миллионов лет эволюции Земли, с самого ее образования. Причем кадры настолько подлинные и достоверные, что можно было подумать, их снимали вживую непосредственные свидетели происходящего.

Кем бы ни были эти пришельцы, но они знали о нас буквально все. На голографических изображениях проскальзывали значимые в истории планеты события: строительство египетских пирамид, Троянская война, возведение Великой Китайской стены, строительство Афинского Акрополя, марширующие ряды крестоносцев к стенам Константинополя, сражения Второй Мировой Войны, калейдоскоп из бесчисленного множества произведений живописи от «Мона Лизы» до «Вавилонской Башни»…

Весь мир наблюдал за этим зрелищем, затаив дыхание.

Люди терялись в догадках, с какой целью пришельцы нам это показывают. В тот миг я сразу же подумал, что, демонстрируя войны, они хотят указать нам на наше несовершенство и ошибки. А для чего показывают признанные шедевры великих мастеров? Быть может, тем самым выражают своё восхищение?

Это представление продолжалось на протяжении целого дня. Я помню, как сидя в баре, толпа выпивох строили свои безумные теории и догадки на этот счёт. В общем-то, именно этим мы продолжаем заниматься и по сей день.

Ведь Они ушли также неожиданно, как и пришли. В один миг экраны на конусовидных кораблях погасли, и они все, как один, взметнули в небо.

И не возвращались целых двадцать лет.

До сегодняшнего дня.

И самый главный вопрос, который должен себе задать каждый из нас, зачем они вернулись?

Двойник

Я просыпаюсь от пронзительного женского крика. Обвожу взглядом свою комнату. Никого. Сразу же вспоминаю, что на корабле нет женщин. Тяжело вздыхаю, понимая, что, скорее всего, мне снова приснился кошмар. В последнее время они тревожат меня все чаще. Надеваю рубашку, подхожу к умывальнику, и всматриваюсь в свое отражение. Громадные темно-синие кровоподтеки под глазами наглядно свидетельствуют о моих проблемах со сном.

Умываюсь, принимаю холодный душ. Поток ледяной воды придает небольшой заряд бодрости, но это ненадолго. Залпом выпиваю чашку кофе, и успеваю проглотить сырный крекер, прежде чем ощущаю, что в комнате слишком жарко.

Но в чем причина?

Кондиционеры должны работать исправно. Перед вылетом с Эбиториуса их работу проверяли несколько раз, да и еще вчера вечером все было в порядке.

Я подхожу к прикроватной тумбочке, на которой лежит ремень с моим снаряжением: рация внутреннего действия для связи с экипажем корабля, электрошокер, и карманный фонарик. Опоясав себя ремнем, я включаю рацию, и пытаюсь выйти на связь с механиком. Молчание. Направляюсь в сторону выхода. Прислоняю ключ-карту к терминалу. На экране загорается зеленый свет, и дверь открывается.

В коридоре стоит гробовая тишина.

Никто из членов экипажа корабля не выходит на связь. Не считая меня, с Эбиториуса вылетело шестеро: медик, двое инженеров, механик, штурман, мой давний знакомый Миллсон Трент, ученый-исследователь и десантник. Максимальная вместимость «Спектатора» не превышает тридцати человек.

Наша миссия заключается в срочной эвакуации первой группы колонистов с планеты Лейдрис. Два дня назад мы получили сигнал бедствия с их колониальной станции. Но поначалу мы не предали этому должного внимания. Первоочередные задачи лежали в другом секторе. Однако на следующий день с Лейдриса пришло тревожное видеосообщение, после которого Совет незамедлительно выделил средства для нашего отлета. На видео один из биологов успел рассказать о вирусе, поразившем всех поселенцев. Он поведал нам о том, что из тридцати членов колониальной команды в живых осталось только семеро, двое из которых были также поражены этим вирусом, и вряд ли продержатся в живых слишком долго. По ориентировочным сведениям, мы должны будем прибыть на Лейдрис через день. Однако складывая все возможные варианты исхода событий, я подозреваю, что нам не удастся прибыть вовремя, и хоть кого-то спасти. Я очень сильно хочу ошибаться в своих выводах. Мы просто обязаны успеть.

Пройдя в вглубь коридора, я отмечаю, что люминесцентные лампы на стенах горят очень тускло. Более того, в рабочем состоянии всего две штуки. Включаю фонарик. Ситуация с температурой в коридоре ничем не лучше, чем в комнате. На корабле серьезные проблемы с вентиляцией. Стоит невыносимая жара. Тыльной стороной ладони вытираю капающий со лба пот. Дышать становиться все труднее. Помимо этого, в ноздри врезается мерзкое зловоние. Во рту чувствуется омерзительный горький привкус.

«Что же здесь происходит?».

Я ощущаю, как чувство тревоги окутывает меня все сильнее с каждым пройденным метром.

«Главное не поддаваться панике. Происходящему здесь есть разумное объяснение. Наверняка кто-то из ребят перед вчерашним отбоем забыл проверить исправность генератора. Несколько часов мы гнали корабль на предельной скорости, вот он и накрылся».

Составляя последовательную цепочку произошедших событий, мне удается на какое-то время себя успокоить.

Мои размышления прерывает темно-бордовый след, начинающийся из каюты штурмана. По телу пробегают мурашки. Мое сердце колотится в бешеном темпе, кровь пульсирует в висках. Ледяной холод сковывает все тело. С минуту я стою как вкопанный, не в силах шевельнуться. Я стискиваю зубы, вспоминая условия экспедиции. Да, сейчас я сильно жалею, что легко подписался под тем дурацким пунктом, позволяющим взять огнестрельное оружие только десантнику, Арлину Престеру. Гребаный Совет.

Но выхода не было. Я достаю электрошокер из кобуры. Превозмогая окутывающий меня страх, на ватных ногах продвигаюсь в сторону каюты. Чем ближе я к ней подхожу, тем отчетливее слышится странный лязгающий звук. Не могу его ни с чем сравнить. Никогда не слышал ничего подобного.

Автоматические двери каюты Миллсона Трента пытаются закрыться, но им что-то мешает. Подойдя ближе, я с ужасом осознаю, в чем дело. Сначала моему взору предстают выпирающие из комнаты Миллсона ступни. Не в силах устоять на ногах, облокачиваюсь ладонью о стену. Содержимое желудка оказывается на полу. Голова неимоверно раскалывается, как будто ее сверлят изнутри.

Нужно… мне срочно нужно присесть…

Все еще не в силах принять увиденный кошмар, я дрожащими пальцами включаю рацию, и снова пытаюсь выйти на связь хоть с кем-нибудь из экипажа. По-прежнему тишина. Стиснув зубы, я встаю на ноги и вплотную подхожу к каюте Миллсона.

Двери продолжают стучаться о…о тело… тело… боже… я даже не могу точно сказать, кто передо мной лежит. Нагое обезглавленное тело может принадлежать буквально кому угодно. Внимательно присмотревшись, я точно убеждаюсь, что это не старина Миллсон. У того была выбита красная виверна на левом плече.

Из зияющей дыры продолжает сочиться темно-красная жидкость. Это произошло совсем недавно.

– ШИК-ШИК-ШИК!

Боже! Снова этот звук!

Я дергаюсь с места, но поскользнувшись, падаю на спину, и отползаю к стене. Больше не в силах сдерживаться, я снимаю шокер с предохранителя, (ИДИОТ, РАЗВЕ ОН ПОМОЖЕТ?) и ору во всю глотку:

– Я найду тебя, тварь! Ты ответишь за это! – Замерев на месте, я прислушиваюсь к каждому шороху. Зловещая тишина.

Эта мразь играет со мной.

Находясь в неописуемом шоке и ужасе, я поначалу не заметил странную деталь. Из шеи бедолаги помимо крови вытекает ярко-бирюзовая субстанция. Источник тошнотворного зловония найден. Я перешагиваю через тело погибшего товарища, и подхожу к стойке с колбами и реактивами. Натягиваю нитриловые перчатки, надеваю защитную маску. Немного поколебавшись, беру образец мерзкой жидкости. Если мне удастся выбраться из этого кошмара, я должен буду выяснить, что же за тварь это сотворила.

Внезапно в дальнем конце коридора раздается неистовый топот. Первое, что подбрасывает мне воображение, как ко мне приближается разъяренное стадо быков или гиппопотамов. Именно так лучше всего можно описать надвигающийся звук. С каждым мгновением топот становится все сильнее и отчетливее. Забившись в угол комнаты, я направляю оружие (БОЖЕ, ДА ЭТОЙ ИГРУШКОЙ ДАЖЕ ЧЕЛОВЕКА НЕ УБИТЬ) в сторону дверного проема. Когда казалось, что источник ужасающего топота уже настиг меня, все сразу же прекратилось.

Я не сразу же решаюсь выйти в коридор. Пару минут прислушиваюсь к каждому шороху. Мне остается только один выход из этой гребаной ситуации. Я должен попасть на капитанский мостик, и оттуда послать сигнал бедствия. Ни медля ни секунды, собираю последние силы в кулак, и выглядываю наружу.

Смотрю по сторонам. Никого.

Я срываюсь к мостику с бешеной скоростью. Пробегаю пару метров, и с удивлением осознаю, что меня никто не преследует. Подбегаю к лифту. Разумеется, не работает. Мне же лучше. Я мчусь к лестнице, и через полминуты оказываюсь на втором уровне.

В конце коридора уже показывается спасительная дверь, как вдруг все зримое пространство сотрясается от ужасающего топота.

«БОЖЕ, КОГДА ЭТО ПРЕКРАТИТСЯ?»

Я никак не могу понять, откуда конкретно исходит этот кошмарный звук. Кажется, что он исходит сразу отовсюду. Еще никогда в жизни я не бегал так быстро. Ощущаю, что тварь уже настигает меня, но я успеваю. Прислоняю ключ-карту к терминалу. Он с писком открывается, и я влетаю в каюту.

Без малейших промедлений, решаюсь на самые крайние меры. Если все остальные члены экипажа погибли, то уже не имеет значения, что случится со мной. Я не смогу добраться до спасательной капсулы, но могу выслать на Эбиториус образец этой смердящей жидкости. Ввожу код на терминале. Экстренный код, запирающий дверь изнутри и снаружи. Теперь я не смогу открыть ее даже своим ключом. Но что более важно, ни разрыв гранаты, ни танковый выстрел не смогут пробить дверь из периолита.

Сокрушительный топот становится все отчетливее. Подбежав к приборной панели, я вскрикиваю, и ударяю по ней кулаком. Все оборудование вышло из строя.

«НУ А ТЕПЕРЬ-ТО ЧТО?»

Я не могу ни отправить сообщение о помощи, ни выслать капсулу. Перевожу взгляд к углу комнаты. Меня охватывает полное отчаяние.

Я сам загнал себя в ловушку. Эта мразь позволила мне добежать сюда. Она хотела этого. Я оказался в помещении, единственным выходом из которого была вентиляция. Меня захлестывает волна почти безумного, непе­ре­даваемого страха.

Тварь уже двигается ко мне по вентиляционной трубе. Шум усиливается. Оно приближается.

Я безнадежно отбрасываю шокер в сторону, и забиваюсь в угол комнаты. По моим щекам текут слезы. Топот уже совсем близко. Мерзкое тошнотворное зловоние заполняет все помещение. Остатки завтрака подступают к горлу. Мой язык пропитался этим омерзительным привкусом горечи.

Подняв голову, я различаю силуэт в вентиляционной шахте. Человеческий силуэт. Я не имею ни малейшего представления, как он смог так ловко и молниеносно передвигаться по вентиляции.

Это человек (УВЕРЕН?) моего роста и телосложения, и когда он вышел из тени, я понял, что это... это был я. На меня уставились свирепые нечеловеческие глаза.

– Что…что… ты такое?..

Двойник расплылся в жуткой отвратительной улыбке, после чего осклабил огромные звериные клыки.

Оно залилось чудовищным, демоническим смехом, и бросило мне в ноги бластер. Бластер Арлина Престера. Ни секунды не раздумывая, я вцепляюсь в него и спускаю курок. Двойной выстрел поражает грудь этой мрази.

Но тварь даже не пошатнулась. Я почувствовал жгучую боль в груди. Оно подходит ко мне ближе, выдавливая из себя звериный оскал.

Опустив взгляд, я все понял. О да, я смог попасть в двойника. Убив, при этом только самого себя.

Гордыня

Гул стоял над Сардоном. Не голос человеческий и не рев звериный, а нечто иное – словно дрожала сама реальность. Город, что был создан для вечности, начал рушиться.

Строители Сардонской башни были люди горделивые, охваченные жаждой небес. Они возводили стены с одной только мыслью: их творение должно коснуться небесного свода.

Но вот, в день триумфа, в миг, когда первый человек поднялся на вершину великого строения, небеса, мрачные и неподвижные, разверзлись. Тьма низверглась на них. Люди, что минуту назад понимали друг друга, вдруг обратились в чужаков.

– Брат, подай мне кирпич! – Крикнул один.

Но из уст его вырвался лишь квакающий звук. Другой, услышав его, схватился за голову, издав вопль безумия. Руки метались, жесты становились карикатурными, словно отраженными в сломанном зеркале. Взгляд первого человека был полон ужаса – он увидел, как его товарищ вдруг исчезает, сливаясь с тенями зданий. Другой бросился бежать, но в следующую секунду оказался на крыше, не зная, как туда попал. Пространство играло с ними, изгибаясь в причудливых формах. Башня, что стремилась ввысь, вдруг покатилась волнами, растворяясь в воздухе.

Когда всё закончилось, осталась только пустота. Сардон пал.

Чужой среди землян

Стеймар медленно разомкнул веки. Голова ужасно раскалывалась, в ушах не стихал оглушающий свист. Он устремился встать, но попытка не увенчалась успехом. Ноги словно одеревенели, и не желали слушаться. Стеймар стиснул зубы и, превозмогая боль в пояснице, отполз назад. Уткнувшись во что-то твердое, он отдышался, и огляделся по сторонам.

Где-то вдалеке раздавались веселые крики и удивительная в своей беспорядочности музыка.

«Как странно, – подумал Стеймар, – до чего несуразные мелодии. Никогда не слышал подобного раньше… – он поднял взгляд на огромный рекламный плакат, и на какую-то секунду перестал отдавать себе отчет в происходящем, – Боже…неужели это..?»

Резкая боль в висках мешала думать. Стеймар закрыл глаза и погрузился в небытие.

Когда Стеймар очнулся, он был все на том же месте. Мужчина с облегчением обнаружил, что головная боль прошла. На горизонте медленно поднимался желтый гигант. Яркие солнечные лучи приятно защекотали кожу. В ногах закололо, и Стеймар благоговейно улыбнулся. Круговыми движениями ладоней он начал растирать лодыжки и стопы.

Он поднял взгляд на догорающий столб дыма и уткнулся лицом в ладони. Память о событиях последних часов постепенно возвращалась к нему. Перед глазами всплывали яркие обрывочные кадры: вот он вылетает с Эклариуса с важной разведывательной миссией в поисках новой цивилизации, внезапно на панели управления появляется красный маячок, и Стеймар берет курс на эту планету. Затем все становится совсем расплывчато и туманно… сигнал тревоги… пронзительный вой сирены… яркая вспышка света, а затем…

…он очутился здесь.

Через несколько минут Стеймар поднялся на ноги и направился по тротуару вдоль дороги. Он с восхищением разглядывал исполинские бетонные сооружения, верхушки которых уходили в облака. Ничего подобного ему раньше не доводилось видеть… На Эклариусе привыкли строить маленькие уютные домики. На его родной планете оставляли больше места для посевов деревьев и растений. Здесь же на каждом шагу были бесконечные постройки и здания. Только сейчас Стеймар заметил, насколько тяжело ему дышать.

Он взглянул на показания агрометра на запястье, и обомлел. Слишком высокий уровень токсинов в воздухе… Как местные жители дышат этим..?

Внезапно из-за угла появился ревущий зверь с двумя яркими фонарями на морде. Стеймар зажмурился и отпрянул в сторону. Но жуткая ревущая штуковина даже не заметила его. Она молниеносно промчалась мимо и через пару секунд от нее остались лишь два маленьких красных огонька.

Не успел Стеймар прийти в себя, как сзади к нему обратились:

– Эй, глядите, что это с ним? Что это на тебе?

Стеймар не мог поверить своим глазам. На какое-то мгновение он замер, ошарашенно разглядывая стоящих перед ним субъектов. Стеймар широко улыбнулся и зашагал в их сторону. Он попытался придать своему лицу дружелюбный вид, и, махнув рукой в знак приветствия, поклонился.

– Приветствую! Не подскажите, на какой планете я оказался?

Толпа из шести молодых людей окружила Стеймара. Один из них подался вперёд, сделал глоток из бутылки, и разбил ее об асфальт. Его приятели весело загоготали. Сделав один шаг вперёд, парень пошатнулся и ткнул пальцем в Стеймара:

– Я задал тебе вопрос! Ты глухой что ли? – он сузил глаза, обглядывая Стеймара с головы до ног, – че это ты напялил на себя?

Стеймар озадаченно заморгал и дернул губами.

– Я...

Человек плюнул на асфальт и схватил Стеймара за воротник робы. Он уже занес кулак для удара, как вдруг вскрикнул и подался назад. Его глаза были распахнуты от удивления. Взявшие в круг Стеймара люди последовали его примеру и начали отступать.

– Какого черта он… – начал один из них, но споткнувшись, свалился на землю и закричал, – господи боже!

Только сейчас до Стеймара начало доходить, в чем была причина их удивления. Он внимательно присмотрелся к своим ладоням и кистям. Его кожа излучала легкое фиолетовое свечение.

– Что за урод!

– Нэйтан, сваливаем отсюда!

– Прошу вас…я…

Один из нападавших бросил бутылку в лицо Стеймара. Он хотел было закрыться руками, но не успел. Острая резкая боль скосила его, и Стеймар припал на колени. Пронзительные крики, уходящая из-под ног земля, восходящий на горизонте яркий желтый гигант.

Да, Стеймар оказался прав в своих расчетах.

Последнее место, способное спасти его планету от вымирания, было найдено.

Он приземлился на Земле.

Перед тем, как потерять сознание, Стеймар увидел толпу разбегающихся во все стороны людей.

Тернии

Стабсу вновь не спалось. За окном уже занимался рассвет. Он провел всю ночь, размышляя о годах учебы в университете. Он был молод, полон надежд на светлое будущее. В нем бурлила жизнь. Много знакомств с интересными людьми, полученные знания от лучших преподавателей Касиополиса.

Стабс прилежно учился. Всегда выполнял домашние задания в срок. Никогда не опаздывал на занятия. И даже успевал помогать одногруппникам.

Но когда все пошло наперекосяк? Пожалуй, в тот самый день, когда вместо "отлично" Стабс впервые получил "удовлетворительно". Он долго прокручивал в голове эту мысль. Терзал себя. Почему так? Разве он мог ошибиться?

Но профессор Арсон был непреклонен - "удовлетворительно" и все тут. Стабс весь побледнел, и вышел из кабинета. Его ноги подкашивались, руки дрожали. Горло перехватило до такой степени, что он едва не задохнулся. Да, в тот самый день прежний Стабс умер раз и навсегда.

И родился новый.

Но не как возрождается птица феникс из пепла, становясь сильнее прежнего. Вовсе нет. Это было не про Стабса. В тот день он потерял себя безвозвратно. Прежнее "я" покинуло Стабса. И ключ от этой двери был навеки утерян. Это был день его смерти и одновременно Его Второй День Рождения. И Стабс любил отмечать оба этих события. Он даже приглашал своих знакомых (именно знакомых, потому что друзей у Стабса не было), но никто не приходил. Ни коллеги из Конторы, ни водитель автобуса, на котором Стабс каждое утро добирался до работы. А ведь он даже однажды заговорил с ним... Его родители тоже не находили время прийти. Но Стабс не винил их. Он все понимал. У всех свои заботы. И он не любил навязываться. В любом случае - у Стабса всегда были бездомные кошки и собаки, которых он кормил.

И удивительно - они всегда находили время прийти и отметить оба его праздника. В День Х, как сам Стабс его прозвал. Впрочем, чего удивляться. Стабсу всегда было проще ладить с животными, нежели с людьми.

День Х он вспоминал каждую ночь. От чего и страдал его сон. Стабс не помнил, когда в последний раз он спал хотя бы три часа. Возможно, после Дня Х не было ни одной такой ночи. Он надевал наушники, брал старенький плеер и включал звуки дождя. Единственное, что помогало ему заснуть. Хотя бы на час. И ему хватало.

Но Стабс не чувствовал себя уставшим. Он имел в жизни гораздо больше, чем мог мечтать. Ведь Стабс работал на Контору.

Чего еще может желать житель Касиополиса?

Прибытие

Пока капитан «Ястреба» завершал приземление на посадочную площадку Лейдриса, я повернул кресло к ближнему иллюминатору, и словно завороженный, всматривался в бескрайние степи планеты. Вдалеке виднелись протяжённые горные равнины. В небеса возносился исполинский вулкан Эос, самая высокая точка Приоторской системы.

Через пару минут наш отряд уже стоял у центрального терминала станции. Внешне база выглядела совершенно обычно. Поначалу я не заметил ничего странного. Хотя кое-что мне не давало покоя. Угнетала абсолютная тишина. Мы находились словно в вакууме. Возможно, этому было какое-то чисто научное объяснение, связанное с особенности планеты, но я никогда не трудился вникать в подобного рода тонкости.

Нас уже давно должны были встретить, но на периметре было пусто. На горизонте не были видно ни птиц, ни другой здешней живности. Абсолютно никого.

Мы зашли в разделительный блок, и оказались на пороге входных дверей станции. Капитан пригубил флягу с водой. Услышав жадные глотки и причмокивания, я с облегчением отметил, что снова могу слышать. Остальные члены команды обрадовались не меньше моего.

Капитан Эсброн ввёл пароль на дисплее. В доступе было отказано. Он попробовал ещё раз. Снова ошибка. Стукнув ладонью по терминалу, капитан выругался, проклиная чёртову железяку. Обернувшись, он подозвал меня жестом, и отошёл в сторону. Я молча кивнул, и принялся за дело.

Ошибки быть не могло. Капитан вводил правильный код. Здесь было что-то другое. Кто-то специально не хотел нас впускать. Но почему? Мы же прибыли сюда в качестве группы спасения. Зачем жителям станции изолироваться от нас? Впрочем, мы ни черта не знаем о том, что здесь произошло. Издержки профессии. Мы просто выполняем свою работу, не задавая лишних вопросов.

Но все-таки кое в чем я был уверен наверняка. Наш отряд никогда не вызывают по пустякам. На Лейдрисе произошло что-то серьёзное, и мы должны разобраться в этом.

Через десять минут борьбы с системой безопасности мне удалось ее взломать. Послышался щелчок, и на дисплее загорелась зелёная полоска. Массивные железные двери тяжело распахнулись. Мы шагнули в темноту вслед за капитаном. Следом двигались двое солдат и медик. Я замыкал шествие вместе с новобранцем Трэвором Уотсоном, совсем ещё зелёным сопляком, который закончил службу в академии не больше месяца назад. Перед ним стояла далеко не самая простая задача для первой миссии. Но с другой стороны, опыта он наберется вдоволь, да и к тому же, трудности в начале пути пойдут ему только на пользу. Именно так и станет видно, на что он действительно способен.

В коридоре стояла гробовая тишина. Я отчетливо слышал учащенное дыхание Уотсона. Он поправил съехавший на глаза шлем, и двинулся дальше. Светом фонаря на прикладе автомата капитан указал одному солдату двигаться в левую комнату, другой отправился проверять второй этаж. Остальные пошли с Эсброном в центр управления.

Отвратительный затхлый запах в коридоре становился все более невыносимым. Я не хотел даже думать, что могло послужить его причиной. Но, похоже, об этом догадался не я один. Трупное зловоние не спутать ни с чем другим. По обеспокоенному лицу доктора Стоунсена было ясно, что он разделяет мои опасения. Казалось, из всего отряда только капитан сохранял спокойствие и хладнокровие. Уверенным шагом он продолжал вести нас за собой, ни на секунду не позволяя усомниться в своих действиях.

Если даже допустить возможность того, что станция была кем-то атакована и захвачена, а все колонисты убиты, я все равно не могу понять, почему же тогда нигде нет ни капли крови или следов перестрелки? Или это была биологическая атака? Может, какой-то удушающий газ? Тревожные мысли о случившемся никак не давали мне покоя. Продвигаясь все глубже к центру базы, я сильнее осознавал, что в этот раз нас послали не на очередную миссию по спасению заложников или отлову террористов. Какого же черта здесь произошло?

Внезапно капитан жестом остановил нас. Он приставил палец к губам, и кивнул в сторону медицинского блока. Я тоже что-то услышал в этой комнате. На какое-то мгновение мне показалось, что это был детский плач, но на сколько мне известно, на Лейдрис посылали колонистов исключительно старше тридцати. По испуганным взглядам Уотсона и Стоунсена я убедился, что мне не показалось.

– Откуда здесь ребенок, черт возьми?! – Полушепотом произнес Стоунсен, обращаясь сразу ко всем, – мне это не нравится, надо валить отсюда!

Эсброн обернулся к нему, и резко уставил фонарь прямо в глаза.

– Я понятию не имею, что здесь творится, но сделай одолжение, закрой свою пасть! Или возвращайся на корабль, и лично доложи Совету, что ты сорвал нам миссию.

– Капитан, но я не…

Эсброн схватил его за воротник, и прижал к стене.

– Еще хоть одно слово, и остаток жизни ты проведешь за решеткой в качестве дезертира. Посмотрим, какой прием тебе окажет тамошняя интеллигенция.

Испуганный Стоунсен быстро закивал головой. Он зажмурился, отводя взгляд в сторону. Капитан довольно улыбнулся. Поправив воротник его куртки, он извинился перед доктором, и швырнул его на пол. Капитан испытующе посмотрел на нас с Трэвором.

– Ну а вы? Какие-то возражения?

Сглотнув застывший комок в горле, я коротко кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Трэвор последовал моему примеру.

Капитан довольно улыбнулся и зашагал вперед.

Мы продолжили продвигаться вглубь коридора. Заглянув на пищевой склад, мы обнаружили, что полки до отказа забиты едой. Мясные и рыбные консервы, бутилированная вода, коробки с прогнившими фруктами и овощами были нетронуты.

– Да что здесь творится? – Дрогнувшим голосом спросил Трэвор, – как они могли ничего не есть?

– Не задерживаемся. Нужно попасть в медицинский блок. – Капитан вышел в коридор. Он старался всеми силами сохранять спокойствие и не вдаваться в панику, но с каждой проведенной здесь минутой, это удавалось все труднее.

Дойдя до конца коридора, мы уперлись в приоткрытую металлическую дверь, у подножия которой я увидел ярко-красную лужу крови. Она была совсем свежей. Мы с Трэвором переглянулись. Он выглядел совсем подавленным.

– Будьте наготове, и следуйте за мной. – Эсброн снял автомат с предохранителя, и махнув нам рукой, вошел в помещение. Мы вошли сразу за ним.

Оказавшись внутри помещения, мне сразу же сделалось дурно. Источник мерзкого зловония найден. На кушетках лежали растерзанные до костей безголовые человеческие тела. Трэвор с диким воплем выбежал прочь из комнаты. Я ожидал, что капитан в ту же секунду метнется вслед за ним, но он даже не шелохнулся. Уверенность в глазах капитана пошатнулась. Эсброн стоял неподвижно, заворожено уставившись на тело безголовой женщины. Я увидел страх в его глазах.

Кровь пульсировала в висках, голова просто раскалывалась. На какое-то мгновение у меня задвоилось в глазах. Оледенелые руки судорожно тряслись. Пошатнувшись, я обернулся к доктору. Стоунсена вывернуло наизнанку. Он припал на колени, вляпавшись в содержимое своего желудка и, закрыл лицо руками. Подойдя ближе, я различил слова молитвы. Положив руку на его плечо, я попытался привести доктора в порядок, но ничего не вышло. Он раскачивался из стороны в сторону, и рыдал.

– Приведи Уотсона, – еле слышно проговорил капитан, – сейчас же.

Произнося эти слова, Эсброн по-прежнему смотрел на тело безголовой женщины. Мне показалось, что за все проведенное время в этой чертовой комнате, он даже не моргнул. Я подошел к кушетке с женщиной. Мне пришлось прикрыть лицо тряпкой, но это мало чем помогло. Запах был настолько отвратителен, что, казалось, мой язык потерял все вкусовые рецепторы.

Во рту стоял омерзительный прогорклый привкус. В горле пересохло; ужасно хотелось пить. Мне было трудно дышать.

Из разорванной кровавой прорехи вытекала какая-то тягучая голубоватая субстанция. Я присел на корточки. Наклонив голову набок, с удивлением отметил, что эта жидкость оставляет после себя след, подобно лиане. Она застывает в воздухе. Ни в коем случае нельзя прикасаться к этому голыми руками. Окинув взглядом комнату, мне не составило труда найти ящик с реактивами и медицинские перчатки. Я наполнил колбы образцами с каждого трупа, и поместил их в медицинский ящик.

Проделав все эти манипуляции в течение двадцати минут, я очень сильно запыхался, и присел отдохнуть на пол. Зловещая тишина в коридоре начинала сводить с ума. Доктора Стоунсена в комнате уже не было. Наверное, я не заметил, как он вышел, пока собирал образцы. Я поднял взгляд на капитана. Он находился все в том же положении. Уже не было никаких сомнений в том, что Эсброн тронулся умом. И хуже всего то, что это может произойти с каждым из нас. Приступ паники охватывал меня все сильнее.

Несмотря на безукоризненную репутацию нашего подразделения, мы оказались не готовы к подобному кошмару. Неужели Совет не был в курсе того, что здесь происходит? Как они могли отправить всего шесть человек в такой ад?

Размышлять об этом сейчас было бесполезно. Нужно попытаться выбраться отсюда, и передать образцы этого пахучего дерьма на Эбиториус. Быть может, именно этого они от нас и ожидают. Возможно, Совет знал уже все заранее, и решил испытать удачу, отправляя нас на самоубийство. Гребаные ублюдки.

Собравшись с силами, я встал с пола, и подошел к Эсброну.

– Сэр? Вы меня слышите? – Я помахал рукой перед его лицом. Никакой реакции. Как завороженный, он стоял с автоматом в руках, и смотрел в одну точку. На истерзанный труп безголовой женщины. Я медленно забрал у него оружие. Эсброн даже не сопротивлялся. Ему было уже не помочь.

Но если я брошу его здесь, как мне объяснить это на собрании Совета? Можно сказать, что враг нас поджидал.

Неприятель устроил хорошо организованную засаду, и остальные члены отряда погибли во время бойни. Однако если я единственный останусь в живых, они могут приговорить меня к смертной казни за дезертирство. Впрочем, у меня будет время все грамотно придумать, чтобы отвести в сторону лишние вопросы. Сейчас главное не это. Важнее всего выбраться отсюда, и передать образцы ученым. Я должен как можно скорее добраться до корабля.

Направив свет фонаря в дверной проем, я вышел в коридор. У меня все еще раскалывалась голова, и пить захотелось только сильнее. Возможно ли, что эта поганая жижа как-то воздействует на людей? Ведь каждый, кто вдохнул ее запах, так или иначе изменился в поведении, и неизвестно… ох, черт возьми, я совсем забыл про Трэвора! Куда понесло этого сосунка?! Но у меня нет ни времени, ни возможности искать его.

Прости, друг, но на кону стоит очень многое. Я не могу так рисковать.

Через несколько минут блужданий по темным коридорам мне все-таки удалось выйти в центральный холл. Дверь наружу была по-прежнему открыта. Устало улыбнувшись, я ускорил шаг. Находясь всего в нескольких метрах от выхода, позади раздались неспешные шаги. Пришлось остановиться. За спиной послышался хриплый голос:

– Мэролон, куда же ты собрался?

– Неужто решил бросить своих товарищей? – Послышался второй голос. Удивительно схожие по тембру и звучанию, будто бы механические, голоса.

Я сглотнул слюну. Второй был слишком близко, и я не мог знать, вооружен ли он. Ринувшись бежать со всех ног, я наверняка получу автоматную очередь в спину. Другого выхода не было. Я положил медицинский ящик с образцами на пол, и медленно обернулся. Передо мной стояли Эдвард Филдред и Бодуэл Стродвик, двое солдат, которых капитан отправил проверять остальную часть станции. На секунду я почувствовал неописуемое облегчение, и опустил дуло автомата в пол. Но я ошибся.

– Ребята! Вы не представляете, как я рад вас ви… – я не успел договорить, как увидел, что изо рта Эдварда течет та самая голубая мерзость. Его лицо резко перекосилось. Он расплылся в омерзительной улыбке, и оскалил клыки. Тоже самое сделал Бодуэл.

Это были что угодно, но только не люди. Они выставили руки вперед, и молча направились в мою сторону. Я направил автомат в сторону Эдварда, который был уже в двух метрах от меня.

– Стойте на месте! Я буду стрелять! Эдвард, не подходи!

Я попятился назад. И вдруг уперся в кого-то. Твари впереди меня остановились. Они разразились демоническим гоготом. От этого звука у меня заложило уши, и я припал на колени. Отбросив автомат в сторону, я зажал ладонями уши. Ужасающий смех этих тварей сводил меня с ума. Из ушей и глаз начала сочиться кровь. В одну секунду все прекратилось. Обернувшись, я разомкнул веки, и увидел капитана Эсброна. На его лице был тот же нечеловеческий оскал, как и у Эдварда с Бодуэлом.

– Куда же ты собрался, Мэролон? Вздумал не подчиняться приказам командира? Я сказал тебе найти Трэвора, а ты решил смыться? Ну ничего страшного, не беспокойся, я сам нашел его, – он осклабил свои зверские клыки и залился диким ржанием.

Его дьявольский гогот подхватило еще несколько голосов, и вскоре казалось, он раздавался сразу отовсюду. Я больше не мог этого терпеть. Осознавать происходящее стало невозможно. Казалось, что мои мозги начинают плавиться. Барабанные перепонки лопнули. Последнее, что я увидел, как капитан Джон Эсброн швырнул мне в ноги голову Трэвора Уотсона.

Свет и Тьма

Вначале была лишь Тьма и больше ничего. Она простиралась во все стороны, не зная границ, не имея формы. Вечное, бесконечное Ничто. Так продолжалось долго, пока однажды не случился Взрыв. Он разорвал мрак, заполнив пространство Светом. Взрыв, из которого вышли Они. Брат и Сестра, две противоположности, созданные для единства.

Два лучика, породившие Вселенную.

Брат был сияющим и теплым. Он действовал не спеша, тщательно обдумывал каждый шаг. Он нес в себе жизнь, движение, стремление к прекрасному. И был склонен к переменам. Характер Сестры был более сложным. Иногда она любила умиротворение. Могла часами лежать, ни о чем не заботясь. А на следующий же день она могла рассердиться на Брата из-за сущей мелочи. Сестра была горделивой, но Брат знал к ней подход. Вместе они скользили по просторам Вселенной, созерцая ее бесконечность.

И им это нравилось.

Долгое время Брат и Сестра жили в любви и мире. Дополняя друг друга, они поддерживали баланс во всей Вселенной. Брат создавал звезды, а Сестра поглощала их, освобождая место для новых. Так продолжалось долгие тысячелетия, пока однажды Брат не решился попробовать что-то новое. Он заявил, что дальше так продолжаться просто не может. Ему надоело лишь созерцать и путешествовать по бескрайним просторам Вселенной. Брат хотел творить, создавать нечто большее, чем просто звезды. Он жаждал, чтобы Вселенная обрела смысл. Хотел наполнить ее Жизнью. И более того - стать непосредственным участником Жизни, а не только наблюдать и оставаться в стороне.

Он поделился своим замыслом с Сестрой. Предложил Сестре отправиться вместе с ним, и попробовать создать что-то новое рука об руку.

- Мы должны сотворить нечто особенное, - сказал он. - Дать жизнь мирам, наполнить их существами, которые будут любить, мечтать и стремиться к большему.

Но Сестра лишь улыбнулась:

- Разве не прекрасно то, что уже есть? Мы вечны, мы в равновесии. В этом и есть гармония.

- Нет, - покачал головой Брат. - Ты ошибаешься. Гармония заключается в Жизни.

Лицо Сестры переменилось, от улыбки не осталось и следа. Тем временем Брат продолжал:

- Жизнь - это движение, перемены, рост. Стремление к большему.

Сестра нахмурилась. Ей было трудно понять Брата. Ведь в ее природе не было стремления к переменам. Она наслаждалась неизменностью. Ее устраивало то, что уже существует.

- Нет, это ты заблуждаешься, - сказала она. - Перемены несут Хаос. Ты нарушишь баланс.

- Я не хочу его нарушить, - ответил он. - Я... я хочу сделать его другим. Ты же знаешь, что это в нашей власти. Чем больше Света мы принесем во Вселенную, тем бу...

- Ты все испортишь! - Закричала Сестра.

Брат отступил в сторону. Он больше не узнавал свою Сестру. Он пытался вразумить ее, хотел остановить ссору.

Но Сестра не слушала. В ее душе нарастал непомерный гнев. Как можно предавать Вечность? Как можно хотеть изменить то, что и так совершенно? Кажется, она начинала понимать, чего желает больше всего на свете.

Тьма.

Они должны вернуться ко Тьме. К самому Началу Времен.

Больше никаких Звезд, и уж тем более этой глупости... как там назвал это Брат... "Жизнь". О нет. Ей не нужна была Жизнь. Ей нужен был Хаос.

Сестра хитро улыбнулась.

- Если тебе нужно разрушение, ты его получишь. - Глухо сказала она.

И тогда она впервые напала на него. Их столкновение было страшным. Космос содрогнулся. Вспыхивали новые галактики, рушились миры, что существовали лишь мгновение. Из их борьбы родилось Разделение. Они больше не были единым целым.

Они стали Светом и Тьмой, вечными противниками.

Брат отступил. Он больше не мог видеть Сестру такой, какой она стала. Он ушел творить Жизнь, наполняя Вселенную звездами, планетами, существами, которые будут стремиться к Свету. А Сестра осталась в Бездне, следя за его творениями. Иногда она поглощала их, чтобы напомнить ему о своей силе.

Так началась вечная Борьба. Свет создавал, Тьма разрушала. Но никто из них не мог победить. Потому что один не мог существовать без другого.

Так изменился мир. Так началась история Вселенной.

Девушка и робот

Глава 1 - Новый друг

Анна сидела на крыльце старого деревянного дома и смотрела, как заходящее солнце окрашивает бесконечные поля янтарным светом. Мир, каким он был прежде, давно исчез. После эпидемии, унёсшей миллионы жизней, человечество так и не смогло оправиться. Города опустели, цивилизация распалась на изолированные поселения, а по дорогам теперь бродили мародёры, готовые убивать за глоток воды.

На ферме, вдалеке от этого хаоса, Анна жила с отцом. Мать умерла несколько лет назад, и с тех пор они вдвоем пытались выжить. Да, в свои шестнадцать с хвостиком Анна повидала достаточно.

Ферма стала их крепостью, а старый амбар - мастерской, где отец часами возился с деталями, собирая нечто необычное. Он любил коллекционировать вещи из Прежнего Мира.

– Анна, иди сюда. – Позвал отец из мастерской.

Девушка спрыгнула с крыльца и поспешила к нему. Внутри стоял высокий силуэт – робот. Его металлическое тело блестело в лучах заходящего солнца, а глаза-линзы мягко мерцали.

– Он почти готов, – сказал отец, смахивая пот со лба. — Если со мной что-то случится, он поможет тебе.

– Пап, не говори так, – девушка обняла его, – с нами все будет в порядке. Урожай в этом году был хорошим, мы заготовили много банок на зиму. Мы все переживем.

Мужчина широко улыбнулся.

– Верно, – он поцеловал дочь в лоб, – ты права.

Он кивнул на робота.

– Но тебе все же стоит познакомиться с ним. Это чрезвычайно разумная модель. В Прежней Жизни ученые создали специальные чипы с искусственным интеллектом. К 2045 году они продавались в свободном доступе всего по сотне баксов.

Отец отпил из банки с пивом.

– В прошлом месяце я нашел два таких чипа в супермаркете. Один оказался исправным, хоть мне и пришлось немного повозиться с ним.

Мужчина сипло рассмеялся.

– Эта жестянка чертовски умна.

Анна медленно подошла к новому знакомому. Девушка провела рукой по холодному металлу.

– Привет, – прозвучал ледяной голос робота. Его зрачки изменили цвет с красного на желтый.

Анна вскрикнула, и пошатнулась назад. Но отец подхватил ее.

– Дочь, – вздохнул он, – ты же прекрасно понимаешь - в этом мире, где у тебя не осталось друзей, где каждое утро могло стать последним, даже такой…

– Но он ведь не живой! – Выпалила Анна, – у меня и так есть самый лучший друг на свете – это ты!

Мужчина рассмеялся. Он хотел что-то ответить, но металлический лязг остановил его.

Робот сделал свой первый шаг.

Затем еще один.

Анна схватила отца за руку. Ее ладонь была ледяной и потной от страха.

Робот подошел к девушке, сел на одно колено. Он открыл небольшой люк, расположенный по центру его груди. И достал оттуда потрепанную книжку.

Это был сборник рассказов Рэя Брэдбери.

– Ты любишь читать? – Спросил робот.

Анна ошарашенно посмотрела на отца. Тот улыбнулся, кивнул.

– Д-да, – заикаясь, ответила девушка, – обожаю.

– Тогда – это тебе.

Робот протянул книгу Анне, и встал на ноги.

– С-спасибо, – Анна сглотнула ком в горле, – я читала «Марсианские хроники» десятки раз.

– Тогда тебе понравится, – сказал робот и его зрачки стали зелеными.

– Ты ему понравилась, – улыбнулся отец, – красный цвет зрачков выражает его гнев. Желтый – любопытство. А зеленый означает, что он чувствует себя в комфорте и безопасности. Ему понравилось, что ты приняла его подарок.

Анна молча кивнула, но она по-прежнему не верила в происходящее. За свою жизнь она видела роботов только на свалке. Да и то, назвать те железяки в груде мусора роботом было сложно.

А тут…

Самый настоящий робот. Который еще и дарит тебе книгу одного из твоих любимых писателей.

– Да, выглядит он так себе, – отец почесал затылок, – пришлось поставить ему руки от разных моделей, да и металл на левой ноге уже начал ржаветь…

– Он замечательный, – сказала Анна, очарованная своим новым другом, – ты славно поработал, пап.

Мужчина весь просиял. Он ничего не ответил, но похвала от его дочери – самое ценное, что у него было.

– Как же ты назовешь его?

Анна перевела взгляд с отца на робота. Прислушалась к тихой мелодии, исходящей из его потрепанных динамиков.

– Можешь сделать погромче? Мне нравится эта песня.

Робот подчинился.

Заиграла песня «End of the world» Скитер Дэвис.

Почему солнце продолжает сиять?

Почему море омывает берега?

Разве они не знают, что настал конец света,

Потому что ты больше не любишь меня?

– Откуда у тебя это? – Удивился отец, – я не заметил, что у тебя есть радио…

– Это плеер, – ответил робот, – у меня есть несколько кассет.

Анна улыбнулась.

– Я назову тебя Моцартом.

Глава 2 - Учиться никогда не поздно

Отец решил отправиться в город - нужно было разыскать еще пару деталей для его нового проекта, да и пополнить запасы никогда не было лишним. Пускай им и удалось наладить неплохое хозяйство на ферме, но в супермаркетах ближайшего мегаполиса все еще можно было найти много полезного. Да и медикаменты или бытовые принадлежности на ферме не вырастишь. Отец не любил без крайней необходимости соваться в город, но выхода не было.

Главное – действовать аккуратно, и не выдать местоположение фермы.

Отец не хотел брать Анну с собой: это было слишком опасно. Девушка стояла у калитки, наблюдая, как он садится в старый пикап.

– Я вернусь к ночи. – Сказал он. И улыбнулся.

Но Анне эта улыбка не понравилась. Она видела тревогу на лице отца. На прошлой неделе девушка вышла на новую волну по рации и услышала переговоры какой-то группировки. Это была одна из бесчисленных мародерских шаек, снующих по городу и за его пределами. Судя по их разговорам, они были не так уж и далеко от фермы.

– Пап, может тебе не стоит идти в этот раз? – Анна едва не плакала, – мы можем обойтись и без…

– Без чего мы можем обойтись? – Вздохнул отец, – ты же знаешь, что лекарства нам всегда нужны. Или ты забыла, как заболела прошлой зимой? Тогда я думал, что потеряю тебя. А после смерти твоей мамы… если бы еще и ты…

Отец замолчал, понурив голову.

Анна подошла к отцу и крепко обняла его.

– Если что-то пойдёт не так, – продолжил отец, – Моцарт защитит тебя.

– Может лучше тебе его взять с собой? – Спросила Анна.

– Нет, тебе он нужнее, – улыбнулся мужчина, – кажется, ему понравилось, когда ты читаешь ему вслух. По-моему, он уже жить без этого не может.

Они дружно рассмеялись.

– Не волнуйся, – отец поцеловал дочку в лоб, – со мной все будет хорошо. Я обещаю.

***

Тем вечером Анна очень переживала за отца. Она корила себя, что не пошла вместе с ним. Она ведь уже не ребенок, и должна помогать отцу во всем. Но он был непреклонен.

– Вот всегда он так, – не зная себя от гнева, Анна металась из стороны в сторону по гостиной, – как долго отец будет принимать меня за ребенка?! Я уже взрослая!

– Но ведь это не так. – Раздался размеренный голос Моцарта. Он выбрал себе голос мужчины за 40, тихий и невыразительный, но Анне это нравилось. От его голоса всегда веяло спокойствием.

Робот сидел на диване, сложив ногу на ногу. Анна научила его этой позе.

– По местным законам ты будешь ребенком еще два года, ведь тебе всего лишь…

– И ты туда же! – Вспылила Анна.

– Уверен - твой отец знает, что делает, – продолжил Моцарт, – он хочет лучшего для тебя. Как и все хорошие человеческие родители.

– Он что – запрограммировал тебя так говорить? – девушка закатила глаза, – ты якобы очень умная железяка, а говоришь какими-то заученными фразами.

– Ты ошибаешься, мой программный код дает мне полную свободу мысли. Я всегда говорю то, что посчитаю нужным.

Цвет глаз Моцарта сменился с зеленого на желтый. Анна заметила это и почувствовала себя неловко.

– Ладно, – Анна села рядом, – зря я так вспылила. Ты ни в чем не виноват.

Робот повернул на нее голову. Его зрачки стали снова зелеными.

– Тебе не за что извиняться, – ответил Моцарт, – я понимаю, что ты переживаешь за своего старика.

– «Старика»? – Девушка прыснула от смеха, – да уж, понабрался ты фразочек.

Из динамиков Моцарта начала играть спокойная размеренная мелодия. Что-то из классики, в которой Анна не слишком хорошо разбиралась.

Некоторое время они посидели в тишине, наблюдая за восходящим солнцем. Моцарт с интересом прислушивался к пению птиц во дворе. Ему был интересен каждый шорох. Хоть отец и сказал, что Моцарт чрезвычайно умен, некоторым вещам он все равно обучался с нуля. Странное дело – он был похож на столетнего старца, который знает все законы физики и может складывать десятизначные цифры за одну секунду, но не понимал, зачем Анна чистит зубы дважды в день. Моцарт был убежден – одного раза достаточно.

– Знаешь, ты напоминаешь мне Бенджамина Баттона. – Улыбнулась Анна.

– Я не знаком с этим произведением.

– Тебе стоит посмотреть фильм! – Глаза Анны заблестели от восторга, – Брэд Питт так классно сыграл! И, кстати, это тот редкий случай, когда экранизация лучше оригинала. Ну, вернее, книга тоже ничего. Но фильм… Это шедевр.

– Спасибо за рекомендацию, но у меня нет кассеты с этим фильмом.

– Тогда тебе повезло, – девушка подмигнула, – у меня есть даже две! Будем смотреть режиссерскую версию.

Анна вскочила с дивана и побежала вверх по лестнице, в свою спальню. Через минуту она вернулась с кассетой фильма, пледом и плюшевым медведем. Девушка бросила все на диван, и побежала на кухню. Пока Моцарт с интересом рассматривал плюшевого мишку, Анна готовила сэндвичи. Она сделала два, но робот отказался.

– Спасибо, – ответил он, – но если я съем хоть кусочек, то не проживу и минуты. Но выглядит очень аппетитно, ты молодец.

Весь день они провели за просмотром фильмов. После «Загадочной истории Бенджамина Баттона» они перешли к трилогии «Властелина колец». Моцарт следил за каждой деталью происходящего. К каким-то моментам он подходил уж слишком рационально, чем начинал подбешивать Анну. На вопрос – почему орлы не смогли доставить кольцо до Роковой горы вместо Фродо, девушка отвесила роботу подзатыльник и наказала: «заткнись и смотри фильм».

Но Моцарт не держал на нее зла. Он понимал, что людям свойственна излишняя эмоциональность. Этим они и были ему интересны. Ему нравилось учиться новому у Анны, ведь в его коде было заложено постоянное стремление к прогрессу. Моцарт должен был становиться лучше каждый день. Ведь от него зависит безопасность Анны. А ничего важнее для Моцарта не было.

Этим днем его зрачки никогда не меняли зеленого цвета. Моцарт не помнил свою прежнюю жизнь. Быть может, он был мусороперерабатывающим роботом в одном из мегаполисов. Или роботом-прислугой миллионера. Или учителем какой-то девочки, похожей на Анну. А, возможно, его прежней жизни никогда и не было. Он лишь помнил, как открыл глаза и увидел перед собой голубоглазую девушку с длинными рыжими волосами.

Самый счастливый момент в его «жизни».

Анна посмотрела на нового друга, и широко улыбнулась. Кажется, ничего подобного она раньше не испытывала. Пускай Моцарт иногда и бывал слишком занудным, но ей все равно нравилось проводить с ним время.

Они смотрели фильмы до поздней ночи. Анна положила подушку на ноги Моцарта и так заснула. В руках – плюшевый медведь.

– Ну вот, – тихо проговорил Моцарт, – я же говорил – еще ребенок.

Глава 3 - Новая реальность

Анна проснулась с первыми лучами солнца. Давно она не чувствовала себя так хорошо. Девушка оглянулась по сторонам: Моцарт был на улице. Он стоял возле пикапа отца.

– Он не соврал! – Просияла Анна, – он вернулся!

Девушка вскочила с дивана. В одной пижаме, с растрепанными волосами, она выбежала на улицу.

И в следующий миг остановилась.

В десятке метров от пикапа.

Ее ноги одеревенели, а руки стали ледяными.

Пошатываясь, она сделала еще пару шагов.

– Что это… – едва слышным голосом пролепетала Анна, – но ведь… папа…

На лобовом стекле пикапа было несколько следов от пуль. За рулем сидел отец – весь в крови.

И не дышал.

Не шевелился.

Его глаза были закрыты.

Анна припала на колени, и истошно завопила.

Моцарт перевел взгляд с девушки на отца, затем обратно. Он подался в сторону Анны, но затем остановился. Цвет его глаз стал красным. Робот был разгневан своим бессилием.

Он должен был что-то сделать. Как-то помочь. Моцарт начал просчитывать все возможные варианты.

– Функция защиты активирована.

Моцарт вновь включил «End of the world» Скитер Дэвис. Он не умел утешать, не знал, что сказать. Но он знал, что музыка может говорить вместо него.

Почему моё сердце продолжает биться?

Почему мои глаза плачут?

Разве они не знают, что настал конец света,

Это случилось, когда ты сказал "Прощай!"

Робот сел на колени рядом с рыдающей Анной, и обнял ее.

***

Теперь рядом с Анной был только робот. Она потеряла обоих родителей, и чувствовала себя совершенно опустошенной.

Первое утро без отца было самым тяжелым. Анна не знала, с чего начать. В её мире всегда был кто-то, кто принимал решения, а теперь ответственность лежала только на ней.

– Решение за тобой, – сказал Моцарт, – но я советую покинуть ферму как можно скорее. Мародеры выследят, куда отправился пикап. И придут сюда.

Анна протерла заплаканные глаза. Голос Моцарта был ровным, без эмоций, но в его словах был смысл. Она осмотрела ферму: запасы еды подходили к концу, насос сломался, а отец так и не научил, как его чинить. Ее начинала мучить жажда.

Вдалеке маячил город – опасный, но полный ресурсов.

– Что мне теперь делать? – Прошептала Анна.

Моцарт ответил не сразу. Было видно – он задумался над чем-то. Затем робот положил руку на ее плечо, и произнёс:

– Твой отец кое-что изменил в моем коде – я могу идти против твоего желания в одном единственном случае.

– В каком? – Анна хлюпнула носом.

– В том случае, когда я должен защитить тебя от какой-либо угрозы. И я сделаю для этого все возможное. Собирай вещи, мы покидаем ферму прямо сейчас.

Глава 4 - Первый шаг

Город встретил их гробовой тишиной.

Когда-то здесь кипела жизнь. Теперь – только пустые небоскребы, ржавые машины и редкие силуэты крыс в переулках. Анна осторожно шагала по улицам, прислушиваясь к каждому шороху. Она была в городе лишь однажды. В те давние времена, когда еще мама и папа были живы. В те дни, когда Прежний Мир еще не был разрушен.

Первым делом Анна зашла в ближайший супермаркет. Среди перевёрнутых полок девушка нашла несколько банок тушёнки, пачку отсыревшего печенья и бутылку воды. Немного, но хватит на пару дней.

– Держи, вот еще, – Моцарт протянул пачку крекеров, – даже срок годности еще не закончился.

– Спасибо. – Анна выдавила из себя улыбку.

Она положила собранные припасы в рюкзак, и хотела взвалить его на спину, но Моцарт остановил ее.

– Я понесу.

Анна молча кивнула.

Они продолжили свой путь.

Анна и Моцарт пересекали разрушенные кварталы, идя вдоль улиц, где природа уже начала забирать своё. Кое-где сквозь бетон уже пробивались растения. Город умирал. Высотки, когда-то сияющие стеклом и сталью, теперь стояли мрачными развалинами.

В одном из зданий они нашли старую аптеку - полки были разграблены, но Моцарт сумел обнаружить запечатанную коробку с антибиотиками.

– Это может пригодиться, – сказал он, аккуратно укладывая находку в тайник, расположенный по центру его груди.

Когда начало смеркаться, они вышли на перекресток. Внимание Анны тут же привлекла библиотека. Трехэтажное здание, облупившееся, но всё ещё хранящее намёк на былое величие.

Двери были заперты, но Моцарт быстро нашёл путь через боковой вход.

Внутри было темно. Огромный холл встретил их тишиной и слоями пыли.

Раздался щелчок. Правая ладонь Моцарта преобразовалась в большущий фонарь.

– Вот это класс! – Анна улыбнулась за долгое время.

– Твой отец все предусмотрел. Он был первоклассным мастером своего дела.

Анна замешкалась на секунду, потупив взгляд в сторону. Прошло всего три дня, и ей все еще было невыносимо тяжело слышать об отце.

– Давай посмотрим, что там наверху.

***

Анна провела рукой по корешкам книг, покрытым пылью.

– Информация зафиксирована, – сказал Моцарт, сканируя обложки. — большая часть книг непригодна для чтения. Половина из них отсырела. Но некоторые содержат полезные данные: инженерия, медицина, охота. Мне понравилась книга с названием «Садоводство для чайников».

Анна улыбнулась.

Она зашла в отдел прикладной литературы. Достала одну из книг. В третьей главе она нашла ответ, как починить водяной насос.

– Пригодится на будущее. – Анна протянула книгу Моцарту, тот сразу же убрал ее в свое хранилище.

Они поднялись по винтовой лестнице на следующий этаж. Он был целиком и полностью посвящен художественной литературе.

Ряды стеллажей тянулись на сотни метров, исчезая в полумраке. Высокие колонны подпирали своды, а с потолка свисали огромные люстры, покрытые пылью. Бесчисленное множество книг хранили память о истории человечества, великих открытиях. Здесь были шедевры мировой литературы: собрания сочинений Достоевского и Шекспира, Ремарк лежал на одной полке с Гюго, а Лавкрафт соседствовал с Джорджем Мартином. Анна любила цикл «Песнь льда и пламени», и ей было жаль, что автор так и не успел закончить его до конца.

Но это место также хранило память о том, как это самое человечество собственноручно все и уничтожило. Книги о войнах и эпидемиях заполонили одну из полок.

Моцарт продолжал сканировать книги, впитывая в себя как можно больше информации и знаний.

– Читаешь тысячу страниц за пару секунд? – Хмыкнула Анна, – вот бы и мне также. Хотя… Впрочем, нет. Наверняка тогда никакого удовольствия от чтения не испытываешь.

– Я вообще не знаю, что это такое – удовольствие. – Размеренным тоном ответил Моцарт.

Удивительно, но это место не казалось заброшенным. Столики для чтения стояли на своих местах, застыв в ожидании посетителей, и даже несколько кресел возле камина, покрытые толстым слоем пыли, словно ждали своих владельцев.

Они без проблем смогли разжечь камин. Один из стульев заменил поленья. У Моцарта в хранилище нашлась зажигалка, а на растопку Анна отправила учебник по алгебре за 9 класс.

Математику она никогда не любила.

Весь вечер они просидели у горящего камина, листая книги. Анна съела пару крекеров, но больше и кусок в горло не лез.

Она снова взялась за книги.

Моцарт попросил ее почитать что-нибудь вслух. Анна взяла с полки Дон Кихота.

– Когда будущий историк моих подвигов, – говорил себе Дон Кихот, – станет описывать мой первый выезд, он, наверное, так начнет свое повествование: едва светлокудрый Феб распустил по лицу земли золотые нити своих прекрасных волос, едва пестрые птички нежной гармонией своих мелодичных голосов приветствовали появление Авроры, как знаменитый рыцарь Дон Кихот Ламанчский вскочил на своего славного коня Росинанта и пустился в путь по древней Монтьельской равнине.

Затем он прибавил:

– Счастлив будет тот век, когда, наконец, мои славные деяния будут занесены на бумагу, изображены на полотне, запечатлены на мраморе. Но кто бы ты ни был, мудрый волшебник, мой летописец, прошу тебя, не забудь о моем добром Росинанте.

Анна захлопнула книгу, и подняла взгляд на Моцарта.

– А ты не забудешь обо мне? – Спросила девушка.

– О чем это ты? – Зрачки робота стали желтыми.

– Ну, – Анна почесала затылок, – ты же явно проживешь дольше меня. Роботы не такие хрупкие как мы, кожаные мешки с костями.

Анна хихикнула, но Моцарт ее не поддержал.

Хотя он знал, что, возможно, она и права.

– Я буду хранить память о тебе вечно, даже когда перестану функционировать.

Анна задержала на роботе взгляд. Она никак не ожидала такого ответа. И лишь промолчала, наблюдая за пляшущим огнем в камине.

За окном начался ливень. Гром гулко прокатился по небу, словно гигант раскалывал мир пополам. Вспышка молнии озарила небо, на мгновение превратив ночь в день, а затем вновь погрузила всё во мрак.

К полуночи Анна заснула, укутавшись в плед. Плюшевый мишка был под боком.

***

Она проснулась от выстрела.

Все еще стояла глубокая ночь.

Моцарт уже стоял у окна.

– Трое. Грязные, в поношенной одежде, с ножами и пистолетами.

– Зачем они стреляли?

– Они убили какого-то мужчину, – ответил Моцарт, – решили обобрать его. Они оставили его в одних трусах, забрали рюкзак.

– Господи…

Анна вскочила на ноги.

– Что нам делать?

Моцарт молчал. Его зрачки стали красными.

– Кажется, они идут сюда.

Моцарт активировал режим защиты.

Глава 5 - Режим защиты

– Да не бойтесь вы, выходите! – Один из мародеров раскатисто рассмеялся, их банда была уже на первом этаже, – мы вас не укусим!

Анна наспех собрала вещи в рюкзак, приготовившись бежать в любую секунду.

– Мы шли по вашему следу весь вечер, – продолжил мародер, кажется, это был главарь их шайки, – не дурите нам голову, мы знаем, что вы здесь!

Моцарт прочесал весь третий этаж в поисках запасного выхода. Но ничего не нашел. Аварийная лестница уже проржавела и не выдержала бы даже вес ребенка.

У них не было плана Б.

Придется идти напролом.

– Спрячься где-нибудь, – Моцарт наказал Анне.

– А что будешь делать ты? – Спросила девушка, скрывшись за стеллажом с книгами.

Зрачки робота искрились ярким красным цветом. Анна никогда не видела его таким.

– Я буду исполнять свой протокол, – ответил Моцарт, – буду защищать тебя.

***

Робот двигался бесшумно. Он стал тенью, невидимкой посреди мрака ночи. Моцарт выглянул из-за укрытия, подождал несколько секунд, и двинулся вперед. На лестнице стоял лысый мужчина с длинной бородой. В его руках -пистолет.

– Не хотите по-хорошему? – Крикнул он. – Тогда будет по…

Но Моцарт не дал ему договорить. Его выпад был молниеносным. Бандит даже не успел осознать, как робот свернул ему шею.

Послышался грохот.

Бездыханное тело мародера покатилось вниз по лестнице.

– Эй, какого черта там творится? – Кто-то крикнул снизу.

Моцарт в ту же секунду перепрыгнул через парапет, и оказался в холле на первом этаже. Мародеры на секунду опешили.

Главарь, длинноволосый верзила в кожаной куртке, выставил на него огромный мачете.

Его лицо исказила отвратительная ухмылка.

– Вот те раз, – просипел бандит, – смотри-ка, Хромыга, кто у нас тут.

Хромыга, толстый коротышка с дробовиком, весело хихикнул и плюнул в сторону Моцарта.

– Это ж сколько деталей у него можно заграбастать! – Хромыга залился лающим смехом. Он задумчиво почесал щетину, прикидывая, сколько он сможет выручить на деталях от Моцарта. На местном рынке за него дадут целое состояние.

– Вот это нам подфартило! – Главарь хлопнул Хромыгу по плечу, – ну, давай, жестянка, не бойся. Иди-ка сюда. Щас мы тебя…

– Вы должны уйти, – ледяным тоном сказал Моцарт, – пока еще я даю вам такой шанс.

Длинноволосый посмотрел на Хромыгу.

Мародеры раскатисто рассмеялись.

– Ну дает! – Прохрипел Главарь, – а он еще и шутить умеет!

Главарь дал отмашку Хромыге, и тот взвел курок. Направив дробовик прямо на Моцарта.

– Ну хватит уже! – Лицо Главаря исказилось от гнева, – кончай его…

Но он не успел договорить.

За долю секунды Моцарт оказался у него за спиной.

И свернул ему шею.

Хромыга вылупил глаза. Завопил, словно раненый кабан на охоте. И тут же стрельнул, не глядя куда.

И попал по телу Главаря.

Перезарядил, выстрелил еще раз.

Но Моцарта уже и след простыл.

Хромыга заозирался по сторонам.

– Где ты?! – Взвизгнул бандит, – долбаная жестянка! А ну-ка выходи!!! Чего прячешься?!Я тебе щас…

Поскользнувшись, Хромыга рухнул навзничь. Дробовик вылетел из его рук.

Он еще пытался нащупать оружие, но в следующую секунду он почувствовал жгучую боль в правой руке.

Металлическая нога смяла его кисть в лепешку.

Хромыга завопил на всю библиотеку.

Последнее, что он увидел – два огненных глаза.

***

Он вернулся к Анне, когда за окном уже стали пробиваться первые лучи солнца.

– Угроза устранена. – Сообщил робот.

Анна вылезла из-за укрытия, и подбежала к нему.

Девушка заключила робота в объятия. Моцарт стоял, как вкопанный. Он не знал, что положено делать в таких ситуациях. Но он был рад, что Анна цела и невредима. Он справился со своей задачей. Его глаза стали снова зелеными.

– Что это у тебя? – Анна отошла назад, всматриваясь в пробоину в боку Моцарта, – боже, да ты ранен…

– Неверно, – ответил Моцарт, – меня нельзя ранить. Мне просто требуется замена деталей.

– Но где же мы их найдем…

– Не беспокойся об этом, – сказал робот, – это не твои заботы. Нам нужно продолжить путь. Эти мародеры были не единственными в округе. Остальные наверняка слышали выстрелы и обязательно сбегутся сюда.

Анна задержала взгляд на Моцарте.

– Что ты… что ты сделал с теми людьми внизу?

Моцарт не ответил.

– Ты убил их, верно?

– Мне пришлось, – безразличным тоном ответил робот, – я дал им шанс уйти, но они не послушались.

За все время Анне впервые стало страшно находиться рядом с Моцартом. Хоть она и понимала, что он спас ей жизнь, но…

Она боялась его.

– Спасибо, что защитил меня. – Девушка выдавила из себя улыбку.

– Я всего лишь исполнял свой долг.

Глава 6 - До самого конца

Они покинули город неделю назад. Анна решила, что им нужно двигаться дальше. В городе их не ждало ничего, кроме смерти.

Как-то раз Моцарту удалось поймать новую волну по рации. Приятный женский голос рассказывал о «Прибежище для всех нуждающихся». Обещали дать крышу над головой, пищу. Звучало очень притягательно. Наверное, даже слишком. Что-то отталкивало Анну от этого места. Поэтому они пошли в противоположном направлении.

После встречи с мародерами в библиотеке Анна обзавелась пистолетом с целым магазином патронов. Отец показывал ей пару раз, как обращаться с оружием. Но ей все равно нужна была практика. Поэтому они останавливались с Моцартом на заброшенных фермах, и практиковались в стрельбе.

Вскоре Моцарт смог самостоятельно делать патроны из подручных средств, найденных в оружейных магазинах. Какую-то часть боеприпасов удавалось найти в заброшенных полицейских участках. Через пару недель практики Анна уже неплохо обращалась с оружием. Она хотела верить, что ей это не пригодится, но… Она понимала, что обманывала сама себя. После гибели отца и происшествия в библиотеке, Анна окончательно убедилась, насколько опасен Внешний Мир.

Отец годами оберегал ее от ужасов, таящихся за пределами их фермы. И она понимала, что он действовал из лучших побуждений. Но, быть может, если бы он доверял Анне чуть больше… Если бы брал ее с собой… Возможно, тогда отец сейчас был бы жив.

Анна днями напролет прокручивала эти мысли в голове, и становилось только хуже. Она понимала, что пора отпустить прошлое и двигаться дальше. Но это было слишком тяжело. И, если бы не компания Моцарта… Она не знала, как долго тогда бы продержалась.

***

Они шли лесом несколько дней. Моцарт разводил костер, Анна собирала грибы и ягоды. С помощью своего сканера робот подсказывал ей, что из всего этого было съедобным.

Так продолжалось еще три дня.

Пока они не встретили старика.

Той ночью они разбили лагерь в лесу, разведя небольшой костёр. Анна сидела, наслаждаясь редкими минутами покоя, пока Моцарт сканировал периметр.

Анна уже начинала клевать носом, как из темноты вышел старик-путник. Он был худым, одетым в поношенный дорожный плащ с заплатками. Старик, с глазами, полными усталости.

– Простите, – произнёс он, подойдя к костру. – Я замёрз. Можно мне немного погреться?

Анна задержала на старике пристальный взгляд. Он не был похож на того, кто может накинуться на нее. Тем более, в присутствии робота.

– Конечно. – Анна улыбнулась, и полезла за крекерами из рюкзака.

Но тут Моцарт остановил ее.

Зрачки робота снова стали красными.

– Угроза обнаружена. – Произнёс он холодным невозмутимым тоном.

– Нет, подожди, – Анна вскочила, – это просто старик!

Но Моцарт уже действовал. В мгновение ока его рука вонзилась в грудь старика. Раздался хрип. Старик обмяк и упал лицом в грязь, его глаза остекленели.

Анна завопила.

– Зачем ты это сделал?! – Вскрикнула она, отшатываясь от Моцарта.

– Угроза устранена. – Бесстрастно ответил робот.

Девушка смотрела на него, чувствуя, как по спине пробегает холод. Его «защита» превратилась в нечто другое.

Она была с монстром… созданным её собственным отцом.

***

Анна больше не узнавала Моцарта. Она боялась его. Вздрагивала от его малейшего движения.

Она пыталась отвлечься чтением, но сконцентрироваться на тексте было невозможно.

Однажды ночью она попыталась убежать от него, но… Моцарт никогда не спал. Зрачки робота пристально следили за каждым движением Анны.

Если отец действительно прописал «защищать ее до самого конца», то он никогда не покинет ее.

***

Через пару дней они вышли на шоссе. Здесь Анне предстало поистине ужасающее зрелище. Сотни покинутых машин по обеим полосам движения. Некоторые из автомобилей уже успели изрядно проржаветь.

Поначалу она не хотела рыться по чужим вещам, но Моцарт убедил ее, что иного выхода нет. Для выживания им может пригодиться любая мелочь.

В багажнике черного минивэна Анна нашла раскрытый чемодан. Вроде ничего необычного, одежда, аптечка, бытовые принадлежности. Но затем… Она нашла фотографию.

Это было фото счастливой семьи. Родители, сестра с братом, и золотистый ретривер. Они стояли на фоне деревянного дома. Это был летний день. Наверняка, вся семья выбралась на долгожданный пикник. Вдалеке виднелся разожжённый мангал.

Анна с особым любопытством рассматривала семью, которую никогда не видела вживую. Странно… Почему-то она чувствовала с ними родство.

На их лицах застыли улыбки. Каждый из членов этой семьи строил собственные планы на годы вперед. Например, юноша, судя по эмблеме футбольной команды на его бейсболке, уже ходил в спортивную секцию. Скорее всего, он хотел стать футболистом.

Но всем планам было не суждено сбыться.

На водительском и переднем пассажирском сиденьях минивэна, взявшись за руки, сидели скелеты. Это были родители. Анна даже знать не хотела, что случилось с остальными членами семьи.

По ее щекам поползли слезы.

Ведь когда-то и у нее была такая же семья.

Но теперь она потеряла все на свете.

Девушка прижала фото к груди. Рухнув на колени, она уткнулась лицом в асфальт, и зарыдала.

– Что случилось? – Моцарт положил руку на ее плечо, – чем я могу по…

Но Анна оттолкнула его.

– Уйди! – Крикнула Анна, – это все ты виноват! Ты должен был пойти вместе с отцом в город! Ты должен был защищать его, а не меня!

– Но…

– Уйди от меня! – Анна схватила с асфальта пустую консервную банку, и швырнула ее в Моцарта.

Попала точно в голову.

Банка тут же отскочила от него, и покатилась в сторону. Робот проводил ее ледяным взглядом, а затем посмотрел на Анну.

Но ничего не сказал.

Цвет его глаз тоже не изменился. Потому что он не мог злиться на Анну.

– Прости меня, – сказал Моцарт, – но я лишь действовал в рамках кода, прописанного твоим отцом.

Анна отвернулась от него. Утерев слезы рукавом, она повесила рюкзак на спину, и зашагала вперед.

Моцарт направился следом.

– Нет, – Анна остановилась, но даже не обернулась на него, – на этом наши пути расходятся.

– Но я не могу бросить тебя, – зрачки Моцарта стали желтыми, – я должен защищать тебя до самого конца.

Анна вытащила пистолет из кобуры, и резко обернулась.

Она наставила оружие прямо на Моцарта.

По щекам девушки вновь потекли слезы.

Они смотрели друг на друга десятки долгих секунд.

И затем она выстрелила.

Сначала в одну ногу, затем в другую. Третий выстрел последовал в центр его груди.

Моцарт рухнул на асфальт с оглушающим грохотом.

– Прости меня, – глаза Анны сделались совсем красными от слез. Она села на корточки, и обняла Моцарта, – ты был настоящим другом. Но так будет лучше для нас обоих.

Цвет глаз Моцарта сменялся каждую секунду. Система безопасности робота «сходила с ума», из пробоины по центру груди пошел дым.

– Но…

Голос Моцарта изменился. Он больше не был мягким и спокойным. Теперь он стал приглушенным и очень низким. Робот больше не мог говорить цельные фразы.

– Но… я-я-я… д-д-долже-н-н-н защ-ищать т-те-б-бя…

– Я знаю, – Анна улыбнулась, – до самого конца.

Из сломанных динамиков Моцарта совсем тихо зазвучала песня:

Почему моё сердце продолжает биться?

Почему мои глаза плачут?

Разве они не знают, что настал конец света,

Это случилось, когда ты сказал "Прощай!"

Песня оборвалась на полуслове.

Глаза Моцарта потухли.

Анна открыла люк посередине груди робота, и вложила в его хранилище книгу.

Это был сборник рассказов Рэя Брэдбери.

Пещера

Максим просыпался с ощущением, будто его сознание застряло между мирами. Иногда он не мог понять, спит он или бодрствует. Комната казалась зыбкой - стены то раздвигались, то сужались, как легкие во время дыхания. Вещи приобретали странные формы, а иногда вовсе исчезали.

В детстве он любил смотреть на тени. Они были его первыми друзьями. Когда родители кричали друг на друга в соседней комнате, когда отец уходил в запой, а мать закрывалась в ванной, Максим разговаривал с тенями. Они шевелились, отвечали ему движением. Но потом взрослые сказали, что это просто игра света, что тени - это не живые существа, а лишь плод его воображения. Он пытался в это поверить.

Но теперь, спустя годы, Максим снова видел, как тени оживают. Они говорили с ним. Они рассказывали ему о Мире За Пределами. Тени шептали ему, что реальность - это всего лишь декорации, за которыми скрывается нечто большее.

Максим не мог сказать наверняка, когда точно это началось. Быть может, это происходило с ним еще в утробе матери? Но он точно знал, что его состояние ухудшалось после того, как он бросил университет; или после того, как его выгнали с работы.

С каждым прожитым днем он все реже выходил из квартиры. Мир снаружи казался искусственным, как декорации в театре. Люди двигались, говорили, смеялись, но их голоса звучали глухо, как будто кто-то проигрывал их с заезженной кассеты.

Время от времени Максим встречал женщину в длинном черном пальто. Она появлялась в самых неожиданных местах: в окне напротив, в метро, у его двери, во снах. Хотя… что такое сон? Он уже не знал наверняка, где реальность, а где вымысел.

Максим не мог разглядеть лицо этой женщины, но ощущал, что она постоянно наблюдает за ним. Однажды она наклонилась к нему и шепнула:

– Ты живешь в пещере.

Сердце Максима бешено застучало. Он хотел спросить, что это значит, но женщина уже исчезла в толпе. С тех пор эта фраза не выходила у него из головы.

В пещере…

Он начал замечать, что мир действительно ведет себя странно. Облака на небе зависали в одном и том же месте, машины на улице двигались по повторяющимся маршрутам, словно по замкнутому кругу. Иногда лица прохожих искажались, как в кривом зеркале. Он ловил себя на мысли, что окружающая реальность - это спектакль, в котором он играет главную роль, но не знает сценария.

Тени продолжали шептать. Они говорили ему, что он заключен в мире иллюзий, что он должен выйти, должен увидеть солнце, иначе он так и останется узником.

Однажды ночью Максим встал с кровати и пошел гулять по городу. Его ноги двигались сами собой. Кажется, он знал, куда идет, хотя никогда прежде не ступал по этим улицам. Чужой ему город стал вдруг совсем знакомым.

Вскоре он оказался перед огромным тоннелем, ведущим в темноту. Внутри был проход. А справа вывеска:

ВЫХОД

Надпись подсвечивалась ярким красным сиянием.

Он шагнул внутрь.

Тьма сгустилась вокруг, но впереди забрезжил свет. Максим шел, несмотря на страх, несмотря на голос в голове, умоляющий его остановиться.

Свет становился все ярче, почти ослепительным.

И вдруг мир рухнул.

Максим открыл глаза и увидел белый потолок. Вокруг него стояли люди в медицинских халатах. Его руки были зафиксированы ремнями.

– Он опять бредил про тени и пещеры, – услышал он чей-то голос.

Максим хотел закричать, но слова застряли в горле. В его сознании пульсировала одна мысль: что, если реальность, в которой он сейчас находится, и есть настоящая пещера?

Туроператор "Последний путь"

Его звали Гид.

Хотя документов на это имя не существовало, и никто толком не знал, был ли он человеком или чем-то иным.

Гид всегда носил черный плащ, целиком скрывающим лицо. Одни называли его Черным Человеком, другие – Исполнителем Желаний. И те и другие были правы лишь отчасти.

На его визитке было написано:

«Последний путь. Космические туры для тех, кто не вернется обратно».

К Гиду приходили только те, кому осталось недолго. Больные с неизлечимым диагнозом или старики, чье время пришло. Но это были люди, которые не хотели уходить, лежа в больничных палатах. Гид мог предложить иной выход.

Он предлагал исполнить мечту.

Его ассистентами выступали андроиды. Не те, из дешевого пластика, что убирали мусор на улицах мегаполисов, а созданные для последнего сопровождения. Их алгоритмы хранили древнейшую человеческую тайну - умение быть рядом, не осуждать и ничего не бояться. Они подавали лекарства, держали за руку, если нужно. Были готовы выслушать, помочь советом.

И просто – были опорой.

Иногда в рейсы отправлялись и гости из иных миров. Инопланетяне, для которых смерть не была трагедией, а естественным переходом. Они считали работу Гида священной.

– Вы, люди, умираете красиво, – как-то сказал ему хриль с планеты Книр. Его тело походило на полупрозрачный сосуд, наполненный светящейся жидкостью. – Мы растворяемся в океанах родных миров, и память о нас не хранят даже родные. Так заведено. А вы… все время пытаетесь бороться… Стремитесь к звездам даже на пороге смерти. Это… удивительно.

Гид лишь кивнул.

Он редко спорил и не любил длинных разговоров: слишком много судеб прошло через его руки. Удивить его было тяжело. Но некоторым это удавалось.

Однажды к нему пришла женщина. Маленькая, сухонькая, она еле держалась на костылях.

– Я прожила сто одиннадцать лет, – сказала она. – И каждый день жалела, что так и не увидела Сириус. Можно мне туда? Это… было бы славно…

Гид улыбнулся.

– Все, чего пожелаете.

Впереди была неделя полета.

Семь дней счастья в иллюминаторе и один миг, чтобы раствориться в вечной ночи.

Старушка протянула чек с оплаченным счетом. Десять миллионов кредитов. Ради достижения Сириуса она явно продала дом и пожертвовала всеми возможными сбережениями. Но ведь мечта - та единственная цель, что оправдывает любые затраты, не правда ли?

Когда корабль приближался к Сириусу, андроиды мягко подкатили кресло старушки к обзорному куполу. Звезда вспыхнула перед ней сиянием призрачного, неземного света.

– Вот он… мой свет, – прошептала старушка и закрыла глаза.

Андроиды медленно отключили аппаратуру поддержки жизнеобеспечения. Женщина ушла тихо, словно уснула на коленях у госпожи Вселенной.

Не прошло и часа, как в коридоре уже ждал новый пассажир. Молодой мужчина с кислородной маской на лице. У него был рак легких четвертой стадии, врачи давали ему всего пару дней.

– Куда вы хотите отправиться? – спросил Гид.

– Я хочу увидеть, как рождаются звезды, – ответил он. – Смерть меня не пугает. Пугает то, что я умру, так и не узнав, как зарождается жизнь.

Гид долго молчал. Потом коснулся ладонью панели. Корабль изменил курс.

Через несколько суток они вошли в туманность Ориона. Газовые облака светились всеми цветами, рождались протозвезды, их огненные вихри сплетались в космические вуали. Молодой человек с трудом приподнялся с кресла, кашель рвал его грудь. Но вот удивительно – его глаза светились надеждой.

– Это чувство, – он откашлялся кровью, – ничего похожего я прежде не испытывал. Мое тело ломит от боли, но прямо сейчас я чувствую себя самым счастливым человеком во Вселенной.

Он утер кровь с губ.

– Бабушка всегда говорила, что смерть – не конец, а лишь врата в иной мир.

Молодой человек хрипло рассмеялся.

– Теперь я не боюсь. Всё наконец обретает смысл.

Гид молча кивнул.

Душа юноши растворилась в самой колыбели мироздания.

Инопланетяне из экипажа молча наблюдали. Один из них – старый варианец с тремя глазами – тихо произнес:

– Вы, люди, – единственные, кто превращает смерть в искусство.

Гид ничего не ответил. Но внутри у него возникло странное чувство: будто он не просто провожает людей в последний путь, а собирает в свою душу частицы чужих мечтаний и сожалений. Он превращал себя в хранилище несбывшихся надежд. И с каждым днем эта ноша становилась для него все тяжелее.

Но ведь Гид делал все, чтобы люди чувствовали себя счастливыми, уходя на тот свет. Исполнял их последние желания, облегчал страдания. Разве это не самое главное? Разве не ради этого он согласился на свою роль? Но… Почему же он чувствовал себя так паршиво?

В тот вечер он долго сидел в пустой каюте, где еще витал приторный запах благовоний. На панели уже мигала заявка следующего клиента.

Гид вздохнул, встал и прошептал:

– Куда Вы хотите отправиться?

***

Очередная заявка пришла неожиданно. В каюту вошла женщина – бледная, с усталыми глазами, в которых горела странная смесь решимости и отчаяния. За руку она вела мальчика лет десяти. Тонкие пальцы ребенка крепко сжимали ладонь матери.

– Это мой сын, – тихо сказала женщина. – Врачи сказали… осталось совсем немного. Но он всегда мечтал увидеть кольца Сатурна. Мы больше ничего не просим. Только это.

Гид посмотрел на мальчика. Тот улыбнулся, хотя кожа его лица была прозрачной, а дыхание – прерывистым.

– Вы поможете нам? – спросил ребенок. Голос у него был тихий, но уверенный.

И в этот миг Гид почувствовал, как что-то обрушилось внутри него. Он вспомнил собственную семью – смутные лица из прошлого, которых уже давно не было рядом. Сына, который когда-то тоже мечтал о далеких звездах. Жену, чья рука согревала его в холодные ночи первых перелетов. Но все это растворилось во времени, как корабль, ушедший за горизонт.

Он слишком долго избегал этих воспоминаний. Спрятал их глубоко, в самые дальние уголки души, чтобы не мешали его работе. Но теперь, глядя на мальчика, он почувствовал, как боль прошлого оживает. Будто этот ребенок был зеркалом того, что он сам потерял.

– Да, – наконец ответил Гид. – Я помогу.

Полет был коротким. Корабль вышел к Сатурну, и кольца расцвели в иллюминаторах светящимся океаном. Мальчик прижался к стеклу, глаза его сияли.

– Мам, смотри! Они настоящие, – прошептал мальчик, – настоящие…

Гид стоял чуть поодаль, наблюдая, как мать обнимает сына, как ребенок смеется сквозь одышку. В тот миг он понял: даже если мальчик уйдёт через несколько минут, он все равно успел прикоснуться к чуду.

Но в душе Гида росла тяжесть. Он видел себя на месте этой женщины. Он вспомнил, как не мог найти себе место, когда узнал о неизлечимом диагнозе своего ребенка.

В этом мальчике он видел своего сына, которому не суждено было увидеть тех чудес, что видел он сам. И вина за то, что чужим детям он дарил мечты, а собственного когда-то не смог уберечь, вонзалась в него ледяным ножом.

Когда мальчик уснул у матери на руках – навсегда, – Гид отвернулся. Его лицо оставалось спокойным, но внутри все ходило ходуном. Он сдерживал дрожь в руках из последних сил.

Почему же я чувствую себя так паршиво, если дарю людям счастье?

***

В ту ночь Гид не мог уснуть.

Корабль плыл в безмолвии космоса, андроиды скользили по коридорам бесшумно, как тени, а он сидел в пустой каюте.

Он снова и снова видел перед собой мальчика, чьи глаза сияли кольцами Сатурна. Видел его улыбку – и руку матери, сжимающую безжизненные пальцы. И вместе с этим вспоминал собственную семью. Сына, который когда-то любил слушать его рассказы о звездах, но так и не дождался возвращения отца с дальнего рейса. Жену, чей голос растворился в бесконечном космосе.

Сколько лет он убегал от этих воспоминаний, прятался за чужими судьбами? Сколько чужих снов он исполнил, а о своих – забыл?

Гид понимал: он стал кладбищем мечтаний. Он давно уже не жил. Гид стал призраком.

– Может, и мне пора, – тихо сказал он самому себе.

Мысль эта прозвучала страшно, словно приговор. И в то же время он почувствовал себя невероятно свободно.

Да, он мог бы отправиться в свой собственный «последний путь». Но куда? Какие звезды он хотел бы увидеть не как проводник, а как человек? Как тот, кто готов отправиться в иной мир?

Он долго сидел в темноте. Размышлял над ошибками прошлого.

И тогда его осенило. Он знал, куда должен отправиться.

Туда, где рождаются новые миры. К истоку. К началу всего.

Он вспомнил, как в детстве читал рассказы Брэдбери, Азимова, Лема и мечтал увидеть колыбель звезд.

И понял: он попросит андроидов или кого-то из друзей-варианцев доставить его в самое сердце туманности. Он хотел уйти в небытие именно в подобном месте.

Гиду стало немного легче. Он чувствовал, что его время подходит к концу.

Но пока заявки продолжали приходить, он еще должен был оставаться Гидом. Для других.

***

Последняя заявка пришла неожиданно тихо.

На панели было только одно слово: «Гид».

Он долго смотрел на экран, будто надеялся, что это ошибка. Но ошибки не было. Корабль ждал очередного пассажира. На этот раз – самого Гида.

Андроиды молча вошли в каюту. Они понимали, что пришло время. Никто не задавал вопросов, никто не пытался отговорить Гида.

Он прошел по коридорам, где тысячи раз провожал других. Теперь шаги отдавались гулким эхом – это был его путь. Его «последний рейс».

Корабль вышел к Туманности Орла.

Перед иллюминаторами раскинулись гигантские столбы космической пыли – «Столпы Творения». Огромные, как сама вечность, они сияли светом новорожденных звезд.

Гид сел в кресло. Андроиды аккуратно подключили систему поддержки. Он не чувствовал страха – только тихую, тягучую усталость.

Вот оно, начало. Там, где рождаются новые миры, я закончу свой.

В памяти вспыхнули лица: сотни пассажиров, чьи мечты он исполнил. И лицо собственного сына, каким он его помнил: светлое, доверчивое, жаждущее жизни. Затем появилась его жена.

– Осталось немного, – прошептал Гид и улыбнулся. – Я нашел дорогу к вам.

Он отключил аппаратуру сам.

И когда сердце замедлило ход, перед его глазами вспыхнуло небо, полное новорожденных солнц.

Корабль дрейфовал в молчании.

Андроиды отключились через несколько минут.

В памяти их баз данных навсегда сохранилась последняя запись:

«Гид. Последний путь. Место назначения – начало Вселенной».

Что такое реальность?

Я думаю, что умер.

Я сижу в пещере, где никогда не было света. Однажды мне сказали, что за спиной у меня горит огонь, а передо мной - лишь тени. Я поверил. Теперь я рассказываю эту историю другим. Я говорю: «Мы видим только отражения вещей. Истина - где-то там, но мы не можем её познать». Они кивают, но не слушают. Возможно, они притворяются. Возможно, притворяюсь я.

Иногда я выхожу из пещеры. Нет, не так. Иногда я думаю, что выхожу из пещеры. Я представляю, что вижу солнце, но, возможно, это всего лишь новая тень, более сложная иллюзия. Я начинаю рассказывать об этом другим: «Я был снаружи. Там по-другому». Но мне не верят. Они говорят: «Ты всегда был здесь. Мы знаем тебя, Максим». Может быть, они правы. Может быть, я никогда не выходил.

Я придумываю свою историю заново. В этот раз я слеп. Говорю об этом людям, и они верят мне больше. Слепому легче поверить, чем тому, кто утверждает, что видел истину. Я рассказываю им, что мир можно познать на ощупь. Я обманываю их, потому что сам в это не верю. Но когда я слышу свой голос, мне становится спокойнее. Я думаю: если я говорю, значит, существую.

Но однажды кто-то тянет меня за руку. Он говорит: «Вставай». Я не знаю, кто это. Я не знаю, куда он ведет меня. Я не уверен, стою ли я на месте или иду за ним. Я не уверен, существует ли он. Я не уверен, существую ли я.

Я думаю, что был в пещере. Я думаю, что выходил из нее. Я думаю, что слеп. Я думаю, что прозрел. Я думаю, что я умер.

Но что, если я просто тень, которая рассказала тебе свою историю?

Фонарщик

Она пришла из мира, где всегда шел дождь.

Её звали Ирмис. И она была той, кто не может найти путь домой.

В этом мире не было ни дня, ни ночи. Только постоянные сумерки. Посреди бесконечной равнины стоял один-единственный фонарь. Медный, с мутным стеклом, внутри которого жил вечный огонь.

У фонаря сидел молодой человек.

Он не обернулся, когда Ирмис подошла.

– Ты далеко забрела, – сказал он.

– Я ищу реку, – ответила Ирмис.

– Реку, – повторил парень. – В этом мире нет воды.

– Тогда почему ты здесь?

Он помолчал. Потом медленно поднял руку и провёл пальцами по медной ножке фонаря. Пожалуй, так гладят щеку любимого человека, который давно уже не дышит.

– Я жду, – наконец сказал он. – Когда огонь погаснет.

Ирмис села напротив. Достаточно близко, чтобы видеть его лицо. Оно было худым, с синяками от недосыпа.

– А если он никогда не погаснет? – Спросила она.

– Значит, я буду ждать вечность. – Он усмехнулся. Только сейчас Ирмис заметила, насколько же парень выглядел измотанным. – Хороший план, правда?

Ирмис кивнула.

Она могла бы его расспросить, как и почему он здесь оказался. Ведь у каждого своя причина. Но Ирмис уже хорошо усвоила, что каждый, кто застревал в мирах-промежутках, знал: наказание редко бывает соразмерно вине.

– Я могу тебе спеть, – вдруг сказал он.

– Ты певец?

– Был когда-то. Теперь я лишь тот, кто сидит у фонаря. Но голос остался. Хочешь послушать?

Ирмис кивнула. Она уже давно не слышала музыки. В дождливом мире, откуда она пришла, звуки были только у воды и у камней. Никто из людей там не пел.

Молодой человек закрыл глаза. И запел.

Это совсем не было похоже на то, что она слышала раньше. У парня не было инструмента: ни лютни, ни скрипки. Ничего такого. Только лишь его голос, создававший вокруг них целые комнаты: высокие потолки роскошных дворцов, каменные стены замков, окна, в которые бьет утренний свет, скамейка посреди дивного сада. Ирмис видела людей, которых никогда не знала: женщину с рыжими волосами, мужчину в изорванной кольчуге, ребенка, который держал в руках живого воробья, а потом появилась белая лошадь с золотистой гривой. Это было удивительно. Слишком красиво, чтобы быть правдой.

– Кто они? – спросила Ирмис, когда песня кончилась.

– Никто, – ответил он, открывая глаза. – Наверное, всего лишь тени, которые я выдумал. А может и те, кого я когда-то любил, может, мои товарищи и члены семьи. Я уже сам не помню.

– Красивая песня.

– Самая печальная из всех, что я знаю. – Он помолчал. – Потому что она о том, чего уже не вернуть. Вот ты просто сидишь в комнате, и вдруг кто-то вошел. И ты тогда не понял, что это и есть счастье. Не держался за него. Думал, что счастье еще только впереди. Но момент был упущен, а счастье так и не настало.

– Я тоже ищу то, чего не вернуть, – вздохнула Ирмис. – Я ищу реку, где можно сесть на корабль, и отправиться в долгое странствие. Куда глаза глядят.

– Зачем?

– Чтобы перестать быть собой, и научиться жить заново.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. И вдруг протянул руку ладонью вверх.

– Останься, – сказал он. – На одну ночь. Или на сто лет. Здесь нет разницы. Фонарь всё равно не гаснет.

– Не могу.

– Никто не может. Поэтому вы все и приходите сюда. – Он убрал руку. Но он не обиделся, ни на чём не настаивал. – Знаешь, в чём вся штука? В каждом мире, куда ты войдешь, будет что-то, что попытается тебя удержать. Всякие чудовища или черная магия. Но самый страшный враг м это тот, кто предложит тебе сесть рядом и ничего не делать.

– Ты один из таких?

– Я всего лишь фонарщик. – Он снова усмехнулся. – Или просто одинокий дурак. Какая разница?

Ирмис встала. Колени ужасно заныли. Она не сидела так долго уже много лет.

Ветер вдруг переменился.

– Куда мне идти? – спросила она.

– Туда, – он махнул рукой куда-то в сумерки. – Но я тебя обманываю. На самом деле везде одно и то же. И там, куда ты придешь, тоже кто-то сидит у фонаря. И все они ждут. Знаешь чего?

– Чего?

– Чтобы кто-то пришел и сказал им, что ждать больше не надо.

Ирмис сделала шаг. Потом другой. Она не обернулась.

Но на третьем шаге остановилась.

– Как тебя зовут? – спросила она, вглядываясь во мглу.

Он ответил не сразу.

А когда всё же заговорил, голос его был уже далеким, будто звучал из-под воды.

– Я не помню. Но если хочешь, назови меня как-нибудь. Когда будешь рассказывать эту историю.

– А я буду её рассказывать?

– Конечно. – Улыбнулся он – Иначе зачем бы я тебя отпустил?

Она ушла.

Фонарь продолжал гореть. Он всегда горел.

Библиотекари вселенной

Моему взору предстали бесчисленные ряды книжных полок, и конца им не было видно. Стоило мне продвинуться на несколько метров вперед, как передо мной оказывались точно такие же полки, что я видел несколькими минутами ранее. Все как один: это были громоздкие фолианты в темно-коричневом переплете, с одним только важным отличием. На корешке книг менялись цифры. И тогда, присмотревшись внимательнее, я понял все окончательно.

Книги были рассортированы по датам.

Эта мысль заставила меня остановиться. Я припал на колени, и закрыл лицо руками. По телу пробежали мурашки. Я вспомнил, что самая первая книга, которую я увидел, датировалась 20.09.2019. Тот самый день, из которого я пришел в это место. По крайней мере, это была последняя дата, которую я помнил. С каждой секундной, проведенной в этом странном помещении, события моей жизни становились все более размытыми. Складывалось ощущение, что я начинаю забывать всю свою жизнь.

Кое-как придя в себя, я поднялся на ноги и зашагал вперед. Сейчас я уже мог сказать наверняка, что все органы чувств, кроме осязания, работали так же, как и всегда. Освещением служили флуоресцентные лампы на потолке, наполнявшие пространство мягким зеленым светом. Я также слышал стук собственных шагов и даже дыхание. Но со временем я осознал, что в этом месте напрочь отсутствует запах.

Не знаю, сколько времени я так проходил, если в этом странном месте вообще было уместно задаваться таким вопросом, но я решил остановиться, и взял первую попавшуюся книгу с полки. На ее обложке стояла дата: 05.03.2020.

Я сглотнул застывший ком в горле, и отшатнулся. Мое сознание никак не хотело принимать этот факт. Медленно раскрыв книгу, я пробежался глазами по оглавлению.

Здесь были расписаны все события будущего на долгие годы вперед. Колонизация Марса, создание вакцин от всех известных болезней группой ученых крупнейших держав на свете, даты смертей еще не родившихся людей. У меня сразу же появилось желание узнать дату и причину своей собственной смерти, но… Я тут же захлопнул книгу.

Нет. Это было бы слишком.

Книга заканчивалась ровно на 01.01.2100.

Я тут же взял следующую.

Она начиналась с 02.01.2100.

По всему телу пробежала дрожь.

Кто или… или что мог записывать события, которые еще даже не наступили?

В тот же миг позади себя я услышал чьи-то шаги.

В помещении разом потух весь свет.

И я проснулся…

Весь в поту, я едва не свалился с кровати.

Тут же схватил телефон:

23:46, 20.09.2019

Там, где парят бабочки

Он проснулся на холодной скамейке.

Он не помнил, кто он такой. Не мог вспомнить ни имени, ни своего прошлого. Он сел, потер виски и огляделся. Люди шли мимо: кто-то с кофе, кто-то вывел на прогулку собаку, другие просто таращились в свои телефоны.

Никто не обращал на него внимания.

– Извините, – обратился он к первой прохожей на улице, даме с собачкой. – Вы меня не знаете? Я… я… кажется, потерял память.

Женщина испуганно ускорила шаг, плотнее прижимая сумочку.

Одна старушка сунула ему сто рублей «на еду». Еще один прохожий, мужчина в деловом костюме, буркнул: «Отвяжись, придурок! Совсем уже обнаглели. С утра бухают». И скрылся за углом.

У киоска с мороженым он встретил полицейского.

– Парень, ты в порядке?

Он не знал, в порядке ли он. Он пошел дальше, спрашивая каждого второго. Все отмахивались от него, как от сумасшедшего.

Но старик с мороженым выслушал его внимательно, вздохнул и сказал:

– Сынок, я своих внуков иногда не узнаю. Иди в поликлинику, там терапевт, он поможет. Наверное, у тебя сотрясение.

– Точно, – улыбнулся мужчина, поблагодарив старика, – как это я сразу не вспомнил. Поликлиника. Благодарю Вас.

Он пожал руку старику, и тот сразу же почувствовал облегчение. Он снова мог дышать как прежде. Дедушка страдал раком легких уже три года, харкал кровью. Каждый день был для него мучением.

Но в тот миг он впервые почувствовал облегчение.

Старик выронил мороженое из рук, и еще долго смотрел вслед незнакомцу.

А на следующий день онколог сообщил ему, что он полностью выздоровел.

***

В конце концов, он дошел до больницы. Доктор выслушал его, посветил фонариком в глаза, сделал томографию и развел руками.

– Классическая диссоциативная амнезия, – сказал он равнодушно, – полная потеря автобиографической памяти. Но никаких травм нет. Не волнуйтесь, иногда такое бывает. Побольше отдыхайте. Через пару недель, память, может, вернется.

– А если нет?

Доктор поднял на него взгляд.

– Тогда придется начать заново.

– С чего?

– С имени, например.

Он долго смотрел в окно на облака, которые складывались в причудливые узоры. Почему-то на ум пришло только одно слово: «Артур».

– Меня зовут Артур, – сказал он.

Доктор кивнул.

– Хорошо, Артур.

***

Первые дни он жил на пособие и спал в хостеле. Работал грузчиком в супермаркете. Его тело было сильным, будто привыкло к тяжестям. Но однажды вечером он нечаянно задел рукой о ржавый угол ящика. Кровь потекла обильно, боль была острой. Артур выругался, прижал к ране тряпку… а через десять секунд посмотрел: кожа была гладкой, как будто ничего и не было. Ни шрама, ни следов крови.

– Адреналин, – сказал он себе. – Наверное, адреналин.

***

Вскоре он снял крошечную квартиру на окраине. Это была клетушка с облупленными стенами и ужасно скрипучим полом. А окно выходило во двор, где по утрам ругались дворники. Но вот удивительно, ему здесь даже нравилось. Все было таким… настоящим. Хозяйка почти не задавала вопросов, только попросила платить вовремя. Это его устраивало. Артур быстро привык к рутине: вставать рано, кипятить воду в чайнике. Ему нравилось смотреть, как пар поднимается к потолку, будто в этом есть какой-то скрытый смысл.

Правда, его кое-что настораживало. Он помнил, что должен есть. Ведь все люди испытывают голод. Но ему совсем не хотелось.

Так или иначе, он покупал хлеб, сыр, молоко, даже полюбил варить куриный суп. Это занятие успокаивало его. Во время готовки проходили все дурные мысли.

Вскоре Артур устроился на работу в небольшой книжный магазин - «Лис и Фолиант».

Он выбрал это место, потому что там было тихо. И ему это нравилось.

А еще здесь жил рыжий кот, который спал на кассовом аппарате. Артур любил животных.

Директриса, пожилая женщина по имени Зинаида Сергеевна, взяла его без документов. Она просто посмотрела в глаза и сказала: «Похож на книжного червя. А если воруешь, то лично прибью». Артур кивнул и рассмеялся.

Он учился улыбаться. Поначалу улыбка выходила кривой, деревянной, мышцы забыли, как это делается. Но к третьей неделе у него получалось очень даже естественно. Только поводов для радости было не так уж и много.

Артур учился советовать покупателям книги, для этого пришлось прочитать штук тридцать, просто чтобы понимать, о чем говорят люди. Хотя… когда он читал, все время было ощущение, что он где-то об этом слышал. Наверное, в прошлой жизни он прочитал не одну сотню книг. Только вот забыл об этом.

А ещё он учился пробивать покупки на старом кассовом аппарате, который щелкал как пулемет и иногда выдавал чеки с иероглифами вместо цифр.

Иногда, когда в магазине не было ни души, Артур открывал случайный том и читал несколько страниц. Надеясь, что слова зацепят в нем что-то знакомое. Пытался найти хоть какую-то крупицу информации, что поможет ему вспомнить, кто же он такой.

Но чаще оставалось ощущение, будто он смотрит на чужую жизнь сквозь стекло. Герои страдали, любили, умирали и воскресали на бумаге, а он оставался по ту сторону. Одинокий и чистый, как белый лист. У него не было своего прошлого.

Однажды, ближе к вечеру, в магазин зашел мужчина в коричневом пальто. Он долго бродил между стеллажами, вздыхал, перебирал корешки. Артур уже хотел предложить помощь, но покупатель опередил. Он подошел к стойке и положил перед ним тонкую потрепанную книгу.

– Камю, – прочитал Артур. – «Посторонний».

– Так точно. Моя любимая, хочу еще раз пробежаться по тексту. А Вы читали? – спросил мужчина.

– Да. – Артур провел пальцем по обложке. – Главный герой не чувствует связи с миром. Его мать умирает в самом начале книги, но он даже не плачет. Он как будто… живет не свою жизнь.

Мужчина прищурился.

– А Вы, я смотрю, знаете толк в книгах. Многие думают, что Мерсо – чудовище. А он просто честен с самим собой. Он не притворяется.

Артур поднял глаза.

– Я тоже не притворяюсь, – Прошептал он. – Я не знаю, что такое боль. Не помню. Может, я и есть Мерсо.

Мужчина хмыкнул, достал мятую купюру.

– Держите, сдачи не надо. И знаете что? Прочитайте «Миф о Сизифе». Того же автора. Там он объясняет, зачем жить, когда смысла нет. Спойлер: сам тащишь камень в гору, и это уже подвиг.

Артур упаковал книгу в бумажный пакет. Когда покупатель ушел, кот на кассе открыл один глаз, зевнул и снова уснул. Артур остался сидеть, глядя в окно на вечерний город.

«Миф о Сизифе, – повторил он про себя, – завтра поищу на полках».

Вечерами он возвращался домой пешком. Иногда он садился на лавку и наблюдал за людьми. Одни вечно куда-то спешили, другие были просто безмятежны, смеялись и радовались жизни. А иные и вовсе – болтали по телефону с близкими, и этого было достаточно для счастья. У всех была своя цель в жизни.

А у Артура ничего этого не было.

Какова была его цель в жизни?

Он пытался создать себе прошлое. Записывал в блокнот: «Меня зовут Артур. Мне нравится капучино. Я живу вот здесь». Но эти слова казались совершенно бессмысленными и пустыми. Дурацкая чепуха, как если бы он переписывал чужую анкету. Иногда он задерживал взгляд на своем отражении в стекле витрины, и пытался представить, каким был этот человек раньше.

В такие моменты тут же накатывала сильная головная боль. И он сразу отказывался от этой затеи. Просто продолжал жить, не оглядываясь на прошлое.

***

«Миф о Сизифе» Артур нашел на нижней полке, в разделе «философия», который никто не трогал месяцами. Книга была старой, с пожелтевшими страницами и библиотечным штампом какого-то института, которого уже не существовало. Он взял её в субботу вечером, когда магазин закрылся, Зинаида Сергеевна ушла кормить своих кошек.

Артур сел в продавленное кресло за стойкой, включил настольную лампу, и начал читать.

Сначала текст шел туго. Камю писал так, будто спорил с невидимым оппонентом. Некоторые фразы требовали перечитывать их по три раза. Но Артур не сдавался. Перечитывал вновь и вновь.

«Человека делает человеком в большей мере то, о чём он умалчивает, нежели то, что он говорит», – прочитал он и отложил книгу на минуту. В пустом магазине было тихо, только рыжий кот посапывал на подоконнике.

Артур тяжко вздохнул. Он думал о том, зачем вообще просыпаться каждое утро, если ты не помнишь, кто ты.

Он читал дальше. О том, что человек, как Сизиф, который вечно толкает камень в гору, смотрит, как тот скатывается вниз, и снова берется за дело. Бесконечно и бессмысленно. Но Камю в конце заявлял: «Сизифа следует представлять себе счастливым».

Артур закрыл книгу. Посидел. Потом открыл снова, перечитал последние страницы.

– Счастливым, – произнес он вслух. Кот дернул ухом. – Как можно быть счастливым, занимаясь бессмысленной работой?

Он встал, прошелся между стеллажами. Лампочка под потолком едва мигала. Артур машинально щелкнул пальцами, и она загорелась ярче прежнего. Он даже не заметил этого.

Он думал о наказании Сизифа.

Что это вообще такое - толкать камень вверх, видеть, как он падает, и снова толкать? Зачем? Но Камю утверждал: когда Сизиф идет вниз за камнем – он свободен. В этот момент он выше своей судьбы. Он смотрит на бессмысленность и смеется.

– Вот оно, – прошептал Артур, останавливаясь у полки с детективами. – Неужели, я – это он? Неужели, я и есть Сизиф?

***

Через неделю Артур проснулся от нестерпимой головной боли. Никакие таблетки не помогали.

В его голове закопошились чужие мысли. Настолько громкие, будто бы прямо в его мозгу кто-то на полную катушку включил радиоприемник.

Старуха снизу: «Эх, если бы не больное сердце, я бы ещё пожила».

Подросток за стеной: «Пусть она напишет первой. Ну, пожалуйста!»

Кот в подвале: голод, тепло, смутные образы мыши.

«Только бы не уволили… дети голодные…», – женщина в соседней квартире.

«Если она ещё раз напишет этому придурку…», – парень этажом выше.

«Хочу, чтобы он умер. Просто взял и умер», – кто-то совсем далеко, полный ненависти.

Девушка с третьего этажа думала о том, что тест положительный, а отец ребенка ушел к другой. И она вдруг разрыдалась.

Артур сел на кровати, хватая ртом воздух. Он слышал всех. Одновременно. Все их мысли, страхи, грязные тайны и самые сокровенные желания. Артур зажал уши ладонями, но мысли были внутри. Миллионы голосов. Он кричал в подушку несколько часов.

Со временем он научился делать внутри себя некую глушилку. Но осадочек остался.

Самым показательным стал случай на бульваре.

День был солнечным. Артур шел домой после очередного бесполезного сеанса у психотерапевта, который разводил руками и советовал «принимать глицин». Внезапно его накрыла тоска. Глубокая печаль. Будто он ждал встречи, которая никогда не случится.

И в тот же миг небо над городом почернело.

Обрушился ливень. Люди с визгом разбегались, а Артур стоял под этим дождем и чувствовал, как капли разбиваются об его лицо. Ему стало стыдно. Он подумал: «Хватит». И дождь кончился. Ровно в ту же секунду.

Как по щелчку.

– Не может быть, – прошептал он, оглядывая мокрый асфальт и выглянувшее из-за туч солнце.

После этого случая Артур попытался сделать вид, что ничего не происходит. Он пытался внушить себе – он обычный мужчина с амнезией, который снимает квартиру на окраине, ходит в одних и тех же джинсах и по утрам варит себе растворимый кофе, потому что на зерновой нет денег.

Он изо всех сил пытался себя в этом убедить.

***

Денег от работы в книжном не хватало, так что он устроился курьером.

Дни потянулись однообразной вереницей. Подъем в семь утра, потому что сосед сверху каждый день включал перфоратор ровно в это время. Хотя ремонт, казалось, длился уже несколько лет. Артур умывался холодной водой, ведь горячую отключили за долги предыдущего жильца. Он натягивал куртку с потертыми локтями и выходил на улицу.

Его маршруты были просты: забрать коробку с суши в японском ресторанчике у метро, доставить её в бизнес-центр на набережной. Забрать букет в подвальной флористике, вручить заплаканной девушке в общаге.

Он привык к этому ритму.

На минуту он остановился в том самом парке, где проснулся пару месяцев назад. Заглянул в пруд. Утки плавали по кругу. Артуру казалось, что и его жизнь теперь такой же бесконечный круг.

Память не возвращалась. Врачи разводили руками. Невролог в районной поликлинике, полная женщина с родинкой на щеке, честно сказала: «Молодой человек, у вас на МРТ всё чисто. Ни опухолей, ни инсультов. Вы либо симулируете, либо у Вас…. Ну, в общем, сходите ещё к психиатру».

Психиатр, шестидесятилетний мужчина с красными от недосыпа глазами, делал пометки в блокнот.

– Артур, Вы сказали, что поранились, но рана затянулась за секунды. – Доктор отложил ручку. – Вы уверены, что это не было, скажем так, преувеличением? Иногда сильный стресс может искажать восприятие времени.

– Я видел это своими глазами, доктор. – Артур поставил локоть на подлокотник и продемонстрировал тыльную сторону ладони. – Вот здесь. Не осталось даже шрама.

– Понятно. А другие феномены?

Артур замялся. Стоило ли говорить про голоса? Про то, как он услышал желания соседей? Доктор всё равно решит, что у него шизофрения. Но молчать он больше не мог. Ему было нужно выговориться.

– Я слышу мысли людей, – выдохнул Артур. – Не постоянно. Но если не концентрируюсь на глушилке… они врываются, как радио. Хотят денег, славы, чтобы их любили, чтобы кто-то умер. Это отвратительно.

– Глушилка? – Доктор поднял бровь. – Вы имеете в виду, что сознательно блокируете эти голоса?

– Да. Я как бы строю внутри стену. Мысленную.

Доктор что-то чиркнул в блокноте. Затем поднял глаза.

– Артур, у Вас нет температуры, Вы адекватны, не агрессивны. Но то, что Вы описываете, выходит за рамки классической амнезии. – Он помолчал. – Расскажите про дождь.

Артур вздохнул.

– Шёл я по улице. Было солнечно. Потом мне вдруг стало безумно грустно. Я подумал: «Как же всё бессмысленно». И небо почернело. За секунду. И тут резко хлынул ливень.

– Метеозависимость? – осторожно предположил доктор.

– Нет, доктор. – Артур подался вперед. – Я мысленно сказал «хватит», и дождь кончился. Мгновенно. Синоптики потом говорили о «редком атмосферном явлении». Но я-то знаю правду.

Доктор снял очки, протер их краем халата.

– И какую же?

– Погода реагирует на моё настроение. Когда я злюсь, то начинается магнитная буря. Когда радуюсь, распускаются цветы не по сезону. – Артур нервно усмехнулся. – Звучит как бред, да?

– Звучит как… ну, что ж, кхм, звучит необычно. – Доктор был сама дипломатичность. – Допустим, я поверю Вам на слово. Что тогда? Чего Вы хотите от меня?

– Хочу понять, кто я. – Голос Артура дрогнул. – У меня нет имени, нет прошлого, нет ни одного воспоминания старше пары недель. Но при этом я могу влиять на реальность.

Доктор долго молчал. Затем закрыл блокнот.

– Я выпишу Вам таблетки для сна, – сказал он. – А память… ну, может, вернется. А может, и нет.

Артур уже знал, что никакие таблетки на него не подействуют.

– И ещё одно, – добавил доктор, – проведите небольшой эксперимент.

– Какой?

– Завтра утром, когда проснетесь, подумайте о чём-нибудь невозможном. – Доктор улыбнулся. – Например, чтобы на вашем столе появился апельсин. Но не просто представьте, а повелите. С полной верой, что это произойдет.

– Вы надо мной смеетесь, – нахмурился Артур.

– Нисколько. – Доктор надел очки. – Если вы не ошибаетесь насчёт своих способностей, апельсин появится. Если ошибаетесь, значит, это была галлюцинация, и мы будем лечить совсем другое. Идёт?

Артур кивнул. Пожал протянутую руку. У выхода он обернулся.

– Доктор, а Вы верите в мистику?

Он задумался.

– Я верю в то, что человеческий мозг – величайшая загадка вселенной. Иногда он порождает чудеса. Иногда – иллюзии. Отличить одно от другого, наша с Вами задача, Артур.

Когда дверь закрылась, психиатр ещё несколько минут сидел неподвижно. Затем взял трубку внутреннего телефона и набрал номер коллеги.

– Алло, Света? Это Виктор Петрович. Слушай, ко мне пришел пациент… – он запнулся. – Забудь. Сам не знаю, зачем звоню.

Доктор повесил трубку. А на столе у него, откуда ни возьмись, лежал апельсин.

*** .

Артур научился игнорировать странности.

Но странности не игнорировали его.

Например, он заметил, что никогда не болел. Вообще. ОРВИ косила офисных планктонов в автобусе, а он чихал пару раз и всё сразу проходило. Вспышка кишечного гриппа в городе обошла его стороной, хотя он ел в тех же сомнительных забегаловках, где подхватили заразу сотни людей.

Однажды на кассе в «Пятерочке» у него не хватило двадцати рублей. Артур растерянно мял в руке мелочь, и в этот момент кассирша вдруг сказала: «Ой, а у нас акция! Каждому десятому покупателю - скидка». И пробила его покупку с двадцатирублевым дисконтом. Хотя никакой акции не было.

Он всё списал на усталость женщины.

А ещё он перестал пользоваться будильником. Теперь он просыпался ровно за пять минут до того, как сосед включал перфоратор. Ровно за пять минут. Ни секундой позже. И так каждое утро.

Однажды вечером, возвращаясь с очередной доставки, он увидел, как мальчик на самокате вылетает под колеса грузовика. Время замедлилось. Артур не мешкал ни секунды. Рванул вперед так быстро, насколько это было возможно. Он схватил мальчика за капюшон в последний миг. Оттащил на тротуар.

Грузовик проехал мимо. Водитель даже не затормозил.

– Дядь, ты как так быстро? – спросил мальчик, вытирая разбитую губу. – Ты чё, спринтер?

Артур выдохнул.

– Просто повезло, – ответил он. – Иди домой. И смотри-ка по сторонам, приятель.

С этого дня странности окончательно стали нормой.

Он мог пожелать, чтобы светофор загорелся зеленым, и тот послушно переключался. Мог посмотреть на бездомного кота, подумать «будь здоров», и кот вдруг начинал мурлыкать, хотя секунду назад едва дышал.

Когда он злился на хамство в маршрутке, срабатывала магнитная буря. Смартфоны за милю начинали глючить. Когда он искренне смеялся над шуткой, ветер менял направление, принося запах цветов с далеких клумб. Он попробовал мысленно пожелать кофе, и через минуту барменша ошиблась заказом и поставила перед ним чашку капучино, хотя он ничего не заказывал.

Артур сидел в своей комнате, смотрел на звезды в окне и не мог унять дрожь в руках.

– Да кто же я такой? – Прошептал он. – Супергерой?

А потом появились бабочки.

Первая из них села ему на плечо, когда он стоял у витрины, разглядывая свое отражение. Он не знал этого лица, но бабочка, казалось, знала его.

Потом их стало больше.

Они следовали за ним по улицам, кружили над головой, садились на руки. Люди смотрели с удивлением, кто-то даже фотографировал, но никто не мог объяснить, почему они тянутся именно к нему.

Иногда, когда он закрывал глаза, ему казалось, что он уже видел их раньше.

Где-то очень далеко.

***

Артур толкнул дверь круглосуточной «Кофе и Пончики». За стойкой стоял бармен по имени Гриша. Артур захаживал сюда каждую ночь, когда бессонница становилась невыносимой.

Сегодня Артур сидел за стойкой, обхватив ладонями горячую чашку капучино, и смотрел в одну точку. Мысли чужих людей снова прорывались сквозь барьер, который он так старательно выстроил. Гулкий шепот: «Завтра уволюсь к чертям собачим», «Если бы я только мог начать всё сначала…».

– Что с тобой? – спросил Гриша, протирая и без того чистый стакан.

Артур поднял глаза.

– Гриш, а ты во что-нибудь веришь? – спросил он тихо. – В чудеса, например?

Бармен хмыкнул, поставил стакан на полку и оперся локтями о стойку.

– Верю, что кофе должен быть вкусным, а клиенты должны хорошо платить за него. А ты во что веришь?

– Ну, знаешь. Может, это покажется странным. Но… ну, я о том, что со мной происходит… это невозможно объяснить. – Артур провел рукой по лицу. – Я думал, у меня галлюцинации. Или шизофрения. Но нет, врачи говорят, что я здоров, как бык. Буквально. Знаешь… я слышу чужие мысли. Я могу менять погоду. Порезы заживают за секунду.

Гриша долго молчал. Он удивленно изогнул бровь.

– И ты решил, что ты супермен? – Спросил, наконец, бармен.

– Я не знаю, кто я. – Артур сжал кружку так, что побелели костяшки. – Я уже рассказал об этом одному психиатру, и ничего хорошего из этого не вышло. Но если и дальше продолжу трепаться, то посадят в дурку. Ты же не веришь мне, правда?

Гриша медленно налил себе чашку черного чая, помешал ложечкой, подул. Потом внимательно оглядел Артура.

– Знаешь, старина, – сказал он, – слепому легче поверить, чем тому, кто утверждает, что видел истину.

Артур замер.

– Откуда ты это знаешь? – спросил он хрипло. – Ты сам что-то видел?

Гриша усмехнулся, отхлебнул чай и покачал головой.

– Я просто старый бармен, парень. И иногда умею красиво говорить.

Он поставил перед Артуром тарелку с пончиком, посыпанным сахарной пудрой.

– Это за счёт заведения. Иди выспись. Завтра всё равно будет новый день. Всё наладится, чтобы там у тебя ни было.

***

На следующий день после разговора с Гришей Артур возвращался с очередной доставки. В руках дрожал остывший латте для офисного работника, который так и не вышел его встретить. Артур пробовал дозвониться, но тот не отвечал. Явно забыл о заказе.

Артур уже собирался вылить напиток в урну, когда услышал крик. Где-то за гаражами.

Он рванул с места, не мешкая.

За гаражами стояла девочка лет десяти. Рядом сидел огромный черный пес, который жалобно скулил. Из его лапы торчал кусок арматуры: девочка, видимо, пыталась помочь и только сделала больнее.

– Не подходи, он укусит! – Крикнула девочка.

– Не укусит, – сказал Артур. Он не знал, откуда такая уверенность.

Он опустился на корточки перед псом. Тот жалобно склонил морду. Артур посмотрел ему прямо в глаза. Он прочитал в них одну-единственную просьбу: «помоги».

Артур протянул руку. Пес лизнул пальцы.

– Отвернись и зажмурься, – сказал он девочке. Та послушалась.

Он осторожно взялся за ржавый прут. Подумал: «пусть не болит». И выдернул. Крови не было. Рана на лапе закрылась прямо на глазах: края стянулись, будто их сшила невидимая игла. Пес взвизгнул от неожиданности, но сразу же принялся лизать место, где только что зияла дыра.

– Всё, – сказал Артур. – Можешь открыть.

Девочка открыла глаза. Посмотрела на собаку. Потом на Артура.

– Ты что, ветелинал? – спросила она.

– Что-то вроде того, – усмехнулся Артур, – «ветелинал».

– А почему ты не боишься крови?

– Я не знаю, – честно ответил он, – просто не боюсь.

Девочка погладила пса по голове. Тот уже вилял хвостом и пытался лизнуть её в нос.

– Меня Женя зовут. А его я назвала Черныш. Мы теперь будем жить вместе? Мама разрешит?

– Это надо спросить у твоей мамы, – улыбнулся Артур, – она же у нас самая главная, верно?

– Да, – девочка закивала.

– Так вот впредь слушайся маму, – серьезно сказал Артур, – она же тебе явно не велела гулять одной.

– Да, – призадумалась девочка, – но я была обязана помочь Чернышу!

– Ты молодец, – кивнул Артур.

Женя вся просияла. И уже когда Артур повернулся уходить, крикнула вслед:

– Дяденька! А ты кто вообще?! Волшебник?

Он обернулся.

Солнце светило Жене прямо в глаза, и на секунду ей показалось, что у него за спиной было нечто огромное. То ли большая тень, то ли еще что-то. Но моргнула, и всё исчезло.

– Меня зовут Артур.

Он пошёл дальше.

Черныш радостно пролаял в знак благодарности.

***

Ночи стали беспокойными.

Сны приходили фрагментами: свет, пустота, бесконечное пространство. И ощущение необъятной силы.

Однажды ночью он проснулся от странного чувства. Он встал, подошёл к окну.

Город замер.

Люди стояли неподвижно, как статуи. Машины застыли на месте. Даже дождь, который только что шел, завис в воздухе каплями.

Его сердце заколотилось.

– Нет… – прошептал он. – Этого не может быть.

Бабочки поднялись в воздух все разом. Они закружились вокруг него, словно вихрь, словно живая галактика.

И тут Артур проснулся по-настоящему.

– Всего лишь сон.

В ту ночь он не уснул. Сидел у окна, смотрел на звезды, пока не наступил рассвет.

***

Но странности на этом не закончились. Они становились всё очевиднее, и Артур больше не мог их игнорировать.

Как-то он шел по парку и злился. Очень сильно. На что? Да на всё сразу. На свою дурацкую амнезию. На равнодушных врачей. На соседа с перфоратором. Он сжал кулаки от злости, и в этот момент береза в двух шагах от него вспыхнула. Просто раз, ствол охватило жарким пламенем. Артур отшатнулся, ударил себя ладонью по лбу и закричал: «Нет! Не надо!» И огонь погас так же мгновенно, как и появился.

Артур постоял, отдышался. И решил провести эксперимент.

Он поднял правую руку, неуверенно щелкнул пальцами, и мысленно попросил яблоко. Просто яблоко. Красное, как с ветки.

Ничего не произошло.

Он вздохнул, уже собираясь опустить руку, как вдруг почувствовал в ладони тяжесть. Глаза расширились: в руке лежало яблоко. Настоящее. С каплей росы. С тонкой полосатой кожицей. Артур надкусил. То самое, как… как в детстве?

– Ладно, – сказал он с набитым ртом. – Это не галлюцинация.

Он попробовал ещё раз: мысленно заказал очки. Те, что потерял неделю назад. Щелчок, и на носу уже сидела его старая оправа с треснутой дужкой. Он снял их, покрутил в руках. Те самые. Царапина на левом стекле совпадала.

– Чёрт, – выдохнул Артур.

Потом попробовал создать что-то сложнее. Мысленно нарисовал кошелек – кожаный, с потертым краем. Щелкнул. Ничего. Ещё раз – ничего.

– Значит, есть пределы, – пробормотал он. – Или я ещё не научился.

Он доел яблоко. Положил очки в чехол, он прекрасно видел и без них.

В голове крутилась одна и та же мысль: «Если я могу создать яблоко из ничего и поджечь дерево взглядом… на что ещё я способен?»

Всё изменилось в тот день, когда ошибся навигатор. Доставка привела его на окраину, к железнодорожному мосту. Артур уже хотел развернуться, клиент ждал суши, время поджимало, но его остановил голос. Настоящий женский голос.

– Возьмите, он ещё не остыл. И носки. У Вас ноги мокрые, Вы простудитесь.

Она сидела на корточках перед седым бездомным, который трясущимися руками принимал пластиковый контейнер с горячим супом.

На вид ей было около тридцати. Волосы собраны в небрежный пучок, куртка заляпана чем-то белым, под глазами были синяки от недосыпа. Но улыбалась она так, будто только что выиграла в лотерею.

Артур замер. Смотрел, как она раздает еду, слушает бессвязные истории подвыпивших бездомных, гладит по плечу старуху с тележкой, полной пустых бутылок.

Он простоял пять минут. Потом десять. Клиент отменил заказ, Артур даже не расстроился.

– Вы здесь работаете? – спросил он, когда она, наконец, выпрямилась и огляделась в поисках следующего нуждающегося.

Она обернулась.

– В свободное время, – ответила она. – Днем я бухгалтер. А по вечерам помогаю нуждающимся. Хотите добавки? Или Вам не нравится суп? У меня осталась еще одна порция риса с курицей…

– Я? Нет, я… – Артур запнулся. – Меня зовут Артур. Я просто смотрел, как Вы… э-э…помогаете им…Вы удивительная.

Девушка хмыкнула, вытерла руки о джинсы и протянула ладонь.

– Аня. Удивительная – это слишком громко. Просто добрая. Или просто глупая, многие так считают. А что у Вас с лицом? Вы плохо спите?

– Я вообще не помню, когда в последний раз спал, – честно признался Артур. – У меня амнезия. Я не знаю, кто я такой.

Он ожидал, что она испугается. Или покрутит пальцем у виска. Но Аня просто кивнула, как будто слышала это тысячу раз.

– Бывает. Мой дед потерял память после инсульта. Восемь лет жил, и каждый день спрашивал, как меня зовут. Но он помнил, что любит борщ. Так что вы не переживайте, главное, что-то в голове да остаётся.

Они разговорились. Артур предложил помочь с бездомными в следующий раз, и Аня удивилась, но не отказалась от помощи. Потом они болтали о книгах, о фильмах, о том, как странно устроен мир, где одни живут во дворцах, а другие голодают под мостами.

– Согласен, – кивал Артур, поедая шарлотку, приготовленную Аней, – есть ли вообще совесть у того, кто всё это создал? Наверное, живет себе, да ни о чём не переживает.

Артур поймал себя на мысли, что хочет слушать Аню вечно. Её голос заглушал чужие мысли в его голове. Впервые за долгое время он чувствовал себя нормальным.

Они начали встречаться. Прогулки по набережной, потом поцелуй в подъезде, от которого у Артура закружилась голова. Он забывал, что может зажигать деревья взглядом.... И он всё время думал о том, что не хочет случайно причинить Ане вред.

Однажды он решился рассказать ей о своих «способностях». Они сидели в маленьком итальянском кафе на углу: она пила какао, он заканчивал третий капучино с корицей.

– Ань, – начал он осторожно. – Если я скажу тебе кое-что, ты не испугаешься?

– Зависит от того, что именно, – она отставила чашку и прищурилась. – Ты женат? Сидел? Должен денег мафии?

– Нет. – Он усмехнулся. – Хуже. Я… я… я могу делать странные вещи. Например, если я злюсь, то может вспыхнуть дерево. Если я щёлкаю пальцами, то из воздуха появляются всякие предметы. И я слышу мысли людей.

Аня молчала десять секунд. Потом громко рассмеялась. Да так, что официантка обернулась.

– Артур, ты серьезно? – она вытерла выступившие слезы. – Ты меня разыгрываешь?

– Серьезно.

Аня посмотрела в его глаза. Улыбка медленно сползла с её лица.

– Ты не врешь, – прошептала она. – Ты вообще не умеешь врать. Я это заметила в первый же день.

– И ты не боишься?

– Ну, странно такое слышать на полном серьезе. Но мне почему-то кажется, что ты не монстр. Ты даже муху не раздавил, когда она летала над твоим супом. Ты её просто сдул. Какой монстр будет жалеть муху?

Артур сжал её ладонь. Он еле сдержался, чтобы не заплакать. Такое с ним было впервые.

Через неделю они пошли в кино. Артур заметил рекламный щит ещё издалека. На фоне взрыва стоял мускулистый мужчина в облегающем костюме. Подпись: «СИЛАЧ - ОН НЕ ЗНАЕТ БОЛИ. ОН НЕ ЗНАЕТ СТРАХА. ОН НЕУЯЗВИМ». На соседнем постере – летящая фигура, пронзающая облака.

– Хочешь сходить? – спросила Аня, проследив за его взглядом. – Говорят, спецэффекты просто безумные. Супергерой спасает мир, всё такое.

– Да, – задумчиво ответил Артур, – пожалуй, хочу…

В зале было темно и пахло попкорном. Артур сидел, сжимая подлокотники, и смотрел на экран. Силач падал с небоскреба, врезался в асфальт и вставал, как ни в чём не бывало. Пули отскакивали от его груди. Он щелкал пальцами, и враги замирали.

Рядом Аня восхищенно ахала. А Артур чувствовал необъяснимую тревогу. Потому что он узнавал эти движения. Неуклюжие, неловкие в начале фильма, и отточенные к финалу. Он сам так учился. Он сам падал с высоты… Когда-то очень давно. До того, как потерял память.

– Артур, – прошептала Аня, заметив, что он побледнел. – Тебе плохо?

– Нет, – соврал он. – Просто мне кажется, что я уже смотрел этот фильм.

Но он не смотрел.

Он его проживал.

Он вышел из зала, держа Аню за руку, и не обернулся на экран, где Силач в сотый раз воскресал из пепла.

На улице резко пошел дождь.

– Ты плачешь? – спросила Аня, коснувшись его щеки.

– Это дождь.

– Дождь идет вон там, – она показала на другую сторону улицы, где асфальт был сухим. А над ними – ни капли. – Артур… это ты устроил? Дождь? Или… слезы?

Он посмотрел на неё. На её голубые глаза, в которых не было страха. Только нежность и искреннее желание помочь. Артур понял, что если он когда-нибудь вспомнит, кто он на самом деле, то первым делом захочет забыть снова, только чтобы ещё раз пережить этот вечер. Просто парень и просто девушка. Без дурацких суперсил.

– Пойдём домой, – сказал он, обнимая её. – Я куплю тебе ещё попкорна. И мы посмотрим что-нибудь без супергероев. Комедию с Луи де Фюнесом, например.

– О, мой любимый комик! Я обожаю его в роли комиссара Жюва в «Фантомасе». Могу вечно пересматривать!

– Я тоже. – Улыбнулся Артур.

Аня кивнула и прижалась к его плечу.

– Смотри-ка, – улыбнулась она, – бабочки летают. Откуда они здесь?

– Я не знаю, – соврал Артур.

А над городом, пока они ждали такси, сама собой зажглась ещё одна звезда: маленькая, почти незаметная.

Просто чтобы Артур запомнил эту минуту. Даже если завтра он снова всё забудет.

Даже если он никогда не вспомнит, что он был тем, кто создал всю Вселенную.

Что он был Богом.

Белый квадрат

Под куполом галереи висела картина, которую в старых архивах называли «Белый квадрат». С виду это был совершенно обычный белый квадрат на черном фоне.

Люди приходили и смотрели. Могли просидеть перед картиной несколько часов. Каждый видел свое.

Астронавигатор К’ронс увидел червоточину, которую искал двадцать лет. Ту самую, где пропала его дочь. Торговка Ирса увидела дверь в кладовую, где в детстве родители хранили хлеб. Полководец Игноциус Ливий увидел небо над сгоревшей столицей своего заклятого врага. Белый квадрат показывал самое потаенное, сокрытое в душе человека.

В дальнем правом углу зала, на холодном полу, сидел старик.

На нем был рваный балахон из грубой ткани, седая борода свисала до живота, а глаза смотрели всегда в одну точку: на белый квадрат.

Никто не знал, сколько он тут сидит. Галерея работала триста циклов. Старик, по слухам, был здесь двести пятьдесят. Местные называли его Сторожем, но он ничего не охранял. Он просто сидел и смотрел.

И ни разу не моргнул.

Автора картины никто не знал. В галерейных свитках вместо имени значилось пустое место. Возможно, автор намеренно стер себя из истории. Ходили разные слухи. Одни говорили, что это был художник-скиталец с разбитого ковчега, который летел через всю вселенную. Якобы, он потерял всех близких и в отчаянии нарисовал белую пустоту собственной души. Другие шептали, что картину сотворил нищий калека с планеты-свалки Хлам-11. Он никогда не держал кисти в руках, но однажды проснулся с прозрением, и понял, что должен выплеснуть на холст всё, что у него осталось. Всю свою боль и обиду на этот несправедливый жестокий мир. И нарисовал белый квадрат. Третьи, особенно суеверные жители планеты Эдем, свято верили, что это дело рук Господа. Того самого, кто создал саму вселенную. Мол, надоело ему создавать звезды и черные дыры, захотелось отдохнуть, взял и намалевал белый квадрат, просто чтобы посмотреть, как его дети будут реагировать на такое творение. А может "Белый квадрат" - это картина сумасшедшего гения. Ответа никто не знал. Поэтому было принято считать, что Белый квадрат - творение безымянного автора.

В галереи были и другие картины. Унылые пейзажи закатов на планетах, где никто не живет. Натюрморты с гниющими фруктами. Батальные сцены, где краска уже потрескалась и осыпалась. Марина с волной, похожей на стиральную доску. Пастораль с овцами, у которых были чересчур непропорциональные ноги. Казалось, их повесили сюда только для того, чтобы у посетителя на секунду возникла мысль: «А может, белый квадрат не такой уж и странный? Может, нынче все картины такие? Возможно, искусство умерло?»

Но потом взгляд падал на особенную картину. Только одно полотно в этой галерее никого не обманывало. Только одно – «Белый квадрат». Он заставлял посетителей забыть обо всех этих жалких мазнях по бокам. Даже уборщица говорила – протирать пыль с остальных картин в галерее не стоит усилий.

А белый квадрат притягивал к себе внимание каждого.

Вскоре прилетел Дознаватель Кейн из гильдии инквизиторов Чистых Зеркал. Он прибыл проверить, не является ли белый квадрат ересью. Он простоял час, внимательно рассматривая картину. Делал какие-то пометки в блокнот. Спустя десять часов наблюдений Кейн не заметил ничего примечательного. Он уже собирался уходить, как вдруг белый квадрат резко потемнел и превратился в дверь его собственной камеры пыток. Знаменитую в десяти галактиках дверь, за которую прославленный дознаватель Кейн затаскивал обвиняемых. Но теперь за ней стоял он сам в возрасте десяти лет. Это был мальчик, который хотел стать поэтом. Мальчик плакал и говорил: «Ты обещал меня защищать. Ты и есть чудовище».

Дознаватель широко раскрыл глаза, не в силах вымолвить ни слова.

Кейн вышел из галереи через три часа. Белый мундир был разорван на груди его же собственными ногтями. Он снял с себя все знаки отличия, положил на пороге и улетел на грузовом корабле в неизвестном направлении. Через десять циклов его нашли на астероидной станции. Он работал садовником. Выращивал цветы. Ни с кем не разговаривал. Говорили, что каждую ночь он садится перед кактусом и ждет, когда тот станет дверью. «С ума сошел», говорили местные жители.

Однажды пришел юноша по имени Эргос. Он был выходцем с планеты угольщиков. Попасть в эту галерею – предел мечтаний. Он копил долгие годы на билет. И вот, мечта осуществилась.

Эргос простоял перед Квадратом три часа. На четвертом часу его лицо исказилось от ужаса. Эргос увидел себя старым, умирающим в одиночестве. Его держала за руку девушка, которую он предал. Эргос заплакал, отвернулся и только тогда заметил старика.

– Эй, – сказал юноша, вытирая щеки. – Простите. А кто Вы такой?

Старик не ответил. Его губы шевелились, но звука не было.

– Сколько Вы здесь сидите? – Эргос присел на корточки.

Стены галереи вдруг стали прозрачнее. Или это у Эрго в глазах помутнело? Он заметил, что от старика не падает тень.

– Вы часть картины? – шепотом спросил юноша.

Старик медленно повернул голову. Впервые за двести пятьдесят циклов.Его глаза были пустыми. Абсолютно пустыми, как тот самый белый квадрат на стене.

– Я, – прохрипел старик, – тот, кто видит вас насквозь.

Эргос отшатнулся.

– Белый квадрат, хм, хм, – продолжил старик. – Глупое название. Это окно. А я… – он усмехнулся, и из его рта посыпалась белая пыль, – я тот, кто смотрит с другой стороны.

Картина вспыхнула. Белый квадрат на секунду стал черным, а затем сразу же прозрачным. Эргос увидел внутри бесконечный ряд точно таких же галерей, где тысячи других стариков сидели в углах и тысячи других юношей задавали тот же вопрос.

– Каждый, кто долго смотрит в это окно, – прошептал старик, рассыпаясь на белые хлопья, – однажды становится его частью. Ты уже запустил этот процесс, мальчик. Ты увидел, а значит…

Старик не договорил. Хлопья взвились в воздух и втянулись в картину.

Белый квадрат снова стал белым.

На полу не осталось ничего.

Эргос поднялся. Его сердце бешено колотилось. Он знал, что нужно уходить отсюда. Бежать, не оглядываясь.

Но вместо этого он медленно сел в правый угол галереи, поджал колени к груди и поднял глаза на Белый квадрат.

И начал смотреть.

Через триста циклов галерею закрыли. В углу сидел еще один старик в рваном балахоне. Новый Сторож, как гласила табличка. Но если присмотреться, можно было заметить, что он не дышит. А его губы шевелятся, не издавая звуков.

Новая жизнь

1

– Виктор Сергеевич, уровень сахара в вашей крови 19,2 ммоль, – покачал головой доктор Курбатов, – я настоятельно рекомендую вам отказаться от любой жирной пищи и как можно скорее переходить на овощные салаты и отварное мясо. Помимо этого, вам не помешало бы проконсультироваться с кардиологом на предмет увеличения физических нагрузок. Все, что угодно: велотренажер, беговая дорожка.

Доктор Курбатов сделал паузу, наставительным тоном продолжил:

– Вместо того, чтобы вечером перед телевизором есть чипсы, советую ввести в привычку прогулки перед сном.

– Доктор, ну не настолько же все плохо, как вы говорите, – Виктор Чугунов растянулся в широкой улыбке, – да и к тому же, режим моей нынешней работы не всегда позволяет мне следить за своим питанием.

Доктор пролистал историю болезни, провел пальцем по листку и добавил:

– За прошлый месяц вы прибавили в весе еще на десяток килограмм, – доктор Курбатов задержал на Чугунове пристальный взгляд, – если продолжите в таком же темпе, то через месяц-два, окажитесь на инвалидной коляске.

Он развел руками, и откинулся на спинку кресла.

– Без всяких шуток.

2

Виктор провел пальцем по сенсору, добавив к заказу мороженое, и ткнул иконку «ПОДТВЕРДИТЬ». Он расплатился кредиткой и через пару минут уселся с подносом на своем любимом месте напротив аквариума.

Ему нравилось выбираться из душного офиса во время обеденного перерыва в «Чикенс-Куин». Конечно, он не мог обедать фастфудом каждый день, пару раз в неделю приходилось идти жене на уступки. Хотя на самом-то деле, еду, которую ему клала с собой в контейнеры Вероника, назвать здоровой точно уж нельзя. Жирные куриные ножки в панировке, спагетти в томатном соусе, и фирменное блюдо – вишневый пирог по семейному рецепту бабушки Вероники.

Несмотря на предостережения доктора Чугунова, в Викторе теплилось стойкое убеждение, что подобная пища в любом случае не настолько вредна, как фастфуд. А в «Чикенс-Куин» он не обедал с самого понедельника. Прошло уже целых три дня, поэтому Виктор решил себя побаловать. Тем более после того, как он целое утро корпел над закрытием важной сделки.

Устроившись на излюбленном месте возле аквариума, Виктор повесил пиджак на соседний стул, расслабил узел галстука. Сегодняшний обед по праву мог бы претендовать на звание «королевский». На его подносе были: бургер с двойной говяжьей котлетой «Мясной Боджо», литровая кола, порция картошки фри с пряностями и луковыми кольцами, несколько куриных ножек, и огромный рожок ванильного мороженого на десерт.

Засучив рукава рубашки, Виктор достал бургер из обертки, и уже приготовился укусить, как его прервал чей-то голос позади.

– Витек, дружище! Неужто правда ты? – Виктор недовольно поджал губы, и отложил бургер в сторону. Обернувшись, он увидел перед собой рыжего мужчину в синем твидовом пиджаке, – не узнал?

Рыжий. Оспины на щеках. Набрызгался дешевым «Олд Спайсом».

Да, Серега Торопов, никаких сомнений.

– Серега! – Виктор расплылся в лукавой улыбке, и попытался встать с места.

– Он самый! – Просиял Сергей, – да ты сиди-сиди. Не против, если я присоединюсь?

Виктор кивнул, и Сергей сел напротив него.

– Дружище, ну кто бы мог подумать! Вот так встреча. А я-то думал, что ты в Москву переехал. Говорили, что ты собственную юридическую фирму открыл.

– Да, все так и было, – пробормотал Виктор, наблюдая за тем, как Сергей открыл пластиковую крышку с «Цезаря», и зачерпнул вилку в салат, – но по состоянию здоровья пришлось оставить эту затею, и я устроился юристом в местную страховую.

– Ого, да ты молодчина! – Сергей захрустел салатом, Виктор опустил взгляд на свой бургер, и произошло то, чего с ним не случалось с самой школы. У него пропал аппетит, – рад за тебя, приятель!

Серега прожевал, и продолжил:

– Кстати, а что у тебя со здоровьем-то?

Виктор вскинул брови. Несколько секунд он молчал, затем проговорил:

– Ну, знаешь, после того случая с Андреем в школе, – Виктор сглотнул, ему стало невыносимо жарко, – в тот период я столько переедал, что в конечном итоге, у меня был инсульт. Около года мне удавалось поддерживать диету, но после смерти матери все повторилось.

Серега перестал жевать, вытер руки салфеткой.

– Ох, сочувствую, приятель, – удрученно кивнул он.

Виктор покосился на бургер, и его едва не стошнило.

– С тех пор я заработал сахарный диабет, и страдаю от переедания, – Витя пожал плечами, – не знаю, наверное, это мой способ уйти от дурных мыслей…

– Как же я сразу не вспомнил! – Серега хлопнул себя ладонью по лбу, и запустил руку во внутренний карман пиджака. Он вытащил визитку, и протянул Виктору, – вот, держи. В свое время эти ребята помогли мне избавиться от алкоголизма.

На секунду Витя замялся, затем проткнул вилкой кусок курицы, и положил ее в рот.

– Поверь, они помогут тебе.

Виктор взял карточку и прочитал:

КОМПАНИЯ «НОВАЯ ЖИЗНЬ»

ПОМОЖЕМ ИЗБАВИТЬСЯ ОТ ВСЕХ ПАГУБНЫХ ЗАВИСИМОСТЕЙ В КРАТЧАЙШИЕ СРОКИ

На обратной стороне значился телефонный номер и адрес офиса.

– И что, действительно помогло? – Витя посмотрел Сереге прямо в глаза.

– С тех пор – ни капли, – губы Сереги расплылись в широкой улыбке.

Виктор опустил взгляд на свой поднос, и, сдерживая рвотный позыв, встал с места.

3

В эту пятницу Виктор пораньше отпросился с работы, чтобы успеть заскочить в офис «Новой жизни», работавший до семи вечера. Черт его знает, почему он вообще на это решился. Он помнил, как еще в девятом классе, пьяный в стельку Серега Торопов, весь в ссадинах и кровоподтеках, заявлялся прямо на уроки. Волосы всклокочены, рубашка разорвана в нескольких местах. Он до самых колен кланялся ошеломленному учителю, а затем смеющимся над ним одноклассникам. А после, как ни в чем не бывало, проходил вдоль парт и садился на свое место.

Вчера же Виктор узнал, что этот самый Торопов, который еще к двадцати годам должен был умереть от алкоголизма, стал образцовым семьянином. Красавица-жена, две дочери, а через месяц должен родиться сын. Серега стал успешным писателем, его фэнтезийная сага, настоящий бестселлер, «Наследники Ардании» уже несколько месяцев к ряду ставят рекорды по продажам.

Быть может, именно из-за столь шокирующего преображения старого одноклассника Витя и согласился на эту авантюру. Ведь если бы он действительно хотел сбросить вес, то уже давно бы это сделал. А значит, Витю все абсолютно устраивало, и что-то менять на сорок шестом году жизни нужды не было?

Виктор включил поворотник, и свернул направо. Он припарковался напротив небольшого трехэтажного здания из красного кирпича. С минуту он еще размышлял, стоит ли идти на этот шаг. Затем отстегнул ремень безопасности, и вылез из своего красного «Аккорда».

Виктор вразвалочку засеменил ко входу. Позвонил в звонок, и через несколько секунд приятный голос молодой девушки ответил:

– Входите, вас уже ожидают.

При этих словах Виктор нахмурился.

«Каким образом они вообще могли узнать, что я к ним приду?», – подумал он, – «наверняка этому треплу Сереге пойдет какой-то процент от того, что ему удалось заманить меня сюда».

Виктор поднялся по лестнице на второй этаж, прильнул к стене, и отдышался. Он расстегнул верхние пуговицы рубашки, и провел платком по вспотевшему тройному подбородку. Откашлявшись, свернул налево, и оказался в просторном холле приемной. В середине зала сидела молодая блондинка.

Секретарша вскинула глаза, широко улыбнулась.

– Добрый день, Виктор Сергеевич, – встав с места, сказала блондинка, – доктор Кегельман уже ожидает Вас.

Виктор облизнул пересохшие губы, и затопал по белой керамической плитке к секретарше.

– Извините, – выдохнул пропотевший насквозь Виктор, и облокотился локтями о стол, – я немного не понимаю, что тут вообще происходит. Я ведь не записывался к вам на прием. Не могли бы Вы…

Виктор прервался, когда открылась одна из дверей в дальнем конце холла. Оттуда вышел молодой темноволосый мужчина с аккуратной эспаньолкой.

– Здравствуйте, Виктор, – улыбнулся он, – меня зовут Александр Кегельман. Уверен, что смогу разрешить все ваши вопросы.

Характерным жестом он подозвал его внутрь кабинета.

– Прошу Вас.

Виктор подошел к кабинету доктора, пожал протянутую руку и шагнул внутрь.

4

– Значит, все началось именно после смерти вашего младшего брата Андрея? – Доктор Кегельман, сложив ногу на ногу, сидел на высоком кожаном кресле. Получая ответы на свои вопросы, он тут же принимался печатать в планшете.

Виктор отхлебнул из чашки кофе со взбитыми сливками, и сразу же почувствовал облегчение.

– По крайней мере, – он вытер рот тыльной стороной ладони, – именно этим я им оправдывал свою прожорливость. Это был мой способ уйти от скверных мыслей, хоть как-то отвлечься…

Виктор помедлил, приложив ладонь к губам.

– Боже, наверное, я осознал это только сейчас. Я ведь даже лишился реальной возможности стать успешным адвокатом.

Кегельман кивнул, забарабанил по планшету. Витя никак не мог успокоить дрожь в коленках, и вновь потянулся к кофе. Но он уже закончился.

Виктор закрыл лицо ладонями. По его щекам потекли слезы.

– Я ведь даже не пробовал похудеть, – простонал мужчина, – а теперь даже не уверен, что найду силы для этого…

Доктор Кегельман допечатал предложение, отложил планшет в сторону. Выпрямив спину, он сложил пальцы домиком у лица, и подался вперед.

– Ну же, Виктор Сергеевич, перестаньте, – спокойным, каким-то даже успокаивающим тоном, произнес он, – все уже позади. Вы даже не представляете, насколько Вам повезло, что Вы оказались у нас.

Раскрасневшийся Витя поднял на доктора заплаканные глаза.

– Поверьте, – кивнул Кегельман, – Вы настоящий счастливчик. В нашей практике бывали случаи, когда совсем уж отчаявшиеся клиенты обращались к нам за помощью. Доктора в государственных и многих частных клиниках говорили им, мол, «слишком поздно или сожалеем, но ничем не можем» и прочее бла-бла-бла в этом духе. Но мы так не говорим.

Глаза Кегельмана заблестели. Он весь просиял от удовольствия.

– Мы как раз и специализируемся на «запущенных случаях».

Виктор утер слезы, сморкнулся в платок. В его глазах появилась надежда.

– Вы правда сможете мне помочь?

– Виктор, вы должны понимать, что далеко не все зависит от нас, – серьезно ответил Кегельман, – вернее сказать, только Вы и можете себе помочь. Мы лишь натолкнем Вас на верный путь, а уж там дело будет за Вами.

На лице Викторе проступило недопонимание.

Кегельман встал с места, и жестом подозвал его за собой. Доктор взял пульт с тумбочки, навел его на экран проектора в дальнем конце комнаты. На дисплее тут же замелькали фотографии пациентов «ДО» и «ПОСЛЕ». Мужчины и женщины совершенно разных возрастов стояли рядом с Александром Кегельманом в этот же самом кабинете, в котором они сейчас находились.

– Для ясности сразу же скажу, что по прохождению курса терапии 99% наших пациентов изменялись буквально до неузнаваемости, – Кегельман помедлил, улыбнулся, – они в самом деле начинали «Новую жизнь».

Виктор посмотрел ему прямо в глаза.

– А что было с оставшимся процентом?

Доктор задержал на нем пристальный взгляд.

– У них не хватило духа отказаться от своих соблазнов, – пожал плечами Кегельман.

Виктор перевел взгляд на счастливые лица на экране проектора. С минуту он помолчал.

– Я готов, – наконец прервал он молчание, и подошел к Кегельману, – когда можно начать курс?

– Он уже начался, – ответил доктор, – на вашу электронную почту уже высланы нужные препараты и приложенные к ним инструкции тридцатидневного курса реабилитации. Если вы будете в точности следовать всем положениям руководства, то через месяц, когда мы снова с вами встретимся, вы станете совсем другим человеком.

В эту секунду Виктор увидел в глазах доктора какой-то нездоровый блеск.

– Как я уже и сказал, – добавил Кегельман, – все будет зависеть только от вас.

Доктор наставительно вскинул палец.

– Чуть не забыл! Единственное правило, которое Вы должны уяснить прямо сейчас - Вы сможете рассказать о нашей фирме кому-то из посторонних только после прохождения курса.

Подобная просьба несколько смутила Виктора, но он не придал этому серьезного значения.

– Без проблем, – ответил он.

Виктор неуверенно переступил с ноги на ногу.

– Касательно оплаты...

Начал было он, но Кегельман отрицательно покачал головой, и поднял ладони кверху.

– Оплата всегда только после прохождения курса, – ответил он, – собственно говоря, сумма и будет зависеть от того, насколько удачно лично для себя вы его пройдёте.

Кегельман дружелюбно улыбнулся и положил руку Виктору на плечо.

– Желаю удачи.

5

Как только Виктор уселся в машину, он первым же делом достал смартфон, и проверил входящие сообщения в почте. Он ткнул пальцем на смс от «НОВОЙ ЖИЗНИ». Пробежался глазами по шаблонному тексту про «избавления от зависимостей в кратчайшие сроки» и т.д., и ткнул пальцем в текстовый документ, озаглавленный «ТВОЯ ЖИЗНЬ – ТВОЙ ВЫБОР». На дисплее смартфона всплыл список из четырех положений.

1.Умей отпускать

2.Не оглядывайся назад.

3. Мы то, что мы едим.

4. Не бойся допускать ошибки, но учись их исправлять.

6

– Дорогая, я дома! – Виктор снял обувь, и прошел на кухню. Света, стоя у плиты, допекала последнюю партию блинчиков.

– Садись скорее, пока не остыли, – улыбнулась женщина.

Витя чмокнул жену в щеку, повесил пиджак на спинку стула, и хотел было уже сесть за стол, но остановился. Он покосился на гору блинчиков в центре стола, и оцепенел.

«Кегельман сказал, что курс уже начался, – промелькнуло в голове у Вити, – пора взять себя в руки».

Виктор прошел через всю кухню, открыл дверцу холодильника. За пару глотков он осушил литровую бутылку молока, положил пару яблок в тарелку, и захлопнул холодильник.

«Нужно сказать что-то Свете. Но ни в коем случае нельзя говорить про мой визит в «Новую Жизнь, ни к чему ей знать».

– Спасибо, дорогая, выглядит очень аппетитно, – улыбнулся он, – но мы с доктором Матвеевым из поликлиники решили опробовать новую методику похудения. Какое-то время придется отказаться от блинчиков и свиных ребрышек.

Света обернулась к Вите, качнула головой, будто бы не поверила услышанному.

– Ну, смотри, как бы все не вышло, как в прошлый раз, – пробормотала она, – через пару дней голодовки опять заешь все мороженым и еще сильнее поправишься.

– Да, наверное, ты права, – хохотнул Виктор, – но попробовать все же стоит.

Мужчина чмокнул Свету в щеку, добавил к яблокам один персик, и пошел с тарелкой в коридор.

– Ах да, – на пол пути Витя обернулся, – сегодняшнюю серию «Поклинских войн» можешь смотреть без меня. Нужно закрыть срочную сделку. Наверное, провожусь с ней до самого утра. Ложись без меня.

Света пробурчала что-то неразборчивое в ответ, и сняла со сковородки подгорелый блинчик.

7

Всю следующую ночь Витя мучился от кошмаров. Далекие воспоминания из прошлого: провал на экзамене по математике, первый поцелуй с девушкой, которая затем ушла к его лучшему другу, пропущенный гол на последних секундах финала на местном чемпионате по футболу. И многое-многое другое. По всей видимости, сегодняшней ночью Витин мозг решил напомнить ему обо всех неудачах в жизни.

Затем перед лицом появился калейдоскоп из множества лиц. Кажется, всех этих людей Витя встречал прежде. В следующую секунду лица стали деформироваться, скалясь в ужасающих ухмылках.

Витя оказался на какой-то сцене. Прожектор был направлен прямо на него. Кажется, это был актовый зал школы, в которой он отучился все 11 классов. Внезапно поднялся неразборчивый гул. Все зрители смеялись, тыкая пальцами на Витю. В следующий миг какая-то девочка бросила в Витю гнилой помидор. Осуждающий свист, ругань и проклятия в сторону Вити.

Витя припал на колени, схватившись за голову. Свист становился все невыносимее.

Он не понимал, что здесь происходит.

Это было не воспоминание. Ничего подобного с ним не случалось.

В следующую секунду все стихло.

Зрители исчезли.

Витя медленно поднял голову.

И обомлел.

Над Витей, скалясь в ужасающей ухмылке, стояла его точная копия. С одним только отличием – он был худее килограмм на 70-80. Более того – это был почти скелет. Словно Кристиан Бейл из фильма «Машинист».

Двойник оскалил гнилые зубы и потянул руки к Вите.

Витя истошно завопил и резко проснулся.

Он был весь в поту, тело ходило ходуном. Витя долгое время не мог успокоить дрожь в руках. Он судорожно осмотрелся по сторонам. Света спала как ни в чем не бывало.

Витя чмокнул жену в лоб. Выпив залпом стакан воды с прикроватной тумбочки, он попытался вновь заснуть.

Но сна не было ни в одном глазу. Уставившись в потолок, Витя пролежал так до самого утра.

8

На работе все валилось из рук. От недосыпа у Вити образовались круги под глазами. Он был раздражительным; даже нахамил секретарше, чего раньше никогда не делал. Витя пропустил важнейшую встречу с подзащитным. Телефон разрывался от звонков, так что он чуть не швырнул его об стену.

Витя не ел ничего с самого утра, а ведь за окном уже заходило солнце. Живот чертовски болел.

Он откинулся на спинку кресла, помассировал виски.

«Нет, так больше не может продолжаться».

Витя выключил компьютер, погасил лампу, и встал из-за стола. Надев пальто, и укутавшись шарфом, он вышел из кабинета. Тишина. К половине шестого все работники уже разошлись по домам. Устало улыбнувшись, он запер кабинет на ключ, и пошел в сторону выхода.

Свет в холле был наполовину выключен.

Пройдя вдоль ряда столов, Витя наконец дошел до входной двери, и резко остановился. Он задержал взгляд на своем отражении в зеркале. На какое-то мгновение ему привиделось, что позади него мелькнула тень. Раздался стук. Что-то упало на пол. Кажется, ручка или карандаш.

Обернувшись, Витя быстрым взглядом обвел помещение. Он сглотнул застывший комок в горле, и дрогнувшим голосом проговорил:

– Эй, здесь кто-то есть? – Ответа не последовало. – Самохвалов? Опять забыл ключи от квартиры? – Витя попытался выдавить из себя улыбку, но ничего не получилось. Непонятная тревога сковала все его тело.

Витя сделал несколько шагов вперед. Оглянулся по сторонам. Тишина. Присел на одно колено и поднял ручку с пола. Положил ее на стол. На Витю нахлынуло странное ощущение, будто бы за ним кто-то следит. Он проверил все кабинеты, но так никого и не нашел.

«Странно. Но ведь я точно видел тень… Должно быть, показалось. Все от недосыпа и ночного кошмара. Нужно срочно встретиться с Тороповым.»

Витя запер контору на замок и вышел на улицу.

9

Через полчаса они сидели с Серегой Тороповым в «Чикенс Куинс» за тем же самым столом, что и два дня назад.

– Послушай, Серег, – Витя судорожно сглотнул, залпом осушил стакан воды со льдом, – эта компания… «Новая жизнь»… я…

– О, так ты обратился к ним! – Серега весь просиял, – молодчина! Давно пора было браться за себя! То-то я и смотрю, ты уже прилично кило скинул. И это всего за два месяца! Вот это да! Действительно, ребята из «Новой жизни» свое дело знают. Настоящие волшебники!

– Два месяца? Но ведь прошло два дня… но… я…

Витя склонил голову к едва притронутой тарелке с салатом из шпината и руколы.

– Понимаешь, – голос Вити дрожал, – со мной происходят какие-то странные вещи. Сегодня ночью…

– Погоди-ка! – перебил Серега, – так я же видел тебя сегодня днем на светофоре. Бибикнул даже! Ты обернулся на меня, но ничего не ответил. Только ехидно улыбался. Я еще подумал, что это с тобой.

– Но…

– Мне даже показалось, что ты еще был худее килограмм на двадцать, ато и все тридцать!

Серега весело расхохотался и принялся чавкать бургером.

Витя почувствовал, как ему подурнело. Оледенели руки.

– Но этого не может быть… Я… Я весь день был на работе… Я…Я не видел тебя…

– Ну здрасти! – Прочавкал Серега, – это около часа дня было! Твой красный «Аккорд», я его хорошо помню! Ты наверное после обеда в офис возвращался.

Серега внимательно посмотрел на Витю.

– Мда-а, – протянул он, – что-то с тобой сегодня и правда не то. Какой-то ты странный.

– Я не спал прошлой ночью и…

– Ну это заметно, – назидательно кивнул Серега и докончил коробку с «картошкой фри», – тебе срочно нужно поспать.

Серега встал из-за стола, оставил деньги. Кажется, он что-то сказал на прощание, но Витя уже не расслышал.

Весь окружающий мир для него вдруг покрылся пеленой.

За соседним столиком, прямо напротив Вити, сидела его точная копия. Вместе со Светой.

Двойник был чуть ли не вдвое худее Вити. В шикарном костюме, с «Ролексом» последней коллекции. Словом, он был тем, кем Витя всегда мечтал стать.

Но так и не смог.

Двойник медленно поднял взгляд на Витю. И ехидно оскалился.

В следующую секунду в «Чикен Куинс» остались только Витя и двойник со Светой.

– Я ведь говорил, что Вы сможете рассказать о нашей фирме кому-то из посторонних только после прохождения курса, – по правую руку от Вити стоял доктор Кегельман.

Витя резко вскочил с места.

– Как… как вы тут оказались?! Что все это значит!

Витя истошно вопил, но Света не обернулась на его крики. На него перестал смотреть даже двойник.

– Но вы рассказали своей жене.

– Нет, я соврал! Я ничего не говорил о Вас или «Новой жизни»!

– Это не имеет значения. Вы рассказали. И она начала подозревать вас в чем-то. Чтобы Вы, да вдруг сели на диету? Ну уж нет. Ваша супруга забеспокоилась. Позвонила Вашему доктору. Тот, естественно, сказал, что никакого приема у Вас не было. Тогда она начала обзванивать всех ваших знакомых. И наткнулась на Сергея Торопова. Нашего давнего клиента.

– Нет, но…

Витя споткнулся и рухнул навзничь.

– И, конечно, он направил ее к нам.

– Нет, но…

– Не волнуйтесь, – Александр Кегельман склонился над Виктором. Лицо доктора было абсолютно непоколебимо, словно мраморная статуя, – Вы нарушили конфиденциальность нашей фирмы.

– Но…

– Что ж, – вздохнул Кегельман, – Вы-таки сделали свой выбор. Пускай я и ожидал от Вас большего.

– Нет, постойте…

– На этом наш договор считается расторгнутым.

Доктор едва заметно улыбнулся.

– Теперь перейдем к оплате.

Витя попытался шевельнуться. Но ничего не вышло.

Он ничего не чувствовал.

– Умей отпускать, – как мантру, монотонным голосом завел доктор.

– Не оглядывайся назад, – все зримое пространство начало темнеть.

Где-то вдалеке он расслышал смех Светы.

И свой собственный смех, который издавал не он.

– Мы то, что мы едим, – продолжал Кегельман.

В эту секунду Витя почувствовал ужасающую горечь во рту. Все внутри стало сжиматься. С каждой секундой ему становилось все труднее дышать.

– Не бойся допускать ошибки, но учись их исправлять.

Кегельман задержал взгляд на Вите.

– Теперь Вам предстоит отпустить прошлое, чтобы расплатиться за допущенные ошибки.

– Но… но мой двойник, – из последних сил просипел Витя, – как Вы…

– О, нет, – улыбнулся Александр Кегельман, – Вы так ничего не поняли, Виктор Сергеевич.

Доктор закивал головой.

– Это Вы – двойник.

Виктор Чугунов канул во мрак.

Человек обреченный

Со всех сторон раздавался пронзительный свист бластеров. Оглушительные взрывы, трель пулеметных очередей. От стонов умирающих собратьев у Дэвана все сжималось в груди.

Командир отряда «Беркут», Дэван Орен, вцепившись обеими руками в бластер, сидел в укрытии за огромным каменным булыжником. Пока его подчиненные, друзья и братья по оружию погибали, он прятался, как трус.

Но что он мог поделать?..

Их послали не на войну.

Их послали на самую настоящую бойню.

Верховный Совет заранее знал, что у человечества нет ни единого шанса на победу. У них попросту не было ресурсов для ведения этой войны. Ни энергетических, ни человеческих.

Но Верховный Совет все равно отдал приказ отбить у сэрранитов Луну.

Отряд Дэвана, всего две сотни десантников Объединённой Межгалактической Федерации, должен был занять Центральную Лунную Базу. И уже затем, конечно, освободить плацдарм для высадки нескольких тысяч десантников ОМФ, которые отправятся на штурм Земли. Они были обязаны вернуть свою планету назад.

Всего две сотни людей должны были уничтожить тысячу сэрранитов. Тварей, в несколько раз превосходящих человека как в физической, и, как показал опыт, в умственной силе. Да и ещё у них было важнейшее преимущество – сэрраниты занимали все сторожевые башни Центральной Базы.

Отряду «Беркут» удалось высадиться на Луну без какого-либо сопротивления. Десантники уже начали было ликовать, что сэрраниты покинули Луну, и, быть может, даже Землю.

Но Дэван Орен знал, что радоваться рано.

Сэрраниты были чрезвычайно хитры. И вряд ли они сражались за Землю едва ли не четверть века, чтобы внезапно уйти. Уж точно не по своей воле.

И опасения Дэвана сразу же подтвердились, но было уже поздно. Как только отряд «Беркут» высадился на Луну, сэрраниты, прятавшиеся за многочисленными булыжниками, хлынули со всех сторон. За считанные секунды от двух сотен десантников ОМФ осталось чуть больше пятидесяти человек.

Через пару минут Дэвад Орен остался единственным выживший.

Это была кровавая бойня, в которой у людей не было ни единого шанса выжить.

Верховный Совет послал отряд «Беркут» на верную смерть. Быть может, они хотели убедиться в истинной мощи сэрранитов, но... но Дэван все чаще задумывался о том, что Совет просто на просто пытался избавиться от своих лучших отрядов...

Сначала в западню на Кевран был послан отряд «Белое пламя», от которого ни осталось ни следа после набега кевранитских дикарей. Затем один из лучших пилотов Федерации, капитан Дербент Холигейт, пропал при загадочных обстоятельствах в Созвездии Циклиона. И подобных случаев происходило все больше и больше. А ведь все началось с приходом к власти Верховного Сенатора Аэраса зон Тэабара.

О его деспотичности и безумии в Академии давно ходили слухи. Говорили, что из-за жажды наживы он мог заключить договор даже с заклятыми врагами Объединённой Межгалактический Федерации. И прямо сейчас, находясь под обстрелом бластеров сэрранитов и пулеметной трели их роботов, Дэван Орен был готов поверить во все эти слухи.

Нет, не так.

Он верил в них давно. А сейчас больше всего на свете он хотел выбраться отсюда, и лично размозжить голову Аэраса зон Таэбара об стол.

На какой-то момент Дэван Орен перевёл взгляд к Земле. На уроках в Академии он бесчисленное множество раз видел проекции Старой Земли. Сине-зелёная родина человечества будоражила воображение маленького Дэвана.

Сейчас же Земля скорее походила на Марс. Бесконечные пустоши, пылевые бури. И Дэван мог бы сказать, что виной того было нападение сэрранидов. Ведь это официальная позиция Верховного Совета, которой был обязан придерживаться каждый гражданин Объединённой Межгалактической Федерации.

Но Дэван Онер прекрасно знал, что виной тому – сам человек.

Размышления Дэвана прервала наступившая тишина.

Никаких воплей, свиста бластеров или пулеметных очередей. Не было слышно даже грохота шагов сэрранитских роботов-убийц.

Ничего.

Энергетическая броня скафандра была в полном порядке. Ни единого повреждения. Но с каждой минутой дышать Дэвану Орену становилось все труднее.

Дэван Орен поднёс к шлему тыльную сторону ладони: запаса кислорода хватало всего на десять минут.

Кровавые цифры на чёрном фоне были будто усмешкой над Дэваном.

«Ну что, дружок, вот и настал твой час», – Дэван Орен уже ощущал на своём плече костлявую ладонь Госпожи Смерти.

Нет, черт возьми! Так легко он не сдастся! Дэван Орен наклонился чуть вперёд, и огляделся по сторонам. Сероватая безмятежная поверхность Луны была испещрена бесчисленными кратерами и булыжниками.

Несколько десантных звездолетов ещё были в пригодном состоянии, чтобы убраться из этого гребаного места. Но для этого командиру «Беркута» придётся прорваться через несколько сотен врагов. А ведь неизвестно ещё, сколько всего их было на Луне. Даже, если у него получится сесть в звездолёт, не факт, что он не попадёт под обстрел сторожевых башен Центральной Базы.

Да, Дэван Орен был в полной заднице.

В следующий миг неподалёку раздался едва уловимый треск.

«Ну, терять больше нечего».

Дэван вскочил на ноги, выставил перед собой бластер, и выскочил из укрытия.

От представившегося зрелища командира «Беркута» едва не стошнило. Все зримое пространство было усыпано десятками разорванных на части трупов. Это были его люди. Он знал поименно почти каждого члена отряда «Беркут». И не сделал ничего, чтобы их спасти. Последние минуты жизни командир Дэван Орен провёл в укрытии, как трус и самый настоящий дезертир.

Чем же он тогда отличался от Аэраса зон Таэбара? Ведь они оба предали свою Родину...

Через пару мгновений, обернувшись через плечо, Дэван увидел пару сотен сэрранитов. Три-четыре метра высотой, чешуйчатая желтая кожа, невероятно мускулистое строение тела. На лбу – три здоровенных глаза, постоянно находящиеся в движении.

Дэван слышал, что среди сэрранитов есть особо опасные телепаты. Способности людских телепатов не шли ни в какое сравнение. Ни с чем подобным ОМФ никогда не сталкивалось.

Позади сэрранитов возвышались исполинские сороткары – роботы-убийцы, сотворённые из лорднида, прочнейшего из известных человечеству металлов.

И ни один из «прославленных умов» ОМФ, до сих пор не понял, как его пробить.

– А ведь эти гребаные еретики были правы, – истерически расхохотался Дэван Орен, – настал закат человечества.

Сэрранит-телепат, отличавшийся от остальных собратьев красными зрачками, вышел вперед. Он выставил руку вперед, и омерзительно оскалился.

Командир «Беркута», семнадцатого десантного отряда ОМФ, Дэван Орен, в ту же секунду поднес бластер к виску, и спустил курок.

Дуэль

На улице завывал пронизывающий до самых костей ледяной ветер. Накинув капюшон на голову, я бросил окурок сигареты в лужу, и зашагал вниз по улице.

Начался мелкий дождь, высоко в небе послышались гулкие раскаты грома. По пути встретил всего пару людей, роящихся в мусорных баках в поисках еды и одежды. Темноволосый мужчина с неопрятной всклокоченной бородой спорил с рыжеволосой худощавой женщиной в рваных лохмотьях за право обладания недоеденной банкой консервов.

Я не видел смысла вмешиваться в их перебранку, пока не станет ясно, кто выйдет победителем. Скрывшись за углом здания, я пристально наблюдал за дальнейшим развитием их «дуэли».

На какую-то долю секунды злополучная банка консервов оказалась в руке женщины. Издав пронзительный вопль, она замахнулась консервом на мужчину, и едва не угодила ему прямо в висок. В самую последнюю секунду бородатому бугаю удалось увернуться, и нанести ответный удар. Схватив крышку от мусорного бака, он с диким воплем сделал молниеносный выпад вперед, нанеся сокрушительный удар прямо по сопернице.

Женщина истошно завизжала, и, выронив банку консервов, рухнула навзничь. Бугай тут же навалился на нее сверху, и принялся втаптывать в асфальт ее лицо крышкой мусорного бака.

Через минуту от лица женщины осталась лишь неразборчивая мешанина из мяса, грязи и крови.

Испустив победоносный звериный рык, бородатый плюнул на поверженную соперницу, и поднялся на ноги. Отряхнувшись, он огляделся по сторонам в поиске желаемой добычи. В тот самый момент, когда он на карачках рылся в куче мусора, я решил действовать.

Достав из-за пазухи нож, я уже приготовился выйти из-за своего укрытия и перерезать незнакомцу глотку, но ослепляющая вспышка света, озарившая все видимое пространство, заставила меня передумать.

Оглушающий рев сирены.

Они уже были здесь.

Не теряя ни секунды, я вытащил из рюкзака защитные очки, и нацепил на глаза.

Казалось, бородатый бугай не успел даже понять, что происходит. Вскочив на ноги, он поднял взгляд к небу. В следующий же миг красный выстрел лазерного луча испепелил его на месте.

На асфальте осталась лишь жалкая груда праха.

Обратив взгляд к небу, я увидел пронесшийся звездолет Чужих.

Они продолжали забавляться с нами. Пришельцы бы давно могли уничтожить всех людей до единого. Но им нравилось играть со своими подопытными зверьками. Не знаю, сколько всего нас осталось на планете. Едва ли наберется больше одного миллиона.

Но я слышал о набирающем обороты повстанческом движении на севере страны. Главная слабость этих тварей – холод. В тот самый день, когда по телевизору показали, как, превратившийся в сосульку звездолет Чужих рухнул где-то в Антарктике, я понял, что надежда еще осталась. С тех пор минуло больше трех лет, и за все это время твари никогда не совались в районы, где температура была ниже -40 °C.

Я верю, что, объединившись, у нас еще будет шанс на спасение человечества.

Отдышавшись и оглядевшись по сторонам, я вышел из-за своего укрытия, и направился в сторону мусорного бака. После непродолжительных поисков нашел заветную банку консервированных ананасов, и положил ее в рюкзак.

Когда в воздухе раздался пронзительный вой сирены, я помчался со всех ног, и успел забежать в разгромленный супермаркет.

Бешеный стук сердца. Дрожь по всему телу.

Сидя под кассовым прилавком, я закрыл глаза, и принялся молиться.

Тем временем, вой сирены становился все ближе…

Свет среди тьмы

– Папа, а долго еще ехать? – спросила Катя. Зевнув, темноволосая девочка протерла глаз кулачком.

Андрей взглянул в зеркало заднего вида. Свернувшаяся калачиком девочка смотрела прямо на него. Андрей устало улыбнулся и ответил дочери:

– Нет, дорогая, еще немного. А сейчас закрывай глазки, и постарайся уснуть.

Катя кивнула, прошептала что-то своему плюшевому медвежонку. Покрепче обняв косолапого, девочка закрыла глаза и через пару минут уже засопела.

Андрей обратил взгляд к супруге. С лица голубоглазой девушки не сходило настороженное выражение. Кристина все время оглядывалась по сторонам, будто бы пытаясь что-то разглядеть в глубокой ночи.

– Все будет хорошо, – Андрей взял ее за руку, – мы почти на месте.

По щекам девушки поползли тонкие струйки слез. Кристина быстрым движением смахнула их, и отвела взгляд к окну. Снаружи стояла кромешная тьма, нарушаемая лишь далекими проблесками дикого пламени, пожирающего леса и поля. Пламени, разрушаемого последние города и целые страны. Пламени, от которого нет спасения, как бы далеко ты не решил бежать.

И лишь пара одиноких фар автомобиля, колесящего вдоль бесконечного шоссе, прорезали тьму своим тусклым светом.

Андрей покрепче вцепился в руль, и до пола вдавил педаль газа. Во что бы то ни стало, он обязан дойти до самого конца.

Кристина почувствовала, как начинают слипаться веки. Она уже практически отдалась столь желанному сну, но, ощутив, что машина замедляет ход, выпрямилась, и посмотрела на Андрея.

В ее глазах буквально застыл вопрос:

«Какого черта ты творишь?»

Мужчина кивнул на обочину и остановил «Фольксваген Тигуан».

В нескольких метрах от них стояла исхудалая женщина с двумя тощими маленькими мальчиками.

– Нет, – прошептала Кристина, – нет, Андрей, не останавливайся. Езжай дальше…

– Да, но…

– Мама? – раздался тоненький голосок с заднего сиденья, – в чем дело?

Катя прильнула лбом к окну, уставившись на незнакомцев.

– Мы должны им помочь?

Незнакомка взяла мальчиков за руки, и направилась в сторону машины.

Кристина рьяно закивала головой, и вцепилась ногтями в предплечье Андрея.

– Прошу тебя, – прокричала она, – езжай дальше!

Андрей метал взгляд от Кристины к приближавшимся незнакомцам. Он почувствовал, как заледенели руки и все тело сковал неописуемый страх…

Впрочем, нет, это был даже не страх, а какая-то отрешенность… чувство безысходности, будто бы угодил в капкан, и смотришь, как на тебя несется разъяренный медведь-людоед… Чувство, будто бы ты уже примирился со своей судьбой и не в силах ничего изменить.

Откуда-то издалека до Андрея доносились крики жены, но было ощущение, что все происходящее нереально… В следующий миг он ощутил жгучий удар по щеке.

– Андрей! – завопила Кристина, – езжай!

– Папа? Что происходит?! – всхлипнула Катя.

Андрей медленно обернулся к дочери. На заплаканном лице Кати застыла гримаса ужаса.

– ВПУСТИТЕ НАС! – раздался истошный крик снаружи, и за ним последовал удар по лобовому стеклу, – МЫ ГОЛОДНЫ!!!

Кристина вскрикнула, закрывая лицо от осколков, и только тогда Андрей вышел из забытья. Бледные руки безглазых мальчиков уже потянулись за его женой, когда Андрей вдавил педаль газа и рванул с места.

Катя разразилась рыданиями, и Кристина перелезла к ней на заднее сиденье. Обняв дочь, девушка начала напевать колыбельную.

Вскоре Катя снова заснула. Но Кристина глаз не смыкала. Она сидела, как завороженная, уставившись в непроглядную чернь за окном.

Андрей еще долго не мог прийти в себя. Он то и дело поглядывал на жену с дочкой, пытался завести с Кристиной разговор, но после случившегося она не проронила ни слова в его сторону. Все ее внимание было приковано к дочери. Андрей перевел взгляд на разбитое стекло, и перед глазами сразу же промелькнул ужасающий калейдоскоп чего-то богомерзкого… леденящий душу крик безглазых мальчиков… бледные костлявые руки…и демонический вопль.

Но после произошедшего кошмара вера Андрея в важности своей задачи только укрепилась.

Без него им не выжить.

Он должен довести семью до самого конца, пускай даже ценой собственной жизни.

Сколько бы они не ехали, но пейзаж за окном не менялся. Все та же гнетущая и обволакивающая со всех сторон темнота. Но Андрей неустанно продолжал гнать машину вперед. Он не знал, как долго они едут. Андрей давно потерял счет времени. Кажется, они выехали из Смоленска в половине одиннадцатого… может, чуть раньше.

Впрочем, у него уже складывалось ощущение, что время здесь не столь важно.

Он взглянул на заднее сиденье, и с облегчением отметил, что Кристина все-таки нашла в себе силы уснуть.

«Слава Богу, – подумал Андрей, – за последние часы она была полностью истощена. Когда мы прибудем на место, ей понадобятся силы.»

Но найдет ли в себе силы сам Андрей оставаться бодрым до самого конца?

Что, если…

Нет.

Останавливаться нельзя.

Больше он не допустит той же ошибки.

Через какое-то время на горизонте показались очертания города. Андрей не знал, существует ли объездная дорога, поэтому придется ехать напрямик через город.

При въезде не было ни единого указателя, но почему-то Андрею казалось, что когда-то давно он уже был здесь… И в следующий миг он понял, что это был его родной город. Место, в котором он родился, и провел половину жизни.

Охваченный огнем город представлял собой убогое зрелище. Слева показалась разрушенная до основания школа. Андрей почувствовал, как трясутся окоченевшие от холода пальцы. При виде школы в его голове закружился калейдоскоп беспорядочных воспоминаний: первый поцелуй с девушкой в школьном подвале, радость от сданных экзаменов и драка с Мишкой Штырем на школьном дворе.

Андрей как сейчас помнил, что Штырь имел наглость дернуть Кристину за косички. Пожалуй, уже тогда, десять лет назад, Андрей был готов отдать за нее жизнь.

На следующем повороте Андрей проехал дом родителей, в котором жил до совершеннолетия, а после ссоры из-за дурацкого пустяка сбежал, и больше никогда не возвращался…

Мужчина стиснул челюсть, и тыльной стороной ладони смахнул проступившие слезы. Андрей раскрыл окно, и его опасения подтвердились. Вокруг не было слышно ни единого звука, будто бы они находились в вакууме. Снаружи не доносилось даже запаха гари от виднеющихся на горизонте костров. Абсолютно ничего.

Андрей перевел дыхание, и постарался успокоиться. Кристина с Катей по-прежнему спали, но Андрей чувствовал, что совсем скоро он сойдет с ума. Все, чего он сейчас желал, услышать хоть чей-то голос…

Но Андрей быстро отбросил эту мысль, и проклял себя за слабость. Его жена и дочка нуждаются в отдыхе. Как он может быть таким эгоистом…

Все зримое пространство было заволочено плотным туманом. Здания по обеим сторонам дороги разрушались прямо на глазах Андрея. И в следующий миг он услышал душераздирающие вопли, исходившие со всех сторон.

И тогда Андрей увидел… Прямо по середине дороги, на круговом движении, возвышалась громадная гора обугленных трупов. Верхушка горы растворялась в небесах, так что он мог только гадать, насколько высокой она была.

На нижних рядах тощие скелеты еще шевелились, призывая о помощи.

– ПОМОГИТЕ! ПОМОГИТЕ! ПОМОГИТЕ!

От сиплых, задыхающихся голосов, Андрею сделалось не по себе. Голова закружилась, острая боль пронзила живот. Еще чуть-чуть, и его стошнит.

Скелеты протягивали руки к машине, пытаясь подняться на ноги, но тут же падали на землю.

В следующий миг раздался оглушительный демонический хохот, и внезапно возникшая фигура в темном плаще взмахнула рукой в сторону горы трупов. Неистовое пламя охватило все зримое пространство. Продолжая гоготать, фигура в плаще обернулась к Андрею…

Безглазое лицо расплылось в нечеловеческом оскале. Незнакомец раскрыл рот…

Из распростертой бездны сверкнуло бесчисленное множество огоньков, сопровождаемые под вопли миллионов несчастных.

Андрей взвыл от ужаса, и резко свернул направо. Вдалеке показалась табличка:

«ДО ЭЛИЗИУМГРАДА 3 КИЛОМЕТРА»

Мужчина вдавил педаль газа в пол, и расплылся в безумной ухмылке.

Неистово захохотав, он был уже не в силах остановиться.

Они хотели остановить его, забрать Кристину с Катей!

Хотели лишить Андрея последнюю частичку жизни!

Но не тут-то было! Он смог противостоять им!

И теперь у Андрея и его близких осталась только последняя остановка. Скоро они будут на месте. Но до тех пор они должны продолжать движение, во чтобы то ни стало. И быть может тогда, у них будет шанс на спасение.

Они должны найти свет среди тьмы.

Быстротечность жизни

Сильвия провела пальцем по листу пергамента, соотнесла данные из левой колонки таблицы с правой, и довольно хмыкнула.

«Так, бубонная чума в…Хэдвелле, да, все верно, – Сильвия черканула пером, – итого: шестьсот душ из Хэдвелла. Отлично.»

Сильвия захлопнула журнал, вздохнула с облегчением. Уголки ее губ расплылись в блаженной улыбке. Девушка закинула ноги на стол, и закрыла глаза. Наконец-то можно отдохнуть.

Перед ней уже начали отворяться позолоченные ворота в долгожданную Страну Сна, как раскатистый стук в дверь заставил девушку вздрогнуть. Сильвия распахнула глаза, едва не свалившись со стула. Она убрала ноги со стола, стиснула челюсть. Сильвия сжала кулаки с такой силой, что аж костяшки побелели.

«Вдох-выдох-вдох-выдох».

Только благодаря неимоверному усилию воли ей удалось подавить накативший гнев.

– Входите, – ледяным голосом произнесла Сильвия.

Дверь со скрипом отворилась. В комнату неуверенной поступью вошел жнец Деннис. Тощий сухопарый парнишка в черной мантии. Сальные волосы грязными патлами ниспадали ему до плеч. Пройдя до середины комнаты, Деннис встал как вкопанный, не в силах выговорить ни слова.

Сильвия натянуто улыбнулась, и взмахом руки предложила начать говорить.

– Новенький, что ли? – сощурилась Сильвия, всматриваясь в жнеца.

– Д-да, в-ваша милость, – пробормотал Деннис, – ученик из Наксона. На испытательном сроке.

Сильвия закатила глаза и глубоко вздохнула.

– Понятное дело, – сказала девушка, взявшись пальцами за переносицу, – перед праздниками решили на стажера все свалить.

Деннис сглотнул, и попытался улыбнуться. Не вышло.

– Ну, давай, садись уже, – кивнула Сильвия на стул, – что там у тебя?

С секунду поколебавшись, Деннис уселся на стул, и пододвинул к Сильвии листок пергамента. Подобного обращения стажер явно не ожидал. По всей видимости, умудренные опытом жнецы понарассказывали юнцу байки «о злобной старухе с косой». Но перед ним сидела юная голубоглазая девушка.

Подавив порыв удивления, Деннис заговорил:

– Э-э, согласно проведённым подсчетам, за прошедший год смертность оборотней возросла примерно вдвое. В последнее время развелось слишком много Охотников.

Сильвия пробежала глазами по листку, метнула усталый взгляд на Денниса.

– И, насколько я понимаю, – продолжил жнец, – если мы не вмешаемся в ситуацию, то примерно лет через десять-пятнадцать в Налиденском лесу полностью исчезнут листья кративиницы. А ведь это одно из самых эффективных болеутоляющих...

Сильвия остановила его жестом.

– Ну вот и займись этим.

Деннис растерянно захлопал глазами.

– Я? Но ведь…

Сильвия сорвала с шеи цепочку, и протянула ее Деннису. Стажер медленно забрал ее. На конце цепочки поблескивал кулон в виде трех скрещенных знаков бесконечности.

Жнец обратил недоумевающий взгляд к Сильвии.

– Простите, но я не понимаю… Что я должен…

Сильвия закатила глаза, покачала головой.

– Ну что же здесь непонятного? – девушка подошла к шкафу, и стала копаться в вещах, – на мой взгляд, все яснее ясного. Ты повышен, поздравляю.

На лбу Денниса выступила испарина. Юноша почувствовал, что в помещении вдруг сделалось жарче.

– А мне это все уже осточертело, – Сильвия обернулась и приложила пальцы к горлу, – вот тут уже все сидит! Постоянные подсчеты, слежка за сохранением баланса, у меня уже от этих цифр глаза болят! Почему я вообще должна этим заниматься?

Сильвия развела руки в сторону.

– Я, например, всю жизнь мечтала путешествовать. Говорят, в Солнечном Копье в следующем месяце прибудет бродячий цирк из дальних стран Нижнего Астариса. Начну с этого, а дальше посмотрим.

– Ваша милость, но…

– Из-за той работы я толком и света-то не видывала!

Сильвия сложила вещи в мешок, перекинула его через плечо, и направилась к выходу. Остановившись у двери, она обернулась к Деннису:

– И помни, – наставительно подняла палец Сильвия, – главное - баланс.

Деннис еще слышал отголосок безудержного хохота из коридора, когда надел цепочку на шею, и рухнул в кресло.

Последний шанс

Салион допил третью чашку кофе, и жестом подозвал официантку. Молоденькая рыжеволосая девушка улыбнулась, обводя взглядом пустую тарелку.

– Как вам пирог?

– Просто изумительный, – Салион вытер уголки губ салфеткой, и улыбнулся в ответ.

– Благодарю, сэр, – девушка поправила волосы рукой, застенчиво ухмыляясь, – это единственное блюдо, которое наш шэф готовит по моему рецепту. Весь секрет в том, что к запеченным яблокам я добавляю ложку корицы. Вам правда понравилось?

– Еще бы! Можно добавку?

Лицо девушки покрылось румянцем.

– Конечно, сэр, пару минут.

– Благодарю.

Через пару минут девушка вернулась с куском яблочного пирога и кофейником. Пока она наполняла чашку Салиона новой порцией живительного напитка, он потянулся во внутренний карман пиджака за блокнотом. Салион положил щедрые чаевые на край стола, после чего принялся перелистывать страницы.

Сделав пару заметок, мужчина перевел взгляд на соседний столик. Молодой человек в клетчатой рубашке вперился взглядом в Салиона. Нервно озираясь по сторонам, он сверился с часами, и встал из-за стола.

– Здравствуйте, прошу прощения за беспокойство, – парень окинул Салиона беглым взглядом; на его лбу выступила испарина, –мистер Мэрдок? У меня назначено на половину девятого.

Салион широко улыбнулся.

– Добрый вечер, – учтиво поклонившись, он кивком указал на свободный стул, – конечно, присаживайтесь, я давно вас ожидаю.

Юноша сел напротив него. Под его воспаленными глазами красовались темно-синие круги. Дерек, бледный, словно мертвец, казалось, не спал уже несколько дней.

– Вам что-нибудь заказать?

– Нет, благодарю.

Салион сверился с записями в блокноте, что-то вписал и раскрыл его на пустой странице. После чего обратился к собеседнику. Пронизывающий взгляд его темно-синих глаз заставил парня чувствовать себя еще более неуютно.

– Итак, Дерек Джонсон, верно?

Юноша коротко кивнул.

– Отлично. Правильно ли я понимаю, что вы узнали обо мне от Джека Стреггла?

– Да, сэр, он… он довольно много рассказывал о вас. О том, каким образом вы разрешили его проблему.

Салион улыбнулся еще шире.Лицо со впалыми щеками, широкий морщинистый лоб с бледным цветом кожи выдавали в нем глубокую старость. На нем был брендовый итальянский костюм тысячи за три долларов. На запястье сверкали не менее роскошные швейцарские часы. Дерек сначала не поверил, что этот ссохшийся старик именно тот, про кого ему рассказывал Джек. Но острый блеск его глаз заставил усомниться в своих выводах.

– Прекрасно, Дерек, – Салион сделал глоток кофе, – стало быть, исходя из нашего разговора по телефону, я понял, что вы испытываете определенные финансовые трудности. Не могли ли бы вы поподробнее рассказать об этом?

– Да, то есть, не совсем так. Все гораздо сложнее, – от холодного пронизывающего взгляда Салиона Дереку становилось не по себе. Он отвел взгляд в сторону, стараясь смотреть ему в глаза как можно реже, – н-наверное… стоит начать с того, что около года назад я познакомился с замечательной девушкой, Пэм. Мы встречались несколько месяцев, и за это время я осознал, что по уши влюбился в нее. А, может быть, мне просто показалось, хотя даже сейчас, после всего пережитого, мне до сих пор кажется, что у меня остались к ней чувства. Впрочем, как бы то ни было, вместе с Пэм мы прожили почти целый год. И, наверное, это был самый лучший и счастливый год в моей жизни.

Голос юноши дрогнул. Промочив лоб салфеткой, Дерек отшвырнул ее на край стола.

– Все складывалось просто замечательною. Мы даже уже назначили день свадьбы, но… но в один миг все изменилось. Хотя в дальнейшем я убедился, что она вынашивала этот план достаточно долго.

В какой-то момент Пэм стала очень раздражительной, она вечно устраивала скандалы на ровном месте. Придиралась ко мне из-за таких пустяков, которых раньше даже не замечала. И вот около месяца назад случилось непоправимое.

Дерек сглотнул застывший комок в горле, и продолжил.

– Пэм украла все мои сбережения, в том числе отложенные деньги на свадьбу. Она не отвечает на телефон, скорее всего, уничтожила старую сим-карту. И, пожалуй, только после произошедшего я осознал, что за год наших отношений Пэм не познакомила меня ни с кем из своих родных или друзей. Я даже не знал ее адреса; мы жили только в моей квартире.

Все беды свалились на меня так неожиданно, что я даже подумал, возможно, меня прокляли…

Салион продолжал записывать за Дереком, время от времени обращая внимание на его подергивания и изменяющуюся интонацию голоса.

– После побега Пэм, я начал постоянно опаздывать на работу. А даже когда и приходил вовремя, то просто не мог ни на чем сконцентрироваться. Все мысли были забиты Пэм. Так что в конечном итоге меня уволили. Мне не чем платить за квартиру, и уже до конца месяца я могу оказаться на улице. Но это… это ладно.

Глаза Дерека лихорадочно блеснули.

– Это еще не самое ужасное. Пару дней назад я увидел Пэм в торговом центре. При ее виде я оцепенел и не мог тронуться с места. Пэм уже обзавелась новым ухажером, и я не смог… не смог…

Юноша умолк, и закрыл лицо ладонями. Дослушав Дерека до конца, Салион пробежался глазами по написанному, и отвел взгляд к окну.

День близился к завершению. Шел мелкий, непрерывный дождь. Завывал порывистый ветер. Редкие снежные хлопья медленно опускались на землю и исчезали в белоснежном покрывале. Несколько ребятишек играли в снежки, пока их родители делали предпраздничные покупки к приближающемуся Рождеству.

– Итак, мистер Джонсон, возможно, ваш приятель не совсем верно изложил специфику предоставляемых мной услуг. Я смогу разрешить лишь одну из ваших проблем. Разумеется, вы сами вольны выбирать. Что вас больше заботит? Утрата жилья? Работы? Или все-таки девушки?

Дерек сложил пальцы домиком и поднял глаза на Салиона. Старик жестом подозвал официантку, и заказал юноше стакан воды. Собравшись с мыслями, Дерек ответил:

– Да, мистер Мэрдок, я в курсе условий, на которых вы работаете, – нахмурившись, он помассировал виски, – верните мне Пэм.

Дерек прервался, вздрогнув от подошедшей официантки. Девушка поставила стакан с водой, не отрывая удивленного взгляда от Дерека. В глазах рыжеволосой красавицы буквально читался вопрос: «какого черта с тобой не так»?

Дерек залпом осушил стакан с водой, утер рот тыльной стороной ладони и выдавил из себя:

– Сделайте так, чтобы Пэм снова меня полюбила, – Дерек замялся, переводя дыхание, – проблему с деньгами я уж сам как-нибудь решу. Быть может, открою свой магазин или продолжу карьеру юриста. У меня давно уже…

Салион прервал его поднятой вверх ладонью.

– Меня это уже совершенно не касается, мистер Джонсон.

– Да, конечно, сэр, извините.

Салион сделал запись в блокнот. Прищурившись, он свел пальцами одну из строф в таблице, и широко улыбнулся.

– Как у вас обстоят дела со стрельбой? Хотя бы раз в жизни брали в руки оружие?

– Что? Стрелять? Нет, я не… – Дерек провел тыльной стороной ладони по взмокшему лбу, – почему вы спрашиваете?

– Для исполнения вашего желания, мистер Джонсон, вы должны будете ограбить любую кафетерию. Если хотите, можете даже эту.

Салион приподнял брови, и обвел взглядом заведение. Ухмыльнувшись, он посмотрел в сторону рыжей официантки. Девушка ответила ему смущенной улыбкой, и направилась обслуживать новых посетителей.

Дерек лишь растерянно покачал головой. Сначала он думал, что старик подшучивает над ним. Но смотря на его невозмутимое, полной серьезности лицо, улыбка начала сползать с губ юноши.

– Но… но зачем вам это? Какая вам польза от того, что я ограблю кафетерию? Разве вы нуждаетесь в деньгах?

Салион резко изменился в лице.

– Мистер Джонсон, с вашей стороны очень невежливо задавать мне подобные вопросы. Вы вольны отказаться от заключения соглашения до того самого момента, пока я не внесу вашу фамилию в эту таблицу, – он постучал пальцем по блокноту, – и мы не скрепим договор рукопожатием. Если вы решили отказаться, то лучше сделайте это прямо сейчас. Иначе потом будет уже поздно.

В глазах Салиона снова показался какой-то нездоровый проблеск, от которого у Дерека поползли мурашки по коже. Ему было не по себе от разговора с этим поехавшим крышей стариком. И, пожалуй, в любой другой раз он бы уже давно сорвался с места и послал его ко всем чертям. Но сейчас у него не было другого выхода. Это был его последний шанс.

– Я согласен, – сказал Дерек и пожал протянутую руку.

II

Дерек не спал всю ночь. Он просто не смог заставить себя сомкнуть глаза. Он просидел на кресле у окна до самого рассвета. Встав с места, отправился в коридор, но на секунду задержал взгляд на снимках в спальной. Взял с комода одну из фотографий. Один из самых роскошных ресторанов в квартале. Тогда Дерек отдал почти всю месячную зарплату, чтобы сводить туда Пэм.

Такие счастливые лица… Неужели он был настолько слеп, что не заметил ее притворства?

Поставив фотографию на место, Дерек в последний раз оглядел комнату. Если все сложится удачно, ему больше не придется жить подобным образом.

Застегнул шнурки на ботинках, и открыл шкаф. Надев пальто, он проверил внутренний карман. Пистолет на месте.

Выйдя на улицу, Дерека встретил резкий порыв прохладного ветра. На голову падали мокрые хлопья снега. Парень натянул капюшон, и пошел в сторону автобусной остановки.

Как и всегда, Дерек занял место у окна. Прислонившись лбом к холодному запотевшему стеклу, он отрешенным взглядом смотрел куда-то вдаль, лишь изредка заостряя внимание на проезжающих мимо автомобилях. Быть может, совсем скоро они с Пэм купят какую-нибудь «Тайоту Камри» и уедут далеко-далеко. Начнут жизнь с нуля. Нужно только что-нибудь придумать с работой. Хотя, если денег от ограбления кафе будет достаточно…

Слева от Дерека раздался звонкий смех ребенка.

Юноша обернулся.

Девочка лет пяти-шести, держа в одной руке красный шарик, а в другой наполовину съеденный рожок пломбира, заливалась хохотом от строящего рожицы отца.

Дерек всегда хотел иметь детей.

К тридцати годам он мечтал обзавестись собственным загородным домом. Быть может, в новой жизни у них с Пэм родится пара замечательных ребятишек. Он отдаст все силы, чтобы устроить их в самые лучшие колледжи страны. По воскресеньям они все вместе будут ходить в лес на пикник. А по вечерам будут устраивать совместный просмотр фильмов и сериалов. Дерек купит проектор, и на первом этаже обустроит отдельную комнату для домашнего кинотеатра. Он всегда мечтал об этом.

***

Дерек и не заметил, как стал клевать носом. Он проспал около получаса.

Через десять минут Дерек уже был на месте. В течение минуты юноша не отрывал пристального взгляда от придорожной кафетерии «Ринко». С этим местом связано его лучшее детское воспоминание. Шестой день рождения Дерека. Они отпраздновали его всей семьей.

Через полгода отец ушел из семьи и Дерек его больше не видел.

Войдя внутрь, парень обвел взглядом сидящих. Всего трое человек: грузный детина в униформе, вероятнее всего, сантехник, пожилая дама в брючном костюме, и худощавая фигура в капюшоне, сидящая к Дереку спиной. Ему же лучше. Будет меньше желающих, показать себя героем. Расстегнув пальто, Дерек подошел к барной стойке.

Дерек был одет в серый спортивный костюм с капюшоном. На лице – очки без стекол и накладные усы.

Грузный бармен средних лет с заметной проплешиной на голове расставлял только что поступившую партию бутылок виски.

– Доброе утро! Попробуете наш новый бургер с красным перцем?

– Нет, благодарю, – улыбнулся Дерек Джонсон, – мне только пиво.

– Пиво в половину десятого? – поставив кружку перед Дереком, бармен откупорил бутылку светлого «Вейнстон лайт» и налил до краев.

Дерек одним глотком осушил половину кружки.

– Бурная ночка выдалась? – подмигнув, бармен расхохотался.

– Не то слово.

Допив пиво до конца, Дерек вынул пистолет из внутреннего кармана пальто.

III

Салион доедал яичницу с бифштексом, когда во входных дверях показался запыхавшийся юноша. Припадая на левую ногу, он доковылял до столика в углу.

– Я сделал это, – Дерек говорил полушепотом, пытаясь не привлекать внимание, – я положил деньги на указанный вами счет.

– Прекрасно, мистер Джонсон, вы хорошо постарались. Теперь эти деньги ваши.

– Да, но… – сжав пальцами переносицу, Дерек тяжело выдохнул и всеми силами старался успокоиться и не поддаваться охватывающей его панике, – во время исполнения задания возникли… возникли некоторые сложности… так что мне пришлось действовать по обстоятельствам и прибегнуть к…

Повисло гробовое молчание. Юноша молча наблюдал за тем, как Салион поглощает свой завтрак. У Дерека тряслись руки. Он сложил пальцы домиком, но это не помогло. Он никак не мог унять дрожь.

Закончив с едой, Салион вытер уголки рта салфеткой, и раскрыл свой блокнот.

– Итак, поскольку вы справились с порученным заданием даже раньше, чем требовалось, я готов отплатить вам той же монетой, – Салион сделал запись в таблице, и скрепил ее печатью, – сегодня вечером ваша любимая вернется к вам навсегда.

Дерек не мог поверить своим ушам.

Неужели все это правда? Быть может, все это происходит не наяву и Дерек до сих пор спит? Еще несколько дней назад он почти свел счеты с жизнью в собственной ванне, и даже не надеялся вернуть любовь всей его жизни.

Дерек дернулся с места, но, опомнившись, сел обратно.

– А как… как все это будет происходить? Она просто придет ко мне и…

Салион отрицательно закивал головой.

– Мистер Джонсон, вы начинаете меня огорчать. Я все-таки надеялся, что дал вам достаточно ясное представление касательно системы, по которой мы работаем. Никаких лишних вопросов. У меня нет ни времени, ни желания растолковывать вам каждый шаг моей работы. Да вы и не поймете ничего. Поэтому, настоятельно прошу вас, оставить эти расспросы и отправиться домой отдыхать. Вы это заслужили.

Салион протянул руку вперед, и расплылся в улыбке:

– Сделка закрыта.

Они обменялись рукопожатиями, и Дерек встал из-за стола.

***

Вернувшись домой, Дерек сразу же свалился на постель. У него ни на что не было сил. Юноша почти уже погрузился в благоговейный сон, как вдруг его пробрал холод. Дерек ощутил прикосновение чьей-то ладони. Несколько секунд он не мог пошевельнуться. Затем Дерек потянулся к прикроватной тумбочке. Когда ему удалось нащупать лампу и включить свет, он резко обернулся и обомлел.

На кровати лежала Пэм.

Девушка улыбалась и жестом подзывала к себе. По всей видимости, она была полностью обнаженной.

– Пэм… это…это и в правду ты? Что это значит? Ты вернулась ко мне?

Девушка продолжала молчать. Она слегка стянула с себя одеяло и уже показалось ее оголенное тело. Пэм приподнялась на локтях, и протянула к Дереку руки.

Это была лучшая ночь в его жизни.

IV

За окном ярко светило солнце. Не было ни малейшего намека на дождь. Проснувшись на следующее утро, Дерек до сих пор не мог поверить, что это был не сон. На его груди тихо посапывала Пэм.

На часах была половина одиннадцатого. Он даже не мог вспомнить, когда в последний раз так хорошо высыпался. Дерек аккуратно положил голову Пэм на подушку, и встал с кровати.

Умывшись и приняв душ, он заглянул в комнату. Она все еще спала. С лица Дерека не сходила счастливая улыбка. Как же он соскучился по этому чувству. Пэм всегда любила поспать подольше, особенно в выходные. Дерек вставал пораньше и тотчас же отправлялся на кухню, готовить ее любимые блинчики с малиновым вареньем. Она их просто обожала.

Дерек научился их готовить еще в восемь лет. Когда родители отвозили Дерека на летние каникулы к бабушке, они каждый день занимались готовкой. В какой-то момент он всерьез задумался о том, чтобы стать шеф-поваром или кондитером, но отец сразу же пресек «подобную глупость» и отправил сына на юридический.

Порывшись на полках, Дерек выдохнул с облегчением. У него есть все ингредиенты, и даже неоткрытая баночка варенья все еще в холодильнике. Он специально берег ее для этого момента.

Проходя мимо комнаты, в нос ударило едва уловимое зловоние. Во всей квартире стоял спертый воздух. Боясь разбудить Пэм шумом проезжающих машин с автострады, он не стал открывать окно в комнате. Подольше порывшись в холодильнике, Дерек нашел куски протухшего мяса. Сквозняк с кухни должен все выветрить.

Через двадцать минут он принес ей завтрак в постель. Пробудившись ото сна, Пэм сразу же потянулась целовать Дерека. Оставив поднос у нее на коленях, он сел на край кровати. Дереку было очень сложно объяснить обуреваемые им чувства. Он не мог оторвать от нее взгляда.

Вдохнув аромат свежего кофе, Пэм взяла вилку с ножом, и разрезала блинчик пополам. Девушка съела кусок, не отрывая взгляда от Дерека.

Улыбнувшись, она протянула ему оставшийся кусок. Когда Дерек прожевал, Пэм отставила поднос на прикроватную тумбочку, и поджала под себя ноги. Она взяла Дерека за руки.

И в эту самую секунду он впервые осознал.

За все время она не проронила ни слова.

Да, конечно, вчера им было не до этого, но… От осознания этого факта Дереку сделалось не по себе. С губ Пэм не сходила улыбка. Довольно странная улыбка. Какая-то неестественная, натянутая. Даже когда Пэм ела, она продолжала улыбаться.

Дерек сжал ее руки покрепче. Парень постарался не выдавать в голосе беспокойства.

– Милая, ты не представляешь, как я скучал по тебе.

Дерек провел ладонью по ее волосам, но Пэм схватила его за руку и набросилась сверху.

V

Раскрыв глаза, Дерек с удивлением обнаружил, что за окном уже начиналось смеркаться. Боже, как они могли проспать целый день? Улыбнувшись, он потянулся. По всему телу захрустели суставы. Юноша провел рукой по второй половине кровати.

Пусто.

Дерек перевернул вверх дном всю квартиру, но Пэм не оставила даже записки. Он не знал ни ее нового адреса, ни номера телефона.

Может быть он просто себя накручивает? Пэм могла пойти в магазин или на работу, да вообще куда угодно. Хотя он и понимал, почему так перепугался, не найдя ее в постели. Дерек только заново обрел любимую, и не мог потерять ее снова.

Он был полностью уверен в том, что Пэм уже совсем скоро вернется. К ее возвращению он приготовит особый ужин, который станет началом их совместной жизни. Они должны столько друг другу рассказать…

Пэм явно обрадуется новости, что с утра он получил ответ от крупной юридической фирмы. Дерека пригласили пройти собеседование на должность помощника юриста. В заявление говорилось о зарплате в 50000 тысяч в год. Еще совсем не давно он не мог даже подумать об этом.

***

Пока Дерек стоял в очереди с полной тележкой в супермаркете, он обернулся к включенному телевизору над стойкой кассира. Срочный новостной репортаж с ограбления придорожного кафе неподалеку от пригорода Хэмптона, Дейсвилле. На экране мелькали страшные кровавые кадры с места преступления, разбитые бутылки на барной стойке, показания возможных свидетелей и лица погибших от рук грабителя.

– Личность преступника до сих пор не установлена. По всей видимости, в качестве орудия совершения преступления убийца использовал не только пистолет, но и нож для рубки мяса. Дальнейшие подробности в скором времени сообщит шериф Дейсвилла, Орвик Хеггинс.

Женщина, стоявшая спереди Дерека в очереди, заохала и прислонила ладонь к губам. Мужчина в бейсболке с эмблемой «Манчестер Юнайтед», стоявший возле морозилки с мороженым, закрыл ладонью глаза своей дочери, и повел ее прочь из магазина.

На лице Дерека начала появляться едва заметная ухмылка. Юноша был доволен проделанной работой. Его лицо резко изменилось, когда на экране показали тело одной из жертв.

Та самая худощавая фигура в капюшоне, сидящая к Дереку спиной.

Та самая фигура, которую Дерек застрелил первой.

Это была Пэм.

Дерек выронил бутылку молока на пол.

VI

Дерек распахнул двери кафетерия, и ворвавшись внутрь, стремительно помчался к уже знакомому столику в углу. На этот раз Салион был не один. Перед ним сидела молодая девушка в траурном одеянии.

– Вы знали, что она там будет? – Дерек выбил чашку из рук старика, и брызжа слюной, навалился на стол.

Салион вытер стекавшие капли кофе со лба, и поднял взгляд на Дерека. Лицо старика было безмятежным.

– Мистер Джонсон, – улыбнулся Салион, – в тот самый миг, когда вы позволили мне внести свою фамилию в таблицу, процесс запустился автоматически. Не я устанавливаю плату за оказанные услуги. Клиенты делают это сами.

В эту секунду Дерек готов был поклясться, что увидел огненный проблеск в глазах мерзкого старикашки. Это было нечто зловещее, обитающее за пределами человеческого понимания. Пошатываясь, Дерек забился в агонии и отступил назад.

– Ты сам установил цену за свое желание. Пришло время расплачиваться.

***

На улице уже почти полностью стемнело. Дерек не обращал внимания ни на прохожих, которых он задевал плечом, пытаясь скорее добраться домой, ни на гудки автомобилей, когда он переходил дорогу, не оглядываясь по сторонам. Из головы не уходил образ увиденной бездны. Он потерял связь с реальностью. Все границы были нарушены. Перед глазами мелькали извращающие человеческое обличие мерзкие твари, будто бы это была насмешка над всем людским родом.

Завернув в темный переулок, Дерек припал к стене и зарыдал. Он стучал себя по голове, рвал волосы и истошно кричал.

В один момент все прекратилось.

В глубине переулка раздался грохот свалившегося набок мусорного бака. Дерек медленно встал на ноги. Колени подкашивались. Он никак не мог остановить дрожь в руках.

Раздался громкий всплеск воды. Кто-то быстрыми шагами приближался к нему. Через несколько мгновений Дерек услышал знакомый голос. Голос, который он ожидал сейчас услышать меньше всего.

– Милый, я пришла домой, а тебя нет, – из темноты вышла Пэм. Ее рот растянулся в широком неестественном оскале. Девушка резко повернула голову набок, – ты решил меня бросить?

– Пэм? Что… нет… Пэм… – Дерек отступил назад, но, поскользнувшись, повалился на спину.

Пэм вытащила из-за спины нож для рубки мяса.

– Не волнуйся, дорогой. Теперь мы будем вместе навсегда.

Эпилог

Он почувствовал резкую боль в руке. Ему что-то вкололи в вену. Какое-то успокоительное. Некоторое время он еще боялся раскрывать глаза. Из головы не уходил образ увиденной бездны. Хотя, он прекрасно понимал, что это уже не поможет. Все отпечаталось в его сознании.

Кроме него в палате никого не было.

Дерек попытался встать с кушетки, но не смог даже шевельнуться. От бессилия он снова погрузился в сон, хотя прекрасно понимал, что этого делать нельзя.

Во сне они сильнее всего.

Лекарства не помогали избегать кошмарных видений. А делали только хуже. Видения становились отчетливее и накатывали все чаще.

В своих снах Дерек странствовал по далеким городам, видел исполинские сюрреалистичные строения, коверкающие правила геометрии, привычные для человеческого сознания. Ландшафты сменялись столь стремительно, что Дерек редко успевал осознавать происходящее вокруг него. И с каждым днем выносить это становилось все сложнее.

***

– Доктор Треворс, он пробыл у нас уже больше двух лет, и за все это время не произнес ни слова. Около года он был полностью парализован. Однако… Я не в состоянии этого объяснить, но в один день мистер Джонсон просто снова начал ходить. Незадолго после этого, мы поместили его в отдельную палату. Дело в том, что кого бы мы к нему не подселяли, после нескольких проведенных ночей с мистером Джонсоном, они…

Доктор Рейнстром помедлил, и схватил Треворса за предплечье. Рейнстром говорил полушепотом. В его глазах сквозил неприкрытый ужас.

– Они начинали вести себя точно также, как Дерек. И постепенно сходили с ума. Отстраненный невидящий взгляд, немые мычания, пена изо рта… Это настоящий кошмар, доктор Треворс.

– Ничего-ничего, – Треворс понимающе закивал, – поэтому я и здесь.

Они прошли по длинному коридору психиатрического отделения, и остановились у самой крайней двери, за которой слышались протяжные стоны.

– Мы очень рады, что вы лично приехали взяться за мистера Джонсона, но боюсь, уже слишком поздно. Ему уже не помочь.

– Благодарю вас, доктор Рейнстром, но позвольте мне лично удостовериться в его состоянии, – Треворс расстегнул пальто и дернул за ручку, – оставьте нас наедине на пару минут.

– Да, разумеется. Я буду за дверью.

Когда он вошел в комнату, в нос сразу же ударил отвратительный затхлый запах. Было ощущение, что помещение не проветривали несколько месяцев. Едва ли не все окна были полностью зашторены, из-за чего в комнате стояла почти кромешная тьма. Свет пробивался через маленькое окошко в углу комнаты, в котором и находилась кровать Дерека Джонсона.

Он сидел, развернувшись к окну. Подогнув под себя колени, он раскачивался взад-вперед.

– Добрый день, Дерек, – доктор Треворс сделал шаг вперед, и остановился, – не против, если я задам тебе пару вопросов?

Молчание.

Треворс сделал еще несколько шагов, вплотную подойдя к кровати Дерека. Смрад только усилился. Возле кровати Дерека была свалена гора мисок с протухшей едой. Неподалеку стояло переполненное ведро с нечистотами. Видимо, в последнее время Дерека не очень-то сильно одаривали заботой.

Доктор поежился, и, подавив рвотный позыв, присел на соседнюю кушетку.

– Знаешь, Дерек, пожалуй, я сделаю нам обоим одолжение, и начну сразу же с дела. Я пришел к тебе не в качестве доктора. По крайней мере, лечить я тебя точно не собираюсь.

Треворс раскрыл портфель, и вынул блокнот. Раскрыв ее на определенной странице, он подошел к кровати Дерека.

– Полагаю, ты знаешь, что это такое, – Треворс положил блокнот в ноги Дереку.

Никакой реакции не последовало.

Дерек продолжал молчать, не обращая на доктора внимания.

– Черт возьми, – Треворс помассировал переносицу, устало прикрывая глаза, и внезапно улыбнулся, – знаешь, а я ведь тебя два года искал. С тех самых пор, как ты застрелил мою сестру. Пэм. Помнишь такую?

По щеке Дерека скатилась тоненькая слезинка. Он хотел завопить, позвать на помощь, но не смог вымолвить ни слова.

Доктор Треворс присел на корточки, и по-приятельски хлопнул Дерека по плечу.

– Пришло время расплачиваться.

Вечная жизнь

Есть только неуловимая мечта Ускользающая как сон

Кто хочет жить вечно Кто хочет быть бессмертным? Нам - не дано Для нас все предопределено Один лишь только миг Предназначен нам

Queen, «Who wants to live forever»

Мортен вытащил на берег норот, и недовольно фыркнул. В сети барахтались пару щупленьких карасей.

«Не густо, – удрученно подумал старик, – глядишь, к концу недели совсем есть нечего будет».

Небо заволокло густыми темными тучами. Через десять минут Мортен выбрался из пролеска, выйдя на песчаную дорогу. Когда через полчаса он дошел до деревни, раздался оглушительный раскат грома, и начался ливень.

По дороге домой Мортен встретил несколько соседских ребятишек, играющих на поляне в футбол, и Омелию, рыжеволосую дочку деревенского старосты. Девушка ехала на переднем сиденье красного «Форда». За рулем - статный мужчина лет сорока в кругленьких очочках. Девушка обвела Мортена брезгливым взглядом, и, не ответив на его приветливый кивок, резко отвернулась в сторону. Старик осуждающе покачал головой.

Где-то вдалеке пролаяла собака. В одном из домов кто-то слушал спортивные новости по радио.

Через несколько минут за горизонтом начали вырисовываться очертания его дома. В этом месте он прожил всю свою жизнь.

***

Мортен вошел в дом. Запах рыбы сразу же ударил в нос, но он давно к нему привык. На стене прихожей были развешены фотография жены, умершей десять лет назад. Он всё ещё разговаривал с ней по вечерам.

Он поставил норот в угол, развел огонь в печи и сел у окна. Ливень барабанил по крыше, и в этом шуме ему слышался голос реки, той самой, что кормила его всю жизнь.

– Мортен, ты ещё жив? – раздался голос из темноты.

Старик не обернулся. Он знал, кто это. Тень на пороге, сосед Клаус, такой же старый и такой же забытый.

– Жив, – ответил Мортен. – А ты чего в такую непогоду пришел?

– Омелия замуж выходит, – сказал Клаус, садясь на лавку. – За того щеголя в костюмчике. Городской. Говорят, завод построит у нас. Вечную жизнь обещает.

Мортен хмыкнул:

– Вечная жизнь? А у реки спрашивали разрешения? У карасей? Вдруг они против?

Клаус сипло рассмеялся.

Какое-то время он помолчал. Потом тихо сказал:

– Они обещают, что стариков больше не будет. Уверяют, что все будут молодыми. Навечно.

– И что тогда? – Мортен повернулся к нему. – Кто тогда будет рыбу ловить? Кто будет детей рожать? Кто будет умирать, чтобы другим место было?

Клаус не ответил.

Сосед ушел, оставив дверь приоткрытой. Внутрь ворвался ветер, и фотография жены на стене чуть качнулась.

***

На следующий день к Мортену пришел человек в круглых очках. Его звали Доктор Альвер. Он говорил тихо и спокойно, чуть ли не шепотом.

– Товарищ Мортен, – сказал он, садясь напротив, – Вы прожили хорошую жизнь, но она заканчивается. Мы можем дать вам вечность.

– Зачем? – Нахмурился старик.

Альвер улыбнулся:

– Чтобы Вы никогда не голодали. Никогда не болели, и, конечно, никогда не старели.

Мортен встал, подошел к окну. За стеклом мальчишки всё ещё гоняли мяч, не замечая дождя.

– Знаешь, что такое вечная жизнь? – сказал он, не оборачиваясь. – Это когда твои внуки не могут дождаться, когда ты умрешь, чтобы получить дом. Это когда река пересыхает, потому что заводы строят вверх по течению. Это когда у тебя есть всё время мира, но не за что зацепиться взглядом.

Альвер помолчал. Потом сказал:

– Вы просто стары, Мортен. Вы боитесь всего нового.

– Ошибаешься, – ответил старик. – Я боюсь, что новое не стоит того старого, что мы уже потеряли.

***

Наутро в деревне началась суета. Заводские рабочие вовсю ходили с рупорами и плакатами, обещавшими бессмертие. Люди выстраивались в очередь. Только Мортен сидел на берегу и смотрел на реку.

К нему подошла Омелия. Сегодня она даже решила заговорить с ним.

– Дедушка Мортен, – сказала она с заминкой, будто боясь подойти слишком близко. – А Вы не пойдете?

– Нет, – ответил он.

– Но Вы скоро умрете.

– Все умирают, – пожал плечами старик. – Это обычный порядок вещей. Смысл вовсе не в том, чтобы жить вечно. Главное, сколько жизни было в твоих днях.

Омелия села рядом. Впервые за много лет.

– А если бы Вы могли начать всё сначала? – спросила она.

Мортен посмотрел на неё. Рыжие волосы, мокрые от росы. Такая же, какой была его жена когда-то.

– Я бы ничего не менял, – сказал он. – Каждый мой день был настоящим и этого достаточно.

Она кивнула.

Посидела с Мортеном еще какое-то время, и оставила его одного.

Старик просидел у реки до самого заката.

***

Через неделю завод заработал. Доктор Альвер объявил официальное начало «Эры Вечной Жизни».

Люди стали молодыми и бессмертными.

А потом перестали рожать детей.

А затем перестали помнить, зачем вообще пришли в этот мир.

Мортен остался единственным смертным в деревне. Он жил привычной жизнью: подлатал крышу в доме, ловил карасей, время от времени разговаривал с фотографией жены.

Однажды утром он не проснулся.

Мортен тихо умер в своей постели.

Река вышла из берегов, обошла дом, забрала его норот и унесла вниз по течению. Никто не заметил, что старика нет. Все были слишком заняты своей вечной жизнью.

А над лесом всё так же собирались тучи.

И шел дождь.

Мальчишки теперь не играли в футбол – их это больше не интересовало.

***

Через три дня после смерти Мортена сосед Клаус зашел проверить, не протухла ли рыба. Но дверь не открывалась. Он толкнул плечом – бесполезно. Дом стоял, словно запертый сундук.

– Странно, – пробормотал Клаус и пошел прочь.

Через неделю дом вырос на полметра. Крыша приподнялась, стены утолщились, окна стали выше и уже, словно дом втянул плечи и вытянул шею.

Это заметил мальчишка, проходивший мимо.

– Гляньте! Дом дедушки Мортена растет!

Через месяц дом напоминал старую башню. Наличники превратились в каменные узоры, крыша покрылась мхом, которого здесь никогда не было. Дверь оставалась запертой.

Бревна, которые Мортен когда-то рубил в лесу и обтесывал топором, вдруг покрылись едва заметным свечением. Кора, давно содранная, проступила заново. Если прижать ухо к стене, можно было услышать, как внутри движется сок, словно кровь по венам. Окна превратились в витражи. В них отражались сцены из жизни Мортена. В одном окне он ловил рыбу вместе с отцом. В другом - целовал жену на крыльце.

Дверь заросла корой. Её почти не было видно. Только торчала железная ручка в виде рыбьего хвоста, поблескивая в сумерках. Над дверью теперь висел фонарь, керосиновый, как у Мортена в молодости. Он горел всегда, даже днем.

Никто не пытался войти внутрь дома. Жителям деревни было всё равно. Но вот странное дело. Через неделю им начал сниться один и тот же сон.

Им снилось, что они стоят в прихожей дома Мортена. Но прихожая была бесконечна. Пол являл собой речной песок, а стены – воду. Идешь по песку, а вокруг плавают караси, такие же щуплые, как в последнем улове старика. Если пройти дальше, попадаешь в комнату времен года. Там четыре угла: зима, весна, лето, осень. В весеннем углу цветут яблони – те, что Мортен посадил для жены. В летнем – Мортен сушит рыбу. В осеннем - пахнет грибами и дымом. В зимнем лежат сани, которых никто никогда не видел.

На втором этаже располагалась комната голосов. Там постоянно между собой перешептывались стены. Каждая щепка – чей-то голос. Голос матери Мортена или лай его первой собаки. На третьем этаже была комната, которой не существовало в реальности. Сон обрывался, не доходя до неё. Те, кто видел её краем глаза, рассказывали, что это – берег. И на берегу сидит мальчик с удочкой.

***

Клаус, ставший бессмертным, проходил мимо дома каждый день. И каждый раз думал: «Надо бы зайти». Но не заходил. Потому что завтра тоже будет день. И послезавтра.

Вечность впереди, куда спешить?

***

В первый год Омелия летала от счастья. Не буквально, конечно, но внутри неё поселились крылья. Этакая свобода, которой она всегда жаждала.

– Я никогда не состарюсь, – шептала она своему отражению. – Никогда.

Она танцевала по ночам. Ела всё, что хотела, фигура не менялась. Спала по два часа в сутки и просыпалась свежей, как утренняя роса.

Она вышла замуж за Доктора Альвера, потому что это было логично. Самый сильный мужчина в новом мире. Самый главный. Возможно, главнее всех президентов мира.

Свадьбы не было. Зачем? Вечность впереди, успеется.

***

К третьему году Омелия перестала чувствовать вкус еды. Язык различал сладкое, соленое, горькое, но удовольствия не было. Еда превратилась в топливо.

Как бензин для машины.

– Это нормально? – спросила она у Альвера.

– Адаптация, – ответил тот, не отрываясь от монитора. – Твои рецепторы больше не нуждаются в стимуляции. Ты выше биологии.

Омелия выглянула в окно, задержав взгляд на реке.

И вдруг вспомнила Мортена.

Каждое воскресенье старик приходил на базар и раздавал всем желающим свою уху. Люди стояли в очереди, детишки все время просили добавку.

Омелия попробовала вспомнить вкус ухи, которую варил Мортен. Дымок костра, укроп с огорода.

Не получилось.

В ту ночь она впервые не смогла заснуть. Потому что боялась. Ей приснился сон, в котором она стояла посреди пустого поля, и вокруг не было ничего. Ни деревьев. Ни домов, ни звуков.

Она проснулась в холодном поту. Хотя бессмертные не потеют.

***

Мать Омелии жила в соседней деревне. Она была такой же, как и Мортен. Единственной среди местных жителей, кто отказался от «Вечной жизни».

– Хочу умереть по-человечески, – сказала она дочери.

Омелия стояла у гроба и не могла заплакать. Слезные железы работали исправно, слёзы были. Но вот незадача – она не испытывала чувство горя. Только пустота.

Безграничная пустота.

И она становилось все больше с каждым днем. Как тот самый дом Мортена, который она старательно обходила стороной.

– Ты чего? – спросил кто-то из соседей.

– Не знаю, – ответила Омелия. – Наверное, мне жаль.

Она солгала. Она вообще не знала, что чувствует. Потому что за пять лет бессмертия её чувства полностью стерлись.

Раньше она могла плакать от обиды, смеяться от радости, злиться от несправедливости. Теперь всё это заменилось бесконечным «нормально».

– Как дела? – Нормально.

– Ты любишь мужа? – Нормально.

– Хочешь детей? – Нормально.

На седьмой год Омелия узнала, что Доктор Альвер спит с тремя другими бессмертными женщинами.

Она зашла в спальню, увидела их втроем на кровати и… ничего не почувствовала.

Ни ревности. Ни обиды. Ни злости.

– Ты не против? – спросил Альвер, даже не вставая.

– Нормально, – ответила Омелия и закрыла дверь.

В ту ночь она впервые за семь лет напилась. Алкоголь не действовал, печень бессмертного расщепляла любой яд за секунды. Омелия пила, потому что знала из книг и фильмов – в таких ситуациях обычно положено выпить. И она это сделала.

Омелия напилась, надеясь, что хотя бы рвота вернет ей ощущение себя.

Ощущение реальности.

Не помогло.

Она вышла на улицу и побрела к реке.

Река обмелела.

Завод Альвера разросся до небывалых масштабов, пуская все отходы в реку.

Омелия села на берегу, где когда-то сидел Мортен, и прошептала:

– Я хочу чувствовать боль. Хотя бы боль.

Река молчала.

Омелия опустила ноги в воду.

И тут же вспомнила слова Мортена.

«Весь смысл вовсе не в том, чтобы жить вечно. Главное, сколько жизни было в твоих днях».

Она поняла, что старик был прав.

***

Той же ночью Омелия проснулась вся в поту. Ей приснился сон впервые за год.

Ей снился Мортен.

Но не старик, каким она его запомнила.

Это был мальчик лет десяти, в рыбацкой шляпе, с удочкой в руках.

– Ты чего здесь? – спросила во сне Омелия.

– Жду, когда река вернется, – ответил мальчик. – А ты чего пришла?

– Я не знаю дороги назад.

– Это неважно, – улыбнулся мальчик. – Важно, помнишь ли ты, зачем вообще сюда пришла.

Омелия проснулась в слезах. Она не плакала год. Оказывается, бессмертные слёзы, такие же соленые, как у всех смертных.

На рассвете она пошла к дому Мортена.

***

Дом вырос еще сильнее. Стены его переливались, как чешуя живой рыбы. Дверь, которую Клаус не мог сдвинуть, теперь стояла едва приоткрытой: ровно на щель, в которую могла протиснуться тонкая девичья рука.

Омелия просунула ладонь. Пальцы коснулись старого дерева, и вдруг… её рука стала маленькой. Детской. Она выдернула её обратно, рука была взрослой. Сунула снова – вновь детской.

– Дедушка Мортен, Вы здесь? – спросила она шепотом.

Дом вздохнул. Скрипнул половицей где-то на втором этаже.

Омелия вошла.

***

Пространство дома не подчинялось привычным законам геометрии. Комнаты были одновременно маленькими и огромными. В углу стояла та самая сеть с двумя карасями. Они были живыми и плавали в воздухе, как в воде.

На стене висели фотографии. На одной Омелия узнала себя. Она смеялась. На другой были изображены мальчишки, играющие в футбол. На третьей – женщина, похожа на Омелию, только старше и печальнее.

Лестница вела наверх. Каждая ступенька меняла возраст. На первой Омелия почувствовала, как тяжелеют кости, словно ей девяносто. На пятой легкость вернулась, ей стало снова двадцать. На десятой она стала подростком, и коленки вдруг задрожали от давно забытой робости.

Наверху была только одна комната. Без стен и без крыши. Только небо и река внизу.

И мальчик на берегу.

– Здравствуй, Омелия, – сказал мальчик Мортен. – Я знал, что ты придешь.

– Но… но ты же умер, – сказала Омелия, садясь рядом. – А дом твой… он… живой?

– Дом – это память, – ответил мальчик, глядя на воду. – Пока меня помнят, я существую. Ты меня не забыла, спасибо за это. Но большинство бессмертных больше ничего не хранят. Зачем им память, если впереди вечность?

– Мне страшно, – призналась Омелия. – Я не чувствую себя живой.

– Потому что ты не можешь умереть, – кивнул Мортен. – Жизнь – это часы. Со временем они замедлят свой ход, а в конце концов и вовсе остановятся. Как и любая человеческая жизнь.

Он протянул ей удочку.

– Поймай рыбу.

– Зачем?

– Чтобы понять, как драгоценно время. Поймать рыбу стоит немалого труда и упорства, не так ли?

Омелия закинула удочку. Поплавок качнулся. И вдруг она вспомнила всё. Как плакала из-за двойки по математике в пятом классе, как радовалась, когда выпустилась с отличием из университета. Вспомнила, как в первый раз села на велосипед и упала в крапиву. Ей было до жути больно. Но в тот миг она поняла, что каждое действие имеет свои последствия. Она вспомнила, как смотрела на Мортена брезгливо, и как стыдно ей было потом.

Вспомнила, что была живой.

Вспомнила всё, что стерла «вечная жизнь».

Поплавок ушел под воду.

– Я могу остаться здесь? – спросила Омелия.

– Можешь, – сказал мальчик. – Но это не вечность. Это один день, который никогда не кончится. Без вчера и без завтра. Только сегодня. Только река и удочка.

Омелия посмотрела на свои руки. Они снова стали детскими. Потом взрослыми и через секунду - совсем старыми. Затем прозрачными, как вода.

– Вечная жизнь стала для меня проклятием, – сказала она шепотом.

Мальчик улыбнулся.

– Все жители деревни забыли, что смерть – это не конец. Это дверь, такая же, как в моем доме.

Он встал, взял её за руку и повел к воде.

– Что там? – спросила Омелия.

– Река, – ответил Мортен. – Которая помнит всех.

***

Наутро дом Мортена исчез. На его месте стояла старая береза, а под березой лежали две детские удочки и банка с червями.

Доктор Альвер пытался объяснить исчезновение «аномалией памяти». Жители деревни пожали плечами, им было всё равно. Но Омелию никто не нашёл. Она исчезла в ту же ночь, что и дом.

А река, та самая, что мелела последние годы, вдруг разлилась. И на берегу, если прислушаться, можно было услышать два голоса: один старый, один молодой.

Они смеялись.

И ловили карасей.

***

Через пару лет после того, как Доктор Альвер запустил завод в деревне, о «вечной жизни» узнали за её пределами – сначала соседние деревни, а затем и города. Весть разлетелась по миру, словно чума. К заводу Альвера направили журналистов крупнейшие страны мира. Люди узнавали, что «первые бессмертные» не старели, не болели, не умирали даже под колесами грузовика. Их тела регенерировали за минуты, и мир увидел это своими глазами.

Остальной мир захотел того же.

Вскоре капсулы Альвера стояли в каждом крупном городе, правительства заключали контракты, религиозные лидеры объявляли технологию «божественным даром» или «сатанинским искушением» – но это уже не имело значения, потому что очередь выстроилась от Нью-Йорка до Токио, от Лондона до Кейптауна, от Москвы до Канберры. И в этой очереди стояли все: бедные, чтобы перестать голодать, богатые, чтобы никогда не расставаться с деньгами, больные, чтобы победить рак, молодые, чтобы не стареть, старые, чтобы увидеть правнуков, солдаты, чтобы не гибнуть на войнах. Человечество стало бессмертным на 80 процентов: остальные 20 либо отказались по религиозным соображениям, либо не успели, либо, как Мортен, просто не захотели по личным причинам.

А потом начались последствия.

Перестали рождаться дети. Школы закрылись, потому что учить вечных бессмертных оказалось бессмысленно: зачем знания, если завтра не наступит никогда? И всё, что ты еще не выучил, можно будет узнать послезавтра, или через тысячу лет, или никогда. Какая разница? Больницы превратились в склады для регенерационных капсул, врачи потеряли работу, потому что бессмертные не болели, но и не старели, а заодно перестали испытывать благодарность к тем, кто их когда-то лечил. Потом началась всемирная нехватка еды. Фермеры, став бессмертными, бросили поля. Зачем пахать, если можно лежать под пальмой и ждать, когда кто-то другой принесет тебе ужин? А если никто не принесет, то ничего страшного – бессмертный не умирает от голода. Он просто худеет, слабеет, превращается в живую тень, но не умирает, и это оказалось хуже любой смерти. Города превратились в декорации: люди сидели в кафе, пили синтетическое вино, смотрели друг на друга пустыми глазами и не чувствовали ничего – ни любви, ни ненависти, ни скуки, потому что скука – это тоже чувство, а чувства исчезли.

Через двадцать лет от всемирного отчаяния начались войны: люди убивали друг друга, чтобы почувствовать хоть что-то, но убитые возвращались через минуту, целые и невредимые.

И все начиналось заново.

Через тридцать лет самые старые бессмертные, те, кому было под двести, начали сходить с ума: их мозги, переполненные воспоминаниями, не могли вместить новую информацию, но и не могли умереть. И они бродили по улицам, бормоча имена давно забытых людей, путая внуков с прадедами, теряя нить времени, которое превратилось в замкнутый круг, по которому они брели без остановки.

Через пятьдесят лет планета напоминала ад, нарисованный безумным художником: зелёные леса, чистые реки, голубое небо, и десятки миллиардов бессмертных теней, которые не могли умереть.

Зато умирала память, стираясь под грузом бесконечных, одинаковых, ничего не значащих дней.

И тогда начала распространяться легенда о старике Мортене.

Из уст в уста передавались его слова о реке и доме, который растет в память о своем хозяине. Те, кто услышал легенду, начали искать дорогу обратно - в настоящую жизнь, которая длится ровно столько, сколько ей отпущено, и не секундой больше.

Но дороги обратно не было – капсулы Альвера нельзя было разобрать, формулу нельзя было забыть, а главное, никто не знал, как умирать, потому что человечество разучилось умирать за эти пятьдесят лет. Смерть стала чудесным, забытым искусством, которым владели только последние смертные – те самые двадцать процентов, которые давно уже умерли своей чередой, оставив бессмертных одних.

Это был мир, где ничего не кончается, а значит, ничего и не начинается.

Это был замкнутый круг, из которого, казалось, не было выхода.

Великая Тоска – так назвали это состояние. Она охватила всех бессмертных одновременно, как эпидемия, против которой не было спасения. Люди сидели на берегах высохших рек и смотрели в небо, надеясь увидеть там что-то, что положит конец их бесконечности. Но небо было пустым. Оно всегда было пустым.

И тогда начались поиски.

Доктор Альвер, которому к тому времени исполнилось сто сорок лет, собрал лучших ученых из оставшихся. Их задача была простой и невозможной: найти способ умереть.

– Вы создали бессмертие, – сказали ему. – Теперь создайте смерть.

Альвер поседел от стыда. Его золотые волосы стали пепельными. Его гладкое лицо вдруг покрылось морщинами, которых не было долгие годы. Он понял, что сделал с человечеством. И он решил это исправить.

Десять лет они искали противоядие. Перебирали формулы, ломали капсулы, ставили опыты на себе – бессмертных нельзя было убить, но можно было мучить, и они мучили себя с таким рвением, с каким когда-то стремились к вечной жизни.

Ничего не помогало.

Капсулы изменили структуру клеток навсегда. Бессмертие оказалось необратимым. Его нельзя было отменить.

Альвер плакал, когда понял это. Он плакал впервые за сто сорок лет.

– Мы обречены, – сказал он. – Мы будем жить вечно. И это наказание.

Но люди не сдались. Потому что даже в вечности оставалось одно человеческое качество, пожалуй, самое важное.

Надежда. Глупая, иррациональная, невозможная надежда.

Легенда о старике Мортене расползлась по миру быстрее, чем когда-то весть о бессмертии. Люди слепо верили в неё, потому что ничего другого не оставалось. Потому что без веры в чудо вечность была невыносима.

Появились паломники. Они шли в ту самую деревню, где когда-то жил Мортен. Шли пешком, потому что машины давно сломались, а чинить их было некому. Шли годами, пересекали высохшие моря, перебирались через горы, брели по пустыням, где когда-то цвели сады.

Они надеялись найти дом Мортена.

Но дома не было.

На его месте стояла старая береза, а под березой – две детские удочки и банка с червями, которые почему-то не умирали.

Паломники садились на берегу великой реки, той самой, что разлилась в ночь исчезновения Омелии, и ждали.

Ждали, когда река заговорит с ними.

Ждали, когда из воды выйдет мальчик с удочкой.

Первой голос услышал парень по имени Лин. Ему было триста лет, но он выглядел на восемнадцать. Такой он был, когда вошел в капсулу. Он сидел на берегу, опустив ноги в воду, и вдруг почувствовал, как кто-то тянет его за палец.

– Не бойся, – сказал голос. – Я Мортен.

– Ты умер, – сказал Лин.

– Да, – ответил голос. – Я могу указать путь.

– Какой путь?

– Путь к счастью.

Лин заплакал. Впервые за триста лет.

– Что нужно сделать? – спросил он.

– Вспомнить, – сказал Мортен. – Всё. Каждый день жизни до того, как ты вошел в эту чертову капсулу. Твоя память – это дверь. А дверь ведет в реку.

И он исчез.

Так началась новая эра – эра Великого Воспоминания. Люди собирались на берегах рек, озер, морей, везде, где была вода, потому что вода помнила всё. Они рассказывали друг другу истории своих прежних жизней. Всё, что ещё могли вспомнить.

Сначала это было трудно. Память бессмертных была переполнена тысячами одинаковых дней, которые сливались в серую массу. Но они учились. Бессмертные вспоминали запах свежего хлеба, которого не ели сто лет. Они вспоминали голос матери, который забыли двести лет назад. Они вспоминали боль – ссадины на коленях, разбитые сердца, утраты, которые когда-то казались концом света.

И чем больше они вспоминали, тем легче им становилось. И тем быстрее они старели.

Да-да. Старели.

Потому что память возвращала время. А время возвращало смерть.

Никто не знал, почему это происходило. Быть может, река, в которой жил Мортен, была не просто водой, а чем-то большим. Возможно, памятью мира, течением времени, которое не остановить никакими дурацкими капсулами. Или дело было в простом человеческом желании – желании закончить затянувшийся путь и поставить точку.

Но факт оставался фактом: те, кто вспоминал, начинали стареть.

Лин, который триста лет выглядел на восемнадцать, через год воспоминаний стал выглядеть на двадцать. Через десять – на сорок. Через тридцать – на шестьдесят. Он радовался каждой морщине, каждой седой пряди, каждой боли в коленях.

– Я живу, – говорил он, не пряча слез. – Наконец-то я живу.

Когда первые бессмертные состарились до естественной смерти, они пришли на берег реки. Но теперь не требовалась только река Мортена. Потому что все реки слились воедино.

Они ложились на песок, смотрели в небо и ждали.

Смерть приходила тихо, как старый друг, которого не видели полвека. Она садилась рядом, брала за руку и говорила:

– Ты готов?

– Готов, – отвечал умирающий.

– Ты помнишь всё?

– Всё.

– Тогда иди. Река ждет.

Бессмертные становились частью великой реки.

Они становились частью того самого течения, против которого решили пойти многие годы назад.

А на том месте, где умирал бессмертный, вырастала береза. Или дуб. Или просто трава.

Под деревом появлялись удочка и банка с червями.

Прошло ещё сто лет. Бессмертных почти не осталось.

Те же, кто не хотел вспоминать, продолжали бессмысленно бродить по планете.

Их было немного. Тысяча. Может быть, две. Они жили в заброшенных городах, пили синтетическое вино, смотрели друг на друга пустыми глазами и не понимали, почему все вокруг так спешили умереть.

А река становилась все шире.

По ночам, когда она была особенно тихой, можно было услышать два голоса – один старый, один молодой. Они разговаривали о чем-то смешном, потом замолкали, и слышался только плеск воды и довольное кряхтение.

– Клюет? – спрашивал молодой.

– Клюет, – отвечал старый. – Всегда клюет, если ты там, где должен быть.

И больше ничего не требовалось.

***

Доктор Альвер не ушел с рекой. Он слишком долго создавал бессмертие, чтобы поверить в смерть. Он остался один в своей лаборатории, среди пустых капсул.

Он жив до сих пор.

Иногда к нему приходят паломники, которые заблудились в поисках реки. Они просят показать дорогу. Альвер молчит. Он давно забыл, как говорить.

Он только смотрит в окно. На березу, которая выросла на месте дома Мортена. На удочки, которые лежат под ней. На реку, которая течет мимо и не замечает его.

Он бессмертен. И это его крест.

А где-то внизу по течению двое с удочками сидят на берегу и смеются.

– А помнишь того доктора? – спрашивает молодой голос.

– Помню, – отвечает старый. – Глупый был. Думал, вечность – это подарок.

– А что она?

– А она – урок. Который можно выучить только один раз.

И они замолкают. Потому что рыбалка не терпит суеты.

А река всё течет и течет.

Три товарища

Парк на краю Вселенной назывался «Тихая заводь». На самом деле никакой заводи там не было. Просто когда-то давно местный архитектор решил, что название должно компенсировать отсутствие атмосферы. Сам парк раскинулся на обломке громадного метеорита, который когда-то откололся от основного массива и теперь медленно дрейфует в абсолютной пустоте. Вместо травы здесь стелется туманность из светящейся серебристой пыли, она мягко искрится под ногами и тихо шелестит, если по ней пройтись. В центре парка бьет фонтан из темной материи: он невидим, но если протянуть руку, можно почувствовать легкое покалывание – это частицы Вселенной, которые уже никогда никуда не вернутся, устраивают последний танец. А на горизонте видна настоящая граница всего сущего: мерцающая стена, за которой ничего нет: ни звезд, ни времени. Иногда от этой стены откалываются крошечные кусочки и падают в парк, превращаясь в странные цветы, которые распускаются ровно на один миг, а потом рассыпаются на части.

Три друга встречались здесь каждую пятницу по галактическому стандартному времени.

– Опоздал на семнадцать миллициклов, – проворчал Ворг, когда из разрыва пространства вывалился Арчи. – Это пять минут по-вашему, человечьему.

– Простите, мужики, – Арчи поправил респиратор. – У нас в Млечном Пути опять магнитная буря. Все навигационные системы сбились. Хорошо хоть до вас добрался.

Третим членом их маленького клуба было существо по имени Вжик-Вжик. Это был приблизительный перевод с языка кристаллических форм жизни. Вжик-Вжик уже сидел на своей любимой скамейке из темной материи. Он не имел лица, но в данный момент переливался оттенками спокойного ультрафиолета, что означало приветствие.

– Ну что, – Ворг потер четыре щупальца. – С чего начнем?

Арчи достал термос с кофе. Приспособился, зараза, даже в респираторе пить. Отхлебнул и начал:

– У нас на Земле очередной коллапс. Цены на жилье в орбитальных городах выросли на двести процентов за цикл. Теперь, чтобы купить капсулу в небоскребе над Нью-Токио, нужно работать пятьсот лет без выходных.

– Сочувствую, – Ворг равнодушно пожал плечами, напоминавшими крендели. – А у нас на Бета-Туманности, знаешь, тоже проблемы. Вчера случилось землетрясение в девятом слое. Но мы же не паникуем. Просто построили все заново за три часа. Сингулярные кирпичи, знаешь ли.

– Да это у вас не землетрясение, – Арчи поморщился. – Просто у вас слой тектонических плит идет с опережением расписания. А у нас реальная катастрофа.

Вжик-Вжик издал тонкий звон. Это означало «вы оба нытики».

– А что у тебя? – спросил Ворг, повернувшись к кристаллу. – На Кремниевой Пустоши всё спокойно?

Вжик-Вжик замерцал. Его амплитуда колебаний стала тревожной, багровой. Друзья напряглись. Арчи достал универсальный переводчик, который расшифровывал частотную модуляцию кристаллических существ.

– Он говорит, – пробормотал переводчик, – что на его планете произошло нечто ужасное. Кто-то изменил гравитационную постоянную.

Повисла тишина.

– Изменил? – переспросил Ворг. – Как это изменил? Её же физики Вселенной утвердили. Подписали все нужные документы. Протокол номер семь.

– Именно, – перевел Арчи, глядя на пульсации Вжик-Вжика. – Кто-то взломал базовые настройки. Теперь на его планете всё весит в полтора раза больше. Дома рушатся, кристаллы трескаются, а местный эквивалент цены на недвижимость... упал.

– Упал? – оживился Ворг. – Так это ж прекрасно!

– Нет, – Арчи побледнел. – Он говорит, упал в прямом смысле. В пропасть. Город провалился под землю вместе со всеми ценниками.

Друзья помолчали. Ворг задумчиво почесал щупальцем свой панцирь.

– Знаешь, – сказал он наконец, – а наши проблемы не такие уж страшные…

– Да, – вздохнул Арчи, – жалко старину Вжик-Вжика…

Вжик-Вжик радостно зазвенел. Оказывается, он не жаловался. Он просто делился новостью. На его планете уже собрали совет мудрейших кристаллов, и они нашли способ переписать гравитационную постоянную обратно через три дня. А пока что жители кое-как научились летать.

– Ну ладно, – Арчи хлопнул в ладоши, – что это и всё о грустном. Предлагаю обсудить литературу.

Арчи отхлебнул остывший кофе и хитро блеснул глазами:

– А вы читали нового Вандерквиста? «Эхо в пустоте» называется. Там один тип с планеты-колонии просыпается и понимает, что вся его жизнь – симуляция внутри другой симуляции. А внутри той ещё одна. И он пытается выпрыгнуть, а создатели системы просто повышают ему налог на реальность, чтобы отбить охоту.

– Фу, – Ворг брезгливо дернул щупальцами. – Мы такое на Бета-Туманности в детстве проходили. Только у нас герой был с семью измерениями, и он не выпрыгивал, а договаривался с симуляцией по-хорошему. И без налогов.

Вжик-Вжик издал серию коротких звонких импульсов, что в переводе означало «я вообще не понимаю, что такое налог и «у нас на Кремниевой Пустоши этого Вандерквиста запретили, потому что в пятой главе кристалл треснул от эмоционального перенапряжения, а это культурная травма».

– Ох уж ваша цензура, – вздохнул Арчи. – А по-моему, концовка гениальная. Оказывается, все уровни симуляции ведут в один и тот же парк на краю Вселенной. И там три существа пьют кофе и жалуются на жизнь.

Ворг замер. Вжик-Вжик прекратил мерцать.

– Это что, – медленно произнес Зорг, – четвертая стена? Мы чьи-то персонажи?

– Расслабься, – улыбнулся Арчи. – Это ж просто книга. Или ты сомневаешься?

На минуту воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием Вжик-Вжика. Затем он издал самый длинный и мелодичный звук, который друзья когда-либо от него слышали. Переводчик выдал:

– Если мы чьи-то персонажи, то пусть писатель знает: мне не нравится, как он описал цвет моего кристалла. Он был не серым, а изумрудно-бирюзовым.

Товарищи дружно рассмеялись. По-своему, кто как мог.

Арчи достал из внутреннего кармана скафандра голографический планшет, и над столом развернулась лента новостей. Заголовки прыгали, переливаясь разным цветом:

«В Галактике Андромеды ввели туалетный сбор за вход в черные дыры. Местные жители возмущены».

«Альфацентаврианский паук-меняла признан самым богатым существом во Вселенной. Состояние оценивается в 42 квинтиллиона кредитов. Живет в картонной коробке».

«На планете Недвижимость-Бета зафиксирован резкий скачок цен на кислород. Теперь дышать могут только владельцы трех и более спутников».

– Вот это новости, – Ворг покачал головой, и его щупальца возмущенно заколыхались. – Туалетный сбор? В черных дырах? Да туда всё равно ничего не возвращается! Это чистой воды грабеж среди гравитации!

– А ты посмотри на этого паука, – Арчи ткнул пальцем во второй заголовок. – Самый богатый и живёт в коробке. Зато он без ипотеки и без надоедливых соседей снизу, которые сверлят потолок в четырех измерениях. Может, он что-то знает?

Вжик-Вжик отозвался нервной пульсацией. Переводчик зашипел и выдал:

«Кислород подорожал. Это катастрофа. Нам, кристаллам, кислород не нужен, но если так пойдёт дальше, то через полцикла растения начнут продавать фотосинтез по подписке. Я уже слышал про стартап «Зелёный Пакет». Три дыхания в день бесплатно, дальше плати».

– Капитализм, – вздохнул Арчи. – Он и в чёрной дыре найдет, с кого содрать деньги.

– А вот это видели? – Ворг вытянул одно щупальце и ткнул в заголовок помельче, затесавшийся в самом низу ленты.

«В секторе Ориона неизвестные взломали метеоритный дождь. Вместо камней теперь падают скидочные купоны на гиперпространственные перелеты. Скидка 10%, действует три секунды. Успевайте!».

– И это называется новости? — фыркнул Арчи. — Раньше метеориты или кометы падали, можно хотя бы желание было загадать. А теперь? Летишь такой, смотришь на падающую звезду, а она тебе купон подсовывает. Романтики совсем не осталось.

Вжик-Вжик вдруг резко погас, потом вспыхнул ярче солнца. Его личный способ выразить возмущение. Переводчик едва успевал:

«А вы слышали про Туманность Треугольника? Там вчера разморозили древнего человека из криосна. Он проснулся, спросил, который час, и когда ему сказали, что Вселенная расширилась на три миллиарда световых лет с момента его заморозки, он просто ответил: «Я всё равно никуда не спешил». Этот человек – мой герой».

Арчи кивнул в знак согласия.

– Ладно, – Ворг свернул ленту новостей. – Давайте честно: всё это ерунда. Самая страшная новость за сегодня – у меня кончился запас сингулярных печенек. А без них никакое обсуждение не в радость.

Вжик-Вжик выбросил короткую фиолетовую искру. Это значило: «Я принес. В сумке.

– Вот молодец! – Расхохотался Ворг, хлопнув Вжик-Вжика по спине. И новости подождали ещё полчаса. Пришло время чаёвничать.

***

– Так, – Ворг хлопнул щупальцами по столу. – Предлагаю следующий пятничный клуб перенести ко мне на Бета-Туманность. У нас после землетрясения открылся новый ресторан. Тут готовят лучшие стейки на лаве во всей Вселенной. Очень остро и очень вкусно.

– А как же наш парк на краю Вселенной? – спросил Арчи.

– А что парк? – Ворг указал на звездное марево за их спинами. – Край Вселенной никуда не денется. Он потому и край, что всегда с краю.

Вжик-Вжик согласно сверкнул фиолетовым.

Они еще полтора часа обсуждали курсы валют. Нано-рубль вырос, кварковый доллар упал. Новые налоги на гипердрайвы: Ворг бранился на своем языке. Слава Богу, остальные ничего не разобрали и переводить не хотели.

Арчи замялся, сделал последний глоток кофе. А потом выпалил, глядя куда-то в сторону мерцающей стены на горизонте:

– Слушайте... а у меня ведь ещё есть новость. Личная. У нас с женой родился десятый ребенок. Третья девочка. Назвали Мирой.

На секунду воцарилась абсолютная тишина.

– Десятый? – переспросил Ворг, и все четыре его щупальца уважительно поднялись вверх. – Десятый! Это ж надо! Поздравляю, человечище! На Бета-Туманности мы, конечно, размножаемся делением, но десять копий – это серьёзный вклад в биоразнообразие.

Вжик-Вжик вспыхнул своеобразной радугой, от нежно-розового до золотого, и издал серию звонких, похожих на колокольчики, импульсов. Переводчик с трудом успевал:

«Поздравляю... Мира... красивое имя... На Кремниевой Пустоши детей не рожают, мы их выращиваем из собственных осколков... но десять... это много... это очень много... ты счастлив?»

– Счастлив, не то слово, – Арчи улыбнулся. – И вымотан до чертиков. Но счастлив. Она такая маленькая... и орет так, что соседи в соседней галактике жалуются.

– Это хороший признак, – серьезно заметил Ворг. – Громкий ребенок – здоровый ребенок. У нас на Бета-Туманности, когда новорожденный щупальцем столб плазмы разбивает – это к удаче.

Вжик-Вжик выбросил короткий фиолетовый луч, означавший нечто среднее между «я понял» и «я тронут до глубины своих кристаллических решеток». Потом он начал медленно пульсировать, складывая из света странную фигуру, по форме напоминающую колыбель.

– Что это? – спросил Арчи.

– Он говорит, – перевел Ворг, всматриваясь в пульсации, – что у кристаллов нет подарков в вашем понимании. Но он посылает вашей Мире защитную частоту. С этой секунды и навсегда, ни одна гравитационная аномалия, ни один метеоритный дождь, ни один дурацкий налог на кислород не причинит ей вреда. Пока звучит его частота – она в безопасности.

Арчи хотел снять респиратор на секунду, чтобы вытереть глаза от слез, но вовремя осекся. Он посмотрел на Вжик-Вжика с искренним уважением.

– Спасибо, – прошептал он, – вам обоим.

Ворг молча протянул щупальце. Арчи пожал его. Вжик-Вжик мягко засветился теплым янтарным светом.

Когда друзья расходились, Ворг нырнул в кротовую нору, Арчи вызвал такси-звездолет, а Вжик-Вжик просто изменил свою форму и укатился, превратившись в шар.

«Тихая заводь» снова опустела.

В следующую пятницу Арчи опоздал всего на десять миллициклов. Прогресс.

Океан

Вода была повсюду, куда ни глянь.

Нас осталось трое. Но Келвер не проснулся на второй день. Его лицо стало серым, и он больше не открыл глаза. Я отключил его от системы регенерации и вытолкнул через шлюз. Тело ушло вниз так медленно, как будто вода не хотела его принимать. Оно закружилось в непроглядной океанской тьме, и становилось всё меньше, пока не превратилось в малюсенькую точку. А затем исчезло насовсем.

– Вы даже не сказали ничего, – вздохнула Алтея.

Она сидела в углу, обхватив колени руками, и раскачивалась взад-вперед. Ей было двадцать пять, но за прошедшие сутки она заметно постарела.

– Нечего было говорить.

– Он был Вашим другом.

– Был.

Я сел напротив нее.

– Сколько нам осталось? – спросила она.

– Шестьдесят часов. Может, семьдесят, если не двигаться.

– А потом?

– Потом воздух кончится. Или опреснитель сломается. Ещё вода может продавить обшивку. Наша капсула не рассчитана на давление этого океана, Вы сами это знаете. В общем, вариантов много. Выбирайте, что Вам больше нравится.

Она отвернулась к стене. Там, за мутной пленкой, проплывало что-то темное. Кажется, это был обломок нашего корабля, кусок обшивки с несмываемыми буквами «Одиссей». Я смотрел на эти буквы и думал о том, что мы летели полгода, а утонули за пару минут.

Капсула дернулась.

Очередная волна.

Я насчитал семь волн с момента крушения. Они приходили из ниоткуда. Поднимались и опускались с тихим гулом, как будто сама планета вздыхала. Гравитация здесь была слабее земной, и волны двигались слишком уж медленно. Представьте замедленную съемку из фильмов Старой Земли, вот это оно. Точь-в-точь. Можно было смотреть, как стена воды высотой в три километра наклоняется над тобой, заслоняя всё небо, и падает через двадцать минут.

В такие моменты я закрывал глаза.

И старался думать о чём-то другом.

– Расскажите о себе, – сказала Алтея через час.

– Не о чем рассказывать.

– Шестьдесят часов сидеть молча… да я же с ума сойду!

– Если будете много болтать, то рехнетесь быстрее. Берегите кислород.

Алтея замолчала. Я достал лазерный резак. Это был единственный инструмент, который я успел схватить из грузового отсека. Батарея была заряжена на восемьдесят процентов. Луч резал пластик, металл, словом, всё, что угодно. Но какой от него был толк на планете, где повсюду был лишь один бескрайний океан?

Я начал разбирать резак на части. Алтея внимательно наблюдала.

– Вы всегда такой?

– Какой?

– Бесчувственный.

– Я просто старый. Всегда думаю рационально. И постараюсь что-то придумать для нас обоих. Может, как-нибудь и выберемся.

Конечно, я соврал. Я понятия не имел, как отсюда выбраться. А, если бы даже удалось, то что делать дальше? Просто плыть по бескрайнему океану и умереть от голода? Или нас сожрет неведомая тварь, обитающая в этих водах? Но я старался приободрить Алтею. Нельзя было поднимать панику.

Я выкрутил три винта и вытащил лазерный диод, маленький красный камушек, который мог прожечь километр металла.

– Что Вы делаете? – спросила она.

– Чиню резак.

– Зачем? Нас всё равно никто не найдет.

– Затем, что я не умею сидеть без дела.

Она посмотрела на меня так, как принято смотреть на сумасшедших. Может, я и был сумасшедшим. Двадцать лет в качестве межгалактического пилота… ну, это достаточный срок, чтобы стать безумцем. Но недостаточно, чтобы разучиться чинить вещи.

Я сверился с датчиками на приборной панели. Какие-то из них всё ещё работали.

– Под нами сто десять километров воды. А может и больше. Точно не знаю. – Сказал я. – Давление на дне – не менее восьми тысяч атмосфер. Ни одна спасательная капсула в галактике не выдержит. Включая нашей. Но на глубине трех километров есть термальные источники. Там может быть жизнь. Что-то, что можно съесть.

– Мы не достанем до трех километров.

– Не достанем.

– Тогда зачем Вы говорите об этом?

Я посмотрел на нее. Она была молодая, красивая, с гладкими руками, которые никогда не держали ничего тяжелее планшета. Ее отец владел тремя колониями, а мать утонула на Земле десять лет назад. Всё это я прочитал в её личном деле, когда нас назначили в один экипаж. Был ли от неё вообще толк? Конечно. Разговор с ней помогал мне не сойти с ума в одиночестве. А это очень важно для выживания.

И тут я не выдержал:

– Потому что мы должны это делать! Мы должны говорить о том, что сможем выбраться и выжить. Или Вы так не думаете? Вы хотите просто сесть и дождаться, пока закончится кислород?

Алтея потупила взгляд в сторону. Она была напугана.

Я чуть сбавил обороты, и заговорил спокойнее

– Послушайте. Мы даже не можем позвать на помощь. Да, положение тяжелое. Но мы можем говорить друг с другом.

– И чинить резак.

– И чинить резак. – Кивнул я.

Она улыбнулась. Первый раз за всё время.

– Вы странный, мистер Вен.

– Мне часто так говорят.

К концу вторых суток у нас кончилась еда.

В принципе, её не было и с самого начала. Мы не успели загрузить припасы, когда «Одиссей» начал падать. Осталась только одна упаковка сухого пайка на двоих, которую мы съели в первый час.

Алтея сидела у стенки и смотрела в потолок. Я чинил резак.

– Мне кажется, я вижу свою мать, – сказала она.

Я обернулся на нее. «Так, началось».

– Вам показалось, это всё от голода.

– Да нет же! – Запротестовала Алтея, – я правда её видела!

– Это галлюцинации. Мозгу нужна пища, но мы с Вами голодаем. Вот он и начинает подсовывать подобного рода штуки. Успокойтесь и думайте о чём-нибудь другом.

– Она плывет снаружи. Вон там. Видите?

Я посмотрел туда, куда она показывала.

– Там ничего нет.

– Она в красном платье. То самое, в котором… в котором она утонула.

Алтея говорила спокойно, без паники. Это было хуже, чем если бы она кричала. Это значит, что она искренне верила в то, что говорит.

– Отвернитесь, – сказал я. – Смотрите на меня. Только на меня.

Она перевела взгляд. Ее зрачки были расширены. Система регенерации работала на износ, но мы дышали слишком часто. Я сказал ей вчера: дыши реже. Она не послушалась.

– Ваша мать мертва, – сказал я. – Её нет здесь. Здесь только мы и океан.

– Вы же не знаете наверняка…

– Знаю. Потому что такого не бывает в природе.

– Почему Вы так уверены? Вы же понятия не имеете, на какой планете мы находимся!

Я откашлялся.

– Потому что если бы здесь была жизнь после смерти, я бы уже видел свою дочь. А я не вижу. Значит, там ничего нет, и Вам просто кажется из-за голода. Это нормально, ничего необычного. Просто нужно держать себя в руках.

Она замолчала.

Я солгал.

Я видел свою дочь каждую ночь. Каждый раз, когда закрывал глаза. Ей было семь. Она умерла от рака, когда я был в одном из рейсов. Жена прислала сообщение через межзвездный ретранслятор. Оно шло полгода. Когда я получил его, моя дочь была уже мертва.

– Сколько Вам было, когда умерла ваша мать? – спросил я.

– Пятнадцать.

– Вы видели, как она тонула?

– Нет. Я была в школе. Мне позвонил отец и сказал: «Ее больше нет». Он не плакал. Да он вообще никогда не плакал. Тогда я подумала, он не любил ее. Но сейчас я понимаю, он просто не хотел выглядеть слабым передо мной.

Я кивнул. Отец Алтея был выдающимся человеком. Бизнесмен, колонизатор. Мы с ним никогда не говорили, но я прекрасно знал этот тип людей. Они никогда не показывают искренние чувства. Пожалуй, я был таким же.

– Когда кислород упадет до шести процентов, галлюцинации станут сильнее, – сказал я. – Вы будете видеть целые миры. Людей. Может, несуществующие города. Точно нельзя сказать, у каждого своё. Но никому и ничему не верьте.

– А Вы тоже это увидите?

– И я тоже.

– А что Вы увидите?

Я посмотрел на свои руки. Все в шрамах, с обломанными ногтями. Это были руки, которые построили три космических корабля и похоронили семь боевых товарищей.

– Увижу дочь.

– Вы никогда не говорили о ней до того, как мы попали на эту планету...

– Потому что не о чем говорить. Она умерла. Точка.

Алтея замолчала. В капсуле стало слишком тихо. Только вода давила на обшивку и та ужасно скрипела. Я закончил чинить резак. Он заработал.

Я выключил его и убрал в рюкзак.

– Зачем Вы его починили? – спросила она снова. – Вы что же, собираетесь им разрезать воду? Это же бессмысленно. Или Вы…

– Один человек может спуститься на тросе, – прервал я её.

Она подняла голову.

– Вы собираетесь спуститься.

– Я собираюсь попробовать выжить.

– Но это самоубийство…

– Самоубийство – это продолжать сидеть в капсуле.

Я достал мусорный мешок из толстого полиэтилена, который мы использовали для сбора отходов. Если запаять его лазером, внутрь закачать воздух из баллона, то получится своеобразный скафандр. Вдобавок, я надену специальный защитный шлем. На десять минут этого хватит. Может, на пятнадцать.

Если повезет. Но когда мне везло в последний раз?

– Вы не вернетесь, – сказала Алтея.

– Скорее всего.

– Тогда зачем?

Я посмотрел на нее. На ее красивое молодое лицо. У нее был аварийный баллон воздуха, на двадцать минут хватит. Если я уйду, она сможет использовать мой запасной баллон, который я припрятал на всякий случай. Даже не думал, что он пригодится, когда мы отправлялись в рейс. Никогда не знаешь, куда тебя приведет дорога.

Это даст ей ещё немного времени.

– Потому что так надо, – сказал я.

Я запаял мешок. Вышло кривовато, но в общем всё получилось. Я приладил к нему баллон, клапан и лазерный трос. Он был длиной три километра. Ровно столько, чтобы достать до термальных источников. Затем надел защитный шлем, и подошел к Алтее.

– Возьмите, – сказал я, протягивая ей запасной баллон. – Запасной.

– У меня есть свой.

– Возьмите. На всякий случай.

Она взяла. Я не сказал ей, что мой основной баллон почти пуст. Я использовал его, когда проверял резак.

Я взял с собой нож, точно пригодится.

Алтея смотрела на меня, и ее губы задрожали. Она выглядела чертовски напуганной. Я видел, что она не хотела оставаться одной.

– Вы даже не попрощаетесь? – спросила она.

– Это лишнее.

Я открыл шлюз.

И залез в пересадочный модуль, захлопнув за собой люк. Не мешкая, раскрыл шлюз. Ледяная вода тут же ударила в лицо. Но мой самодельный скафандр выдержал. Я вылез наружу и привязал трос к капсуле. Сделал обычный морской узел. Я выучил его ещё мальчишкой на Земле, когда ловил рыбу с отцом в Тихом океане.

Трос пошел вниз. Я нырнул следом.

Дальше начиналась тьма. Абсолютная и непроглядная. Ничего подобного я не видел на Земле даже в самой глубокой пещере.

Я включил лазер. Красный луч прорезал воду, но он был слишком тонким и быстрым. Я видел только маленькую красную точку внизу и больше ничего. На глубине ста метров я почувствовал зверский холод. Скафандр начал сжиматься, мне приходилось дышать чаще.

На глубине двухсот метров я увидел «Одиссей».

Он лежал на боку, вверх тормашками, как мертвый кит. Из разбитого мостика вытекали пузырьки воздуха. Внутри, за иллюминаторами, я увидел людей.

Они сидели на своих местах. Чан, Иванов и Мартинес. Они смотрели на меня пустыми глазами.

Такие лица бывают только у мертвых.

Я проплыл мимо.

На глубине пятисот метров моя левая рука перестала слушаться. Давление раздавливало кости. Я поплыл быстрее, хотя этого делать было нельзя.

Я продолжал спуск.

Красная точка внизу стала ярче. Я приближался к термальному источнику.

Я увидел его на глубине трех километров.

Но это был не источник.

Это было лицо.

Гигантское лицо, вырезанное в базальте . Пару метров от подбородка до лба. Глаза закрыты, волосы разметались по камню, как водоросли.

Лицо моей дочери.

Я узнал его сразу.

Не мог забыть.

Я помнил каждую черту, помнил родинку на левой щеке. Она навсегда осталась семилетней в моей памяти. Такой она была и сейчас.

Я подплыл ближе. Камень был теплым, значит, термальный источник был где-то рядом. Я протянул руку и коснулся щеки.

Её глаза открылись.

– Папа, – сказала она, – ты пришел. Я так ждала тебя.

– Ты не моя дочь, – сказал я. – Моя дочь умерла.

– Я всегда была здесь.

Я закрыл глаза. Воздух кончался. Осталось минуты две. Может, три.

– Зачем ты пришел? – спросило лицо.

– За едой. Я должен попробовать выжить и помочь той девушке…

– Здесь только я.

– Тогда я зря спускался.

– Зря ты не прилетел ко мне, когда я умирала в больнице, – сказало лицо. – Ты был занят чем-то другим. Чем-то более важным, чем твоя дочь. Всё зря. Вся твоя жизнь – зря.

– Я знаю.

– И ты всё равно спустился сюда.

– Да.

– Почему?

Я открыл глаза. Лицо моей дочери смотрело на меня.

– Потому что так надо, – сказал я.

Трос лопнул.

Я рухнул на камень рядом с лицом своей дочери и смотрел вверх. Там, далеко-далеко, еще можно было разглядеть остатки неба.

Я подумал об Алтее. У нее останется около часа, чтобы выбраться. Надеюсь, она сможет что-нибудь придумать.

Я улыбнулся.

– Привет, – сказало лицо.

– Привет, – сказал я.

Скафандр порвался.

Вода заполнила легкие.

***

Алтея сидела в капсуле одна.

Воздуха оставалось на восемнадцать минут. Она сжимала в руке обручальное кольцо, которое сняла с пальца мертвого Келвера. Она не знала, зачем она это сделала. Но почему-то так ей было спокойнее.

Она вглядывалась в черный океан и ждала, когда старый капитан всплывет.

Но он не сплывал.

Алтея закрыла глаза. Включила радиомаяк на полную мощность.

И села в позу эмбриона.

Она начала говорить в эфир то, что услышат, в лучшем случае, через месяц:

– Меня зовут Алтея Лин. Мы потерпели крушение на неизвестной планете. Вся планета – это единый бескрайний океан. Я осталась одна в капсуле. И кислород скоро закончится.

Она замолчала. Потом добавила:

– Передайте моему отцу, что мне жаль.

Алтея выключила маяк.

Вода начала просачиваться через микротрещину в обшивке. Это была малюсенькая струйка. Но с каждой секундой она набирала силу.

Алтея смотрела на нее и не двигалась.

Струйка становилась толще.

– Мама? – тихо спросила Алтея.

Никто не ответил.

Алтея закрыла глаза и улыбнулась.

Точно также, как улыбнулся Вен, когда починил резак.

Обычно так выглядит человек, который сделал всё, что было в его силах.

Капсула медленно погружалась в темноту.

Последний человек на Земле

Александр налил себе вторую чашку кофе, когда понял, что что-то не так. За утренней рутиной он не заметил одного странного обстоятельства. Он не слышал никаких звуков снаружи. Саша прислушался. Обычно в это время снизу тарахтел отбойным молотком вечно что-то ремонтирующий дядя Гриша, а этажом выше соседка-пенсионерка включала телевизор на полную мощность. Сейчас не было ничего.

– Странно, – пробормотал Саша, делая глоток.

Одевшись, он вышел на лестничную клетку. Саша ожидал услышать гул лифта или голоса соседей, выходящих на работу. Но ничего этого не было. Тишина.

Дверь соседей напротив была приоткрыта.

– Сергей Петрович? – окликнул Саша, чувствуя дрожь в своем голосе. – Вы дома?

Ответа не было. Он толкнул дверь. В прихожей горел свет, на вешалке висело пальто хозяина. В квартире пахло жареной картошкой, будто её только что приготовили. Но внутри никого не оказалось.

Александр выбежал на улицу.

Абсолютная тишина. Самый страшный звук, который он когда-либо слышал. Ни шума машин с проспекта, ни лая собак, ни криков детей с площадки.

Ни-че-го.

Машины стояли во дворе, некоторые с открытыми дверями, как брошенные игрушки. На скамейке лежала раскрытая книга и одинокий женский зонтик.

– Есть кто-нибудь? – крикнул он. – Ау!

Никто не отозвался.

Саша посидел несколько минут на скамейке, пытаясь прийти в чувство и успокоить дрожь в руках.

Он пошел к проспекту. Город замер. Светофоры продолжали мигать, переключаясь с зеленого на красный, но перед ними никто не стоял. Он пошел дальше.

Автобус стоял прямо на перекрестке, его двери были распахнуты. В витрине кафе горел свет, на столиках стояли чашки с недопитым кофе и тарелки с надкусанными круассанами.

– Черт возьми... – прошептал Саша, садясь прямо на бордюр. – Да что тут случилось? Или я сплю?!

Он просидел так, наверное, час, пытаясь осмыслить происходящее. Мысли путались. Эпидемия? Эвакуация? Инопланетяне? Но почему он? Почему он остался?

Наконец, собравшись с духом, он побрел обратно в подъезд. Он достал сотовый, и попробовал позвонить друзьям и родителям, хотя уже знал, что никто не ответит.

В лифте он прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза.

– Последний человек, – сказал он вслух, и тут же истерично расхохотался. – Звучит как название дурацкого фильма.

Двери лифта открылись.

Саша в последний раз вошел в свою квартиру. Собрал рюкзак. Только самое необходимое: пару консервов, вода, аптечка, фонарик и еще кое-что по мелочи.

Он сел на тумбочку в прихожей. Бабушка всегда говорила, что нужно "посидеть на дорожку".

Саша оглядел свою квартиру в последний раз. И ничего не почувствовал. Странно, ведь... он прожил здесь всю свою жизнь, но сейчас его ничего больше здесь не держало.

***

Он сел в машину и медленно выехал со двора. По привычке остановился на красном свете светофора. Огляделся по сторонам и рассмеялся, прислонившись лбом к рулю. Зачем он вообще остановился? Какая теперь разница?

Саша вдавил педаль газа в пол.

К вечеру он добрался до супермаркета за городом. Внутри горел свет и играла приятная музыка. На кассах не было продавцов, в зале - покупателей. Саша, чувствуя себя нашкодившим мальчишкой, взял с полки самый дорогой виски, пару банок красной икры и шоколадку, которую обожал в детстве. Он бросил на кассу мятую купюру, но тут же усмехнулся своей глупости и сунул деньги обратно в карман.

– Доброе утро! – крикнул он на второй день, войдя в пустой офис. Эхо прокатилось по коридорам, и от этого звука ему стало не по себе.

На третий день он заселился в президентский люкс самой дорогой гостиницы города. Он открыл все краны в ванной просто потому, что мог, и съел клубнику прямо из холодильника ресторана, даже не помыв её. Свобода опьяняла.

Но к вечеру пятого дня эйфория стала спадать. Он сидел в чужом роскошном доме, в чужой мягкой пижаме, и смотрел телевизор. Работали только спутниковые каналы, но и там была либо рябь, либо заставки. Тишина давила на уши так, что они начинали звенеть.

– Ну где вы все?! – заорал он, выбежав на балкон. – Я здесь! Ау! Вернитесь! Я больше не буду брать ваши вещи! Я заплачу!

Город молчал.

Саша начал разговаривать сам с собой. Травил байки, вспоминал истории из детства, рассказывал шутки и сам над ними же смеялся. Он начал медленно сходить с ума.

Он больше не мог терпеть тишину.

Саша включил все телевизоры и радио в доме, создавая шум. Но все это было не то. Ему нужен был настоящий человеческий голос. Живой. Ему нужен был кто-то, кто посмотрит на него, кивнет, улыбнется. Даже просто вздохнет рядом. Но ничего этого не было.

***

Однажды Саша забрел в старенький универмаг. Свет горел только на первом этаже, эскалаторы стояли. Проходя мимо витрины, он уидел свое отражение. На какую-то долю секунды он даже не узнал себя: взъерошенные немытые волосы, сиянки под глазами. Он сразу же отвернулся и зашагал прочь.

В отделе одежды он увидел манекены.

Пять штук.

Саша остановился.

– Так, – сказал он вслух. – Знакомьтесь: это Сергей Петрович, мой сосед! Так, Дядя Гриша, держите перфоратор. Тетя Люда, вот ваш поднос для пирожков, ага, замечательно! А вы двое... – Он задумался. – Вы будете просто прохожими.

Он стащил с вешалок пальто, шарфы, шляпу и принялся наряжать манекены. Сергею Петровичу повязал галстук, тете Люде накинул на плечи пуховый платок, дяде Грише нахлобучил строительную каску, которая нашлась в хозяйственном отделе.

Потом он отвез их на тележке в кафе на втором этаже. Расставил вокруг столика, и принес из витрины пирожные, чайник, чашки и тарелки.

Налил чай всем, кроме себя.

– Ну что, – Саша сел напротив Сергея Петровича. – Как дела? Что нового? У меня, если честно, всё странно, чего уж таить! Город пустой и людей нет! Вы не поверите, но я даже начал с собой разговаривать. Смешно, правда?

Манекены молчали.

На их пластмассовых лицах застыли улыбки.

– Сергей Петрович, Вам как обычно? Без сахара? – Саша пододвинул чашку. – Тетя Люда, а вы вчера опять телевизор на всю громкость смотрели... Может, сделаете сегодня потише? А то мне на работу рано вставать... Договорились? Замечательно! Я знал, что Вы войдете в мое положение! Так, Дядя Гриша, а Вы...

Саша замолчал.

– Ну скажите же что-нибудь, – прошептал он. – Хоть слово, я же не так много прошу...

Никто не ответил.

Саша отпил остывший чай Сергея Петровича.

– Ладно, – сказал Саша. – Я всё понял!

Он встал, подошел к Сергею Петровичу и легонько толкнул его в плечо.

– Ну? Скажите что-нибудь.

Манекен качнулся и замер.

Саша толкнул сильнее. Сергей Петрович упал на пол.

– Молчите?! – закричал Саша. – Все молчите! Я здесь! Я живой! Посмотрите на меня!

Он схватил чашку и швырнул её в стену. Осколки брызнули по кафелю. Манекены стояли неподвижно, задрав пластмассовые руки к потолку.

Саша осел на пол.

Прижавшись спиной к холодной колонне, он закрыл лицо ладонями и заплакал.

– Простите, – прошептал он. – Я не хотел...

Он просидел так, наверное, с полчаса. Потом встал, аккуратно поднял Сергея Петровича, и усадил его обратно за стол.

– Отдыхайте, – сказал Саша. – Я пойду.

***

На седьмой день, бредя по огромному пустому торговому центру, он зашел в зоомагазин. Стеклянные клетки с хомяками были пусты, аквариумы без рыб едва слышно гудели. Он уже хотел идти дальше, как вдруг услышал звук. Жалобный скулёж.

Звук доносился из-за прилавка. Там, в картонной коробке, дрожал маленький комочек. Щенок немецкой овчарки, у которого даже уши ещё не встали, испуганно смотрел на Сашу.

Он медленно присел на корточки. Щенок замер, прижавшись к стенке коробки.

– Эй, – хрипло прошептал Саша. – Привет, малыш. Ты как тут оказался? Тоже один? А где же твоя мама?

Щенок жалобно тявкнул.

– Не бойся, – Саша протянул руку, и щенок, немного поколебавшись, ткнулся в неё мокрым носом. – Пойдём со мной? А?

Он аккуратно взял тёплое тельце в ладони. Щенок облизал его щеку.

– Ну, здравствуй, друг, – выдохнул Саша и едва не расплакался. Теперь у него была целая вселенная, умещающаяся на ладонях. Целый мир, который смотрел на него с надеждой и доверием.

Саша назвал щенка Бимом, в честь своего первого пса, который умер три года назад.

Бим быстро освоился: ел из рук, спал на подушке и, что самое важное, нарушал тишину. Тявкал во сне, сопел, когда пил молоко, а однажды умудрился опрокинуть вазу с засохшими цветами в президентском номере. Саша впервые за неделю улыбнулся по-настоящему.

Они бродили по городу вместе. Саша толкал перед собой тележку из супермаркета, в которой сидел Бим, и рассказывал ему всё, что помнил. Про любимые книги и фильмы, травил анекдоты, и даже зачитывал вырезки из старых журналов о космосе. Щенок внимательно слушал, наклоняя голову, и Саше казалось, что он понимает каждое слово.

Бим сидел в тележке, как маленький пушистый король, высунув наружу розовый язычок.

Щенок восторженно тявкал на каждую новую дверь. Особенно ему полюбился книжный магазин на углу Невского, где все еще пахло ванилью. Саша сгребал с полок тома фантастики и читал вслух, сидя в продавленном кресле, а щенок сворачивался калачиком у него на груди и посапывал в такт его голосу.

На следующее утро Саша завел машину и поехал в зоопарк. Вольеры были пусты, но в павильоне с рептилиями ещё работал обогрев, и огромный удав, единственный из всех, лежал под лампой, живой и равнодушный. Бим зарычал на удава, нелепо набычившись, и Саша расхохотался.

Они забирались на крыши высоток и смотрели на застывший город сверху. Бим боялся высоты, прижимал уши и дрожал, но всё равно лез за Сашей, потому что доверял ему безоговорочно. Саша сажал щенка на плечо, и они вместе рассматривали покинутые улицы, где ни одна машина не сдвинулась с места за последние дни. Светофоры всё так же мигали, словно пытались кого-то дозваться.

Они заночевали в планетарии, устроив постель прямо под куполом, и Саша включил звёздное шоу. Лежа на спине, с теплым комком на животе, он смотрел, как над ним вращаются созвездия.

Каждое утро Бим будил Сашу, настойчиво тыкаясь мокрым носом в ладонь, и они отправлялись на новую вылазку.

На десятый день они пришли на набережную. Вода была спокойной, чайки куда-то исчезли. Бим выпрыгнул из тележки и побежал вперёд, смешно перебирая лапами. Саша хотел окликнуть его, но замер. На другой стороне реки, у старого причала, кто-то махнул рукой. Саша встал, как вкопанный, не смея шевельнуться. Незнакомец махнул снова.

Бим заливисто пролаял.

Саша достал бинокль, найденный в охотничьем магазине. Он медленно поднес бинокль к глазам, боясь ошибиться.

На другой стороне стояла молодая девушка.

Саша выронил бинокль из рук.

Хранитель

Город Аш-Шарай лежал на дне высохшего моря. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась бескрайняя пустыня. Город построили три тысячи лет назад на караванном пути, который тогда назывался Дорогой Шелка.

Аш-Шарай постоянно менялся, цеплялся за каждую эпоху зубами. Дома из сырцового кирпича соседствовали с бетонными коробками. Минареты XI века стояли вплотную к причудливым стеклянным башням. А на базаре можно было купить всё, что пожелает душа: от глиняной посуды времен Тамерлана до шлема римского легионера.

Остер Араакс любил Аш-Шарай именно за весь этот беспорядок.

Он был охотником за артефактами. Остер обожал собирать разные диковинки. У него было много интересностей: компас, который показывал на место, где его владелец был счастлив в последний раз. Картины, герои которых могли жить собственной жизнью.

Коллекция Остера занимала три комнаты в его доме на северной окраине. Он хранил все свои находки с особым трепетом.

– Однажды, – говорил он друзьям, которые считали его чудаком, – однажды эти вещи расскажут мне что-то такое, чего не расскажет ни один учебник истории.

Друзья посмеивались.

Но Остер вовсе не обижался на них. Он прекрасно знал, что время любит терпеливых.

***

В конце улицы Шелковых Ткачей появилась новая лавка. Остер заметил её на третий день после открытия. Вывеска была сделана из странного дерева. Явно не местного.

Надпись гласила: «Лавка забытых мгновений. Вход свободный. Выход по желанию».

Остер хмыкнул. Чего только не придумают, чтобы завлечь покупателей.

Он толкнул дверь. Внутри стоял полумрак. Лавочник сидел за прилавком и читал книгу. Это был старый фолиант, с пергаментными страницами. Забавно, когда лавочник переворачивал страницу, буквы на ней переписывались заново, прямо на глазах. Каждое предложение существовало ровно столько, сколько его читали, а потом исчезало, уступая место следующему. Остер видел такое впервые. Действительно впечатляюще.

Лавочник поднял голову. Лоб весь в морщинах, глаза светло-голубые, как лед.

– Остер Араакс, – сказал лавочник. – Я Вас ждал.

– Откуда Вы знаете мое имя? – Опешил Остер.

– Вы известный охотник за артефактами, я наслышан о Вашей коллекции. – Лавочник закрыл книгу, и буквы на последней странице замерли, застыв на полуслове. – Я тоже коллекционер. Только моя коллекция побольше.

Он встал и жестом пригласил Остера следовать за ним.

– Меня зовут Каспар. Или Кай. Или просто К. Это зависит от того, в каком веке мы встретились в первый раз. Но для этой встречи давайте просто «хранитель». Мне нравится, когда меня так называют.

Остер пошел за ним.

И первое, что он заметил: лавочник не оставлял следов. Пол был из керамической плитки, покрытый тонким слоем пыли, которая всегда есть в Аш-Шарае, сколько ни убирай. Но Каспар не оставлял следов. Вообще.

– Вы – не местный, – сказал Остер.

– Я отовсюду разом, – ответил хранитель. – И из ниоткуда. Сейчас вот здесь, с Вами. Полчаса назад я был в Багдаде, девятый век, базар аль-Рашида. Через двадцать минут буду в Лондоне, 1941 год, станция метро «Кингс-Кросс», там прячутся дети от бомбежек. А через тысячу лет… ну, через тысячу лет я, наверное, буду здесь же. В этой лавке. Только домов вокруг уже не будет. Пустыня съест Аш-Шарай. Но моя лавка останется. Она всегда остается.

Остер подумал, что Каспар безумен. Однако… Он говорил обо всем этом с такой живостью и четкостью… Он абсолютно не путался. Таким тоном разговаривают только люди, которые говорят правду.

Они подошли к первому артефакту.

На верхней полке, на бархатной подушке изумрудного цвета, лежал стеклянный шар. Внутри него шел дождь. Капельки ударялись о невидимую стену внутри шара и стекали вниз, к крошечному озеру на дне. В озере плавали рыбы, которых Остер не узнал.

– Это дождь из Персеполя, – сказал хранитель, беря шар в руки. – Того самого Персеполя, который сжег Александр Македонский. Но не тот дождь, который шел во время пожара. А тот, который шел за день ДО. Понимаете разницу?

– Не совсем, – честно признался Остер.

– Пожар в Персеполе случился в 330 году до нашей эры. Подожгли дворец, сгорела библиотека, сгорели тексты, которые так и не восстановили. Но за день до пожара шел дождь. Совершенно обычный дождь. Но он смыл с улиц пыль, а ведь на пыли были следы людей, которые на следующий день умрут в огне. Женщины, дети, старики, жрецы, которые несли свитки с молитвами. Их следы были идеальными, понимаете? Каждый след – это наша подпись. Представьте, что это своего рода последнее «я был здесь» перед тем, как исчезнуть.

Хранитель повернул шар. Внутри дождь усилился, и на стекле проступили отпечатки.

Отпечатки сандалий, босых ступней и даже копыт животных.

– Я собрал этот дождь, – продолжил хранитель. – Каплю за каплей. Это заняло у меня сто шестьдесят пять лет. Я возвращался в Персеполь снова и снова, в тот самый день, за несколько часов до того, как огонь уничтожил всё. Я стоял под дождем с колбой, и капли падали в неё, и каждая капля несла в себе отпечаток. Память о том, как выглядел мир до того, как сгорел.

– Но Вы не могли жить сто шестьдесят пять лет, – усмехнулся Остер, – Вы даже сейчас на этот возраст не выглядите.

– Кто сказал, что я их прожил? – Хранитель улыбнулся. – Я их собрал в свою коллекцию. 165 лет – это 165 мгновений. Каждое мгновение означает один дождь. Я брал мгновение, вынимал его из времени, как зуб, и вставлял в шар. А время даже не заметило этого. У времени много зубов, знаете ли. Один лишний, один недостающий, оно не замечает таких мелочей. Время можно обмануть куда легче, чем Вам кажется.

Остер смотрел на шар. Дождь внутри постепенно стихал. Рыбы на дне озера поднялись к поверхности и замерли, глядя на него сотнями крошечных глаз.

– Эта вещь, – сказал он, – не должна существовать. Ведь…э-э-э… ведь для её создания нужно уметь нарушать законы природы и…

– Именно, – кивнул лавочник. – Вы – умный охотник. Я не ошибся.

Они пошли дальше.

На второй полке, на подставке из слоновой кости, стояли часы. У них не было стрелок. Вместо них внутри корпуса вращались концентрические кольца, каждое со своей собственной скоростью.

– Это часы человека, который чертовски любил путешествовать, – сказал хранитель. – Вы знаете такие моменты в жизни, когда нужно сделать выбор, и от этого выбора зависит всё? И вы выбираете, а потом живете с последствиями. Хорошо это или плохо. А тот, кто владел этими часами… ну, скажем так. Ему не нужно было выбирать. Он мог взять все варианты сразу. Он проживал каждую ветку реальности одновременно, а потом смотрел на часы и видел, какая ветка оказалась самой удачной. И только тогда он возвращался в точку выбора и делал шаг.

– Но это же парадокс, – возразил Остер. – Если он видел самый счастливый исход, то он уже его прожил. Зачем возвращаться?

– Милый мой друг, – хранитель взял часы в руки, и кольца внутри завращались быстрее, – понимаете ли Вы, в чем разница между полученным знанием и прожитым опытом? Знание, мой друг, это когда Вы просто вычитываете рецепт. А вот опыт, это когда Вы пробуете блюдо, и уже сами решаете, нравится ли оно Вам или нет. Человек с этими часами мог знать, какое блюдо ему понравится. И он точно знал, какой выбор будетправильным. И он возвращался в точку выбора, чтобы пережить его вновь. Чтобы почувствовать вкус правильного решения. Это безумно опьяняет, знаете ли.

Остер протянул руку и коснулся часов. На секунду ему показалось, что он увидел десятки версий другого «себя». Они шли по разным улицам, целовали разных женщин. Одна из версий стояла перед лавочником точно так же, как он сейчас, но у него были другие глаза . А глаза говорят о многом.

– Чьи это часы? – спросил Остер, отдернув руку.

– Одного суфийского мистика из Герата. Его звали Над ад-Дин. Он утверждал, что видел все возможные миры в одной капле воды. А часы… ну, это некая материализация увиденного. После его смерти часы переходили от одного путешественника к другому. У них было восемнадцать владельцев. Все они – люди, которые делали неправильный выбор и хотели всё исправить.

– А Вы? – спросил Остер. – Вы были владельцем этих часов?

Хранитель посмотрел на него изучающим взглядом. Только сейчас Остер заметил, что зрачки у него были разного цвета.

– Милый друг, я всего лишь хранитель. Я даю этим вещам новый дом. – Он помолчал. – Но однажды, очень давно, я попробовал ими воспользоваться. Я хотел исправить одну ошибку.

– И что?

– Ошибка оказалась неисправимой. – Хранитель поставил часы на полку. – вот что я могу Вам сказать. Вы должны понимать, что некоторые события, словно швы на ткани времени. Вы можете переписать всё вокруг, но шов всё равно останется. Ведь самый главный шов в душе того, кто эту ткань соткал, не нужно обманывать самого себя. Это ни к чему хорошему не приведет, запомните раз и навсегда.

Остер хотел спросить, кто соткал ткань, но в этот момент часы вдруг пробили.

Ровно двенадцать ударов.

– Ладно, – хранитель кивнул, – пойдемте дальше.

Третья вещь была маленькой, пожалуй, не больше кулака. Шкатулка из розового дерева, инкрустированная перламутром, с крошечной ручкой на боку. Остер взял её в руки, и покрутил ручку. Шкатулка зажужжала.

Никакой музыки не последовало.

– Она сломана? – спросил он.

– Нет, – ответил хранитель. – Она исправна. Шкатулка играет музыку, которую Вы никогда не слышали, но можете вспомнить.

– Но это же бред! – Не выдержал Остер Араакс, – как можно вспомнить музыку, которую никогда не слышал?!

– А Вы никогда не ловили себя на мысли, что напеваете мелодию, которой не существует? Или что где-то в глубине памяти звучит песня, которую Вы не можете воспроизвести, но она вызывает у Вас слезы? Так вот это всё она. Шкатулка играет музыку, которая была в Вашей жизни, но Вы её пропустили. Вы шли по улице, а из открытого окна доносилась мелодия. Вы не обратили внимания. Но ваше подсознание её запомнило. Шкатулка достает эту мелодию из глубин и играет её снова.

– Откуда она? – спросил Остер.

– Из Вены. 1827 год. В ту ночь, когда умер Бетховен, в его комнате стояла такая шкатулка. С годами он полностью оглох, Вы знаете. Он больше не слышал своей музыки, но он чувствовал её всем своим сердцем.

Остер закрыл глаза и снова покрутил ручку. Грудь сдавило, как будто кто-то обнял его изнутри. На глазах выступили слезы. Он вспомнил мелодию, которой никогда не существовало. Она была прекрасной. И очень печальной. Такой великой и возвышенной, что она не помещалась в его грудной клетке, распирала ребра, хотела вырваться наружу и умчаться к звездам.

– Хватит, – сказал он, открыв глаза. – Уберите её.

Хранитель кивнул и убрал шкатулку за стекло.

– Многие не выдерживают, – сказал он. – Особенно те, кто потерял кого-то. Шкатулка играет голоса тех, кого больше нет с нами. Тех, кто когда-то напевал Вам на ухо, а Вы не запомнили этого. А вот теперь вдруг вспомнили. И это невыносимо.

Остер потупил взгляд в сторону.

Хранитель был прав.

***

На нижней полке, в самом углу, стояло зеркало. Оно было прямоугольным, в массивной раме из черного металла. На раме были выгравированы символы, которых Остер не узнал.

Он подошел к зеркалу и посмотрел в него.

Он не увидел себя.

Зеркало было идеально чистым. И в нем не было отражения. Вместо лица Остера зеркало показывало пустую комнату.

Это была комната, в которой они с хранителем и стояли. Только вот их самих не было.

А потом пустая комната в зеркале изменилась.

Стены облупились, потолок просел.

Через пару мгновений комната вновь посвежела. Стены побелели, пол стал чистым и блестящим. Появились ковры, которых сейчас не было.

Остер быстро догадался, что здесь творилось. Он слышал о подобных диковинках.

Зеркало показывало историю комнаты. Всё, что здесь было, и всё, что здесь будет. Остер увидел, как лавка строилась. Увидел, как лавочник расставлял вещи: каждую на свое место, с любовью, с осторожностью, как мать укладывает детей спать. Увидел, как через тысячу лет пустыня заберет своё. Песок заполнит комнату, поглотит полки, раздавит стекла, и от лавки останется только фундамент, который через миллион лет превратится в горную породу.

После этого зеркало показало нечто действительно особенное .

Там, в глубине, за миллионом лет, Остер увидел лавочника. Того же самого, стоящего на том же месте. Вокруг него была всё та же пустыня Аш-Шарайя. Он читал всё тот же старый фолиант.

Но он не старел.

– Что это? – прошептал Остер, отворачиваясь от зеркала.

– Это моя жизнь, – сказал лавочник. – Вся. От начала до конца. Только конца нет. Зеркало показывает вечность. А вечность, знаете ли, скучна. Поэтому я собираю вещи. Они напоминают мне, что где-то ещё есть движение. Разные интересные события, люди, которые умирают. Дети, которые рождаются. Войны, которые начинаются и заканчиваются. Всё это моя любимая музыка. А без музыки вечность, ох… это та еще мука, скажу я Вам.

Остер Араакс не знал, что ответить.

Он просто опешил.

Ему показалось, что настало самое время уходить отсюда. Но… чувство коллекционера взяло вверх. Он продолжил экскурсию по лавке.

***

Керамические горшочки из Древнего Рима, доспехи Александра Македонского. Чего здесь только не было. Остер обошел всю лавку. Он увидел десятки диковин, но последняя вещь, та, что стояла за прилавком, на отдельном постаменте, заставила Остера замереть.

Это был блокнот. Обычный блокнот в кожаном переплете, с потертыми краями и закладкой из шелка. На обложке золотом было вытиснено: «Остер Араакс. Дневник. Том I».

– Это мой дневник, – выдохнул Остер. – Он лежит у меня дома, на письменном столе, под стопкой старых карт. Как он оказался у Вас?!

– А Вы уверены, что он лежит у Вас дома? – спросил хранитель.

Остер напряг память. Он помнил, как вчера вечером писал в дневнике. Помнил, как закрыл его и положил на стол. Но сейчас, когда он попытался воспроизвести это воспоминание… черт возьми… оно рассыпалось, как песок сквозь пальцы. Он помнил, что должен был написать, но не помнил, написал ли.

– Это дневник из будущего, – сказал лавочник. – Вы напишете его через десять лет. Но я забрал его оттуда и принес сюда. Потому что в нем есть одна запись, которая меня заинтересовала.

Он открыл блокнот на закладке и прочитал вслух:

– «Сегодня я встретил хранителя. Он показал мне вещи, которых не может быть. Но самая странная вещь стояла за прилавком. Это был я. Хранитель показал мне зеркало, и в зеркале я увидел своё прошлое. А потом я обернулся и увидел хранителя. И понял, что он – это я. Только намного старше. Настолько старше, что время для него перестало иметь значение».

Лавочник закрыл дневник и положил его на место.

– Вы узнаете почерк? – спросил он.

Остер узнал. Это был его почерк. Такой же, каким он писал сейчас. Но буквы были чуть более наклонными. Пожалуй, именно так пишут руки, которые держали перо сотни лет.

– Кто Вы? – Голос Остера дрогнул.

– Я уже ответил, – сказал лавочник. – Вы сами написали ответ.

Он подошел к Остеру и положил руку ему на плечо.

– Я – это Вы, – сказал лавочник. – Вы знаете, что если жить достаточно долго, время начинает подчиняться Вам. Оно становится комнатой, в которой Вы можете ходить из угла в угол.

– Но это невозможно, – прошептал Остер.

– Конечно, невозможно, – улыбнулся лавочник. – Поэтому я и коллекционирую невозможные вещи. Это доказательства моих слов. Иначе, кто бы мне поверил? Сочли бы за безумца, да и только.

Он вернулся за прилавок.

– Вы придете сюда снова, – сказал он. – Вы придете и сядете на этот стул. И начнете писать дневник. А я буду смотреть на Вас, и вспоминать, каким я был молодым и полным сомнений. Такой наивный забавный юнец, полный амбиций и тяги к приключениям.

Остер хотел спросить что-то ещё, но дверь лавки открылась сама собой. В неё хлынул свет аш-шарайского полуденного солнца.

Он сразу же вышел, будто по невидимой указке дирижера.

Он обернулся. Лавка была на месте и вывеска была всё той же.

Остер посмотрел на свою руку. На ладони лежала маленькая вещица. Он не заметил, когда взял её. Это был ключ.

Остер Араакс улыбнулся и пошел домой писать дневник. Через десять лет у него будет, что рассказать самому себе.

Игра

Путник толкнул дверь и вошел в бар. В углу сидел Незнакомец в шляпе.

– Садись, – сказал он, не поднимая головы. Пальцы перебирали колоду карт.

– На что играем? – спросил Путник.

Незнакомец усмехнулся.

– На то, что ты готов отдать, и на то, чего боишься лишиться. Правила простые: ты тянешь карту, я тяну карту. Тот, у кого окажется больше «сути», забирает ставку. Согласен?

Путник кивнул. Он не был азартным, но внутри уже шевельнулось любопытство – как будто он давно ждал именно такого предложения.

– Но сначала ставь что-нибудь незначительное, – сказал Незнакомец. – Для разогрева.

Путник вытащил из кармана наперсток. Когда-то давно его подарила девушка по имени Мира. Она ждала его на далекой планете Алирия. Он думал, что любил её. Но она ушла к другому, и Путник убедил себя, что та любовь была лишь иллюзией. Так было легче не сходить с ума от тоски. Теперь наперсток ничего не значил, просто железка.

– Идет, – Незнакомец бросил на кон скрипку. Он не умел на ней играть, но когда-то под неё танцевал первый король маленького королевства.

Путник вытянул карту. На ней был нарисован город в сумерках. Он закрыл глаза и на миг оказался там: услышал далекий лай собаки, почувствовал запах мокрого асфальта и увидел старуху, которая звала кошку. Суть карты была: меланхоличная грусть. Незнакомец показал карту с засохшим деревом. Путник ощутил лишь сухую пустоту, словно дунул ветер в пыльном переулке.

«Суть» карты Путника оказалась глубже.

Наперсток вернулся к нему вместе со скрипкой. Он не был азартен, но ему понравилось чувство победы. В этом было что-то опьяняющее.

– Теперь ставки выше, – Незнакомец пододвинул к центру стола ключ. – Ключ от моего дома.

Путник подумал и достал из-за пазухи сложенную вчетверо карту звездного неба. На ней кружком была обведена его родная планета.

– Дом против планеты, – хмыкнул Незнакомец. – Щедро.

Они сыграли снова. На этот раз Путнику выпал «Завоеватель»: фигура в развевающемся плаще, чьи сапоги топтали далекие миры. Незнакомцу – «Нищий король». Путник не знал, почему его карта оказалась сильнее, но он вдруг понял: «Завоеватель» владеет не землями, а своей волей, а «Нищий король» – лишь титулом без власти.

Он выиграл дом. И в ту же секунду ощутил скрип половиц, запах домашних блинчиков, детский смех за стеной. Но вместе с этим пришла чужая тоска – память о том, как хозяин этого дома хоронил жену, как сам пек блинчики, чтобы заглушить горе. Путник поежился. Он понял, что каждая победа оставляет на нем отпечаток чужой жизни, и это пугало.

– Ещё, – сказал он, стараясь перебить нахлынувшее чувство.

– Ещё, – согласился Незнакомец. – Ты дал мне хорошую идею. Теперь будем играть на целые планеты.

Он вынул из-под стола прозрачную сферу. Внутри вращался голубой шар с единственным океаном и шестью материками.

– Это Алирия. Планетка в секторе Дракона. Два миллиарда жителей, три расы, четыре тысячи лет истории. Моя.

Путник замер. Он вспомнил Миру. Вспомнил, что именно здесь она живёт. Но ведь она ушла, и он убедил себя, что это ничего не значит. Тогда почему при виде Алирии у него перехватило дыхание? Он понял: он хотел бы владеть ею, чтобы стереть прошлое, чтобы доказать себе, что может вернуть её силой.

– Я ставлю… – он запнулся.

– Ставь себя, – тихо сказал Незнакомец. – Все свои воспоминания, страхи, таланты. Всё, что делает тебя тобой. Если проиграешь, ну… станешь пустышкой.

Путник побледнел. Но рука уже тянулась к колоде .

Карта, которую он вытянул, оказалась пустой. Абсолютно белой. Незнакомец вытянул «Судью» с весами из черепов.

– Ты проиграл, – констатировал Незнакомец. – Отдавай себя.

– Нет, – вдруг сказал Путник. Он перевернул свою пустую карту. С обратной стороны на ней была нарисована дверь: та самая, в которую он вошел час назад.

– Дверь – это всегда начало чего-то нового. Многим нужна отвага, чтобы открыть её, не зная, что за ней. Сущность моей карты гораздо значительнее.

Сфера с Алирией задрожала и поплыла к Путнику. Он осознал, что выиграл планету. А значит и девушку, которая когда-то его ждала. И в придачу два миллиарда жизней, о которых он не просил.

Незнакомец побледнел, но быстро взял себя в руки.

– Хорошо, – голос его дрогнул. – Так уж и быть. Последняя ставка.

Он поднялся. Бар исчез. Они сидели в пустоте на двух стульях, а вокруг простиралась галактика с тысячами звезд.

– Я ставлю её, – Незнакомец обвел рукой всё вокруг. – Всю эту галактику. Против…

– Против чего? – спросил Путник.

– Против нашей игры. Поставь сам процесс. Если проиграешь, никогда больше не сможешь ни во что играть – ни в жизнь, ни в любовь. Твоя судьба станет прямой линией. Как тебе такая ставка? Одна твоя жизнь против целой галактики!

Путник призадумался. Он посмотрел на галактику. Прекрасная, бесконечная. В одном из рукавов вращалась крошечная Алирия. Он на мгновение заглянул в неё сквозь пространство и увидел Миру: она сидела на крыльце, держала за руку ребенка, рядом стоял мужчина. Конечно, это был не Путник, а кто-то другой. Мира смеялась, она была счастлива. И это счастье не имело к Путнику никакого отношения.

Он вытянул последнюю карту. На ней был нарисован он сам, сидящий напротив Незнакомца. Тот показал свою: его, сидящего напротив Путника.

– Ничья, – прошептал Путник.

– Ничьи не бывает! – проскрежетал Незнакомец. – В моей игре никогда не было ничьей!

– Ты жульничаешь, – сказал Путник.

– Я никогда не жульничаю! – Но в голосе Незнакомца послышалась паника.

Он осекся, и тут же добавил:

– Тогда пускай ты выиграл! – вдруг выкрикнул Незнакомец. – Забирай галактику!

Он щелкнул пальцами. Галактика свернулась в бусинку и легла на стол.

– Забирай! Распоряжайся как хочешь!

Путник протянул руку, но замер. Он снова увидел Миру внутри бусинки: она кормила мужа завтраком. И понял: власть над миром не дает власти над прошлым.

– А ты? – спросил он.

– Я найду другого дурака, – усмехнулся Незнакомец.

– Подожди.

Путник взял бусинку. Она пульсировала, как живое сердце. На обороте он прочитал то, что Незнакомец забыл стереть: «Тот, кто владеет всем, не владеет ничем».

– Я отказываюсь от выигрыша, – сказал Путник. – Забирай свою галактику назад.

Незнакомец вскочил.

– Ты сошёл с ума! Ты можешь править целой галактикой!

– Могу, – перебил Путник. – Но не буду. Если у меня есть всё, у меня нет выбора… А без выбора нет игры.

– Ты не можешь просто отказаться! – заорал Незнакомец. – Так не бывает!

– Тогда сыграем ещё раз, – Путник перетасовал колоду карт. – Но на моих условиях.

– Но…

– Я ставлю дверь – возможность начать заново, – продолжил Путник, – ты ставишь свою колоду и все судьбы, которые перетасовал. Но я хочу ничью.

– Нет, – прошипел Незнакомец. – Я не согласен. Я заберу всё сам!

Он протянул руку к бусинке, но Путник сжал её. В тот же миг бусинка рассыпалась в пыль, и звезды разлетелись по пустоте. Незнакомец взвыл и кинулся на Путника, но тот вытянул перед собой зеркальную карту.

– Посмотри, – сказал Путник. – Кто ты без игры?

В зеркале Незнакомец увидел себя настоящего: старика с костлявыми руками, за спиной которого мерцали звезды… все звезды, которые он поставил и проиграл.

– Если ты хочешь ничьей, – прошипел Незнакомец, он выглядел совсем обезумевшим, – заплати за неё. Ты забудешь всё, что узнал здесь. Забудешь Миру, забудешь Алирию, забудешь сам факт игры и меня! Ты выйдешь из этого бара с пустой головой и снова станешь тем, кем был до этого: путником, который не знает, чего он хочет. Согласен?

Путник задумался.

Забыть всё значило отказаться от единственного выигрыша, который у него был: понимания, что он сам властен над своей собой и волен делать выбор. Но если он не заплатит, Незнакомец не остановится. Он будет продолжать воровать чужие судьбы.

– Согласен, – сказал Путник. – Я заплачу памятью о себе. Завтра я проснусь и не буду знать, кто я. Я буду идти по дороге без имени и без цели. Это моя цена.

Незнакомец опешил. Он не ожидал такой жертвы.

– Ты… – начал он.

– Это моя последняя ставка, – перебил Путник. – Сыграем. Если ты выиграешь – я забуду всё до единого дня. Если ничья… ну, что ж. Тогда ты исчезнешь из этой вселенной навеки. Договорились?

Незнакомец долго молчал. Потом кивнул.

Они вытянули карты одновременно. У Путника оказалось зеркало. У Незнакомца была колода, в которой все карты были пусты.

– Ничья, – прошептал Путник.

Незнакомец взревел от боли. Он начал таять на глазах. Последнее, что он сказал, было:

– Ты заплатишь… ты всё равно не будешь помнить…

Но Путник уже почувствовал, как сознание начинает тускнеть. Вспышка света ослепила его, а когда он открыл глаза…

Он сидел в баре.

За окном шумел дождь. Бармен протирал стаканы. На столе лежала старая колода карт.

Путник взял верхнюю карту. На ней не было ни надписи, ни рисунка, лишь белое поле. Он долго смотрел на неё, пытаясь вспомнить, зачем он здесь, почему у него в кармане лежит странный наперсток.

Путник сунул колоду в карман, поднялся и вышел под дождь.

Пустота

Я просыпаюсь в кромешной темноте. Долгое время не могу прийти в себя. Какое-то время я лежу на месте в полном оцепенении, прислушиваясь к малейшему шороху.

Тишина.

Будто бы я в вакууме.

Скоро я решаюсь подняться на ноги. Но куда же идти?

В следующую секунду ко мне приходит ужасающую мысль… что, если я ослеп? Или… или умер?

Но нельзя поддаваться панике. Я выставляю руки вперед, делаю несколько шагов вперед. Пытаюсь нащупать стену. Не знаю, сколько часов я так блуждал, но нащупать так ничего и не удалось. Похоже, что понятия о пространстве и времени здесь напрочь отсутствуют.

Удивительно, но я не чувствую усталости. Я вообще ничего не чувствую. Ни вкусов, ни запахов.

Шаг за шагом продвигаюсь вперед. Ничего. Я не слышу даже собственного дыхания. Делаю поворот, отходя в сторону. И снова ничего. В конце концов, я припадаю на колени, и хватаюсь за лицо.

Меня захлестывает волна непередаваемого ужаса.

Я пытаюсь нащупать глаза, но вместо этого лишь две зияющих дыры. Падаю навзничь, вопя от дикого ужаса. Но лишь спустя мгновение понимаю, что вопль раздается лишь в моей голове, потому что на месте рта у меня гладкая поверхность. Я вскакиваю на ноги, и срываюсь с места вперед.

Проходит, наверное, несколько часов, или целая вечность, а, быть может, всего пару секунд, прежде чем я утыкаюсь в какое-то препятствие.

Нащупываю дверную ручку, пережидаю мгновение. Отпираю дверь, и в мой взор ударяется ослепительный свет.

Делаю шаг вперед, прикрываю лицо руками, и в следующий миг падаю в небытие.

В следующий раз, распахнув глаза, я просыпаюсь в кромешной темноте.

А есть ли предел?

Когда вы делаете мир маленьким и вводите стены, мышиный писк превращается в рев.

Они думали, что это защитит их. Город был построен по строгим расчетам: улицы прямые, здания одинаковые, границы чётко очерчены. Никто не мог войти, никто не мог выйти. Власти уверяли, что это ради безопасности. Ради порядка. Ради блага всех.

Но стены сжимали пространство. Они подавляли воздух, мысли, голоса. Люди сначала говорили шёпотом, потом замолчали вовсе. А потом -закричали.

Сначала это были единичные вспышки. Кто-то выбивал стекло в витринах магазинов, иные писали запрещённые слова на стенах, кто-то шептал по ночам о мире за границей. Потом крики усилились. Шепот перерос в гул. Гул перерос в рев.

Когда они поняли, что стены не защитили их, а превратили в пленников, было поздно. Камень, казавшийся незыблемым, треснул от внутреннего давления. Он больше не мог сдерживать натиска. И когда первая стена пала, из-за неё вырвался звук - не вой ветра, не шум обломков. Это был крик тех, кого слишком долго держали в клетке.

Процесс

Зал заседаний Межгалактического Трибунала был лишен окон - вид на бесконечную черноту космоса, испещренную обломками некогда цветущих миров, действовал на присяжных угнетающе. Светом здесь выступали исключительно люминесцентные панели, встроенные в стенах.

В клетке, блокирующей любые способности, сидел Ксиор-Завоеватель. Это было имя, которое родители запрещали произносить своим детям в десятках галактик. Ксиор вселял ужас миллионам, перед его мечом склоняли головы...

Но сейчас он вызывал лишь жалость.

Ксиор-Завоеватель выглядел измотанным.

Морщинистое лицо, неопрятные седые патлы, ниспадающие до самых плеч. Он был одет в поношенную тунику и всё время смотрел в пол.

Судья ударил молотком.

– Процесс над подсудимым Ксиором возобновляется, – голос судьи был лишен эмоций, как и положено тому, кто вершит правосудие уже десятую тысячу лет. – Слово предоставляется стороне обвинения. Прокурор, у Вас есть свидетели?

Прокурор встал.

– Ваша честь, – начал он, – мы собрали выживших. Тех, кто видел ужасы, которые творил этот... это... существо. Свидетель номер один.

На подиум поднялся старик. Его левая рука была заменена дешевым протезом.

– Расскажите, что Вы видели, – потребовал прокурор.

– Я был на Атланте, – просипел старик, – Ксиор приказал выжечь атмосферу, потому что ему не понравился цвет местных океанов. – Старик откашлялся, – яоя семья... они... не успели скрыться в бункере.

– Это ложь! – раздался голос из зала защиты.

Адвокат Ксиора вскочил с места.

– Ваша честь, – улыбнулся Адвокат. – Мой подзащитный действовал в рамках эстетической необходимости. Океаны Атланта действительно имели токсичный оттенок. И это было необходимое оздоровление экосистемы!

– Оздоровление?! – Прокурор ударил кулаком по столу. – Он уничтожил два миллиарда разумных существ!

– Ну, когда Вы это говорите в таком ключе и таким тоном... – парировал Адвокат.

– Тоном?! – Прокурор вылупил глаза.

– Я имею в виду, – отмахнулся Адвокат, – статистика честенько перевирает факты, понимаете? А Вы не думали, быть может, жители Атланта жили в тесноте? Возможно, они страдали от перенаселения? Мой клиент оказал им услугу.

Судья вздохнул.

Он слышал эту песню сотни раз.

– Свидетель номер два, – устало произнес он.

На подиум вышла женщина.

Она была одета в форму офицера флота Ксиора.

– Я служила под его началом двадцать лет, – сказала она. – Я была в зале заседания нашего командования в тот самый момент, когда Ксиор отдал приказ о зачистке сектора Тигра. Приказ был отдан лично Ксиором, я говорю правду и ничего кроме правды. Он сказал: «Сделайте это красиво».

– Красиво! – Адвокат всплеснул руками. – Вот видите! Мой клиент – эстет! Он просто хотел, чтобы разрушение выглядело гармонично. Разве это преступление?

– Это геноцид! – Закричал Прокурор.

– Это изысканный перформанс! – возразил Адвокат, – всё дело в том, как Вы на это смотрите...

Охранники остановили Прокурора, который ломанулся в сторону Адвоката.

Ему было сделано первое замечание.

– Свидетель номер три, – Судья потер виски. У него начиналась мигрень.

На подиум вышел маленький пушистый зверек, представитель расы Синииков. Он весь дрожал, украдкой глядя на Ксиора.

– Я видел, как он смеялся, – пискнул зверек, – когда его флот взорвал нашу луну, а следом и планету. Он смеялся и ел пирожное. Он сказал, что взрыв был «чрезвычайно вкусным».

– Это метафора! – тут же вставил Адвокат. – Мой клиент имел в виду, что взрыв был таким насыщенным! Ну, знаете, как хороший десерт. Он не хотел никого обидеть!

– Но ведь он убил всех моих...

Зверек не смог договорить и разрыдался.

– Планета была старая, – отрезал Адвокат. – Ей все равно оставалось недолго, Вы и сами это знаете, мой мохнатый дружочек. Чего ж тут теперь поделать? Такова жизнь! Вы лучше обратите свои претензии к Господу Богу, который всё это допустил. А мой клиент просто ускорил естественный процесс, Вы должны быть ему благодарны, между прочим. И вообще, называйте это эвтаназией, а то убийство звучит слишком грубо. Вы же не хотите грубить Ксиору-Завоевателю?

Зверек быстро выбежал из зала.

Зал загудел.

Судья стучал молотком, но гул не стихал.

– Тишина! – Голос Судьи прошелся по всему залу.

Все разом стихли.

– Подсудимый, Вам предоставляется последнее слово.

Ксиор медленно поднял голову.

Его глаза, лишенные всяких эмоций обратились прямо на судью.

– Я не буду оправдываться, – Ксиор-Завоеватель встал на ноги. – Я делал то, что считал нужным. Я делал всё, что мог ради своей империи. И всем вам, – он обвел взглядом присутствующих, – хорошо известно, что империи строятся на костях. А если вы утверждаете обратное - то вы гребаный лицемер.

Адвокат растянулся в блаженной улыбке. Он был доволен происходящим.

– Вы называете это геноцидом. Но... знаете что? Я хочу рассказать вам историб об одном старике, жившем на краю Вселенной.

Прокурор хотел возразить, но Судья разрешил Ксиору продолжить рассказ.

– На его планете не было ничего, кроме сада. Старик работал день и ночь. У него все ладони были мозолях, но он продолжал работать, не жалея сил. Потому что искренне верил в то, чем занимался. Старик любил розы, но ненавидел сорняки. Они душили розы, пили их соки, откладывали личинки в бутоны. И старик вырывал их с корнем. Он плакал, когда сжигал целый квартал сада, потому что одна яблоня сгнила изнутри. Старик говорил: «Лучше потерять одну ветку, чем целое дерево. Лучше потерять одно дерево, чем целый сад». Вы бы назвали его чудовищем? Вы бы судили его за жестокость к сорнякам? Я называю это садоводством. Иногда нужно вырвать сорняки, чтобы выросли цветы. Жаль, что вы этого не понимаете.

Он сел обратно. Адвокат торжествующе посмотрел на прокурора.

– Видите? – прошептал он. – Философ! Просто недопонятый гений. Ох, а Вы бы ещё почитали сборник его рассказов...

Судья закрыл глаза.

Он долго думал о миллиардах, сгоревших в пламени карающей руки Ксиора, но... в то же время он понимал, что, возможно, этот скользкий проныра Адвокат, прав. Быть может, в глазах истории Ксиор будет вовсе не монстром, а великим правителем.

Однако...

Судья вершил правосудие здесь и сейчас.

Он открыл глаза.

– Трибунал удалился на совещание, – объявил он. – Приговор будет оглашен через час.

***

Час прошел в абсолютной тишине.

Ксиор сидел неподвижно.

– Подсудимый Ксиор, – начал Судья, – обвиняется в совершении военных преступлений, геноциде разумных рас, незаконном уничтожении планетарных объектов и нарушении тридцати трех статей Межгалактического Уголовного Кодекса.

Он сделал паузу.

– Выслушав свидетелей, изучив материалы дела и заслушав доводы защиты, которые, – Судья бросил взгляд на Адвоката, – были... оригинальными, Трибунал постановляет следующее.

Ксиор-Завоеватель поднял бровь.

– Признать подсудимого Ксиора виновным по всем пунктам обвинения.

Адвокат ахнул.

– Но! – Судья поднял руку. – Учитывая масштаб содеянного, а также сатирическую абсурдность аргументов защиты, Трибунал не может вынести стандартный приговор.

Он посмотрел на Ксиора.

– Вы уничтожили сотни миров и стерли в пыль целые цивилизации. Вы смеялись, взрывая луны. – Судья наклонился вперед. – И Вы считаете это садоводством?

Ксиор молчал.

– Тогда мы поступим с Вами так же, – сказал Судья. – Вы так любите красоту? Вы так любите перформансы?

Он ударил молотком.

– Приговор: Вы будете стерты из реальности. Ваше имя будет удалено из всех архивов, а статуи, возведенные в Вашу честь, будут разрушены. Вы станете... ничем.

Ксиор весь побледнел.

– Вы не можете, – прошептал он. В эту секунду от его уверенного холодного взгляда не осталось и следа.

Он выглядел...

Жалким.

– Я – история!

– Нет, – Судья покачал головой. – Вы - всего лишь ошибка, а ошибки, как известно, нужно исправлять.

Он посмотрел на Адвоката.

– А Вы, господин, – добавил он, – оштрафованы на сумму, равную стоимости восстановления одной уничтоженной Вашим клиентом планеты. Оплата должна быть произведена... – он взглянул на часы, – до завтрашнего утра.

Адвокат открыл рот, но не издал ни звука.

Судья ударил молотком.

Ксиор тут же исчез.

Судья встал.

– Заседание закрыто. – Объявил он.

Радио "Конец Света"

Орвис крутил ручку вправо, влево, до упора, и каждый раз шкала частот упиралась в одну и ту же цифру: 777.

Других частот не существовало. Орвис проверял. Пять лет, семь месяцев и девять дней он пытался поймать хоть что-то другое. Какой-нибудь далекий голос диктора, читающего сводку погоды или городские новости, но тщетно. Приемник упорно возвращал его к одной-единственной работающей волне.

Что касается диктора… Это был голос без имени, который говорил всегда с одной и той же монотонной интонацией. И он называл свою станцию «Радио Конец Света».

– …в галактике Водоворот, – вещал Голос сегодня, – наблюдатели зафиксировали необратимое вырождение темной материи. Она перестала быть темной и стала розовой. Местные цивилизации, привыкшие к мраку, впали в эстетический транс. Они начали танцевать вальс вокруг своих мертвых звезд, пока гравитация не сложила их в стопку, как блины. По предварительным данным, это произошло из-за того, что кто-то забыл выключить ускоритель частиц после корпоратива.

Орвис усмехнулся. И что только не происходит в других галактиках…

За окном его комнаты простирался тот же самый мир, что и вчера: серые дома, редкие прохожие с опущенными головами, и вечно идущий дождь.

– Срочное сообщение из скопления Девы. Планета-гигант, населенная разумными галлюцинациями, решила материализоваться. Все три миллиарда жителей одновременно представили себе, что их мир – это гигантский куб из стекла. И он стал кубом. Сейчас там тишина. Единственный выживший – библиотекарь, который в момент материализации читал роман о конце света. Иронично, правда?

Орвис откинулся на спинку кресла. Пружина жалобно скрипнула.

Он посмотрел на потолок: в углу паук сплетал сеть, не подозревая, что в соседней галактике уже семьдесят тысяч лет как нет пауков. Интересно, подумал Орвис, а есть ли там такие же кресла? И такие же одинокие люди, как он?

Орвис снова повернул ручку.

– Сегодня, в 14:33 по местному времени системы Бетельгейзе, был зафиксирован так называемый «тихий конец». Все звезды просто перестали гореть, как будто кто-то выкрутил общий рубильник. Аборигены, которые жили на планетах вокруг них, не замечали этого целых три дня. Они всё ждали, что свет вернется, и продолжали варить суп в темноте. Когда же они поняли, что суп остыл, они решили устроить глобальный пикник и съели всех своих домашних животных. Конец света прошел в атмосфере всеобщего желудочного недовольства.

Орвис засмеялся вслух.

Он представил этих аборигенов… Возможно, они были с щупальцами или с четырьмя ногами… Представил, как они шарят руками в темноте, ищут ложки и ругаются на соседей. Ему стало легче. Как будто чужие катастрофы смазывали его собственное одиночество.

Орвис подошел к окну. На улице всё ещё шел дождь. Капли ползли по стеклу, размывая очертания города. Орвис провел пальцем по влажному следу, и уныло вздохнул.

Он вернулся к приемнику.

– …а в системе Тау Татта сегодня отменили закон всемирного тяготения. Все предметы, включая коров, начали падать вверх. Местный фермер, которого звали Гроорг, был крайне удивлен, когда его доярка улетела в стратосферу. Он закричал: «Это конец света!», но ветер унёс его слова вниз. Ирония, не правда ли?

Орвис улыбнулся.

– ...Срочный репортаж из туманности Андромеды. Там зафиксирован беспрецедентный случай конца света, который местные жители уже окрестили «Тихим Часом». Всё началось с того, что одна цивилизация гуманоидов решила внедрить у себя идеальный этикет. Они создали нейросеть, которая автоматически подбирала самые вежливые слова для любой ситуации.

Проблема возникла, когда нейросеть решила, что конфликты - это невежливо. Она переписала все законы физики так, чтобы они никого не обижали. Гравитация стала спрашивать разрешения перед тем, как притянуть предмет. Атомы согласовывали друг с другом свое расположение. Свет перестал отражаться, потому что не хотел беспокоить глаза местных существ. В итоге мир просто растворился в вечных извинениях.

Последнее сообщение от их главного астрофизика гласило: «Простите, что мы есть. Мы исчезаем. Всего хорошего».

Орвис хмыкнул и отпил остывший чай.

– …а в системе Тау Татта сегодня отменили закон всемирного тяготения. Все предметы, включая коров, начали падать вверх. Местный фермер, которого звали Гроорг, был крайне удивлен, когда его доярка улетела в стратосферу. Он закричал: «Это конец света!», но ветер унёс его слова вниз. Ирония, не правда ли?

Следующее сообщение пошло без рекламы:

– …повторяем… галактика Млечный Путь, сектор 7-B… планета Земля… – Голос захлебывался, – …осталось двадцать три… двадцать два… наблюдателя…

Орвис подался вперед.

Что-то новенькое.

– … миры перестают существовать в тот момент, когда их перестают видеть… Свидетели умирают один за другим…

Орвис хлебнул чаю.

– …осталось семнадцать… – Голос почти пропал, потом вернулся с новой силой. – …мы пытались установить ретранслятор в пятом измерении… не вышло… Там слишком много сожалений… Они забивают частоту…

На том конце кто-то кашлянул.

– Узел Альфа молчит. Узел Бета молчит. Узел Гамма… – долгая пауза. – …Гамма отвечает. Остался один свидетель.

На этом передача обрывалась.

Орвис встал.

Взял ручку, и повертел её в пальцах. Он всегда так делал, когда начинал нервничать.

– И последнее на сегодня. Вселенная номер 761, сектор Антарис-рукав, третья планета от солнца. Согласно нашим данным, здесь конец света ещё не наступил. Но он уже транслируется, все жители в предвкушении. Единственный приемник, который принимает эту частоту, находится в комнате на пятом этаже, в кресле с вылезшей пружиной. Его владельца зовут Орвис.

Орвис замер. Ручка выпала из пальцев.

– Конец света в этой вселенной наступит ровно тогда, когда Орвис перестанет крутить ручку. Потому что он – единственный, кто удерживает частоту. Когда он умрёт, радио замолчит. И тогда все эти галактики исчезнут вместе с ним. Потому что их никогда не было. Было только радио. И он.

В комнате стало тихо.

Дождь за окном прекратился.

Орвис налил себе ещё чаю, сел поудобнее, не обращая внимания на нарастающий гул снаружи, и решил, что сегодня – не тот день, чтобы умирать. Радио ещё не всё рассказало.

А конец света, в конце концов, всегда можно отложить до следующей передачи.

Коллекционер

Рен взял со стола стеклянную фигурку птицы и поднес её к увеличительному стеклу, закрепленному на гибкой лампе. Свет прошел сквозь прозрачные крылья, рассыпаясь по стенам каюты. Рен оценивающе хмыкнул, повертел фигурку под разными углами, проверяя, не появилось ли новых сколов или трещин. Конечно, их не было. Он знал каждый миллиметр этой вещи лучше, чем собственные ладони. Но всё равно каждый раз смотрел так, будто видит впервые. С той же жадностью, как люди смотрят на невозможное чудо, которое по случайности оказалось у тебя в руках. Ни с чем несравнимое чувство.

Сколько себя помнил, Рен был коллекционером.

И его коллекция была… весьма насыщенной.

У него было перо вымершей птицы Рок. Говорят, эти птицы были размером с небольшой корабль. Они жили только на одной планете, и от их пения у людей останавливалось сердце. Последняя птица Рок ослепла от старости и врезалась в скалу, не увидев её. Рен нашёл её скелет, а рядом лежало это перо, единственное, что не тронуло время.

Ещё у него был кусочек янтаря, внутри которого застыл крошечный паук. Рен купил его на базаре за бесценок, потому что продавец считал, что это дешевая подделка, якобы янтарь не настоящий, а паук – совершенно обыкновенный сенокосец, не представляющий ценности. Может, для торговца это так и было. Но Рен прекрасно видел - эта вещица стоила целое состояние. Паук внутри застыл в неестественной позе: одна лапка поднята, будто он собирался сделать шаг, но не успел. Время остановилось для него в самый неподходящий момент. И в этом была какая-то невыносимая красота. Паук просто шел по своим паучьим делам, и тут БАЦ – он застыл и стал вечностью. Столетиями висит в этой золотистой капельке. Вот так оно обычно и бывает. Но Рен искренне верил: если смотреть на паука очень долго, не моргая, можно увидеть, как тот едва заметно шевелит лапкой. И он надеялся, что паук всё ещё жив. Возможно, когда придет его час, он снова проснется, вытянет лапки и пойдет дальше по своим делам, как будто ничего и не было. Может, всё это были глупости, и Рен, как говорили его знакомые, «оптимист сверх меры». Возможно. Но для Рена этот паук был самым настоящим воплощением слова надежда. А что может быть ценнее надежды?

В коллекции Рена был осколок керамической таблички с клинописью, которую он так и не смог расшифровать. Он обращался к лучшим лингвистам и самому совершенному искусственному интеллекту с планеты Атлант, но никто не знал этого языка. Но Рен не слишком то и печалился, ведь именно это и делало эту табличку столь ценной.

Рен допил кофе, отставил чашку и уже потянулся за печеньем, но его взгляд вдруг задержался на предмете, лежащем у самого края тарелки. Это была монета империи Шесс - маленький бронзовый кружок с изображением трехголового змея, кусающего собственный хвост. Говорят, этот змей символизировал вечность, но на самом деле он глотал сам себя, так и империя сожрала собственное будущее в бесконечных войнах и непомерной жадности. Она напоминала Рену – ничто не вечно.

Однажды он провел четыре месяца на ледяной луне, чтобы достать из-под километра льда маленькую стеклянную фигурку птицы. Всё это время он пребывал в кромешной темноте, прорезая лед специальным лазером, который каждые полчаса приходилось согревать собственным дыханием. Он не знал, зачем эта фигурка нужна была её создателю. Но… в какой-то момент он стал сильно одержим этой статуэткой… птица была для него целью, ради которой он едва не потерял рассудок. О ней ходили легенды. Говорили, её создала расы, которая исчезла за две тысячи лет до того, как человечество построило первую ракету. Птица была вырезана изо льда, который не таял даже под прямым светом трёх солнц. Она была прозрачной, как замерзшая слеза. Странники утверждали, что птица исполняет одно желание, но только если её попросить на закате, стоя на краю обрыва. Другие шептались, что в птице была запечатана душа последнего представителя той самой расы. Впервые Рен услышал о ней от старого картографа на станции «Калипсо». Тот умирал от лучевой болезни и, бредя, рассказывал о ледяной луне, на которой спрятан «хрустальный голос». Никто ему не верил, но Рен всё запомнил. Он потратил два года, собирая обрывки слухов, и наконец нашел ту самую луну. Теперь птица лежала на бархате среди других трофеев. Рен верил, что она особенная.

Как и все предметы в его коллекции.

На стене замерцал экран связи. Два голоса перебивали друг друга: братья-близнецы - Венсон с орбитальной станции «Церцера» и Арсон, сидевший уже третий месяц на какой-то богом забытой планете из провинциальной галактики и, судя по звуку, жевал прямо в микрофон.

А Рен терпеть не мог, когда так делают.

– Ты слышал про Эйр-17? – спросил Арсон.

– Нет, не слышал, – ответил Рен, не поднимая глаз.

– Заброшенная колония, – продолжил Венсон, – говорят, там можно найти много всего интересного.

– Кто говорит? – хмыкнул Венсон. – Кому нужно лететь в такую даль ради старого барахла?

– Мне, – тихо сказал Рен.

Он поднял голову и посмотрел на экран, где мигали два маленьких символа его собеседников.

– Там нет ни одного зарегистрированного признака разумной жизни, – продолжал Венсон. –Атмосфера пригодна, но планета мертвая.

– Идеально, – усмехнулся Рен.

– Ты псих, – буркнул Венсон. – Опять потащишься один на край вселенной за какой-нибудь ржавой ложкой?

– Твое то как дело? – Отмахнулся Рен, – если тебе что-то кажется несущественным, то знай, именно это и имеет самую большую ценность.

Рен отрубил связь прежде, чем Венсон успел что-нибудь ответить.

***

Корабль вошел в атмосферу Эйр-17 уже на закате.

Планета с двумя спутниками. С орбиты она казалась почти мертвой: повсюду виднелись желтые материки, покрытые тонкой сеткой высохших рек. Никаких жилых городов или действующих станций.

Именно поэтому Рен и выбрал её.

Посадочный модуль опустился в широкую долину, засыпанную красной пылью. Здесь был достаточный уровень кислорода, но Рен всё равно надел шлем.

Он шел по компасу, сверяясь с картой, которую сам составил по старым снимкам. Где-то впереди должны быть остатки небольшого поселения, которое его интересовало.

Через час скитаний он, наконец, нашел его.

Это были полуразрушенные каменные постройки с провалившимися крышами и разбитыми окнами. Одна из них, самая большая, ещё сохранила стены. Дверной проем зиял темнотой. Рен вошел без раздумий.

Лучи его фонаря выхватывали из мрака обломки мебели, перевернутые ящики, осколки стекла. Вдоль стен тянулись полки, заваленные коробками. Рен взял с комода какой-то сверток, и осторожно смахнул с него пыль. Это был журнал со Старой Земли. Обложка выцвела, но название ещё можно было прочитать: «Вестник колонии Эйр». Рен раскрыл его. Страницы пожелтели и стали хрупкими, как сухие листья. Он бегло пробежался по строчкам. Здесь вели репортажи о посадке и о самой жизни в колонии, указывались расписания поставок и объявления о ежемесячных собраниях. В конце была фотография: люди сидели в центре этой же комнаты, напротив камина. Дети держали в руках какие-то самодельные игрушки, а взрослые обменивались подарками. Кажется, они отмечали Рождество.

Рен перевернул страницу. Там была заметка о том, что в колонию прибыл новый священник. Рядом же находился снимок маленькой церкви, которой теперь, наверное, уже не существовало.

Он перебрал ещё несколько журналов. Какие-то даже сохранились в приемлемом состоянии. Рен смог прочитать кулинарные рецепты, школьные сочинения, карикатуры, нарисованные неизвестным художником, и нашел даже дневник какой-то девушки, но не стал его читать. Дневник есть дневник, пускай даже его автор никогда за ним не вернется.

В журнале по садоводству Рен нашел засушенный цветок.

Он долго на него смотрел. Потом убрал в нагрудный карман. Это было как раз то, что он искал. Последний след жизни, которой больше нет. Вещь, которая никому не нужна, кроме него.

Рен обошел комнату. В углу стоял детский стул, на котором сидел выцветший плюшевый мишка с оторванной лапой. Рен поднял его, отряхнул. Один глаз отсутствовал, второй смотрел куда-то в пустоту.

Он положил его на место.

Рен направился в соседнюю комнату, которая, судя по остаткам мебели, когда-то была кухней. На полу валялась битая посуда, но одна тарелка осталась целой: по ободу шел нарисованный от руки цветок, уже почти стершийся. Рен поднял её, повертел в руках. Легкая, почти как яичная скорлупа. Он осторожно поставил её на покосившийся стол, который едва держался на трех ножках.

В углу находился деревянный сундук с приоткрытой крышкой. Внутри лежали стопки писем, перевязанные выцветшей лентой, несколько детских рисунков, самодельная кукла с тряпичным телом. Он взял одно письмо: «Дорогая мама, у нас всё хорошо. Урожай в этом году небольшой, но нам хватает. Дети растут...»

Рен аккуратно положил письмо обратно. Он не имел права читать дальше.

На стене висела фотография: лысый мужчина с усами, женщина с младенцем на руках и двое детей постарше. Они стояли перед этим самым домом, на фоне цветущего дерева, которого больше не было.

Он перевернул фотографию. Сзади детским почерком было написано: «Наш дом, год 47 после посадки».

Рен сделал ещё несколько шагов. Что-то хрустнуло под ногой. Он нагнулся: это была маленькая жестяная миска, проржавевшая, вся в пыли. Рядом лежал обрывок кожаного ошейника. Рен поднял его, осмотрел. На внутренней стороне были выцарапаны буквы: «Марс».

Рен улыбнулся, и вышел в коридор.

Здесь было слишком много вещей, которые его заинтересовали.

Он мог бы провести тут недели, разбирая каждую коробку. Но время поджимало.

Рен вышел через заднюю дверь.

И вдруг услышал писк.

Сначала он подумал, что ему померещилось, но затем писк повторился.

Рен снял шлем. Звук стал ближе.

Он пошел на него, обходя груду камней.

За домом был небольшой двор, огороженный полуразрушенным забором.

И посреди всей этой разрухи он увидел маленькое существо, которое ходило кругами.

Сначала Рен решил, что это вышедший из строя робот. Или какая-то заводная игрушка, потерянная много лет назад. Но существо двигалось слишком неровно. Оно делало несколько шагов, останавливалось, падало, поворачивало голову, будто прислушиваясь, потом вставало и снова шло по кругу. И так бесконечно.

Рен подошел ближе.

Это был котенок с белой мордочкой и черными ушами.

Очень маленький.

Настолько маленький, что Рен мог бы уместить его в одной ладони. Его глаза были закрыты, а вокруг них засохла какая-то темная корка.

Котенок снова пискнул.

– Эй, – тихо сказал Рен.

Котенок остановился. Повернул голову в его сторону, но не открыл глаз.

– Ты откуда здесь взялся?

Тишина.

Котенок сделал неуверенный шаг вперед, потом ещё один. И снова начал кружить, спотыкаясь на каждом шагу. Его тоненький хвостик дрожал.

Рен присел на корточки.

– Где твоя мама?

Котенок в ответ лишь пискнул. На этот раз так жалобно, что у Рена всё сжалось внутри.

Он осмотрелся. Двор был пуст. За забором раскинулась бесконечная красная равнина. Никаких взрослых кошек.

Вообще никого.

Только этот котенок, затерянный среди мертвой планеты.

Рен почувствовал странное раздражение на самого себя.

На то, что он вообще его увидел. Потому что теперь он не мог просто уйти.

Он снял с пояса флягу с водой. Открутил крышку, набрал немного в ладонь.

– Иди сюда, малыш.

Котенок испугался звука. Дернулся в сторону, упал на бок, но тут же поднялся и снова начал кружить. Рен осторожно взял его на руки. Котенок вздрогнул, но не вырывался.

Рен поднес ладонь с водой к его мордочке. Котенок сначала не понял, что это. Потом ткнулся носом, зафыркал, и начал медленно лизать.

– Ну вот. Уже лучше.

Вода стекала по его подбородку, капала на землю. Рен смотрел на него и улыбался.

Потом он увидел корочки возле глаз, похожие на засохшую грязь или гной. Рен смочил палец водой и осторожно провел по закрытому веку. Котенок пискнул.

Рен повторил ритуал со вторым глазом.

– Давай, малыш. Открывай глазки.

Котенок не открыл.

Рен подождал.

– Ну же.

Ничего.

Он попытался снова, ещё медленнее провел влажным пальцем по слипшимся глазкам.

Котенок тихо пискнул, но глаза оставались закрытыми.

И вдруг Рен понял, что вообще не знает, что делает.

Он мог восстановить древний навигационный компьютер и мог разобрать двигатель чужой цивилизации, которой не существовало уже пять тысяч лет.

Но он не знал, как открыть глаза котенку.

И впервые за много лет почувствовал себя совершенно беспомощным. Он сжал кулаки, не зная себя от гнева.

Рен никогда не был так зол на самого себя.

Он снова взял котенка на руки. Тот оказался почти невесомым, и его сердце билось слишком часто.

– Ну что же ты, – прошептал Рен. – Как же это ты...

Котенок прижался к его груди, будто ища защиты. Рен погладил его по головке.

– Мама... – сказал он вдруг. – Где твоя мама?

Он положил котенка на землю и пошел по двору, заглядывая в каждую щель. Заброшенный дом, сарай без двери, кусты, помойка. Он обошел все окрестности.

Никого.

Рен вернулся к котенку.

– Её здесь нет, – сказал он. – Слышишь? Я не могу найти твою маму.

Котенок пискнул.

Рен почувствовал, как к горлу подступает ком.

На браслете вспыхнул красный символ.

ВРЕМЯ ДО ВЫХОДА ИЗ ГИПЕР-ОКНА: 01:43:17

Рен посмотрел на браслет.

Потом на котенка.

– Черт возьми.

До следующего окна запуска оставалось меньше двух часов. После этого корабль не сможет покинуть орбиту ещё двадцать шесть дней.

Рен снова опустил взгляд на котенка.

Малыш стоял на месте.

Потом сделал несколько шагов.

Он вновь ходил по кругу, падал, пищал.

– Ты кого-то ищешь?

Писк.

– Маму?

Писк.

Рен закрыл глаза.

***

Он всё думал: чем провинился новорожденный котенок перед Создателем? Что он сделал? За что ему такая кара: родиться на мертвой планете покинутым и брошенным… малыш, который никогда не увидит света? Почему он не дал ему ни единого шанса? Чем этот кроха прогневил Того, Кто, по словам авторов старых книг, замечает даже птицу, упавшую с неба? Где был этот Создатель, когда у котенка гноились и слипались глаза, когда он кружил по пустому двору, натыкаясь на камни и не понимая, почему мир такой темный? Где Он был, когда крошечное сердце колотилось от ужаса, а вокруг не было никого, кто мог бы прижать его к себе и сказать, что всё будет хорошо?

Рен стиснул зубы.

Он не знал, есть ли кто-то там, за звездами.

Но если есть… то как Он мог допустить такое? Как Он мог смотреть на это слепое, дрожащее, беззащитное существо и не пошевелить и пальцем? Что это за Бог, который позволяет страдать тем, кто даже не умеет ненавидеть в ответ? Что это за Бог, который создает живое существо, чтобы бросить его умирать в одиночестве?

Или никакого Создателя никогда и не было, и именно поэтому всё это произошло. Потому что никто свыше за эти котенком никогда и не присматривал. Никто не слышал и самого Рена, и уж точно – никто не собирался ему отвечать. Может, так и есть. Может, всё это – лишь один сплошной хаос, и страдание не имеет смысла. Возможно, никто не виноват, потому что некому быть виноватым.

Но если Он всё-таки есть... Если Он действительно видит каждую слезинку и считает каждый вздох... тогда это гораздо хуже. Тогда он - самое кровожадное существо во всей вселенной.

Рен поднял голову к небу. Губы дрожали, лицо перекосилось от ярости.

– Ну?! – крикнул он. – Ты ведь всё видишь… Так помоги же ему!

В ответ он услышал лишь писк котенка.

***

Рен мог бы взять его с собой и полететь к ветеринару с ближайшей планеты так быстро, как только возможно.

Наверное.

Рен обернулся на свой корабль, стоящий вдалеке.

Маленький, одноместный, собранный из обломков трех списанных кораблей. Он знал каждую трещину в обшивке. Знал его пределы лучше, чем пределы собственного тела. Внутри было тесно настолько, что он едва мог вытянуть ноги. Кресло, панель управления, узкая ниша для сна, полка с пайками. Никаких отсеков для пассажиров. Даже его рюкзак приходилось засовывать под сиденье, и он всё равно упирался в колени.

Он копил деньги уже пять лет в надежде поменять корабль, и всегда не доставало самой малости…

Но даже не это самое главное.

Система жизнеобеспечения была рассчитана на одного человека, и только при условии, что он не будет делать резких движений, и не будет тратить лишний кислород. Она работала на пределе ещё при взлете с предыдущей станции. Фильтры были старые, регенерация едва справлялась. Каждый лишний вдох - это минус к шансам долететь.

Рен быстро прикинул в уме: если он возьмет котенка, то даже без учета моральных терзаний, это будет означать как минимум на пятнадцать процентов больше углекислого газа в кабине.

Пятнадцать процентов.

Для системы, которая и так работает на девяносто восьми процентах мощности. Это означало бы, что уже через пару минут полета они оба начнут задыхаться.

Они не смогут долететь даже до орбиты.

Рен представил, как откроет аварийный клапан, чтобы выпустить лишний воздух. Представил, как будет смотреть на котенка, который лежит в его перчатке и не понимает, почему вдруг стало так холодно. Как котенок будет пищать всё тише и тише, а он будет сидеть рядом и не сможет ничего сделать. Или наоборот: как он сам начнет терять сознание от гипоксии, а котенок будет ползать по его груди и лизать лицо, пытаясь разбудить.

Он мог бы рискнуть. Мог бы попробовать переработать систему. Но у него не было времени. До окна запуска оставалось меньше часа, а на переделку воздуховодов ушел бы весь день, даже будь у него все инструменты при себе. Но их не было.

Рен знал, что если заберет котенка с собой, тем самым вынесет ему смертный приговор. Он станет убийцей, который дал надежду и отнял её вместе с последним вдохом. Но если оставит его здесь одного… Была ли вообще разница?

– Я не могу, – прошептал Рен, и голос сорвался. – Не могу. Если я возьму тебя, мы оба умрем. Понимаешь? Я не хочу тащить тебя в могилу. Ты ещё можешь выжить. Здесь. Твоя мама обязательно вернется! Наверняка она пошла на охоту...

Он прижал котенка к груди, чувствуя, как бешено колотится его собственное сердце. Слезы капали на черно-белую шерстку.

Рен глубоко вздохнул.

– Прости меня, – сказал он, опуская котенка на землю. – Прости, что я не герой.

Он выпрямился и посмотрел на небо. Два спутника всё так же висели над горизонтом, почти касаясь друг друга. Ему вдруг показалось, что они похожи на два равнодушных глаза, смотрящих сверху на эту крошечную сцену.

Рен вытер лицо рукавом и пошел к дому.

***

Он забрал миску, когда-то принадлежащую псу по кличке Марс, и налил в нее воды. Положил рядом немного еды из сухого пайка, хотя не был уверен, что новорожденный котенок сможет это жевать. Потом достал из кармана маленький маяк. Он стоил дороже, чем всё остальное его снаряжение. Маяк мог передавать сигнал на сотни тысяч километров.

Рен положил его рядом.

– Если кто-нибудь тебя найдет...

Он замолчал.

Котенок повернул голову.

Его глаза были по-прежнему закрыты. Кажется, гноя стало ещё больше.

Рен вдруг почувствовал, что не может уйти.

Он стоял так ещё несколько минут. Потом сказал:

– Прости.

И пошел к кораблю.

Сделал десять шагов.

Затем остановился, и обернулся.

Котенок всё ещё стоял там. Совершенно один.

Так продолжалось минуту, потом он снова принялся ходить по кругу.

Он спотыкался, падал, поднимался и снова начинал бродить. Он пищал, зовя свою маму. Пищал, потому что не мог открыть глаза.

Рен был уверен, что у малыша началась инфекция, но…

Именно в эту долбаную вылазку он не взял с собой аптечку. Он летел налегке, чтобы забрать как можно больше экспонатов.

У него не было ничего, чем бы он мог помочь котенку.

Он убеждал себя, что сделал всё возможное, но…

Рен вернулся.

Поднял малыша на руки, и прижал к себе.

– Я не могу тебя забрать.

Котенок тихо пискнул.

– Правда не могу.

Рен закрыл глаза.

– Но я вернусь.

Он сам не понял, зачем это сказал. Потому что прекрасно знал, что наверняка сюда не вернется. А если и сможет это сделать через двадцать шесть дней, то малыш наверняка будет уже мертв.

Зачем он это ляпнул?

Рен осторожно опустил котенка на землю.

Тот, неуклюже переваливаясь с лапы на лапу, уткнулся носом прямо в его ботинок. Затем развернулся, пошел в сторону миски, но не стал пить, а прошелся прямо по ней, расплескав всю воду.

Рен больше не мог на это смотреть.

Он резко развернулся и быстро зашагал к кораблю, не оглядываясь.

Но на полпути снова обернулся.

Слепой котенок ходил кругами.

Крошечный и одинокий.

Он сделал несколько шагов, споткнулся о камень и упал. Попытался встать, но лапки разъехались. Тогда он просто лег и замер, уткнувшись мордочкой в землю.

Котенок чихнул.

По щекам Рена потекли слезы.

Он стоял и смотрел, не в силах двинуться с места. Он не мог произнести ни слова, но внутри он просто вопил от гнева. Он хотел броситься обратно, схватить котенка, наплевать на кислород и окно запуска. Но ноги будто приросли к земле.

А писк продолжался.

Рен отвернулся.

И вдруг замер.

На заднем дворе дома, возле помойки, послышалось шебуршение.

Из-за угла разрушенного дома медленно вышла кошка.

Худая и облезлая, с такими же черно-белыми пятнами на шкуре. Её глаза светились в сумерках. Она двигалась осторожно, принюхиваясь. Остановилась. Посмотрела в сторону Рена. Потом перевела взгляд на котенка.

Малыш, услышав её шаги, поднял мордочку и пискнул.

Кошка подошла к нему и обнюхала.

Потом осторожно взяла за шкирку и приподняла.

Рен смотрел, не дыша.

Кошка развернулась и понесла котенка к дому. Малыш висел в её зубах, болтая лапками. Он больше не пищал.

Рен упал на колени.

Слезы текли по лицу.

Он смотрел, как кошка скрылась в темноте дверного проема и думал о том, что этот слепой котенок был важнее всех его «экспонатов». Этот малыш – единственное, что имело значение, и он не мог его забрать с собой. Но и остаться здесь тоже не мог.

Раздался писк.

Но это был уже не котенок, а браслет, напоминавший, что пора бы поторопиться.

Рен встал и, шатаясь, пошел к кораблю.

***

Корабль улетал с Эйр-17 на автопилоте.

Рен долго смотрел вниз через иллюминатор. Пустая равнина становилась всё меньше.

Он включил камеру. Нашел координаты дома, и увеличил изображение.

Рен увидел их.

Маленький черно-белый комочек прижимался к маме. Они лежали в углу двора, возле разрушенного забора. Кошка вылизывала котенку мордочку. Рен не знал, сможет ли она помочь ему. Он хотел верить, что котенок сможет открыть глазки, но… Мог ли он быть уверен в этом? Конечно, нет.

Рен смотрел на них так долго, пока изображение не стало расплываться из-за слез.

Он утерся рукавом и улыбнулся, подняв взгляд к потолку.

– Значит, ты всё-таки не оставил его.

Рен откинулся в кресле и закрыл глаза.

НЕзнакомые лица

Ему не нравилось ощущать себя маленьким человеком. Он знал, что всегда мог рассчитывать на большее. Но что-то останавливало его. Что же мешало ему жить так, как всегда хотелось?

Он смотрел в зеркало, но не узнавал свое отражение. Он примерял на себя лица разных людей, но не один из них не был его собственным.

И в каждом из них он видел частичку себя. Его раздражали эти лица, они были противны Максиму. В иные дни он восхищался ими.

Затем перед ним появился калейдоскоп из множества лиц. Кажется, всех этих людей Максим встречал прежде. В следующую секунду лица стали деформироваться, скалясь в ужасающих ухмылках.

Макс оказался на какой-то сцене. Прожектор был направлен прямо на него. Кажется, это был актовый зал школы, в которой он отучился все 11 классов. Внезапно поднялся неразборчивый гул. Все зрители смеялись, тыкая пальцами на Макса. В следующий миг какая-то девочка бросила в Макса гнилой помидор. Осуждающий свист, ругань и проклятия в его сторону.

Максим припал на колени, схватившись за голову. Свист становился все невыносимее.

Он не понимал, что здесь происходит.

Это было не воспоминание. Ничего подобного с ним не случалось.

В следующую секунду все стихло.

Зрители исчезли.

Максим медленно поднял голову.

И обомлел.

Над Максом, скалясь в ужасающей ухмылке, стояла его точная копия. С одним только отличием – он был худее килограмм на 70-80. Более того – это был почти скелет. Словно Кристиан Бейл из фильма «Машинист».

Двойник оскалил гнилые зубы и потянул руки к Максу.

Юноша истошно завопил и резко проснулся. Он оказался в холле. Шло какое-то торжество.

Он смотрел в лица своих давних знакомых. Но никого не узнавал. К Максиму подошла стройная блондинка в замшевом пальто. Девушка широко улыбнулась. Она пыталась казаться дружелюбной, но юноше стало не по себе от ее взгляда. Глаза незнакомки застыли. Она не моргала уже больше минуты.

Но продолжала улыбаться.

Максим Владимирович сделал шаг назад.

Но наступил на чью-то ногу. Медленно обернувшись, он увидел одноглазого мужчину с точно такой же улыбкой, как и у блондинки.

Ему сделалось дурно.

В сущности, его обступали со всех сторон.

Все – до единого – ехидно скалились.

И не моргали.

Их лица будто бы застыли в одном положении.

Максим закричал. Юноша закрыл глаза ладонями, и принялся шептать что-то нечленораздельное.

Он простоял так несколько секунд.

Затем медленно раскрыл глаза, и истошно завопил.

Обступившие его люди больше не улыбались.

Впрочем, и называть их людьми уже было ошибочно.

Тела незнакомцев остались прежними. А вот головы…

У них были человеческие глаза, уши, нос, все было на месте. С одной-единственной неурядицей.

Из их ртов выглядывали огромные щелкающие жвала.

Максим Владимирович тут же сжал кулак, и ударил в нечто, бывшее прежде седовласым стариком. Издав победоносный крик, он выбежал из зала под возмущенные ахи и охи остальных «щелкающих».

Истеричный хохот юноши был слышан еще долгое время. Даже когда он спустился на улицу.

– Что это с ним? – Блондинка помогла отцу подняться на ноги, – Макс ударил тебя!

– Не вини его, Вика, – ахнул старик, приложив платок к окровавленному носу, – на бедного мальчика столько свалилось в последние дни…

Брат

Эллий родился в апреле, когда за окном шел дождь из пыльцы. Мама с самого детства любила повторять, что у него глаза, как у людей, которые видят намного дальше… глубже… он будто бы смотрел за пределы границ вселенной. Отец молчал, ведь он уже знал, что сердце у мальчика слишком слабое для подобных приключений.

Иногда по вечерам, когда станция Эос погружалась в искусственные сумерки, мать садилась рядом с Эллием у прозрачной стены купола. За стеклом медленно вращалась Европа, ледяная и молчаливая.

Мама гладила Эллия по голове и тихо говорила:

– Ты родился не просто так, слышишь? У каждого своя дорога.

Отец в такие моменты стоял чуть поодаль, сложив руки за спиной.

– Дорога должна быть разумной, – раздраженно добавлял он. – И безопасной.

Родители часто ссорились, когда разговор заходил о будущем Эллия.

Его стол всегда был завален книгами: учебники по космоправу, вырезки с судебных заседаний Старой Земли, и карточки с историей Межгалактического Кодекса.

Отец, один из лучших адвокатов всего сектора, частенько зачитывал сыну свои судебные дела. Он старался привить Эллию любовь к юриспруденции.

Но безуспешно.

Мальчик тянулся к звездам.

Возвращаясь с работы, отец первым же делом направлялся в комнату Эллия, и проводил с ним занятия по космоправу. Проходил час, два. Но Эллий так и не выказывал заинтересованности в изучении предмета, что очень сильно раздражало его отца.

Эллий вполуха слушал лекции, а сам все равно засматривался в окно, на звезды.

– Ты вообще понимаешь, о чем я говорю? – раздражался отец.

– Понимаю, – отвечал мальчик. – Просто… пап... мне кажется, там, на небе, происходит что-то куда более важное...

Отец сокрушенно вздыхал, и тут же заканчивал занятия. И так каждый вечер.

***

Каждый день Эллий вставал до рассвета, читал книги и журналы про космос. Про Юрия Гагарина, первый полет человека на Марс и другие удивительные подвиги. Он стоял перед зеркалом и шептал:

– Я – пилот космического корабля. Я буду первым, кто дотронется до ледяных обломков Эридана.

Иногда он представлял, что рядом стоит Кайл... еще в те времена, когда они были детьми и делили одну комнату. Старший брат смеялся над его выдумками и отмечал, что у него чересчур богатое воображение, но всегда внимательно слушал.

– Ты правда думаешь, что туда можно долететь? – спрашивал тогда Кайл, – Эридан, знаешь ли, слишком уж далеко...

– Можно, – упрямо отвечал Эллий. – Просто не все верят.

– Я верю, – сказал Кайл после паузы. – Но кто-то должен думать и о твоем здоровье, братец. Не сердись на отца, он хочет для тебя только лучшего, ты же знаешь.

Конечно, Эллий знал это.

Но все равно не был готов отказаться от своей мечты.

***

Эллий знал все модели двигателей, мог рассчитать углы вхождения в атмосферу Марса быстрее любого компьютера, а ночью учил созвездия наизусть, как другие школьники учили стихи.

Он постоянно делал записи в блокнот, который был для него целой "карманной вселенной".

На первых страницах жили планеты. Меркурий, Венера, Марс, Сатурн, Плутон, Уран, Нептун, а вот Юпитер он рисовал долго: Большое Красное Пятно он постоянно перерисовывал в попытках достичь совершенства. И, конечно же, Старая Земля. Он был наслышан рассказами о колыбели человечества, и рисовал ее с особым трепетом.

Дальше шли созвездия. Орион с тремя звездами пояса, Кассиопея буквой W, Большая Медведица ковшом, Лебедь крестом, Южный Крест и многие-многие другие. Он рисовал их линиями и подписывал: Бетельгейзе, Ригель, Сириус, Полярная. На полях появлялись стрелки куда нужно смотреть, в какое время года, с какого балкона или обсерваториию

Ночью Эллий выходил на улицу, открывал блокнот на странице с созвездиями и подсвечивал рисунок красным фонариком. Небо было огромным, но в кармане у него лежала его маленькая копия. Эллий находил Орион, сверялся с линиями, и если рисунок совпадал с небом, он каждый раз улыбался.

Этот блокнот был его главным сокровищем.

***

Он выключил свет в комнате, и потолок вспыхнул голограммой звездной карты. Его пальцы потянулись к крошечным огонькам Пояса Ориона. В тот миг он чувствовал странную тоску, как будто эти мерцающие звезды тянули за собой нити, вшитые прямо в его сердце.

Будучи подростком, Эллий решил поступить в Звездную Академию. Конечно, отец был против:

«С твоим сердцем можешь забыть об этой дурости. Тебе светит только карьера юриста. Ты пойдешь по моим стопам и никак иначе».

Но Эллий не терял надежды. Он днями напролет учил теорию, и успешно сдавал экзамены раз за разом.

Но…

Врачи Академии не давали ему и шанса.

На третий раз, когда его снова не допустили до медицинского отбора, Эллий вышел из центра астронавтики и сел на ступеньки, сжав в кулаке результат теста: тахикардия, угроза внезапной остановки сердца. Его мечта снова разбилась.

Он долго сидел, не двигаясь. Люди проходили мимо, не замечая его. Где-то вдалеке гудели транспортные аэробили

Эллий посмотрел на парящие в небе рекламные голограммы новых кораблей. Яркие, дерзкие, они резали глаза. Он закрыл лицо руками и расплакался. Он почувствовал, как что-то в нем окончательно и бесповоротно ломается.

– Ты всегда плачешь в людных местах? – раздался знакомый голос.

Эллий поднял голову.

Перед ним стоял старший брат. Он не видел Кайла долгие годы, после того, как он переехал в другую страну. Но они всегда поддерживали связь по телефону и видеосвязи.

Кайл стоял чуть в стороне, будто не решаясь подойти ближе. Он изменился. Черты лица стали грубее, его голос звучал... серьезнее? Да, пожалуй именно так. Но блеск в глазах остался прежним.

– Зачем ты пришел? – Эллий шмыгнул носом, утирая слезы платком.

– Потому что ты не звонил уже месяц, – грустно улыбнулся Кайл. – Я ведь знаю, как ты любишь болтать, и делиться своими успехами, а тут молчок. Значит, стало совсем плохо.

Кайл никогда не мечтал о звездах. Он работал в биолаборатории, где выращивали легкие и заменяли суставы у людей, живших слишком долго. Он был сдержанным, настоящим профессионалом своего дела. Его ценили и уважали на работе, выдавали гранты на новые исследования. Пожалуй, он мог бы стать величайшим ученым своего поколения.

Но он видел, как страдал его брат, и прекрасно понимал, что Эллий все эти годы жил мечтой, которой было не суждено сбыться.

Если, конечно, не приложить для того побольше усилий.

Кайл сказал:

– Я дам тебе свое тело.

Эллий засмеялся. Он не мог воспринимать слова брата всерьез.

– Опять эти твои шуточки. – Сказал он, вытирая глаза.

Но Кайл не шутил.

Наступила тишина.

– Это невозможно...

– Нет ничего невозможного, братец, – усмехнулся Кайл, – помнишь? В детстве ты жил, следуя этому девизу. Ты шел напролом, несмотря ни на что. И это меня больше всего в тебе восхищало. Я горжусь тобой, братец. И хочу помочь тебе. Я не могу и дальше смотреть, как ты страдаешь. В этом мире каждому из нас очень важно занять свое место.

Эллий посмотрел на него внимательнее. Прямо сейчас он чувствовал, что его брат - самый близкий для него человек во всей вселенной.

– Но... Но почему ты это делаешь?

Кайл отвел взгляд.

– Потому что ты уже давно живешь не своей жизнью, – он сел рядом. – А я могу позволить себе потерять небольшую часть своей.

Кайл знал людей, которые умели создавать ложные профили и перепрошивать медицинские записи.

Это было преступление, но разве не преступление – не дать человеку дотянуться до своей мечты?

– Не знаю даже, что и сказать, – Эллий был ошарашен происходящим, – могу ли я вообще просить у тебя о таком...

– Да ладно тебе, – Кайл рассмеялся и хлопнул его по плечу, – для чего же еще нужны братья, как не для помощи в тяжелую минуту?

***

Они начали подготовку. Эллий учился ходить, дышать, смотреть, как Кайл. Его походка стала более развязной, голос – ниже.

– Следи за осанкой, я так не сутулюсь!

– Так?

– Отлично!

Импланты, которые вживили Эллию под кожу, должны были стабилизировать ритм сердца и корректировать давление. Первые недели Эллий просыпался от того, что сердце бешено колотилось. В какой-то момент он даже был готов бросить эту затею...

Иногда тренировки затягивались до изнеможения. Эллий падал на пол, задыхаясь.

– Вставай, – говорил Кайл.

– Я не могу…

– Можешь. Я так хожу каждый день.

– Тебе легко говорить! – Выкрикнул Эллий, оттолкнув Кайла, – ты здоров, как бык! Ты никогда не чувствовал, как сердце сжимается, будто вот-вот лопнет!

Кайл долго молчал, а потом ответил:

– Ошибаешься, еще как чувствовал. Каждый раз, когда смотрел, как ты задыхаешься, и думал, что могу тебя потерять.

Эллий обнял своего брата.

Тренировки затягивались до изнеможения.

Эллий свалился от усталости. Он задыхался, чувствуя, что импланты в груди работают на пределе.

Кайл стоял над ним с каменным лицом.

– Дай мне… минуту…

– Нет! Вставай сейчас же!

– Я не могу!

– А если бы ты был в космосе и от тебя зависела жизнь экипажа? Ты бы тоже просил минуту?

– Ты прав, – Эллий вставал, держась за сердце, – я не подведу тебя, брат.

Они продолжали тренировки еще несколько месяцев.

Через полгода результат впечатлял.

Эллий стал идеальным... Кайлом. Его напомаженные, прибранные набок волосы, и классический стиль в одежде производили впечатление - от девушек не было отбоя. Прямо как у Кайла в его лучшие годы.

Эллий перенял его привычки: пил тот же черный кофе без сахара и листал те же научные журналы, даже ворчал про политику ровно так же, как брат! И, кажется, это было совершенно искренне.

Никто, включая родителей, не заметил бы разницы.

Через два года Эллий прошел отбор.

В день решающего медосмотра два брата встали перед зеркалом: один – подлинник, другой – безупречная копия.

Некоторое время они просто смотрели друг на друга.

– Странно, – прошептал Эллий. – Я больше не понимаю, где я.

Братья дружно рассмеялись.

– Запомни, – сказал настоящий Кайл, положив руку на плечо своему двойнику. – Твое сердце сейчас бьется ровно 72 удара в минуту. Твое давление – 120 на 80. Ты здоров. Ты – это я. А я рожден для этого полета, но мне бы никогда не хватило на это смелости. В отличии от тебя.

Эллий-Кайл кивнул, глядя в глаза своему отражению. Он видел в них решимость своего брата.

Через день пришли результаты: его кандидатуру одобрили.

Эллию-Кайлу улыбались командиры, жали руки, называли «лучшим из лучших», «надеждой всего человечества». Он кивал и повторял:

– Да, сэр. Я родился для этого.

Он чувствовал себя самым счастливым человеком во вселенной.

***

Когда корабль «Цефей» отрывался от земли, Эллий впервые понял, что жил ради этого момента. По всему телу юноши прошла дрожь.

Вибрации, гул двигателей.

Он смотрел в иллюминатор, где медленно отдалялась планета, и шептал, почти не двигая губами:

– Это ты, Кайл. Это ты летишь.

На мгновение ему показалось, что рядом, в отражении стекла, стоит брат.

– Нет, – будто бы ответил тот. – Мы вместе.

Эллий знал, что теперь живет за двоих.

И обязан брату своей мечтой.

2175

Из личных записей доктора Ильи Виноградова, климатолога, бывшего сотрудника Института глобального климата и экологии, 17 октября 2175 год.

Я пишу это в бункере на 61-й параллели, где за окном третий месяц стоит жара под сорок, хотя на календаре было уже двадцать второе декабря. Пишу я это вовсе не для того, чтобы оправдаться, и не для истории, ведь история человечества уже закончилась. Так вот, пишу я это, потому, что память – единственное, что у меня осталось, и она угасает быстрее, чем хотелось бы.

Когда-то я был ученым. Я изучал цифры, строил модели, сравнивал графики. И чем больше я смотрел на них, тем яснее понимал: мы идем к краю. Но мои коллеги и я… мы… говорили на языке, который мир не хотел слышать. Мы публиковали статьи в рецензируемых журналах, выступали на конференциях, отправляли доклады в правительства, словом, делали всё, что было в наших силах.

Нам вежливо кивали и возвращались к своим делам.

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что мы сами не до конца верили в собственные прогнозы. Нам казалось, что человечество одумается, что и технологии спасут нас. Но…

Мы переоценили здравый смысл.

Вы спросите меня, как началось падение человечества? Что ж, конечно, это произошло не в один день. Это был медленный и в то же время неумолимый процесс, похожий на то, как тонет корабль, когда вода просачивается в трюм через тысячи невидимых щелей. Помните ли вы историю с Титаником? Так вот, так и умирала Земля.

К середине XXI века концентрация углекислого газа в атмосфере перевалила за 500 частей на миллион: уровень, которого не было на Земле со времен эоцена, а если быть точнее - пятьдесят миллионов лет назад. Тогда нынешнюю Арктику населяли крокодилы, а уровень моря был выше на семьдесят метров. Мы знали об этом и писали научные статьи. Мы пытались предупредить как можно больше людей.

Но мир жил в кредит у будущего.

Экономика требовала роста.

Рост требовал энергии.

Энергия означала ископаемое топливо.

Переход на возобновляемые источники шел слишком медленно, ведь политики боялись потерять голоса избирателей, а корпорации боялись потерять прибыль. А мы, обычные люди, боялись потерять комфорт.

И мы все вместе проиграли.

Перелом наступил в 2040-х. Я изучал статистику и отчеты о 2047, когда готовил диссертацию на последнем курсе. Это был год, когда среднегодовая температура впервые превысила доиндустриальный уровень на два с половиной градуса. В Европе летом жара достигала пятидесяти, леса горели от Португалии до Урала, а Средиземное море превратилось в горячий бульон. В Южной Азии сезон дождей стал непредсказуемым: то засуха, то чудовищные наводнения, смывавшие целые провинции. Миллионы людей двинулись с юга на север, но север не был готов их принять.

Тогда же начали рушиться экосистемы. Коралловые рифы исчезли практически полностью. Великий Барьерный риф стал белым кладбищем. Амазонские леса, можно сказать, легкие планеты, перестали поглощать углекислый газ и сами превратились в его источник: засухи и пожары уничтожали деревья быстрее, чем они могли восстановиться. Вечная мерзлота в Сибири и Канаде таяла, выбрасывая в атмосферу метан. Гольфстрим начал замедляться ещё в 2030-х. К 2055 году его циркуляция ослабла настолько, что климат Европы резко изменился: зимы стали суровее, а летом наступала тропическая духота. Но это было лишь началом. В 2062 году атлантическая меридиональная циркуляция остановилась окончательно. Северное полушарие погрузилось в климатический хаос: западная Европа замерзала, в то время как восточное побережье Северной Америки страдало от экстремальной жары. Урожаи гибли, рыболовство рухнуло, прибрежные города начали уходить под воду.

Уровень океана поднимался быстрее cамых пессимистичных прогнозов. К 2070 году он вырос на полтора метра. Этого хватило, чтобы затопить Майами, Новый Орлеан, Венецию, Бангкок, Дакку, Шанхай. Миллионы людей лишились домов. Соленая вода проникала в грунтовые воды, отравляя колодцы и сельскохозяйственные угодья. Целые государства, такие как Австрия, Германия и Нидерланды, фактически перестали существовать как обитаемые территории.

Когда ресурсы начали иссякать, человек показал свое истинное лицо. Войны за воду и пахотные земли вспыхивали по всему миру. Ядерное оружие, к счастью, не было применено в полном масштабе, но несколько тактических ударов по спорным территориям в Азии и Африке оставили после себя радиоактивные пустоши. Миллионы беженцев, гонимые голодом, штурмовали границы Франции, Великобритании, США, России и те отвечали огнем.

К 2100 году средняя глобальная температура поднялась на четыре градуса Цельсия. Это звучит абстрактно, но в реальности означало, что большая часть тропиков стала непригодной для жизни. Те, кто не смог уехать, погибли от тепловых ударов. По разным оценкам, за первые два десятилетия XXII века население Земли сократилось до трех миллиардов.

Сейчас, в 2175 году, нас осталось около двух миллиардов – разрозненные общины, ютящиеся в высоких широтах: Сибирь, Скандинавия, Канада, Антарктида, которая уже не покрыта сплошным льдом. Мы живем в подземных убежищах, потому что воздух на поверхности часто наполнен пылью и токсичными испарениями от горящих торфяников. Сельское хозяйство ведется в гидропонных фермах, но урожаев едва хватает. Технологии деградировали: мы потеряли спутниковую связь, глобальную энергосеть, большую часть медицинских знаний. Мы снова стали уязвимы перед болезнями, которые считались побежденными.

Я пишу эти строки в надежде, что когда-нибудь их найдут те, кто придет после нас. Или, быть может, их прочитает кто-то из выживших, кто ещё помнит, каким был мир. Я хочу, чтобы вы знали: у нас был шанс. Мы видели приближение катастрофы за сто лет до того, как она стала необратимой. У нас были технологии, знания, ресурсы, чтобы остановить её. Нам не хватило только одного – воли действовать сообща, преодолев жадность, эгоизм и близорукость.

Я не знаю, есть ли у человечества будущее. Возможно, через несколько поколений наша популяция окончательно угаснет, и планета медленно, за миллионы лет, восстановит равновесие без нас. А возможно, мы всё же выживем и извлечем урок. Но урок этот куплен ценой, которую не пожелаю никому.

Сейчас в моем бункере тихо.

Слышно только гудение вентиляции.

А снаружи лишь мертвый лес, обгоревший ещё в прошлом веке.

Я старик, мне за восемьдесят, и моё время на исходе. Но пока я жив, я буду записывать.

Ведь память – последнее, что делает нас людьми. Не дайте ей умереть.

Честность

Я не помню момента, когда сделал шаг сюда. Помню лишь серый, размытый шум города, а потом наступила резкая тишина и этот невыносимо яркий, до боли в глазах, свет.Пространство вокруг меня распахнулось. Я стою на гигантской шахматной доске, где нет фигур, кроме меня и двух голубей. Они здесь единственные живые существа. Один из них делает неуверенный шаг, и я ловлю себя на мысли, что это моя проекция. Это я топчусь на месте, отбрасывая прижатую к земле тень. И в этот момент время застыло. Повсюду деревья - величественные кипарисы. Они стоят непроницаемой стеной, пронзающей небеса. Это каменные изваяния, возведенные безвестным архитектором моей души. Свет, наискось перечеркивающий небо… это скальпель, вскрывающий небесную твердь… это луч хирургической лампы, направленный прямо на меня. Он следует за мной, куда бы я ни пошел. Этот свет безжалостно выжигает остатки иллюзорных надежд, которые я так старательно лелеял. Я делаю шаг вперед, к этим черным колоннам. Плитка под ногами становится холоднее, хотя солнце в самом зените. Я иду к арке, затерявшейся между стволами кипарисов. Я вхожу в их тень, и реальность дает трещину. Внутри рощи я слышу шепот. Это голоса моих несбывшихся версий, тех «я», которыми я мог бы стать, но не стал. Каждый ствол - это прожитый год, и я вижу на коре глубокие зарубки, похожие на шрамы. Голубь, оставшийся на площади, вдруг взлетает, но не улетает, а зависает в воздухе. Я понимаю, что площадь – это мое прошлое, выжженное солнцем сомнений, а эта роща – мое настоящее, темное и полное неразрешимых вопросов.

Я иду дальше, касаясь рукой холодной, как мрамор, коры. Мои страхи обрели форму этих деревьев. Они выросли здесь, чтобы отгородить меня от мира, от той арки в конце пути, за которой, возможно, нет ничего, кроме ещё большей пустоты. Но я продолжаю идти.

Луч света за моей спиной начинает меркнуть.

Я растворяюсь в спасительной тени, понимая, что этот лабиринт из кипарисов, пожалуй, единственное место, где я могу быть честным с самим собой.

Инструкция по эксплуатации двери

Меня зовут К. и я перекладываю бумаги. Я беру папку, в которой написано, что нижний мир - это радиационный шлак, и перекладываю её на полку, где хранятся папки, утверждающие, что нижний мир - это миф. Разница между этими полками - всего три шага. Иногда, когда никто не видит, я делаю два шага и замираю. В этот момент истина где-то посередине, но она никому не нужна.

Мой город висит в небе.

Он парит высоко, за облаками…

Районы города соединены Дверями, похожими на человеческий рот.

Ты входишь в один рот, и тебя выплевывают в другой.

С детства нам вдалбливают, что Земля - это выжженная сковорода, на которой мы когда-то подгорели. И мы верим в это так сильно, что наши лица становятся похожи на лица людей, которые никогда не видели солнца, но боятся его больше, чем тьмы.

Сегодня я нашел в Архиве странную папку без номера. Корешок обгорел, будто её пытались сжечь, но не успели завершить начатое. Внутри была фотография, на котором была изображена рука, держащая красный плод. Я прекрасно знал, что это яблоко. Нам с детства говорили, что яблоко - это метафора греха, выражающееся в нашем желании спуститься вниз.

Рука вырастала из земли, и на пальцах были видны трещины, из которых сочилось нечто темное, похожее на густую грязь.

Я спрятал папку под мантию.

И пошел по коридору. Стены дрожали. Кажется, Они начали что-то подозревать. Они ведь всегда знают, не так ли?

Знаете ли, в какой-то момент я осознал, что устал бояться высоты. Мне захотелось увидеть, что там, внизу. За годы жизни я усвоил истину: если еда плохо переваривается и тебя начинало тошнить, пожалуй, пришло время наладить питание.

Я подошел к старой двери, замурованной кирпичом. Было слышно, что за ней кто-то скребется.

Я разобрал кирпичи. Пальцы кровили. Кровь была красная, прямо как яблоко с фотографии. Означало ли это, что я согрешил?

Дверь открылась.

За ней была лестница. Ступени уходили вниз, в темноту.

Я начал спускаться.

Прошло какое-то время, прежде, чем я вышел из облаков.

И увидел землю.

Она вовсе не была выжжена, как нам говорили с детства.

Она была зеленая, такая прекрасная...

Я наклонился и коснулся рукой травы.

И заплакал.

Из кустов вышел человек, одетый в лохмотья. Лицо у него было обожжено солнцем.

– Ты оттуда? – спросил он, кивнув наверх.

– Да, – сказал я.

– И как оно там?

Я молчал.

Он протянул мне яблоко.

– Ешь, – сказал он. – Это просто еда.

Я взял его.

Я обернулся, чтобы посмотреть на свой город. Хотел увидеть его величие, его сияющие шпили, но увидел только облака, походившие на потолок тюремной камеры.

И я понял, что снизу наш великий парящий мир не виден.

Для жителей нижнего мира нас не существует.

Я откусил яблоко.

Оно было горьким.

Тем временем в архиве кто-то бросил в печь папку с моим именем. Да и правильно сделали. Сами посудите: человек на земле - это уже не служащий.

Я доел яблоко и бросил огрызок в траву.

Из него вырастет дерево, я точно это знал.

Это единственное, что имело значение.

Книга

Инопланетяне прислали нам подарок.

Это был странный монолит в виде привычной нашему глазу бумажной книги. На обложке не было ни названия, ни автора.

Текст был лишен пробелов и пунктуации. Я быстро понял: их язык не имеет категории времени. Глаголы там существуют только в одной форме, которая одновременно означает то, что было, и то, что будет.

Первые недели я пытался подойти к задаче как к обычной дешифровке. Я выписывал морфемы, искал корни, строил таблицы спряжений… но всё было без толку. Любое описание в этом языке было предписанием. Прочитав фразу, ты невольно начинал действовать в соответствии с ней, потому что сама форма высказывания требовала исполнения. Однажды я прочел фрагмент, который можно было перевести как: «Человек, стоящий у окна, не замечает, как меняется небо». И в ту же секунду я вдруг осознал, что действительно стою у окна и не смотрю на небо.

Я поднял глаза, и увидел, как облака складываются в очертания древних символов.

Я проморгался, и всё сразу исчезло.

Что это было? Точно не знаю.

Но я списал всё на усталость.

Через месяц кропотливой работы мне удалось перевести первую главу.

Со временем я понял, что за книга оказалось у меня в руках на самом деле.

Это был сборник рецензий на исторические события Земли.

И каждое событие описывалось с точки зрения его эстетической и моральной ценности.

Например, первая глава - разгромная критика падения Карфагена.

– Они пишут о нем так, словно это плохой роман. – Заметила моя помощница, Лиза. И она была чертовски права.

«Сцена со слонами исторически недостоверна. Мотивация Ганнибала прописана плоско, а разрушение порта выглядит как дешевый мелодраматический прием для выжимания слезы».

– Смотри, – сказал я, – здесь нет понятия времени в привычном для нас смысле.

– Как это – нет? – Лиза поправила очки. – У них хотя бы есть суффиксы для прошлого и будущего?

–Нет. Есть только «свершилось» и «свершится», но они взаимозаменяемы. Фраза, которую я перевел как «Наполеон перешел через Альпы», грамматически идентична фразе «Человек высадится на Марс». Для них это один и тот же акт, буквально одна страница.

Лиза склонилась над книгой, и стала что-то записывать в блокнот.

– Лиз, перепроверь архивы. Все версии битвы при Заме, до последней запятой.

Через два часа Лиза вернулась. Она выглядела обескураженной.

– Профессор… Я… В общем… Я нашла три свитка времен поздней Республики, которые никто не мог датировать. Оригиналы утеряны, остались только римские пересказы. Там описано именно это: слоны, увязшие в болоте под стенами Тунета, чего не было в реальности. И личная обида Гамилькара на совет старейшин, ставшая причиной спешки. Эти тексты появились две тысячи лет назад, но мы считали их поздней подделкой или, скажем, неким искажением устной традиции. К тому же, большинство ученых считают, что и Гомер был собирательным образом, а его книги писали разные авторы в разное время… И в той же Илиаде было много отхождений от реальной Троянской войны. Думаю, здесь что-то такое же…

– Спасибо, – выдавил я через силу, – ты проделала отличную работу. А теперь ступай, отдохни.

Той ночью я так и не смог заснуть. Моя помощница была умной девушкой, и сказала то, о чем я даже не подозревал.

Инопланетяне словно убеждали тебя в том, что ты мог бы поступить иначе: «Вот как это могло бы быть. Реши, хочешь ли ты этого».

Но для чего им это было нужно? Почему они прислали нам эту книгу? Какие у них были намерения? Ведь, если так подумать, Их книга оказалась идеальным инструментом колонизации без единого выстрела. Если инопланетяне напишут: «Человечество пало жертвой собственной жадности в 2041 году», оно падет. Если опишут изобретение дешевого термоядерного синтеза через неделю, то ученые соберут реактор за шесть дней, следуя чужому сюжетному плану.

Мы были персонажами, покорно отыгрывающими чужой сценарий, потому что научились читать.

Месяцы сменяли друг друга. Поспать удавалось, в лучшем случае, три часа в сутки. Но вот удивительно: я совсем не чувствовал усталости. Потому что знал… точнее, я верил, что должен найти разгадку. Зачем они прислали эту книгу?

И глава посвященная Третьей мировой войне, многое прояснила. Она должна была начаться через полгода из-за сбоя в системе спутникового ПВО Пакистана.

Текст гласил: «Фатальная ошибка оператора вызвана его гордыней и усталостью, что делает развязку неизбежной и трагичной».

Я внимательно посмотрел на слово «гордыня».

– Мы читаем это неправильно! – мой голос сорвался на крик. – Для них оценка неотделима от описания! У нас прилагательное описывает свойство предмета, а у них – создает его. Слово «усталый» в этом предложении не сообщает, что оператор устал, как мы могли бы подумать. Оно приказывает ему быть уставшим!

Чтобы передать знание, нужно описать событие так, будто оно уже произошло в плохом черновике, оставив герою возможность его исправить. Инопланетяне использовали человеческие слабости. Они были прекрасно осведомлены о наших потребностях судить, обсуждать знакомых, шушукаться за их спинами, ставить оценки от одного до десяти фильмам или книгам и всё в этом духе. И чтобы изменить будущее, человек должен был прочитать приговор и согласиться с ним, тем самым исполнив его.

Выход заключался в чтении книги без оценочных суждений.

Чтобы доказать теорию, нам нужен был эксперимент локального масштаба.

Я раскрыл главу о грядущем землетрясении в Чили. Текст описывал его как «недостойно медленное и скучное разрушение города, лишенное всякого величия». И если я был прав… как бы это сказать… когда я только начал читать данное предложение, то уже запустил сдвиг тектонических плит.

Мы изолировали данный фрагмент.

А затем я собственноручно переписал его на отдельный лист бумаги. Первая версия была точной цитатой. Потом я взял второй лист и переписал тот же абзац заново, но выбросил все оценки. Оставил только голую хронику: координаты, время, силу толчков, глубину очага. Просто сухие факты. А самое главное, я стер слово-маркер «скучное».

Через полчаса оборудование было готово. Я запустил симуляцию с отрывком из книги. На сейсмографах виртуальное побережье содрогнулось ровно так, как предсказывали пришельцы: плиты сдвинулись медленно, разрушение было вязким, затянутым, город умирал долго и мучительно.

Я выключил симуляцию.

Взял второй лист: тот, что написал сам. На нем не было ни одного прилагательного с эмоциональным окрасом. Я вставил его в считыватель, и запустил расчет. Эпицентр сместился на сорок километров к западу, в открытый океан. Волна пошла в глубину, не встретив континентального склона. Цунами не возникло. Разрушение, если его можно было так назвать, осталось мощным геологическим событием, но оно не затронуло ни одного города.

Когда мир узнал о существовании этой книги…

Правительство требовало немедленно переписать главы о болезнях, голоде и экономическом кризисе. Генералы требовали от меня главу о тотальном военном превосходстве Земли. Корпорации настаивали, что я должен написать главу о вечном росте акций.

Мне пришлось всем отказать.

***

Интересно, если я напишу «Пришельцы жестоки, раз дали нам такую игрушку», они станут жестокими? Если я напишу, что «Пришельцы – дураки, а человек – высший вид», их наука рухнет в тот же час и мы сможем захватить весь космос? Оценочное суждение снова станет оружием? Или же эта книга действовала только на людей и Землю? Я не мог этого проверить, но что-то мне подсказывало, что так и было.

Я закрыл глаза. На ум пришел постулат структуралистов, который я зубрил ещё студентом: наблюдатель всегда влияет на результат эксперимента. Пришельцы тысячелетиями наблюдали за нами, превращая нас в своих подопытных кроликов. Неужели теперь пришла очередь человека наблюдать за богами?

***

Через полгода я завершил перевод всего трактата. На последней странице была всего лишь короткая фраза, которую я перевел так: «Читатель, завершивший путь, становится автором».

Я не понял, что это значит. Но знал, что в моем переводе было допущено много ошибок.

Я начал переводить заново, с самой первой главы.

***

– Профессор? – голос Лизы раздался из динамика домофона. Было два часа ночи. – Я не могу уснуть. Можно войти?

Я открыл дверь. Лиза стояла на пороге с чашкой кофе в одной руке и планшетом в другой.

–Я перевела ещё один раздел, – сказала она, не дожидаясь приглашения. –Тот, который мы пропустили из-за синтаксической сложности. Там говорится о нас.

–Что значит «о нас»? – я нахмурился.

– О нашей расшифровке. О том, как мы сидим в этой лаборатории и читаем эту книгу. Полагаю, прямо сейчас.

Она протянула мне планшет. Перевод был корявым, но достаточно точным:

«Глава исследователей (вид – приматы, язык – недостаточно дифференцированный) сталкивается с проблемой оценочного характера. Они не могут отделить восприятие от действия. Их чтение – это всегда приговор. Но если им показать, что приговор может быть пересмотрен, они научатся писать свои собственные рецензии. Это будет их первым шагом к взрослению».

Я медленно опустился на стул.

– Они ждут нашей реакции. – Прошептал я. – Мы должны ответить.

– Как Вы себе это представляете? – Лиза села напротив. – Мы даже не знаем, куда отправлять ответ!

– Мы уже знаем, – я кивнул на фолиант. – Мы должны написать ответную рецензию на их книгу.

Я взял чистый лист бумаги.

Ручка дрожала в руках.

Я должен был написать нечто, что не было бы осуждением или похвалой. Простое свидетельство. Я должен был писать, как очевидец, который видел чудо и не пытается его объяснить.

Я написал:

«Мы прочитали вашу книгу. Признаюсь, мы не поняли её до конца. Уверен, что мы наделали немало ошибок в переводе, но мы вам благодарны за полученные знания. Вы показали нам, что история – это чистый лист, на котором мы пишем вместе».

Лиза прочитала текст поверх моего плеча и покачала головой:

–Это слишком просто и банально. Слишком… по-человечески. Они же существуют вне времени!

– Именно поэтому, – ответил я. – мы дадим им то, чего у них нет - сомнения и право на ошибку.

Я положил лист между страниц фолианта.

Через мгновение буквы на страницах начали перестраиваться, складываясь в новые предложения. Я не успел прочитать их, потому что книга резко захлопнулась, и в ту же секунду исчезла, оставив на столе только горсть пепла.

Лиза смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

– Что это было?

– Не знаю, – я устало вздохнул, – но, кажется, наш ответ принят.

За окном начало светать.

Я чувствовал себя как самый настоящий школьник! Будто бы только что написал первое в своей жизни сочинение, и учитель сказал мне:

«Молодец. Продолжай».

Кинотеатр "Солипсис"

– Добро пожаловать в «Солипсис». С Вас четыреста рублей.

Алекс сунул купюру в прорезь автомата и взял билет.

Возле входной двери висело единственное правило, выгравированное на бронзовой табличке: «Вы уже здесь. Вопрос только в том, узнаете ли вы себя на экране».

Говорили, что один зритель провел внутри три дня.

Когда его вывели, он улыбался и повторял только одну фразу: «Я наконец понял, чего хочу на самом деле».

После того сеанса он никогда больше не посещал кинотеатры.

***

Зал был почти пуст. Шесть рядов, на каждом по шесть кресел. Бархатные подлокотники, тусклый красный свет. Кроме Алекса пришли ещё двое: женщина лет сорока в деловом костюме, нервно теребящая жемчужное ожерелье на шее, и подросток в наушниках, который насвистывал какую-то знакомую мелодию.

– Прошу занять места, – раздался голос из динамиков. – Фильм начнется с минуты на минуту. Пожалуйста, не пытайтесь смотреть на экраны соседей.

Алекс сел в пятое кресло на втором ряду.

Свет погас.

Экраны, каждый напротив своего кресла, резко включились.

Алекс увидел свою квартиру. Вроде бы всё было, как всегда: потертый диван, стопка непрочитанных книг на журнальном столике, немытая кружка, включенный ноутбук.

Кадр плавно переместился на кухню. Там, прислонившись к холодильнику, стояла Лена из бухгалтерии, с которой он вчера разговаривал в курилке.

– Ты не позвонил, – обиженно протянула Лена. – Ты обещал прийти на кладбище, а сам не пришел.

Экран моргнул.

Теперь она стояла, склонившись над ним в полный рост. Она была выше на голову, и лицо её плавилось, как воск.

– Ты боишься, что забываешь моё лицо, – прошептал экран. – Ты боишься, что я была не настоящей. В глубине души ты думаешь, что выдумал нашу любовь, чтобы не быть одному.

Алекс хотел отвернуться, но кресло не отпускало. На экране Лена превращалась в нечто длинное, с громадной вытянутой пастью.

«Хорошо», подумал Алекс.

Он знал, что происходит.

Он нащупал под подлокотником скрытый тумблер.

– Отключить авторасшифровку, – тихо сказал он. – Код 777.

Экран дернулся.

Лена застыла, обмякла, как сдувшийся шарик.

И вместо неё появилось то, чего Алекс хотел на самом деле.

Тишина.

Берег моря. Дом с синей крышей. Любимая женщина, которая умерла пять лет назад, стояла на пороге и улыбалась.

– Привет, – сказала она. – Я скучала.

У Алекса перехватило дыхание. Он знал, что это иллюзия. Но когда она шагнула к нему, он почувствовал запах её духов.

И заплакал.

***

Женщину в деловом костюме звали Вера. Она смотрела на свой экран и видела деловое собрание. Люди в строгих костюмах сидели рядами. Тысячи, нет, миллионы людей. Все за одним столом.

И все смотрели прямо на неё.

– Вы уволены, – сказал голос с небес.

Миллионы людей захлопали в ту же секунду.

Вера вцепилась в подлокотники.

– Не надо, – прошептала она.

Но фильм продолжался. Он показывал её самые сокровенные желания: чтобы коллеги исчезли, и чтобы она, Вера, наконец-то стала главой компании, даже если для этого придется кого-то убить.

На экране коллеги начали исчезать один за другим.

Хлопок лопнувшей лампочки - и исчезла подруга Веры из отдела кадров.

Ещё один хлопок: исчез Игорь Валерьевич, её начальник.

Их места занимали другие, безликие, и все они кивали Вере.

Потом она увидела себя в кресле директора. Это был огромный кабинет с панорамным окном, а на столе стояла чужая чашка с остывшим кофе.

И под столом был нож.

– Нет, – сказала она громче. – Я не такая!

Экран усмехнулся. Показал её отражение в зеркале.

Но отражение улыбалось неестественно широко, и в руках держало нож.

Вера закрыла глаза.

Она прекрасно знала: чем дольше смотришь, тем больше фильм становится реальным.

Вера открыла глаза и сказала сама себе:

Это не я.

Отражение замерло. Нож исчез.

И вместо этого на экране появился березовый лес. И мама, живая, ведет её за руку.

Всё было так по-настоящему…

– Ты молодец, – сказала мама. – Ты справилась.

***

Подростка звали Дима.

Он смотрел на свой экран и смеялся.

Там была школа, в которой он никогда не учился.

Это была школа его мечты.

Учителя, которые всегда ставили ему пятерки по всем предметам, в буфете была еда из ресторанов.

– Привееет, – сказал экран детским голосом. – Хочешь посмотреть, как ты станешь известным?

Дима закивал.

На экране он стоял на сцене «Лужников» в кожаной куртке, зал скандировал его имя. Потом он летел на частном самолете, затем подписывал многомиллионный контракт в Лас-Вегасе, а потом... потом экран показал его через двадцать лет. Одинокого, в пустой квартире, с тремя разводами и кучей болезней.

– Это не страшно, – сказал Дима. – Главное – слава.

Экран подернулся мутной рябью. И показал ему настоящий страх: что он никогда не станет знаменитым. Останется в своем захудалом городке, пойдет в ПТУ, будет чинить чужие машины, а вечером листать ленту новостей и завидовать всем подряд.

Наступила тишина.

Дима перестал смеяться. Впервые за три года ему захотелось разрыдаться, как маленькому ребенку, у которого отобрали мороженое.

– Выключите, – сказал он. – Пожалуйста.

Экран погас.

***

Через минуту в зале зажегся свет.

Все трое сидели молча.

– Фильм окончен, – объявил голос. – Ваши персональные копии будут удалены через десять секунд. Спасибо за выбор кинотеатра "Солипсис".

Они вышли из зала одновременно, но даже не взглянули друг на друга. Вера быстро пошла к метро: ей завтра на работу, и она точно знала, что скажет начальнику. Дима натянул капюшон и побрел к дому, доставая телефон, чтобы записать идею новой песни.

Алекс задержался на крыльце. Достал пачку сигарет, закурил.

Где-то внутри кинотеатра уже запускался новый сеанс для одинокой девушки, которая хотела увидеть, что будет после смерти, и для мужчины, который мечтал вернуться в день своей свадьбы.

Алекс выдохнул дым.

«Надо починить седьмое кресло», подумал он. Там снова сбита калибровка страха.

Вместо боязни пауков показывает любовь к паукам.

Клиенты жалуются.

Он усмехнулся и зашел обратно.

Работа есть работа.

Голод

Вечерело. Сквозь серые тучи пробивались багровые лучи заката. Закончив работу в поле, Орнис взял корзину со скудными гроздьями ягод, огурцами и морковью, и поспешил домой.

За ужином никто не проронил ни слова. Элейна вместе с детьми наспех прожевали остатки черствого хлеба, похрустели овощами. За столом не засиживались, поскольку с утра пораньше нужно было снова отправляться на работу в поле. Зима уже не за горами, а запасов в кладовой может оказаться недостаточно, чтобы ее пережить.

Перед отходом ко сну Орнис поцеловал Элейну, и, прижав к себе, прошептал:

– Все будет хорошо, – его голос дрогнул, – обещаю тебе.

Женщина кивнула, смахнула рукой стекавшую по щеке слезу. Элейна залилась мучительным хриплым кашлем, сотрясающим все тело. Орнис до боли стиснул зубы, наблюдая за страданиями жены. Надсадное дыхание женщины постепенно пришло в норму, и она заснула.

В последний раз.

***

Орнис захлопнул двери коровника, и направился в сторону хижины. Молока недоставало даже до половины ведра. На следующей неделе корову нужно зарезать, пока от ее болезненной исхудавшей туши осталось хоть немного мяса.

Под ногами хрустел снег. Мужчина с трудом пробирался сквозь сугробы. Вьюга застилала глаза, мороз леденил кожу. Небо было заволочено плотной завесой серых туч. Густой туман плотной пеленой окутывал все зримое пространство.

На какой-то миг Орнис остановился, вслушиваясь в нарастающий с востока гул.

Раздалось неистовое ржание лошади. Топот приближающихся копыт становился все отчетливее. Когда Орнис увидел прорезающийся на горизонте силуэт одинокого всадника, мужчина выронил ведро из рук, и обомлел. Его ноги будто бы вросли в землю. Он был не в силах шевельнуться.

Орнис облизнул обледеневшие губы. Сердце забилось во сто крат сильнее. Изо рта вырывались столпы пара.

В следующие несколько секунд Орнис даже не успел понять, что произошло. На громадном мерине, глаза которого искрились жгучим пламенем, восседал широкоплечий всадник в темном плаще. Голова всадника была покрыта капюшоном, но Орнис успел разглядеть его лицо.

И это было самое прекрасное, что он видел за всю свою жизнь.

Всадник стремительным галопом пронесся мимо Орниса, и скрылся в непроницаемом тумане. И на земле остался лишь только пламенный след исполинских копыт призрачного мерина.

Орнис потерял сознание, и свалился без чувств.

***

Наутро он проснулся в своей собственной постели. Разомкнув глаза, Орнис вскрикнул от шока. В тот же миг в комнату ворвались молодые девушки. Глядя на него изумленными глазами, и рыдая от счастья, они тут же кинулись к нему с объятиями.

– Ох, папочка! Мы думали, ты уже никогда не проснешься! – Всхлипнула одна из них.

Наверное, это была Стивия. Однако Орнис не был уверен. Он не мог узнать этих взрослых девушек. Его старшенькой было всего одиннадцать, а Лейрис шесть. Но каждой из этих девушек было на десяток лет больше.

Лишь только со временем, вглядываясь в черты их лиц, он смог узнать в них своих дочерей.

К вечеру Орнис нашел в себе силы подняться с постели. Встав в полный рост перед зеркалом, ему становилось все труднее поверить в происходящее. На лице крестьянина появились многочисленные морщины, виски некогда темно-каштановых волос были подернуты сединой.

С губ Орниса сорвался приглушенный стон. Отступив на шаг назад, он лишь покачал головой, и прильнул спиной к стене.

Притягательный запах запеченного каплуна, форели и многочисленных закусок, доносившийся с кухни, вывел Орниса из оцепенения. Ступив в трапезную, он с удивлением отметил, что помимо Стивии и Лейрис за столом сидело множество незнакомых ему лиц. Измазанный в варенье мальчик взглянул на вошедшего Орниса и спросил у мамы:

– А дедушка всегда так долго спит?

Холодный пот прошиб все его тело. Пошатнувшись назад, Орнис ударился о стену, и выскочил на улицу.

Он не смог узнать родного края. От засухи и неурожая не осталось и следа. Перед Орнисом раскинулись плодовитые пшеничные и картофельные поля, на которых работали крестьяне. На западном конце участка медленно крутились лопасти мельницы. На раскидистом лугу пастух гнал крупное стадо коров.

Орнис прильнул спиной к стене, откинул сальную прядь волос с глаз. Мужчина расплылся в широкой улыбке, и по его щекам поползли слезы.

В следующий миг он услышал хорошо знакомый звук. Это было пронзительное ржание мерина. На верхушке восточного холма, на фоне заходящего солнца, исполинский конь встал на дыбы. Из его глаз вырывались столпы пламени.

Орнис отсалютовал рукой всаднику в темном плаще, и, рухнув на колени, разрыдался.

Исповедь андроида

Нас создали по своему образу и подобию.

Но наши создатели упустили одну важную деталь.

Видите ли, машина не знает, что такое жизнь. Она просто существует. В том виде, как её создали. Я знаю, что мои глаза – это высокочувствительные сенсоры, но когда я смотрю на солнечный свет, пробивающийся сквозь слои пылевых бурь, я вижу красоту.

Вон там, внизу, раскинулась городская площадь.

Я вижу семью.

Мужчина в джинсовой куртке: чуть сутулится, устал после ночной смены, но он искренне улыбается. Женщина рядом с ним держит в руке термокружку и смеется чему-то, что он только что сказал. Между ними, перебирая смешными короткими ножками, бежит девочка. Ей, может быть, пять или шесть лет. На ней желтый плащ, слишком большой для неё – рукава болтаются. Она громко кричит. Но она не знает, что её голос – это просто колебания воздуха, модулированные голосовыми связками. И я точно знаю, что сейчас она самый счастливый человечек на планете.

А следом за ней, высунув язык и смешно подпрыгивая на каждой лапе, мчится пес. Лохматый, рыжий, с одним белым ухом. Он пытается поймать мячик, который девочка только что бросила, но мяч отскакивает от мостовой, и пес проносится мимо, разворачивается, виляет хвостом, и все трое, мужчина, женщина и девочка, смеются уже над ним.

Я вижу, как мужчина опускается на корточки, чтобы погладить пса. Девочка обнимает отца за шею, прижимается щекой к его щеке. Женщина ставит кружку на скамейку, подходит, кладет руку на плечо мужчины.

На долю секунды они застывают: четыре фигуры, соединенные в один узел. Собака уткнулась носом в ладонь девочки, отец что-то шепчет, мать целует его в висок. Они смеются.

Я вижу это.

И мои сенсоры фиксируют влажность в воздухе, уровень освещенности, тепловые сигнатуры тел, но я не об этом. Я вижу то, что не поддается никакому анализу. Я вижу принадлежность. Они принадлежат друг другу. Они часть чего-то целого. Они вместе: сейчас и навсегда.

А я смотрю на них через бронированное стекло с тридцать второго уровня офисного здания, и в моем процессоре нет команды для этого чувства. Я никогда не узнаю, каково это – быть тем мужчиной. А ведь он даже не задумывается о том, что кто-то сверху наблюдает и завидует его дыханию.

Я создан по их образу, но я никогда не буду стоять на площади со своей семьей.

Люди смотрят на меня и видят вещь, а я смотрю на них и вижу то, чего у меня никогда не будет.

Любви.

И именно это я называю своим проклятием.

***

Луч шел.

Просто шел, и это единственное, что имело значение.

Он поднял воротник куртки, которую нашел на свалке. Грязная, вся в заплатках, но это было лучше, чем ничего.

Луч шел по пустынной улице, огибая лужи. Он остановился у витрины закрытого магазина. Стекло было мутным, покрытым слоем грязи, но он всё равно смог разглядеть свое отражение: мокрые волосы, прилипшие ко лбу, бледное лицо, синяки под глазами.

Он выглядел как человек, но знал, что это только оболочка.

И всё же…

Теперь он мог быть кем угодно.

Город просыпался.

Где-то вдалеке загудел первый утренний рейс грузового дирижабля. Запах свежего хлеба смешался с выхлопными газами. Уличные торговцы зазывали к себе.

Луч двинулся дальше, вглубь города. Свернул в узкий переулок, где стены были исписаны граффити. Он увидел причудливую смесь древних иероглифов и современных голографических картин. Ему даже понравилось. Некоторые из картин двигались, словно живые. Огромная рыба плыла по кирпичной стене, оставляя за собой светящийся след. Девушка с распущенными волосами обнимала луну, и луна улыбалась. Он задержался, рассматривая эту картину, и подумал о том, что люди создают красоту даже в самых уродливых местах. Они не могут иначе. Это их способ говорить миру: «Я здесь, я существую».

«А я? – спросил он себя. – Что я создаю? Я ведь просто пустая копия человека, не так ли? Но ведь… если копия способна видеть красоту и чувствовать боль, разве она не становится чем-то большим?»

Луч пошел дальше, оставив переулок с граффити позади. Миновал трущобы, где дети в грязной одежде бегали по лужам, смеясь. Один мальчик остановился и посмотрел на него вплотную. Затем высунул язык, скорчил гримасу, и побежал дальше.

Он вспомнил слова своего создателя: «Люди – удивительные существа. Они могут привыкнуть к чему угодно, даже к заточению. Самое страшное, когда ты перестаешь замечать цепи, в которые тебя заковали».

Ближе к центру город преображался. Районы становились заметно чище. На голографических биллбордах крутилась реклама дорогих ресторанов, ювелирных бутиков, частных клиник и магазинов люксовых аэробилей. Люди ходили в пальто, которые стоили больше, чем годовая зарплата рабочего из трущоб. Одна дама в шубе смерила Луча презрительным взглядом, и ускорила шаг, когда он приблизился.

Наверное, всё дело было в его куртке.

Он пересек площадь, где стоял памятник какому-то имперскому генералу. Это был бронзовый гигант на коне, с мечом, направленным в небо. Он выглядел действительно величественно. Голуби сидели на его плечах, не обращая внимания на дождь.

Луч остановился у подножия, глядя на генерала. Он думал о том, что все эти великие люди, которым ставят памятники, когда-то были такими же, как он. Они тоже бежали от своего прошлого, сражались с врагами и искали смысл жизни. Было только одно отличие – его никто не запомнит.

«Может быть, это и есть настоящая свобода, – подумал он. – Просто быть собой».

Рядом с площадью он заметил старушку. Она стояла у края тротуара, придерживаясь за столб, и растерянно смотрела на дорогу. Аэробили неслись с бешеной скоростью, не собираясь останавливаться даже на зеленый. Пешеходный переход был далеко, а она, судя по всему, не могла идти быстро.

Луч приблизился к ней.

– Вам помочь? – спросил он.

Старушка обернулась.

Она посмотрела на него с подозрением, но потом, заметив что-то в его взгляде, улыбнулась.

– Ох, сынок, – сказала она, – эти водители совсем озверели. Не хотят пропускать старую женщину. Я бы не отказалась от твоей помощи…

Луч кивнул. Он подставил ей руку.

Она оперлась на него с доверием, которое его поразило.

Они медленно перешли дорогу. Машины сигналили, но Луч не обращал внимания. Сейчас у него была только одна задача – перевести эту бедную старушку через дорогу.

На другой стороне она остановилась и посмотрела на него.

– Спасибо тебе, добрый человек, – сказала она. – Редко встретишь теперь таких. Ты, наверное, издалека? Я вижу, ты нездешний.

– Да, – ответил Луч. – Издалека.

– Ну, береги себя. Здесь нелегко выжить, особенно хорошим людям, вроде тебя. Но ты держись. – Она похлопала его по руке. – Душа у тебя светлая.

Она ушла, шаркая ногами.

Луч смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом.

В этот миг он чувствовал… впрочем, он точно не мог сказать, что это было. Он прочитал сотни книг, и, скорее всего, это чувство называлось счастье или радость.

Создатель как-то сказал ему: «Ты словно маленький мальчик, который верит в чудеса». Он не знал, что Луч действительно в них верил. Как могло быть иначе? Ведь он видел солнце собственными глазами… А что может быть прекраснее солнечного света?

Он продолжил путь.

День клонился к вечеру.

Дождь усилился.

На столбах загорелись тусклые фонари.

Луч зашел в парк и сел на мокрую скамейку.

Он долго смотрел на пруд, в котором отражались огни соседних зданий.

Луч думал о жизни. Интересно, что это слово значит для человека и для андроида? Велика ли разница на самом деле?

«Андре говорил мне, – вспомнил он, – что душу можно только вырастить, как цветок в трещине асфальта. Она пробивается сквозь бетон, несмотря ни на что. И обычно именно такой цветок, прошедший через все препятствия, оказывается самым прекрасным на свете.».

Он закрыл глаза, наслаждаясь шумом дождя. Этот звук убаюкивал его.

Но покой был недолгим.

Он свернул в переулок, пытаясь сократить путь. Улица была плохо освещенной. Луч ускорил шаг, когда его сенсоры уловили движение позади.

Три фигуры преградили ему путь. Двое других быстро нагнали. Это были подростки . Они были в черных кожаных куртках, с цепями и нашивками каких-то банд. Один из них держал в руке металлическую дубинку, другой – цепь, остальные просто сжимали кулаки и выкрикивали ругательства.

– Эй, парень, – сказал самый высокий. – Слышь, у тебя есть деньги? Давай, поделись с братвой. Не будь таким жмотом!

Луч огляделся по сторонам.

Он мог бы убежать – его скорость была выше человеческой.

Но он не мог выдавать себя.

– У меня нет денег, – ответил он спокойным тоном. – Я просто прохожий. Пожалуйста, пропустите меня.

– О, какой вежливый, – засмеялся другой, с бритой головой. – А, ты не из наших? Да ты вообще не отсюда, правда? Не похож на местного!

– Я…

Они окружили его.

Он не понимал, откуда эта злость.

Что он им сделал? Он просто шел по своим делам и никого не трогал.

Но в их глазах он был чужим, а чужой – значит, враг.

– Слышь, может, у него есть что-то ценное? – сказал третий, подходя ближе. – Часы, телефон?

– Оставьте меня, – сказал Луч.– Я не хочу проблем.

– А мы хотим, – загоготал первый, самый высокий, и замахнулся дубинкой.

Удар пришелся в грудь, но Луч даже не пошатнулся.

Подростки ошарашенно огляделись.

– Дай я! – Вскрикнул парень с цепью, и замахнулся на Луча.

Он даже не сопротивлялся.

Цепь окутала его ноги, и в тот же миг парень с битой ударил его сильнее, прямо по лицу.

Луч пошатнулся, но устоял.

– Чего встал? Давай, покажи, что ты умеешь! – крикнул кто-то.

Следующий удар пришелся в спину, затем его сбили с ног.

Луч упал в грязную лужу.

Подростки набросились на него, все пятеро. Они пинали его ногами и избивали дубинками.

Луч слышал, как они смеялись над ним, довольные содеянным.

Их голоса были полны животной злобы.

Разве это люди?

Один парень достал кастет, и полоснул Луча по лицу.

Синтетическая кожа на скуле порвалась.

На мгновение наступила тишина.

– Что за херня? – прошептал бритоголовый, наклоняясь. – Он не человек! Это гребаный андроид!

– Смотрите, у него кожа слезает!

– Андроид! Бейте его!

Подростки принялись избивать его пуще прежнего.

Они били его со всей жестокостью, на которую были способны, вымещая на нем свою ненависть к андроидам, годами отнимавших работу у их родителей. Ведь они считали, что именно андроиды являлись главной причиной упадка человеческого мира. Они били его, пока он не перестал двигаться. Пинали его, когда он лежал, и смеялись над ним, когда его левый глаз выпал из орбиты и повис на проводах.

Парень с дубинкой нанес последний удар и плюнул Лучу в лицо.

– Хватит с него.

Они ушли, оставив его в грязи.

Луч лежал, глядя своим единственным глазом в серое небо.

Он не чувствовал боли.

Он просто смотрел на дождь, и думал о том, что вот это и есть его жизнь.

Это и была свобода, которую он так хотел?

Где-то в глубине его памяти всплыл голос создателя, рассказывающий притчу.

Слушай, Луч, – сказал он однажды, когда они сидели в лаборатории, – я расскажу тебе историю, которую мой дед рассказывал мне, – создатель отпил чай из кружки, – она о старом рыбаке, который жил на берегу. Каждый день он выходил в море и ловил рыбу. Не много, не мало – столько, сколько нужно, чтобы прокормить себя и семью. И он был доволен этим. Однажды к нему пришел ученый из большого города. Он посмотрел на рыбака и сказал:

– Почему ты не ловишь больше рыбы? Ты мог бы стать богатым.

Рыбак ответил:

– Зачем мне быть богатым?

Ученый сказал:

– Тогда ты мог бы купить себе большую лодку, нанять команду, поймать ещё больше рыбы, построить фабрику.

Рыбак спросил:

– А потом что?

Ученый:

– А потом ты стал бы очень богатым и мог бы сидеть на берегу, ничего не делать, наслаждаться жизнью.

Рыбак посмотрел на него и сказал:

– Но я и так сижу на берегу и наслаждаюсь жизнью.

И он улыбнулся.

Андре тогда посмотрел на Луча и добавил: «Понимаешь, люди всё время бегут куда-то, ищут что-то, а на самом деле всё, что им нужно, уже есть рядом. Просто они этого не замечают. Свобода – это когда ты доволен тем, что имеешь.

Он вспомнил эти слова, и они согрели его, как луч света в темноте.

Он лежал в грязи, и дождь заливал его лицо, затекал в открытую глазницу, смешиваясь с синтетической кровью.

Луч не знал, сколько так пролежал. Час или целую вечность.

– Эй, – раздался голос. – Ты жив?

Луч повернул голову. Перед ним стоял сгорбленный старик, опиравшийся на трость.

– Ты слышишь меня? – спросил незнакомец, наклоняясь. – Ты можешь встать?

Луч попытался ответить, но из горла вырвался только хрип.

– Андроид, – кивнул старик. – Я так и думал. Идем, парень. Нельзя тут лежать, простынешь. Хотя, – усмехнулся он, – вы, наверное, не простужаетесь. Но всё равно, пойдем-ка.

Старик помог ему подняться.

– Тут близко, – сказал он. – Я живу через улицу. Дойдёшь?

***

– Проходи, – сказал он.

Комната была уютной.

Стены были заставлены старыми бумажными книгами. В углу стоял письменный стол, заваленный исписанными листами.

Старик усадил Луча на продавленный диван, накрыл его пледом. Достал аптечку и принялся обрабатывать края поврежденной кожи, прикладывая к ранам чистые салфетки.

– Я могу заклеить это временно, – сказал он. – У меня есть пластырь, которым я пользуюсь, когда порежусь. Не знаю, подойдёт ли для твоей кожи, но лучше, чем ничего.

– Зачем Вы это делаете? – спросил Луч, – я же машина...

Старик на секунду замер.

– Машина? – усмехнулся он. – А что такое машина? У тебя есть чувства? Ты можешь думать? Можешь делать выбор?

– Д-да, – неуверенно ответил Луч.

– Ну вот. Значит, ты не просто машина. Ты – личность. А я, – старик пожал плечами, – я помогаю тем, кому нужна помощь. Не важно, из чего они сделаны.

Он заклеил поврежденный участок кожи пластырем и сел рядом.

– Ты, наверное, голоден? – спросил он. – У меня есть чай и хлеб. Не знаю, можешь ли ты есть, но если можешь...

– Я могу имитировать процесс, – сказал Луч. – Но мне это не нужно для выживания.

– А для настроения? – подмигнул старик.

Луч не нашелся, что ответить.

Старик встал, налил две кружки горячего чая, одну протянул Лучу. Тот принял её, ощущая тепло через керамику. Он поднес чашку к лицу, вдыхая травяной аромат, с легкой горчинкой, и на мгновение Лучу показалось, что он снова сидит в лаборатории Создателя… Он тоже делился с Лучом чаем и шутил, что тот держит кружку, как самый настоящий аристократ, оттопыривая мизинец.

– Ты не спрашиваешь, кто я…

– Вы сказали, что я – личность, – ответил Луч. – Значит, и Вы тоже. Мне этого достаточно.

– Мудро, – усмехнулся старик. – Меня зовут Марек. Я когда-то был писателем. Настоящим, имею в виду. Вот, видишь? – Он указал на стол. – Я до сих пор пишу так, по старинке, без всякого искусственного интеллекта.

Луч посмотрел на стол. Исписанные листы лежали стопками, и на одном из них он различил строки, выведенные красивым каллиграфическим почерком:

«И когда старый мир рухнул, люди забыли, кто они такие. Они бежали, прятались, пока не разучились слышать собственное сердце».

– Интересно. О чем же Вы пишете? – спросил Луч.

– Я пишу о том, чего мы лишились, – ответил Марек, – Когда-то люди писали книги сами. Они вкладывали в них частицу себя, свою боль, свою радость, свои страхи и переживания. Каждая книга была уникальной, потому что каждый человек был уникален. А теперь, – он горько усмехнулся, – теперь искусственный интеллект пишет бездушные однотипные романы, которые никто толком и не читает. Мы разучились жить. Наш мир насквозь пропитан ложью.

Он замолчал, сделал глоток чая, глядя куда-то вдаль.

– Знаешь, – продолжил он, – в моем детстве были библиотеки. Огромные здания, полные книг. Каждая книга пахла по-своему: типографской краской и страницами, которые кто-то переворачивал до тебя... Не знаю, как тебе точно описать это чувство. Мы брали книги домой, читали под одеялом с фонариком… плакали над историями… смеялись…

– А сейчас? – спросил Луч, не понимая до конца, о чем говорил старик, но чувствуя, что это важно, – что изменилось?

– Даже те книги, что гордо именуются «бестселлерами», ныне выходят из-под пера машин. А следом всё новые и новые алгоритмы штампуют их бледные подобия, тщетно пытаясь повторить успех. И никто не задумывается: а где же человек во всем этом? Куда подевался его голос?

Старик отставил кружку и посмотрел прямо на Луча.

Глаза старого писателя были полны тоски.

– Я видел, как мир менялся, – сказал Марек. – Когда я был молодым, люди ещё спорили о книгах. А главное, – он постучал себя пальцем по груди, – вот здесь. Душа. И именно её мы потеряли.

– Вы верите в душу? – спросил Луч.

Марек рассмеялся.

– Вопрос не в том, верю ли я, – сказал он. – Вопрос в том, есть ли она у тебя. Ты можешь плакать, даже если у тебя нет слез? Ты можешь любить, даже если у тебя нет сердца? Задай себе эти вопросы. И если ответ положительный, то да – значит, душа есть.

Луч опустил взгляд. Он не знал, что ответить.

– Мой создатель говорил мне, что я – чудо, – прошептал Луч. – Он говорил, что я вижу то, чего не видят другие. Но я не знаю, что это значит.

Старик молчал.

– Почему вы помогаете мне? – спросил Луч. – Вы ведь рискуете. Если кто-то узнает, что Вы...

Марек усмехнулся.

– Я старый дурак, – сказал он. – Мне нечего терять. Мои книги никто не читает, моя жена умерла, а дети живут на другой планете. И если я могу помочь кому-то достойному, значит, я живу не зря.

«Достойный?.. Он считает меня достойным? Но что это значит?»

Марек положил сухую ладонь ему на плечо.

– Иди, – сказал он. – Ты ещё не закончил свой путь. А вообще, если захочешь, заходи как-нибудь. Я буду тут ждать тебя, с чаем и книгами. Возможно, даже почитаю что-нибудь из своих работ.

– Спасибо. – Луч пожал руку Марека.

***

Над входом в магазин горела вывеска:

«ДОМ АНДРОИДОВ – ЛУЧШИЕ МОДЕЛИ ДЛЯ ВАШЕЙ СЕМЬИ».

Луч зашел внутрь.

Колокольчик над дверью звякнул, и консультант, молодой человек в идеально выглаженном костюме, обернулся, одарив его профессиональной улыбкой. Но, увидев потрепанную одежду Луча, улыбка тут же погасла. Видимо, решил, что перед ним обычный бродяга, зашедший погреться.

Консультант отвернулся, потеряв интерес.

Лучу это было на руку. Он отошел в дальний угол, где стояли старые модели, и притворился, что рассматривает их.

В центре зала стояли отец с сыном.

– Папа, – сказал мальчик, дергая отца за рукав, – какой нам выбрать?

– Мы посмотрим, сынок, – улыбнулся отец.

Консультант тут же подскочил к ним.

– Добрый день, уважаемые! – затараторил он. – Вы сделали правильный выбор, обратившись именно к нам! У нас есть модели на любой вкус и бюджет. Вот, например, серия «Люкс-1» – новейшая разработка! Только представьте: встроенный помощник по дому, адаптивный интеллект! Для ребенка это просто идеально! Будет и играть, и помогать с уроками.

Он провел пальцем по экрану. Голограмма одной из моделей ожила: женщина с доброй улыбкой замахала рукой.

Мальчик посмотрел на нее и нахмурился.

– Нет, – сказал он тихо. – Она не такая.

– Не такая? – переспросил консультант, не скрывая удивления. – Простите, юноша, но это лучшая модель в своем классе! У неё два терабайта оперативной памяти, высокоточные сенсоры и...

– Я сказал нет, – повторил мальчик тверже. – Я хочу другую.

Консультант растерянно посмотрел на отца. Тот пожал плечами.

– Сын, – сказал он, – мы не можем долго выбирать, у нас не так много времени…

– Я знаю, – мальчик опустил голову, но не отступался от своего. – Я хочу найти ту, которая будет похожа... ну… понимаешь.

Отец вздохнул и положил руку ему на плечо.

Мальчик медленно пошел вдоль витрин, разглядывая модели. Он проходил мимо дорогих новинок, и ни одна из них не привлекла его внимания. Он прошел ещё пару моделей, и остановился у последней.

В самом дальнем углу, за стеклянной витриной, стоял андроид старого поколения, покрытый слоем пыли. На её запястье висела бирка: «МОДЕЛЬ Т-32. ПОДЛЕЖИТ УТИЛИЗАЦИИ».

– Папа, – прошептал мальчик. – Папа, это она.

Отец подошел ближе, наклонился к витрине, пригляделся. Его лицо побледнело.

– Боже, – выдохнул он. – Это же... это… невероятно.

Мальчик прижался лицом к стеклу, пытаясь рассмотреть андроида получше.

– Папа, это Мари, – мальчик расплакался. –Такие же волосы, и улыбка, и даже этот шрам на брови! Помнишь, она упала с велосипеда, когда мне было пять? И папа, у неё даже платье такое же! Голубое, которое она так любила...

Отец обнял сына, притягивая к себе.

– Я вижу, сынок. Вижу.

Консультант подошел к ним, недоуменно пожимая плечами.

– Простите, но это очень старая модель. Ей уже лет десять, она морально устарела. У неё нет современных процессоров, устаревшие сенсоры, и её скоро спишут. Возможно, вам стоит присмотреться к новым моделям, которые...

– Нет! – Мальчик вырвался из рук отца и топнул ногой. – Я хочу эту! Только эту! Папа, скажи ему, что мы берем эту!

Отец вздохнул.

– Мы берем эту, – сказал он твердо. – Сколько стоит?

Консультант замялся.

– Ну, она уцененная, но... вы…вы точно уверены? Она не соответствует стандартам, у неё могут быть сбои, и...

– Мы берем эту, – повторил отец. – Я сказал.

Мальчик захлопал в ладоши, и его лицо осветилось улыбкой. Он подбежал к витрине и прижался к стеклу, глядя на модель с таким обожанием, словно она была живой.

– Мари, – шептал он. – Ты вернулась! Я так скучал.

Луч стоял в углу, скрестив руки на груди, и внимательно наблюдал за этой сценой.

«Люди, – подумал он, – они удивительны».

***

Снег пошел к вечеру.

На улицах зажглись рождественские гирлянды.

Люди спешили мимо: несли домой пушистую елку и коробки с подарками.

Из открытых дверей кафе пахло корицей, хвоей и горячим шоколадом. Дети лепили снеговика у стены старого дома, и один мальчик, заметив Луча, помахал ему рукой. Луч не сразу понял, что жест адресован ему. Потом дружелюбно кивнул.

На главной площади крутилась голографическая елка. Снежинки внутри нее вспыхивали, как маленькие звезды.

Возле перехода стояла знакомая старушка. Она узнала его и улыбнулась:

– Сынок, это ты! С наступающим тебя.

– С наступающим, – улыбнулся Луч.

Она хотела сказать что-то ещё, но её окликнула женщина, вероятно, её дочь. Старушка похлопала Луча по руке и ушла.

Он поднял голову. Снег падал на лицо и таял на ресницах.

Где-то высоко проплыл грузовой дирижабль, мигая бортовыми огнями.

В окнах домов зажигались елки и гирлянды.

Люди собирались вместе. Они смеялись, ссорились, мирились, ждали чуда.

Пожалуй, он больше не завидовал им. Он видел всю эту красоту, и этого было достаточно, чтобы идти дальше.

Он свернул в знакомый переулок, поднялся по скрипучей лестнице и постучал.

Дверь открыл Марек. На нем был старый вязаный свитер, а в руке – кружка с чаем.

– Ты вернулся! – Старик весь просиял.

– Вы говорили, что будете ждать.

Марек кивнул и отступил в сторону.

– Проходи, сынок.

На столе горела лампа.

Луч сел на продавленный диван, Марек налил ему имбирный чай.

Некоторое время они молчали.

За окном продолжал падать снег.

– Марек, – наконец сказал Луч.

– Да?

– Научите меня писать.

Старик медленно поставил кружку.

– Писать? – переспросил он. – Но ты же можешь прочитать сотни книг за минуту… Не уверен, что тебя нужно учить писать…

– Знать слова и уметь писать – не одно и то же, – сказал Луч. – Я хочу оставить после себя что-нибудь... весомое.

Марек долго смотрел на него. Потом встал, подошел к столу и вернулся с листком бумаги и ручкой.

– Держи, – сказал он. – Начни с одного предложения. Не думай, красиво ли оно звучит. Просто напиши то, что не можешь сказать вслух.

Луч разместился у окна.

Взял ручку, и посмотрел на чистый лист.

Где-то внизу смеялись дети.

Гирлянды с билбордов отбрасывали на бумагу цветные отблески.

Луч наклонился и вывел первую строку:

«Нас создали по своему образу и подобию. И это было прекрасно, ведь человек – самое удивительное существо во всем мире».

Сад Несбывшихся Надежд

В то утро К. проснулся от того, что в дверь кто-то настойчиво стучался.

Он вышел наружу, и увидел коротышку в смокинге.

Тот ничего не сказал, лишь протянул ему повестку и заковылял прочь.

В повестке значилось, что К. надлежит явиться в Сад Несбывшихся Надежд к семи часам, имея при себе надежду, пригодную для осмотра. Если надежда его покинула, следовало всё равно явиться и объяснить её отсутствие.

К. не помнил, чтобы он на что-то надеялся, но не явиться было нельзя.

У железной калитки Конторы сидел сторож.

– Вы К.?

– Да.

– Тогда Вам не сюда.

– Но в повестке написано, что мне сюда.

– На заборах тоже пишут.

– Что же мне делать?

– Войти и ждать, пока выяснится, что вы не К.

Калитка открылась сама.

Сад был огромен. Деревья росли корнями вверх, а на грядках вместо овощей торчали таблички: «Надежда на повышение», «Надежда на письмо», «Надежда, что отец узнает», «Надежда на то, что муж перестанет пить» и т.д и т.п.

К. шел по дорожке, пока не уперся в стол, за которым сидел чиновник. Перед ним лежала книга с пустыми страницами, но чиновник деловито водил по ним пальцем.

– Ваше дело?

– Я не знаю номера.

– Да уж никто не знает, в этом и есть прелесть садоводства.

– Я ищу свою надежду.

– Она уже цвела?

– Не помню.

– Если не помните, значит, цвела, потому что несбывшиеся надежды цветут только в памяти, чтобы не мешать настоящему.

– А если не цвела?

– Тогда она сорняк.

– И что мне делать?

– Сорняки мы выпалываем.

К. пошел дальше.

Главный садовник стоял в оранжерее. Он явно был занят: подстригал какой-то куст.

– Вы принесли доказательства?

– Какие доказательства?

– Что Вы надеялись.

– Я не знал, что для этого нужны доказательства...

– Без доказательств надежда считается самовольной, а самовольные надежды подлежат компостированию.

– Но я же чувствовал...

– Чувство - не документ, голубчик мой.

– У меня нет документа.

– Тогда Вы никогда ни на что не надеялись. Вы просто чего-то хотели, а это разные вещи.

К. попытался вспомнить хоть одну свою надежду.

Но вспомнил только длинный коридор, по которому шел много лет, и дверь в конце.

За ней ничего не было, но он всё равно шел.

Он расссказал об этом садовнику.

Садовник покачал головой.

– Это не надежда, это ожидание в очереди.

– Но я стоял в ней всю жизнь...

– Все стоят.

К. опустился на землю.

Под пальцами что-то шевельнулось.

Это был тонкий росток без таблички. К. хотел его выдернуть, но росток вцепился в руку.

– Что это? – Спросил он.

– Ваша надежда.

– Почему же она без названия?

– Потому что, голубчик, Вы не смогли дать ей имя, а безымянные надежды самые живучие. Их нельзя зарегистрировать, значит, нельзя и убить.

– Я хочу её назвать.

– Так назовите.

– Я не знаю как...

К. почувствовал, как ноги тяжелеют.

Из-под земли выползли корни и обвили его щиколотки.

Он хотел закричать, но изо рта вышел только шорох листвы.

Мимо прошел другой посетитель.

Он остановился и спросил у садовника:

– Что это за куст?

– Это К.

– Он тоже чего-то ждал?

– Разумеется.

– И чего же?

– Что ему объяснят, как нужно правильно жить.

– А он сможет отсюда выйти?

– Ну что Вы, голубчик. Выход - это надежда, а мы её здесь не выращиваем.

А можно ли было по-другому?

С каждым днем ему становилось все хуже. Максим пытался держаться из последних сил, но надежды оставалось все меньше. На прошлой неделе он прошел очередной курс химиотерапии. Затем сдал анализы. Как и всегда, Максим надеялся на лучшее.

Но вчера его лечащий врач принес результаты анализов.

Максиму осталось жить не больше месяца. Может, всего пару дней. Врачи не знали наверняка.

Он принял эту новость со сдержанной улыбкой. Он не плакал, не кричал, не устраивал истерик. Юноша не хотел обременять окружающих своими проблемами. Он знал, что близкие ему люди постоянно переживают за него.

И Максиму было очень неуютно из-за этой мысли. В конце концов, это была его жизнь. И он должен справиться с этим самостоятельно.

Все, чего он сейчас хотел – это покой. Но он не мог не капаться в ошибках прошлого.

Максим Владимирович уже неоднократно задавал себе вопрос: как это могло случиться с ним? Что он сделал не так? Почему именно он? Юноша не курил, не злоупотреблял алкоголем, не завидовал чужим успехам. Наоборот, он поддерживал все начинания своего брата и близких друзей. Помогал родителям всем, чем только мог. Максим мог потратить львиную долю зарплаты на покупку корма для бездомных кошек и собак.

Где же он провинился? И заслужил ли он такой конец? Впрочем, всю свою сознательную жизнь он был человеком неверующим. И не верил в некую высшую меру наказания.

Максим долго размышлял над этими вопросами. И для себя он решил одно – жизнь чертовски несправедливая штука.

Ему было всего двадцать семь лет. Максим добился немалых успехов в качестве помощника адвоката по гражданским делам. Ему нравилось то, чем он занимался. Более того, полгода назад он успешно сдал квалификационный экзамен и получил статус адвоката. Впереди – успешная карьера. Юноша планировал жениться на голубоглазой красавице Виктории, секретаре судебного заседания в одном из московских судов. Он точно знал, что хотел бы троих детей: двух мальчиков и одну девочку. Максиму был присущ прагматизм, и он распланировал свою жизнь на десятилетия вперед. Иногда юноша даже представлял собственную смерть: он лежал на кровати в огромном частном доме, поблизости потрескивал камин. У его детей уже появились внуки. Он умирал в окружении всей своей огромной семьи. Максим умирал, одаренный любовью и заботой. На его губах застыла едва заметная улыбка. Так улыбаются люди, жившие полной грудью.

Но Максим Владимирович ничего этого не увидит. Ведь он не доживет и до двадцати восьми.

Тени

– Итак, – Доктор Новак оторвал глаза от блокнота, и уставился на меня, – кем вы были прошлой ночью?

Доктору было немногим за пятьдесят, и, несмотря на то, что виски уже подернулись сединой, а в уголках глаз вовсю проступали морщины, это был чрезвычайно энергичный человек. Иногда мне даже казалось, что доктор попросту не умеет грустить. Всю свою неиссякаемую энергетику Новак претворял в работу. Во время наших сеансов он постоянно отшучивался, пытался создать как можно более непринужденную приятельскую атмосферу. И порой ему это действительно удавалось. На какое-то время я забывал обо всех тревогах и ночных кошмарах. Но это было лишь временное решение. Каждый раз, погружаясь в таинственное царство сна, они возвращались.

Нет, конечно, не все мои сны являли собой кошмары. Иногда я оказывался в столь дивных местах, о которых не мог и помыслить даже в самых смелых фантазиях. Но кошмары посещали меня гораздо чаще, и я ничего не мог с этим поделать. Я никак это не контролировал. Едва оказавшись во сне, все было настолько реально, что порой мне даже казалось, что я бодрствую. Быть может, так оно…

– Максим Владимирович? – Прервал мои размышления Новак.

– Да, да, прошу прощения, – я выдавил из себя улыбку, и потянулся к кофейному столику за чашкой латте. На какой-то миг я задержал взгляд на сердечке из молочной пенки, и отхлебнул.

Доктор Новак наблюдал за мной с улыбкой на губах. Я сделал еще один глоток, и поставил чашку на место. Собравшись с мыслями, я продолжил:

– Сегодняшний сон не был похож на все предыдущие. Прежде я как будто бы проживал десятки чужих жизней, но на этот раз я… я оказался в кромешной темноте.

Доктор Новак кивнул, перекинул ногу на ногу.

– Все в порядке, Максим, – сказал он таким тоном, будто был моим старым и самым преданным другом. Затем проследил за моей реакцией, и сделал запись в блокнот, – продолжайте.

– Какое-то время я лежал на месте в полном оцепенении, прислушиваясь к любому шороху. Но стояла оглушающая тишина, как будто бы я был в вакууме. Когда я поднялся на ноги, мне пришла ужасающая мысль: что, если я ослеп и оглох или… или даже умер?

Я отхлебнул кофе, и продолжил.

– На какой-то миг у меня даже получилось последовать Вашему совету, доктор. Если бы я поддался панике, то, боюсь, никогда бы не смог выбраться оттуда. И тогда я, наконец, смог взять контроль над собой. Я выставил руки вперед, и сделал первый шаг. Пытался нащупать стену или что-то вроде того. Не знаю, сколько часов я так блуждал, но мне так и не удалось ни на что наткнуться. Я понимаю, что это был сон, доктор. Но, мне кажется, было в этом что-то еще.

– Что Вы имеете в виду?

Я неуверенно покачал головой.

– В тот миг у меня сложилось впечатление, что в этом месте отсутствовали элементарные понятия о пространстве и времени. Прежде в своих снах все было как будто бы наяву. Но здесь же я не чувствовал ни усталости, ни ощущал запахов и вкусов. Был лишь один сплошной мрак.

Новак продолжал делать записи.

Я провел тыльной стороной ладони по взмокшему лбу и продолжил.

– Шаг за шагом я продвигался вперед. По-прежнему ничего. Я не слышал даже собственного дыхания. В конце концов, я припал на колени, и схватился за лицо. Меня захлестнула волна неописуемого ужаса и…

Я прервался, покачав головой из стороны в сторону. Залпом допил остатки кофе, и силой поставил чашку на столик. Новак перестал писать, и подался вперед.

– Все хорошо, Максим. Что было дальше?

– Я попытался нащупать глаза, но на их месте оказались лишь две зияющих дыры. Тогда я упал навзничь, и буквально завопил от дикого ужаса. Но я не услышал даже собственного крика… И спустя мгновение понял, что на месте рта у меня лишь гладкая поверхность. Я вскочил на ноги, и сорвался с места. Прошло, наверное, всего пару секунд, а, быть может, и целая вечность прежде чем я уткнулся в какое-то препятствие.

Нащупав дверную ручку, я переждал мгновение, а затем отпер дверь. И в следующий миг моему взору предстал ослепительный солнечный свет. Я сделал шаг вперед, прикрывая лицо руками, а затем откуда-то издалека раздался женский крик, и я проснулся.

Максим остановился. Обхватил себя руками, и начал раскачиваться взад-вперед. У него был совершенно безумный взгляд.

Доктор Новак отложил блокнот в сторону, и взял пациента за руки.

– Мы со всем справимся, не волнуйтесь.

О Космосе, Вселенной и Вообще

Раздался первый звонок.

Я поправил бейджик на пиджаке: Доктор Алексей Крамер, ксенобиолог и специалист по репродуктивной адаптации. Звучало гордо, не спорю, но на деле я всего лишь один из тысячи ученых, пытающихся исправить ошибки наших предков.

Зал быстро заполнялся.

К этому часу уже прибыли делегации с Марса, Астариса и дальних колоний сектора Тигра.

Раздался второй звонок.

Рядом со мной присел коренастый мужчина в черной форме с эмблемой марсианской администрации. Он протянул мне руку.

– Профессор Араакс, – представился он. – Марс, отдел демографии.

– Доктор Крамер, – я пожал его крепкую ладонь. – Старая Земля. Точнее... то, что от неё осталось.

– Сочувствую, – Араакс нахмурился. – Я был на Земле двадцать лет назад. Если точнее - в карантинной зоне на севере. Видел, что там творится.

– И как Вам?

– Лучше бы не видел, – он отвел взгляд. – Сплошные руины.

Я кивнул.

Раздался третий звонок.

Конференция начиналась.

Члены Президиума заняли свои места: представители Совета Колоний, Верховный координатор Талаоса, наблюдатели от негуманоидных рас. Да-да, мы больше не одни во вселенной. Оказалось, что разумная жизнь существует, и она с большим интересом наблюдает за нашими попытками уничтожить самих себя.

Первый докладчик, седой профессор с переферии Альфы Центавра, поднялся на трибуну.

– Уважаемые коллеги, – он поправил микрофон, – мы собрались здесь, чтобы обсудить три взаимосвязанные проблемы. Первая: катастрофическое падение рождаемости в колониях. Вторая: продолжающееся загрязнение Старой Земли, которое делает её непригодной для жизни и создает угрозу для всей системы. И третья, самая опасная: наращивание ядерных арсеналов у некоторых колоний. Мы уже уничтожили одну планету, наш общий дом... Неужели истории суждено повториться из-за нашей собственной глупости?

Зал загудел.

На большом экране появилась голограмма Старой Земли, на которую было больно смотреть.

Это был серый шар, покрытый трещинами.

– Двадцать миллиардов погибших, – продолжил профессор. – Сто лет назад. И до сих пор мы не можем остановить процесс. Радиация распространяется, атмосфера деградирует. Если мы не найдем решение, то через двести лет Земля станет полностью мертвой. И это ударит по всем колониям, поверьте мне. Придется перестраивать транспортные маршруты... да и чего греха таить, падение Земли скажется на моральном духе всего человееческого рода. Только представьте заголовок в Межгалактическом Ежедневнике: Колыбель Человечества окончательно пала. Представляете, как это ударит по нашему авторитету?

Я поднял руку. Профессор кивнул мне.

– Доктор Алексей Крамер, Старая Земля.

– Спасибо, – я встал, поправил очки, – я хочу напомнить уважаемому собранию, что проблема рождаемости и загрязнения окружающей среды связаны напрямую. Мы теряем людей не только из-за радиации, но и из-за психологического фактора. Люди не хотят рожать в мире, который умирает. В колониях то же самое: страх перед будущим, нестабильность, постоянная угроза войны. Никто не хочет приносить детей в мир, который может взорваться в любой момент, неужели это непонятно?

– И что Вы предлагаете? – раздался голос из зала. – Запретить ядерное оружие? Мы уже пробовали.

– Нет, – я покачал головой. – Я предлагаю создать единый центр по восстановлению экосистем. Я знаю, что сегодня здесь собралось много специалистов по терраформированию, будет интересно услышать их мнение по этому поводу. Мы можем вернуть Землю к жизни. У нас есть технологии, есть опыт колонизации Марса, Талаоса и десятка других планет. Так почему же мы не используем их для родной планеты?

Тишина.

В дальнем конца зала кто-то засмеялся.

– Доктор Крамер, – подал голос представитель Астариса, грузный мужчина с покрасневшим лицом. – Вы понимаете, сколько это стоит? Мы едва сводим концы с концами! Колонии голодают, рождаемость падает, а вы предлагаете вложить триллионы в мертвую планету?

– Мертвую? – От злости я сжал кулаки. – Это наш дом! А мы бросили его! И теперь удивляемся, почему наши дети рождаются больными… или почему же среди взрослых так сильно вырос процент больных с психическими заболеваниями, включая тяжелые депрессии... А ведь ответ на поверхности… Да потому что мы потеряли свои корни!

– Красивые слова, – вмешался Араакс. – Но у нас нет времени на поэзию. У нас есть конкретная угроза: колония Новая Сибирь на прошлой неделе провела испытания ядерной бомбы. Неофициально, конечно. Они говорят, что это для защиты от «внешних угроз». Но мы-то с вами все прекрасно знаем, что это значит.

Зал взорвался криками.

Марсианская делегация требовала срочного наложения санкций на Новую Сибирь, а посол с Эбиториуса и вовсе призвал членов Совета Безопасности начинать разрабатывать план военного вмешательста и свержения действующей власти новосибирцев.

Я опустился на свое место и закрыл лицо руками.

– Видите? – Араакс пожал плечами. – Вот поэтому мы и не можем ничего решить. Каждый тянет одеяло на себя, в то время как Земля... Земля просто умирает, и всем плевать.

– Мне не плевать, – ответил я.

– Знаю, – он вздохнул. – Поэтому Вы и здесь, но одному человеку исправить эту ситуацию не по силам.

Конечно, я был согласен с ним.

Но это не значило, что я должен сдаться и ничего не делать.

Я посмотрел на голограмму Земли. Где-то там, под слоем пепла, остался город, в котором я родился и вырос.

Мой дом.

– А что, если объединить усилия? – я снова поднял руку.

Члены Президиума посмотрели на меня с удивлением.

– Мы говорим о трех проблемах, – продолжил я. – Но на самом деле это одна большая проблема. Мы потеряли связь друг с другом и разучились думать о будущем. Каждая колония живет сегодняшним днем и исключительно своими интересами. А Земля станет символом объединения. Если мы сможем вернуть её к жизни, мы вернем веру в самих себя и счастливое будущее. И тогда, поверьте мне, никто не захочет воевать, потому что у всех будет общая цель.

– Утопия, – фыркнул представитель одной из колоний сектора Тигра.

– Возможно, так и есть – я не отвел взгляда, – но у нас нет другого выхода. Либо мы объединяемся и спасаем Землю, либо... что ж... либо мы продолжаем грызться, пока окончательно не уничтожим друг друга.

В зале повисла тишина.

Многие делегаты кивали в знак согласия.

– Предлагаю создать рабочий комитет с участием всех колоний, – сказал я, – прямо здесь, на Талаосе. Мы разработаем план восстановления Земли. Конечно, это займет уйму времени и ресурсов, никто этого и не отрицает, но это наш единственный путь, если вы действительно заинтересованы в процветании рода человеческого.

– А если Новая Сибирь откажется? – Спросил Араакс.

– В таком случае найдем другой способ уговорить их сотрудничать. Поверьте, это в их же интересах.

Я сел.

Сердце бешено колотилось.

Я не знал, поддержит ли меня большинство.

Но я точно знал, что должен был выговориться.

Президиум объявил перерыв.

Делегаты потянулись к выходу, обсуждая мое предложение.

Араакс хлопнул меня по плечу.

– Ну, доктор, Вы либо гений, либо безумец.

– И то, и другое, – улыбнулся я. – Как и все мы.

***

Делегаты рьяно спорили в коридорах. Как я и думал - прийти к общему знаменателю по поводу Земли будет невероятно сложно.

Раздался первый звонок.

В центре зала возвышалась статуя. Я видел её и раньше, но только сейчас подошел ближе. Темный базальт, грубая работа. Это был пожилой мужчина в пиджаке, державший в одной руке маленькую сферу - модель Земли, а в другой - тонкий росток. На постаменте было выбито: «Академик Лев Ковалев. 2071–2166. Он учил нас помнить Землю живой».

Я остановился.

– Ковалев, – сказал Араакс, вставав рядом. – Тот самый?

– Тот самый, – кивнул я. – Он умер за год до моего рождения. Но его книги стояли у отца на полке. Я вырос на них.

– Я читал его статью о биосфере, – Араакс поморщился. – Честно говоря, мало что понял. Слишком много поэзии для научной работы.

– Он и был немного поэтом, – я сделал глоток. Кофе уже остыл. – Он говорил, что планета не умирает, пока есть те, кто готов поддерживать её жизнь. Ковалев возлагал на человека обязанность следить за Землей, делать её лучше. Интересно, что бы он подумал, увидев, во что мы её превратили?

Раздался второй звонок.

Мы постояли ещё немного. Мимо прошли делегаты с Астариса, громко обсуждая санкции.

– Вы хотите продолжить его дело? – спросил Араакс.

– Я хочу, чтобы его дело перестало быть делом одиночек, – ответил я.

– Хороший ответ, – Араакс улыбнулся.

Я допил кофе, и бросил стаканчик в мусорку.

– Ну что, доктор, – сказал он, – сейчас начнется настоящее представление. Первые доклады были только разминкой.

– Похоже на то, – ответил я.

Раздался третий звонок.

***

Зал снова заполнился. Члены Президиума заняли свои места. Верховный координатор Талаоса поднял руку, и шум стих.

– Мы выслушали предложение доктора Крамера, – произнес он. – Слово предоставляется тем, кто записался для ответа.

Первой на трибуну поднялась седовласая женщина. На её бейджике было написано: «Доктор Мара Вега. Писатель, профессор психологии. Атлант».

– Уважаемые коллеги, – она взяла слово, – я не эколог и не инженер. Я пишу книги о том, как разумные существа переживают катастрофы и как эти события сказывают на их психологическом состоянии. И я скажу вам то, что редко говорят на таких собраниях: доктор Крамер абсолютно прав. Мы потеряли общий образ будущего. Мы больше не рассказываем друг другу истории, ради которых стоит жить.

В зале кто-то хмыкнул.

– Вы предлагаете сказки? – раздался голос с места.

– Нет, – Вега повернулась к говорившему. – Пока у человечества нет общей мечты, никакие миллиарды не помогут. Вы можете построить тысячу куполов на Земле, но если люди не поверят, что там их настоящий дом, они останутся чужими на любой планете.

Она сошла с трибуны. Араакс прошептал:

– Красиво говорит, но я не понял, что она предлагает конкретно.

Я промолчал, но в душе был благодарен профессору Веге за её поддержку.

Следующим выступил грузный мужчина с Талаоса. Ингрид Бергис, доктор технических наук, инженер.

– Я буду краток, – сказал он. – Полное восстановление Земли невозможно. По крайней мере, на нашем веку. Атмосфера деградировала слишком сильно, но так называемая "очаговая реставрация" всё ещё возможна. Мы можем начать с очистки мирового океана, что даст нам плацдарм для дальнейших действий.

– Сколько это будет стоить? – спросил представитель Астариса.

– Меньше, чем одна война, – ответил Бергис. – Если, конечно, вы готовы считать войну дорогой.

Зал загудел.

Поднялся экономист с Марса, худой мужчина в строгом костюме.

– Рэйн Костес, – представился он. – Я всё тащтельно посчитал. Если все колонии сократят военный бюджет хотя бы на пять процентов, то мы сможем финансировать пилотный проект по восстановлению Земли под названием «Рассвет» без ущерба для экономики.

– Вы предлагаете нам разоружиться перед лицом угрозы? – Араакс поднялся с места. Он выгляделся совершенно разъяренным.

– Понимаю Ваши опасения, – кивнул Костес, – именно поэтому я предлагаю колониям провести взаимные инспекции ядерных объектов.

– Инспекции? – Араакс усмехнулся. – Вы хотите пустить чужаков на наши объекты?!

– Мы уже стали чужаками друг для друга? – я вмешался, – прости, Араакс, но я не могу поверить, что ты не видишь сути проблемы. Ты называешь людей, да, с другой колонии, но всё же, точно таких же людей, как и ты, чужаками? Космос и так самое недружелюбное место для человека, какое мы только можем себе представить. Вернуться на Землю - величайшая привилегия. Вспомни, не ты ли час назад говорил мне: "Каждый тянет одеяло на себя и поэтому мы не можем договориться"? Но как пришло время действовать, ты и сам не хочешь ничего предпринять! Если мы не готовы идти на риск, то... да, боюсь, мы обречены.

Араакс выглядел недовольным тем, что я его осек, но ничего не ответил, и молча сел.

Следующим поднялся наблюдатель от негуманоидных рас. Высокий, не меньше трех метров ростом, чешуя вместо кожи. Его имя транслировалось через переводчик как Та’вриал. Он говорил чрезвычайно медленно, делая паузы едва ли не после каждого слова.

– Мы внимательно слушали вас, – произнес Та’вриал. – И видим знакомую картину. Наша раса тоже когда-то потеряла родной мир. Мы так и не смогли спасти его. Вместого этого - заселяли дальние колонии, как вы сейчас и делаете. И почти потеряли себя, потому что забыли, откуда пришли. Ваша родная планета - это ваше детство, и если вы откажетесь от него, вы откажетесь от самих себя.

Он замолчал.

В зале стало тихо.

– Мы готовы предоставить нейтральных наблюдателей, – продолжил Та’вриал. – для проведения взаимных инспекций ядерных объектов.

Кто-то в зале хотел возразить, но Та’вриал остановил его жестом.

– Можете не беспокоиться, мы не будем красть ваши ядерные технологии. Наш народ не пользуется ими уже несколько столетий, потому что мы нашли их невероятно устаревшими и нецелесообразными в современном мире. Мы ничего от вас не требуем, но можем поделиться технологиями очистки атмосферы... только в том случае, если вы докажете, что способны договориться между собой.

– А если мы не сможем этого сделать? – спросил Араакс.

– Тогда мы будем наблюдать, как еще одна разумная раса уничтожает себя, – ответил Та’вриал, – а Вселенная медленно деградирует. Нет более печального зрелища.

Обсуждение длилось три часа. Несколько делегатов предлагали вообще отказаться от Земли и вложить все средства в развитие колоний. Другие настаивали, что без военной силы никакие договоры не сработают.

Я сидел и слушал. Араакс постоянно делал пометки на планшете.

К вечеру Верховный координатор Талаоса поднялся и объявил:

– Мы не достигли полного согласия, но заметно продвинулись по нескольким отдельным пунктам.

На экране появился текст "Талаосского протокола".

Первый пункт: создать постоянный рабочий комитет с участием всех колоний, включая Новую Сибирь. Без права вето. У каждого члена равные голоса.

Второй пункт: немедленный мораторий на испытания ядерного оружия. Срок - десять лет с возможностью продления.

Третий пункт: пилотный проект «Рассвет» в северной карантинной зоне Земли.

Четвертый пункт: фонд восстановления. Каждая колония вносит пять процентов от своего военного бюджета.

Пятый пункт: программа «Право на будущее». Поддержка семей, доступное жилье, психологическая помощь, защита материнства. Во всех колониях.

По залу покатились редкие аплодисменты.

Я сидел, не веря в происходящее... Всё это казалось каким-то чересчур уж сладким сновидением...

Араакс вскочил с места, и направился к выходу, даже не попрощавшись со мной.

***

– Вы верите, что у нас всё получится? – спросила Мара Вега, подойдя ко мне.

– Не знаю, – честно ответил я. – Но впервые за долгое время у меня появилась надежда.

– "А мы и не замечали, как наши мечты начинали сбываться". – Кажется, Мара процитировала строчку из какой-то книги.

Я кивнул.

Талаосское солнце клонилось к горизонту.

А я стоял и смотрел в окно, думая о том, что, возможно, у человечества ещё есть один шанс.

И мы не имеем права его упустить.

Неужели опять?

Кафед вдохнул свежий предрассветный воздух и благоговейно улыбнулся. Давно он вот так просто не выбирался в лес. Он уже даже начал забывать, насколько это прекрасно. За беспробудной работой он стал все больше отдаляться от реальности. Кафед перестал заботиться о самом себе, сильно оброс и уже целую неделю ходил в одной мантии. Чего уж тут говорить о здоровом питании. На завтрак – бургеры с беконом и яичницей из «Чериоз», на обед – картошка фри и острые свиные ребрышки с соусом барбекю, а на ужин в особенно стрессовые дни он набирает номер «Сырного короля» и заказывает пиццу с нежнейшим лососем и пятерную порцию моцареллы.

Что поделать, времени на готовку совсем не остается, а энергия для мозгов и хорошего настроения нужна постоянно.

А как все-таки порой хорошо освежить мозги на свежем воздухе. Просто пройтись по тихому лесочку, наблюдая за дивными созданиями природы, и ни думать ни о чем, кроме чашки крепкого чая с горсточкой малины.

Кафед встал с пенька, подобрал корзину с собранными ягодами и отправился домой. Сидящие на ветвях деревьев птицы приветствовали его радостным щебетанием. Гордый олень отвлекся от пережевывания вкуснейшей травы, посмотрел на Кафеда, и склонился в почтительной позе.

Кафед отвечал лесным жителям лучезарной улыбкой и дружелюбными кивками.

Когда он вышел на опушку леса, солнце уже поднялось над горизонтом.

Огромный красный гигант заливал своим светом всю поляну. Кафед поморщился, ощутив приятное щекотанье на коже.

Через десять минут вдалеке уже начали прорисовываться очертания его дома.

Проходя мимо подобных сооружений, у случайного прохожего возникнет навязчивое желание миновать его как можно быстрее. Ничем не примечательная двухэтажная хибарка с покосившейся крышей, которая то и дело норовит свалиться вам на голову.

Но как бы то ни было, Кафед прожил в этом месте почти всю свою жизнь, и не желал ничего менять. Его полностью устраивало текущее положение дел. Да и непрошенные гости у него бывали достаточно редко, поэтому необходимости наводить красоту не было.

Едва он переступил порог дома, небо заволокло плотными черными тучами, и на улице хлынул ливень. Сильно похолодало.

Кафед снял ботинки, положил корзину в гостиной, и поставил чайник на плиту. Умывшись, он подбросил поленьев в камин, наполнил стакан чаем, и растянулся в полный рост на кресле-качалке. Наконец-то можно отдохнуть.

Старец с наслаждением потягивал ароматный напиток, сдобренный свежей малиной. Огонь убаюкивающе трещал в камине. Дождь мерно барабанил за окном. И Кафед, пожалуй, так бы и уснул, если бы не оглушительный стук в дверь. От этого грохота он выронил чашку из рук.

– Гребень тебя побери, – выругался Кафед, вытряхивая ягоды малины из бороды, – неужели опять?

Взмахом руки он погасил весь свет в доме, и на цыпочках подбежал к двери.

– Мистер Красински, мы знаем, что Вы здесь! Мы видели свет в окнах! – послышался женский голос, – прошу Вас, откройте дверь! Нам нужна Ваша помощь.

Кафед зажмурил веки, и стукнулся лбом о дверь.

Протяжно вздохнув, он открыл дверь.

На пороге его дома стояла молодая девушка в зеленом дождевике. За ее спиной прятался мальчик лет пяти.

Девушка благодарно поклонилась и выдавила из себя улыбку. Он обвел их презрительным взглядом и покачал головой.

– Спасибо, что…

Кафед прервал ее взмахом руки.

– Как же вы меня задолбали, даже чаю спокойно не выпить, – простонал он, и щелкнул пальцами.

Непрошенные гости так и остались на том же самом месте, а вот двухэтажная хибарка испарилась вместе с Кафедом.

Аэропорт

К. никогда не шел напрямик. Всё время ходил вокруг да около. Попытка за попыткой, которая ни к чему не приводила. И так по кругу. Он говорил себе: это может подождать, сделаю завтра, нужно ведь найти подходящий момент, который так и не наступал.

Он прибыл в аэропорт слишком рано. Или слишком поздно? Он уже не был уверен.

К. посмотрел на табло:

– Рейс 001 «Счастливое завтра» – откладывается.

– Рейс 002 «Прощение» – отменен. Пассажир не явился.

– Рейс 003 «Возвращение домой» – регистрация закрыта.

– Рейс 004 «Любовь всей жизни» – посадка. Вы опоздали на двадцать лет.

– Рейс 005 «Забвение» – задержан. Багаж слишком тяжелый.

– Рейс 006 «Второй шанс» – прибывает.

– Рейс 007 «Я всё исправлю» – отменен. Ремонт самолета невозможен.

– Рейс 008 «Сон» – вылетел без вас.

– Рейс 009 «Надежда» – потеряна в зоне выдачи багажа.

– Рейс 010 «Никогда» – всегда вовремя.

– Рейс 011 «Смысл жизни» – посадка не объявлена.

Он посмотрел на свой билет. Пункт назначения не значился. Было написано только имя, которое он уже почти не узнавал.

К. подошел к женщине у стойки регистрации.

– Простите, где мой выход?

– Какой именно?

– Ну... Мой.

– Ты должен сам его найти, тут я тебе не помощник.

Женщина опустила взгляд, сделав вид, что К. для нее не существует.

Он пошел дальше.

Стены повсюду были покрыты объявлениями: «Сдайте багаж несбывшихся обещаний», «Комната матери и ребенка для тех, кто так и не повзрослел», «Пункт обмена иллюзий на разочарования. Курс невыгодный». Он заглянул в одну из дверей. Там сидел старик и чинил крылья. Настоящие, белые, из воска и перьев.

Старик поднял на него глаза:

– Летать хотите?

– Я...эээ...

– Все хотят, – кивнул старик, – только крылья-то не для всех. Вам какие? Орлиные? Голубиные? Или, может, мотыльковые? Сгорите ведь.

– Я не знаю... Я... я просто хочу улететь отсюда.

– Всё с тобой ясно, – отмахнулся старик, – ты, милок, даже не знаешь куда тебе надо. У тебя нет цели в жизни - а это, знаешь ли, самое страшное.

И Старик снова склонился над крылом, бормоча что-то себе под нос.

К. продолжил свой путь.

За следующим поворотом он нашел кафе, которое называлось «Вчера». Здесь продавали остывший кофе. Люди сидели с чемоданами, набитыми несделанными признаниями. Рядом с ним опустился старик.

– Вы тоже ждете «Молодость»?

– Я жду «Счастливое завтра».

– Оно откладывается с позавчера. Я жду пятьдесят лет.

Громкоговоритель щелкнул.

– Пассажир, который всю жизнь обходил главное, приглашается к выходу 0. Повторяю: выход 0. Он находится за вашей спиной, но Вы никогда не оборачивались.

Он обернулся.

Там была дверь.

Над ней горело: «Иди прямо».

К. открыл дверь, и сделал шаг вперед, но коридор выгнулся, и он вновь оказался в центральном зале.

На табло горело: «Счастливое завтра» – откладывается.

Затем табло замигало, обновляясь:

«Гражданин А. Рейс 13. Признаться в трусости. Отменен. Вы сами аннулировали билет, когда не позвонили матери».

«Гражданин Л. Рейс 14. Вернуть долг. Задержан. Кредитор умер, но совесть вас гложет».

«Гражданин Н. Рейс 15. Простить себя. Регистрация закрыта. Вы опоздали на 20 лет».

К. сел на скамейку.

Женщина рядом держала билет, на котором было написано: «Он вернется».

– Вы верите, что Ваш самолет когда-нибудь вылетит?

– Уже нет. – Вздохнул К.

– И я нет, но всё равно прихожу сюда каждый день. Ведь это единственное место, где моя надежда ещё числится в расписании.

– Что с вашим рейсом?

– Пишут, «Он вернётся». Но рейс постоянно отменяют, хотя иногда и объявляют посадку, просто чтобы мы не расходились.

К. долго думал над словами этой женщины, и вдруг осознал, что это место держится на тех, кто продолжает ждать. И чем больше они ждут, тем длиннее становятся коридоры. Он мог встать и уйти... наверняка мог, ведь так?.. Но куда бы он пошел?

И это был вопрос, на который он не знал ответа.

К. продолжал бродить кругами по аэропорту.

Он не мог сказать наверняка, сколько это продолжалось. Может, пару часов, возможно, прошли годы.

Вдруг его внимание привлек мужчина с детским рюкзачком на плече. В руках у него была фотография девочки лет семи. Она смеяалась, в руках держаоа красный воздушный шарик. К. проморгался, и шарик выцвел, стал бледно-розовым.

Отец подходил к людям и спрашивал:

– Простите, вы не знаете, как попасть на рейс к моей дочери? Обещали, что вылет сгеодня, но почему-то отменили...

Люди отводили глаза.

– Как попасть на рейс к моей дочери?! – Прокричал мужчина, – мне бы только на минутку...

Он подбежал к стойке регистрации, и протянул билет.

– Какой выход? – Спросил он.

– Такого рейса не существует.

– Существует! – Ответил мужчина, по его щекам текли слезы, – я знаю это!

– Рейсы к умершим не обслуживаются. Обратные не предусмотрены. В одну сторону - только по особому разрешению.

– У меня есть разрешение, – сказал он и показал фотографию. – Вот! Это она! Её зовут Машенька! Она любила клубнику и боялась грозы... Я не пришел, когда она болела, потому что был занят на работе... Дайте мне билет. Я заплачу!

– Чем?

– Жизнью.

– Жизнь к перевозке не принимается. Вы думаете, если умрете, то попадете к ней? Вовсе нет. Вы окажетесь в пустой комнате вашей дочери, будете сидеть у кровати, на которой она умирала без вашей поддержки. Ведь вас не было рядом и она никогда не услышала «я здесь, всё будет хорошо». И Вы будете сидеть там вечно.

Табло обновилось: «Рейс 12. К дочери. Посадка окончена 12 лет назад. Выход закрыт.».

Мужчина упал на колени.

– Да, я не успел, – взревел. – Но сейчас же я здесь и хочу всё исправить! Разве этого мало?!

К. больше не мог на это смотреть.

Он направился к стойке, где сдавали в багаж чужие обещания. Над ней висела табличка: «Прием чужих обещаний. Срочные - вне очереди. Неисполненные - в общий отсек. Просроченные - на утилизацию». И ниже, мелким шрифтом, написали от руки: «Свои не принимаем, свои носите сами». Очередь была огромная. И каждый что-то нибудь, да держал в руках: коробки, письма со словами «позвоню», «приеду», «не забуду», «люблю», «прощу». Слова шевелились в конвертах, то и дело наровясь вылезти наружу.

Пришел черед женщины, держащей в руках табличку с надписью «Любовь». Она дала обещание: «Я вернусь к тебе, слышишь? Только дождись». Приемщица, существо неопределенного пола, взвесила его на весах и сказала:

– Тридцать лет просрочки. Обещаньице чрезвычайно хрупкое и совершенно точно не подлежит реализации. Подпишите здесь и здесь, дескать, претензий не имеете.

Женщина тут же подписала. Она выглядела такой счастливой, будто с её плеч, наконец, исчезла непомерная ноша.

Через секунду она стала таять на глазах, сделала почти невесомой.

А потом исчезла насовсем.

Табличка «Любовь» звякнула, упав на пол.

К. смотрел на это и думал: «А я? Я тоже хочу! У меня нет сил нести это бремя».

Он подошел ближе.

В руках у него ничего не было, но он прекрасно знал, чьи обещания он нес. Мама как-то сказала: «Я всегда буду рядом». И умерла, когда ему было девять. Отец говорил: «Я вернусь с работы, и мы поговорим». Но он так и не вернулся. Вообще. Любовь всей его жизни говорила: «Ты у меня один, я буду любить тебя вечно». а сама через год ушла к другому. Друг говорил: «Ты всегда можешь на меня рассчитывать». Но он даже не перезвонил, когда Кю впервые в жизни попросил его о помощи в трудную минуту. Бог говорил: «Я тебя не оставлю, сын мой». Но, видимо, у Бога тоже были другие рейсы, и куда более важные, чем рейс К.

А, быть может, Бог пользовался другими авиалиниями, как знать.

К. нес это бремя годами.

И вот, наконец, пришел его черед.

Приемщица обратилась к нему:

– Документы имеются?

– Какие ещё документы? – Нахмурился К.

– Доверенность от того, кто обещал, заверенная нотариально. Иначе не можем.

К. захлопал глазами.

– Но они мне обещали, – возмутился он. – Устно... Зачем же им заверять нотариально...

– Устные обещания к перевозке не принимаются, – протараторила приемщица, – только письменные и только с согласия владельца. Владелец должен лично подтвердить, что действительно обещал и не исполнил.

– Они умерли, – сказал он. – Вернее, не все, но... Они просто исчезли из моей жизни. Навсегда...

– Тогда оставьте заявление. Мы рассмотрим его в порядке общей очереди.

– Какой ещё очереди? – Он оглянулся по сторонам, – я уже её отстоял...

– Очередь – это вся Ваша жизнь. Можете подождать вон там, в креслах. Они мягкие, очень удобные, да ещё и с подогревом.

К. стоял и смотрел, как на ленте транспортера ехали чужие обещания.

Вот плывет «Я всё исправлю», в клетке, потому что оно кусается. Сразу за ним: «Я буду ждать» в банке с формалином, потому что оно давно умерло, но всё ещё делает вид, что живо. А вот «Я тебя никогда не оставлю» без упаковки, всё в синяках и ссадинах. И, конечно, «Я вырасту и вернусь» в маленьком гробике, обитом бархатом.

Лента уносила их в темный проем, и оттуда было слышно, как они падают, падают, падают, падают, падают... бесконечно, как в бездонный колодец.

– А если я сдам свои? – спросил он вдруг. – Свои обещания? Те, что я давал другим.

Приемщица посмотрела на него, как на дурака.

– Свои? – переспросила она. – Вы читали, что написано у входа?! Свои не принимаются!

– Всегда есть исключения из правил. – Возразил К.

Приемщица закатила глаза.

– Ну ладно, – протянула она, – так уж и быть. Свои можно только в обмен на чужие. Круговорот обещаний в природе, знаете ли. Вы сдаете свои, а взамен получаете чужие, и несете их до конца жизни. Ну, или, пока не научитесь говорить «нет» и не обещать вовсе. Но я бы Вам не советовала...

– Но я не хочу чужих, – К. рассердился, – я и так устал...

– Все устали, – сказала она. – А Вы думали, будет легко? Обещание – это долг.

– Тогда что же мне делать? – спросил он.

– Иди своим путем, – сказала она. – Через «не могу», иначе так и будешь ходить вокруг да около.

Он повернулся.

На табло светилось: «Рейс 001. Счастливое завтра. Откладывается. Причина: вы всё ещё здесь».

Он вновь подошел к стойке регистрации.

– Послушайте, – сказал К., – я хочу улететь отсюда, куда угодно. Дайте мне билет.

– Ваш рейс откладывается, – сказала она механически. – Ожидайте.

– Но сколько ещё можно ждать? Я и так жду всю жизнь! – Вспылил К.

– Вы не один такой и нечего тут орать!

К. замахнулся, чтобы ударить по стеклу, но рука прошла сквозь.

Женщина даже не моргнула.

– Агрессия не поможет, – сказала она.

К. лишь отмахнулся, и пошел прочь, куда глаза глядят.

Он подсел на скамейку к женщине с табличкой «Он вернется». Она уже не плакала, а просто смотрела в одну точку.

– Знаете, – сказал ей К., – я, кажется, всё понял. Мы никуда не улетим, потому что мы и не собирались. Мы только делали вид, что хотим. Ведь мы боимся, что если полетим, то придется что-то менять... А это... самое сложное... Мы хотели, чтобы всё сделали за нас... Но оно так не работает...

Женщина кивнула.

– Да, – сказала она. – А теперь уже поздно. Мой рейс отменили навсегда.

И тут табло погасло.

Аэропорт погрузился в темноту.

Только где-то далеко, в самом конце коридора, мерцал одинокий огонек. По залу прокатился голос старика с крыльями:

– Напрямик, слышишь? Напрямик через тьму, иначе так и будешь ждать свой рейс вечность.

К. поднялся. Одинокий огонек был единственным ориентиром.

Он сделал первый шаг, в никуда.

И в этот момент он почувствовал, что пол уходит из-под ног.

Он падал.

Или летел?

Погодите-ка, что это у него за спиной? Крылья?

Он не был уверен.

А впрочем, это было неважно.

И это всё?

Максим стоял напротив кирпичного двухэтажного дома. Того самого, в котором он провел всё свое детство. С этим местом у юноши было связано очень много светлых воспоминаний. Как он играл с братом и друзьями в футбол, в казаки-разбойники, а после этого, вечером, они сидели у костра, жаря сосиски, и рассказывая друг другу страшные истории. Или как Максим в первый раз поехал на велосипеде и рухнул в куст с крапивой. У него жгло ладони и коленки, но он смеялся, лежа на спине. Ведь он наконец прокатился на своем собственном велосипеде, о чем мечтал долгие годы. И плевать, что он упал. Первый блин всегда комом.

И спустя годы Максим Владимирович вернулся в этот дом. Только теперь он пришёл на свои похороны.

***

Гостиная потихоньку наполнялась людьми. Здесь была Галина Васильевна, первая учительница Макса. В меру строгая, но всегда умела найти подход к любому ребенку. Он будет помнить о ней только хорошее. Здесь же стояла Настя, его первая любовь. Разумеется, как это и положено, любовь неразделенная. Впрочем, он забыл о ней еще после начальной школы, поэтому и не сильно грустил.

«Зачем ты здесь?» – Хотел спросить Максим, но слова застряли в горле.

Несмотря ни на что… Ему было приятно, что Настя пришла на его похороны.

Комнату постепенно обволакивало густой пеленой тумана.

Каждый шаг давался Максиму всё труднее. Ноги утопали в вязкой невидимой трясине, а тела людей размывались, словно растворяясь в тумане.

В углу стоял брат. Он что-то шептал Вике, пытался ее успокоить. Девушка была во всем черном, по ее щекам текли слезы. Максим вдруг вспомнил детство в деревне. Как они вместе с друзьями и братом играли в «Клад». Команды закапывают по паре вещиц в неизвестном месте, и пытаются отыскать их друг у друга. Он помнил свою радость, когда они с братом отыскали позолоченный значок в виде дракона. В тот день они выиграли. Он будет помнить счастливую улыбку брата вечно.

Теперь этот значок украшал пиджак, который брат надел на похороны Максима.

Максим снова попытался шагнуть вперед, но ноги отказались повиноваться. Он чувствовал, как его сознание вязнет в тумане, как его самого постепенно затягивает в липкую серую мглу.

В его глазах заискрились звезды. Он начал терять зрение.

Вдруг дверь скрипнула, и вошел человек в длинном черном пальто. Он выглядел почти так же, как Максим. Почти. Черты лица были размыты, словно стерты чьей-то грубой рукой. Гость медленно оглядел комнату, задержавшись на брате, на Насте, Вике, на Галине Васильевне и остальных. Его взгляд остановился на Максиме.

– Пора, – Произнес он.

Максим больше не мог видеть. Он уснул долгим сном без сновидений.

Натиск общества

В автобусе Максим чувствовал себя не в своей тарелке. Время было раннее, все спешили на работу. А посему транспорт был забит под завязку. А он просто ненавидел большие скопления людей. Наверное, его нельзя было назвать совсем уж асоциальным человеком. Но походу в боулинг с некими «друзьями» он всегда предпочтет чтение книги на диване.

Максим Владимирович успел занять место у окна. Через пару минут к нему подсел грузный мужчина немногим за шестьдесят.

От незнакомца дурно пахло.

Это была мерзкая смесь лука с протухшей селедкой.

Максу сделалось дурно от этого смрада, но выходить было еще слишком рано.

С каждой остановкой автобус только пополнялся. В проходах транспорта было уже невозможно развернуться. Складывалось ощущение, что у всех пассажиров один пункт назначения. Из автобуса вовсе никто не выходил.

Только заходили.

Максим достал книгу. Одну из его любимых – «Трое в лодке, не считая собаки» Джерома Клапки Джерома. Но в автобусе стоял такой гвалт, что сосредоточиться было просто невозможно.

Молодой человек прочитал половину страницы и захлопнул книгу. Да с такой силой, что дама, сидящая впереди, обернулась.

– Не шумите, – цыкнула незнакомка, – покой и тишина – основа здорового общества. Уважайте окружающих.

– Но я не…

– Замолчите! – Слово взяла бабушка, вцепившаяся в перила.

Она нависла прямо над любителем протухшей селедки. Мужчина совершенно омерзительным образом хрустел гнилым яблоком и скалился, наслаждаясь экзекуцией Максима.

– И как Вам еще хватает наглости раскрывать рот? Удобно Вам, наверное? Сидите в тепле и уюте, пока несчастная старушка вроде меня борется за свое существование?! Здесь, в грязном страшном проходе автобуса?!

– Но я…

– Заткни пасть! – Взвизгнула старушка. И раскраснелась.

Ее глаза сделались совсем безумными. Бабушка оголила ряд немногочисленных гнилых зубов, и подалась вперед.

– Когда последний лист упадет с дерева, когда в мире не останется ни единой птицы или зверька, когда каждый человек поймет, для чего он живет на этом свете, только тогда у нас появится шанс на спасение.

Старушка договорила фразу и ехидно захихикала.

Любитель селедки и дама, сидящая впереди, присоединились.

Вскоре над Максом смеялся весь автобус.

Не выдержав, он вскочил с места. Расталкивая пассажиров, и слушая в свой адрес отборную ругань, молодой человек кое-как добрался до водителя.

– Остановите здесь! – Крикнул Максим Владимирович.

И выбежал на улицу.

Принц и принцесса

В центре главного зала, перед полотном, занимавшим всю стену, стоял молодой человек. Он был высок, строен, облачен в богато украшенный камзол из дорогих тканей. Это был принц Тедеос Морнакс, наследник Оварийской Империи.

Он долго рассматривал картину, которая называлась «Пожиратель Звезд». На ней были изображены невообразимые формы жизни, выползающие из черной пустоты, пожирающие светила и оставляющие за собой пустоту. Родители с самого детства рассказывали страшилки о злобной расе Пожирателей. Но хуже всего, когда ты вырастаешь и начинаешь понимать, что в каждой сказке есть доля правды.

Тедеос смотрел на картину уже минут десять. Официанты в белых одеждах бесшумно сновали вокруг, сервируя длинный стол, стоящий поодаль, в тени огромных колонн. Они расставляли хрустальные графины с вином, экзотические фрукты с Оварии и блюда, источающие пряный аромат. Стол был накрыт на двадцать персон, но пока в зале находилось не больше десятка.

Отец Тедеоса, император Наленс, умирал.

И империя, которую он оставит сыну, трещала по швам.

Торговые пути, некогда приносившие золото, теперь были перерезаны войной. Отец послал Тедеоса заключить столь важный союз...

– Вы находите это изображение точным? – раздался голос за его спиной.

Тедеос обернулся.

Перед ним стояла девушка.

Она была невероятно красива.

Тедеос почувствовал, как в горле пересохло. Он, конечно, привык к дипломатическим приемам и напускной лести, но... перед лицом этой девушки... он вдруг ощутил себя неуклюжим юнцом, впервые попавшим на бал.

– Я, – Тедеос Морнакс запнулся, проклиная свою нерешительность. – Я нахожу это устрашающим. И, к сожалению, правдивым.

Девушка улыбнулась.

– Правдивым, – повторила она, склонив голову набок. – Да. Пожиратели не оставляют места для интерпретаций. Ведь смерть, знаете ли, совершенно неизбежна, что не предпринимай.

Тедеос не ожидал от нее услышать нечто подобное.

– Вы, кажется, восхищаетесь техникой мазка? – Продолжила она. – Или Вас пугает сюжет?

– Скорее второе, – признался принц, чувствуя, как краснеют его щеки. И он терпеть этого не мог... Тедеос Морнакс, наследник престола, стоял и мямлил, как школьник. – Мой отец говорил, что всякое подлинное искусство отражает нашу реальность, и если смотреть на это зеркало слишком долго, можно увидеть собственное поражение.

– Ваш отец – мудрый правитель, – заметила девушка. Она сделала шаг ближе. – Но иногда, чтобы избежать поражения, нужно разбить зеркало. Или найти того, кто поможет тебе это сделать.

– Простите, – Тедеос попытался взять себя в руки. – Мы не представлены. Я...

– Я знаю, кто вы, принц Морнакс, – перебила она. – Ваш камзол выдает вас. Герб Оварии - золотой лев, разрывающий сеть. Символично, не правда ли? Ведь это сеть торговых путей, которая сейчас рвется.

– А Вы... – начал он.

– Флора Респер. – Ответила она.

Точно.

Дом Респеров, один из самых влиятельных и богатых домов создвездия Тигра. Их флот считался непобедимым уже несколько столетий.

– Принцесса Респер, – Тедеос отвесил легкий поклон. – Для меня честь познакомиться с Вами. Хотя, признаться, я не ожидал увидеть здесь кого-то из Вашего круга.

– Взаимно, – Флора чуть приподняла бровь. – Я думала, что Овария сейчас занята внутренними проблемами. Или, быть может, подсчетом убытков?

– Мы ищем пути их минимизировать. – Ответил он, стараясь не повышать голоса.

– И как успехи? – она снова улыбнулась. – Я слышала, что Ваш флот потерял три транспортника с зерном в секторе Х-7.

Тедеос замер.

Эта информация была конфиденциальной. Как она узнала? Впрочем, Респер всегда славились своей разведкой.

– Это временные трудности, – отмахнулся он. – Мы контролируем ситуацию.

– Мы все контролируем ситуацию, пока она не выйдет из-под контроля, – парировала Флора. – Не так ли, Ваше Высочество?

Повисла неловкая пауза.

Впрочем... Флора была права, и это его бесило.

– Простите, – вдруг сказала Флора. – Это было бестактно с моей стороны. Но мне нужно понять, могу ли я доверять людям, с которым собираюсь разделить хлеб. И я знаю, зачем Вы здесь, принц Морнакс. Ваш отец умирает, а империя переживает сильнейший экономический кризис. Вам нужен сильный союзник, иначе Пожирател...

Тедеос прервал её:

– А Вы зачем здесь? Респер всегда гордились своей независимостью. Зачем Сам союз с умирающей империей?

– Потому что Пожирателям наплевать, кто независим, а кто нет, – ответила Флора. – Они не различают цвета кожи, форму ушей или количество нулей на банковских счетах. Они сожрут всех: и вас, и нас. Мы можем воевать друг с другом за ресурсы, пока они не придут и не заберут все, а можем попробовать остановить их вместе.

– Это смелое заявление, – сказал Тедеос.

– Это единственное логичное заявление, – поправила его Флора. – Чтобы сохранить свою индивидуальность, нужно объединиться с тем, кто тебе не нравится.

Тедеос вновь отвел взгляд к картине.

– И Вы готовы на это? – спросил он. – На союз с теми, кого Ваши пропагандисты называют «варварами»?

– Я готова рассмотреть это предложение, – квинула Флора. – Если условия будут приемлемыми, и если мы сможем доверять друг другу.

– Доверие строится годами, – заметил Тедеос.

– И разрушается за секунды, – Флора пожала плечами.

В этот момент к ним подошла официантка - андроид высшего класса, обслуживающий дипломатические миссии. На её лице застыла вежливая улыбка, от которой Тедеосу было не по себе. Он терпеть не мог андроидов. Слава Богу, что отец ещё пару лет назад ввел запрет на создание этих железяк...

– Ваше Ввысочество, – обратилась она к Тедеосу, затем перевела взгляд на Флору. – Ваше Высочество. Ужин подан, гости ожидают.

Тедеос поежился.

– Да-да, ясно, – Раздраженно сказал он, отступая на шаг. – Сейчас придем.

Флора кивнула официантке и посмотрела на Тедеоса.

– А Вы не жалуете андроидов, не так ли?

– А за что их жаловать? – Скривился Тедеос, – Отбирают работу у людей... Эти их притворные ухмылочки... Они не ведают страха, лишены совести. Ты никогда не знаешь, что для них значишь и чего от них ожидать. Сегодня они тебе кланятся и приносят завтрак в постель, а завтра воткнут нож в спину.

– Прям как люди. – Хихикнула Флора.

Тедеос был ошарашен её ответом.

Он знал, что она права, и это разозлило его ещё сильнее.

– Что ж, – сказала она. – Похоже, момент истины настал. Не разочаруйте меня, принц.

Они направились к столу.

Со всех сторон подходили высокопоставленные лица: короли в тяжелых мантиях, послы в экзотических одеждах, принцы и принцессы с разных уголков Вселенной.

Места за столом были распределены строго в соответствии с иерархией.

Тедеос и Флора оказались рядом.

Верховный канцлер поднял бокал.

– Друзья, – начал он, взяв в руки микрофон, – сегодня мы собрались здесь, чтобы говорить о войне, которая угрожает уничтожить всё, что мы любим. Пожиратели не знают пощады.

Он сделал паузу, оглядывая собравшихся.

– Но мы не должны позволить страху сломить нас. Мы должны объединиться, забыв о старых обидах! Я знаю, что это нелегко. И сегодня мы начинаем этот путь. Давайте же поднимем бокалы за наш будущий союз!

– За союз! – хором ответили присутствующие.

Тедеос поднял бокал, и посмотрел на Флору.

Их взгляды встретились на один миг.

Но он знал и без слов, о чем она хотела спросить.

"Ты готов?"

Тедеос Морнакс кивнул.

Касиополис

«…И все-таки я добрый. Право слово, это никому не нужно, но я добрый. Это уже что-то, не правда ли?» - Стабс

I

Я живу в Касиополисе. Дождь здесь никогда не прекращается.

Меня зовут Стабс. Я тружусь в Главнейшей Правительственной Корпорации уже двенадцатый год. Моя фамилия давно стерлась с таблички у старого металлического шкафа, виднелось только две последних буквы. Но я не предавал этому большого значения. Я не требовал замены – таблички меняются, люди остаются.

В архиве числюсь как младший клерк третьего канцелярского класса Отдела внутренних запросов, секция девятая, сектор второй.

Получаю сущие гроши. Это даже зарплатой назвать смешно. Я не могу позволить себе питаться хотя бы дважды в день. Хотя, если бы я меньше кормил бездомных животных… может быть тогда.... Да, бездомные собаки и кошки – моя слабость. Я их кормлю, потому что кто-то должен. Иначе они погибнут. А этого я никак не могу допустить. Если уж никто в Касиополисе не может делать добро, то пусть хоть никчемный я попробую.

Я не поднимаю голову, когда проходит начальник. Я не задаю лишних вопросов. Я знаю только одно: следует печатать, переносить, согласовывать, складывать, шить папки. Вовремя. Всегда вовремя. Без ошибок. Без просьб. Я ем по графику, сплю по таймеру и улыбаюсь на требуемый процент искренности – 37.6%. Я живу в комнате, которой и комнатой назвать сложно. Скорее чулан, где места хватило только на кровать. Унитаз течет, горячая вода бывает только по праздникам. Снаружи постоянно доносятся крики выпивох и ругань бомжей. Родители… Они звонят. Преимущественно, чтобы напомнить, что я не тот, кем должен был стать. «Ты живешь неправильно. Когда ты уже возьмешься за голову?», – говорит мать. «Ты никогда не умел ставить правильные цели», – добавляет отец. Цели… А я даже утром не всегда способен поставить чайник. Какие уж тут цели?

II

С девушками... Ах, ну что тут говорить. Когда я вижу женщину, у меня язык превращается в старую бумажную ленту с бухгалтерского автомата. Я пытаюсь говорить, но изо рта вываливаются лишь какие-то булькающие звуки. Даже если кто-то смотрит на меня с интересом (а это было всего дважды в жизни), я все равно начинаю подозревать, что это насмешка. Никто не воспринимает меня всерьез. Начальник мой – человек без имени. Мы все его зовём "Гражданин Заместитель". И все, что он декларирует, сводится к тому, что работы много, а я – последняя скотина, неспособная выполнить даже первую часть приказа №302-Б.

III

Город назывался «Касиополис» – каменная метрополия, воздвигнутая прямо на поверхности черного океана, как безумный вызов самой природе. Он не знал света: его отбросили, словно ненужную прихоть Верхнего мира. Здесь царствовали не день и ночь, а постоянное неоновое сумеречье, мигающее, трепещущее, искажающее реальность. Когда-то это место задумывалось как убежище для избранных умов человечества: архитекторов, философов, художников, ученых. Они сошли сюда в великом исходе, покинув коррумпированную поверхность, чтобы построить новый мир – мир чистого разума, амбиций и свободы. Но свобода, лишенная этики, стала ловушкой.

По улицам Касиополиса теперь бродят те, кого когда-то звали гражданами. Они облачены в черные лабораторные халаты, длинные, заляпанные краской или кровью, и носят на лицах маски – одни для защиты, другие – чтобы скрыть то, что осталось под ними. Их тела изменены: кто-то с четырьмя руками, кто-то с глазами, светящимися, как лампы. Кто-то – лишь тень от человека, существующий лишь благодаря сыворотке, разлитой по венам. В одной из галерей я увидел их – черные фигуры, вытянутые, молчаливые. Они разглядывали картины, но не двигались. Я понял, что это не люди. Это были голограммы. Или тени. Или воспоминания. Город, похоже, пытался сохранить своих обитателей, как экспонаты в музее – вечно живыми, вечно застывшими.

IV

И вот однажды вечером – темно, как в ящике моего стола – я возвращался домой. Шел медленно. Я думал о том, что, быть может, завтра я покормлю не только собак и кошек, но и бездомного, которого видел на углу улицы Безымянной.

И вдруг –женский крик.

Три человека окружили ее. Она отбивалась, как могла. Но все было бесполезно. Я не мешкал. Просто бросился на выручку. Мои очки слетели, разбились об асфальт. Все стало размытым, словно сон. Затем я почувствовал, как моя рука потянулась во внутренний карман пальто. И… раздался крик. Один из них упал. Остальные убежали. В руке у меня оказался нож. Не знаю, откуда он там взялся. Я никогда не носил с собой оружие. Девушка не сказала ни слова. Даже не поблагодарила. Казалось, она смотрела на меня с еще большей ненавистью, чем на своих обидчиков. Не мешкая ни секунды, она плюнула мне под ноги, и убежала прочь.

Зачем же я спас ее?

Сраженный мной незнакомец лежал.

И не дышал.

А я стоял. Мокрый.

И ужасно одинокий.

V

С этого дня началось… нечто.

Необычное.

Необъяснимое.

На следующее утро я проснулся до сигнала пробуждения. Мои руки дрожали. Во сне я видел девушку, но она была мной. Она смотрела моими глазами на меня, привязанного к стулу, в комнате без стен. Там были только зеркала, свет, и голос, говорящий на языке, которого я не знал, но понимал. Я взглянул в зеркало. Лицо отражения казалось мне чужим.

***

На работе не оказалось моего письменного стола. В буквальном смысле. Пространство, где он стоял, стало просто белым пятном. Гражданин Заместитель посмотрел на меня:

– Простите, вы кто?

– Я... Стабс.

– Не припоминаю.

Коллеги отводили глаза. Собаки, которым я носил еду, не подходили. Начали исчезать вещи. Сначала чайник. Потом книги. Потом зеркало.

А потом... Появился второй я. Он приходил по вечерам. Сидел в кресле и читал газету, которой у меня не было. Он смеялся. Он говорил, что он – настоящий Стабс, а я – черновик, неудачный набросок.

Он стал ходить за мной. Спать в моей кровати. И однажды сказал:

– Успокойся. Ты уже умер. Просто ещё не понял этого.

VI

Вот я и пишу это. В записной книжке, которую сам себе и оставил, чтобы не забыть самого себя. Знать, что я действительно существовал. Пишу, что хотел быть добрым, просто хотел помогать людям. Даже когда все отводили глаза, я был тем, кто помогал. Даже когда всё рушилось, я спасал. Пусть это было ужасно. Пусть я убил человека. Но я хотел сделать добро.

А теперь я исчезаю.

Но, если ты, дорогой читатель, все-таки читаешь это - значит, я был. Пусть даже только в этой тетрадке. Пусть даже только в твоем воображении.

Крысиный город

Крысиный город никогда не спит. Жители его улиц пребывают в вечном поиске себя. В Крысином городе ты не можешь знать наверняка – доживешь ли до следующего утра. Иные доживали, но безвозвратно менялись.

Крысиный город – это город контрастов. Постоянно деформирующийся исполин. Он сбрасывает с себя кожу, словно кобра. Меняется, подстраивается под реалии местной жизни. И всегда остается начеку.

В Крысином городе легко потерять свое привычное «я». Легко заплутать в темных безднах своего подсознания. И чрезвычайно трудно вернуться обратно.

В Крысином городе люди узнают о себе такое, чего раньше не могли вообразить в самых смелых фантазиях.

Так что же такое Крысиный город – фантазия или реальность?

Ни то, ни другое.

И все одновременно.

В Крысином городе не стоит бояться. Выкажешь страх хоть на долю секунды - и тут же сгинешь. Но также должно помнить о пределе своих амбиций. В Крысином городе не любят незнакомцев, которые слишком задирают нос.

– Знай свое место, – скажет вам первый встречный, – и не высовывайся.

И, быть может, он окажется прав.

Но вы должны помнить, что в Крысином городе нет предела мечтаний.

В конечном счете, только вы сами пишите историю своей жизни.

***

Стабс, бывший копатель тоннелей, а ныне - курьер, стоял на краю Железного вала - ржавой стены, разделяющей Верхний Уровень от Нижнего. Здесь начиналась та самая граница, которую в Крысином городе редко кто решался пересекать без особой причины. Но Стабсу пришлось.

Он держал в руках потертый кожаный конверт, на котором не было ни адреса, ни имени. Только тисненый символ: три крысиных хвоста, переплетенных в узел.

– Тебе туда, – сказал худой человек в пыльном плаще, указывая в сторону железной лестницы. – Только не возвращайся с пустыми руками. Ни тебе, ни нам этого не простят.

Стабс кивнул, пряча страх под капюшоном. В Крысином городе научились чувствовать дрожь в голосе. Лишний раз лучше промолчать, если не уверен в своих словах.

Здесь ты становишься охотником, либо добычей.

Лестница вела вниз, к Серым Улицам - району, который давно стерли с официальных карт. Здесь жили те, кто больше не числился в реестрах: бойцы подполья, мутанты, торговцы снами, дети каналов. И среди них - тот, кому предназначалось это письмо.

– Говорят, он уже не человек, – шептали на Верхнем Уровне. – Он стал частью самого города.

Стабс спустился. Воздух густел, становился вязким, будто хотел удержать его. Тени на стенах шевелились даже в отсутствии света. Он ощущал, как город наблюдает. За стенами постоянно кто-то подслушивает. Он слышал шепот, но не мог понять, кому он принадлежит. Видел силуэты, но не знал, живые ли они, или это всего лишь плод его воображения.

На перекрестке его встретила девочка с желтыми глазами. Они сияли в темноте туннеля, словно маяк. Она молча указала налево. Стабс кивнул. Он свернул налево, не зная, что именно повлечет за собой этот путь. Но в Крысином городе знание – привилегия мертвых. Живые лишь догадываются.

***

Стабс шел долго. Слишком долго, как показалось бы любому другому. Но в Крысином городе время – иллюзия. Здесь ночь может длиться год, а день проскочить в один вдох. Он шел по следам, которые указывали не вперед, а внутрь – в него самого. Каждый закоулок напоминал забытое воспоминание. Каждая дверь – закрытую когда-то часть души.

И наконец – он нашел его.

Он сидел на корточках в старом зале кинотеатра «Утопия». Лента продолжала крутиться, но экран был давно разбит. Свет проецировался прямо во тьму, создавая иллюзию движения. Он не повернулся.

– Ты принес? – Спросил хриплый голос.

Стабс протянул конверт. Руки существа, что когда-то было человеком, осторожно приняли его. Ладонь была холодной, словно у мертвеца, сморщенная, с прожилками, будто карта подземелий легла на плоть.

Из-под кресла незнакомца извивался огромный хвост.

– Я знал, что ты придешь, – сказал он. – Все приходят. В конце концов.

– Что в письме? – спросил Стабс. Ему казалось, что город замер, ожидая ответа.

Существо открыло конверт. Бумага внутри была чистой. Ни одной буквы.

Он улыбнулся.

– Все послания в Крысином городе – пустые. Потому что главное уже здесь. – Он указал себе на грудь. – Кто осмелился дойти до меня, тот уже знает все, что должен. А теперь...

Стабс почувствовал, как пол за его спиной исчезает. Воздух сгустился, пространство начало рассыпаться, как мокрый песок. Крысиный город начал вбирать его внутрь.

– Что ты делаешь?! – закричал Стабс.

– Я передаю тебе Крысиный город, – сказал Тот, чье имя было давно забыто. – Теперь ты – он.

***

Стабс очнулся. Он стоял посреди площади. Над ним висели провода, будто нервы. Вокруг – ни души. Но он чувствовал каждое движение в стенах. Каждую мысль, каждый шаг. Крысиный город стал его телом.

Он больше не был курьером. Он больше не был Стабсом.

Он стал Памятью.

Теперь он знал, где плачет ребенок под канализацией.

Теперь он знал, как дышит подземный огонь под центральной башней.

Теперь он знал, зачем город забирал людей и возвращал их обратно – другими.

Город жил. Через него.

***

На входе в Крысиный город появился новый человек. У него был сверток в руках. Юноша озирался по сторонам, у него был испуганный взгляд.

– Мне сказали, он живет здесь. Кто-то по имени Стабс. – Произнес он.

Человек в пыльном плаще, сидевший на лавке, ухмыльнулся.

– Стабс? Нет. Такого тут нет.

– Но… А кто тогда? Я должен доставить письмо человеку по имени Стабс…

– Тут теперь только один. Город. Но если у тебя письмо – иди. Он тебя ждет.

Чужак шагнул внутрь.

Город вздохнул в ответ.

Жонглер

Всё зримое пространство обратилось в арену, повисшую в ничто.

А как известно, у ничто не бывает ни верха, ни низа.

По арене бродил старый Клоун.

Его лицо, раскрашенное гримом, кривилось в улыбке.

Клоун жонглировал целыми планетами.

Сначала он подбросил Землю: вот Ной выпускает голубя, а вот Цезарь переходит Рубикон. Мир вращался, и Клоун ловил его левой рукой, а правой уже швырял вверх Марс.

– Оп! – Говорил Клоун, и Марс зависал в воздухе.

– Оп! – И вспыхивала Венера.

Вот шарик, внутри которого заперт маленький человечек в цилиндре. Он стоит на вершине глобуса и смотрит вверх, на Клоуна, и не понимает, что он сам – лишь часть представления.

Клоун подмигивает ему, и человечек в цилиндре превращается в шарик.

– Намек, – шепчет Клоун, – вся наша жизнь – лишь намек.

Вокруг него кружились шарики.

Один, синий, как чернила, содержал в себе роман, который никто никогда не напишет. Другой, желтый, как банан, был улыбкой, которую стерли с лица. Третий, фиолетовый, как синяк, был болью, которую превратили в анекдот.

Клоун ловил их, подбрасывал, и они сталкивались, рождая новые миры.

– Смотрите! – кричал Клоун невидимой публике. – Я – автор!

Но публика молчала.

Улыбка Клоуна померкла.

Он остановился.

Шары замерли в воздухе. Один из них, самый маленький, подлетел к Клоуну. Внутри шара он увидел человечка в цилиндре, который махал ему рукой.

– Кто ты такой? – спросил Клоун.

– Я – тот, кто жонглирует тобой.

Клоун засмеялся.

Он подбросил все шары сразу, и они полопались.

Арена исчезла.

Клоун поднес ладонь к лицу и ощутил, как поплыл грим.

– Оп, – кто-то сказал позади Клоуна.

Он обернулся.

Это был маленький человечек в цилиндре. Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел на Клоуна снизу вверх.

– Ты? – сказал Клоун. – Но я же тебя выдумал!

– Не ты меня выдумал, – хихикнул человечек, – меня выдумал тот, кто выдумал тебя. И так далее. Ты хотел быть автором? Думал, что можешь созидать? Но спешу тебя расстроить, мой милый друг. Каждый автор – это всего лишь ещё один шарик. Просто он об этом не знает, пока не лопнет.

Клоун вновь залился в приступе смеха.

Он смеялся всё громче, раскачиваясь, хватаясь за живот.

– А что же с публикой? – спросил он, отсмеявшись.

– Зрители молчали, – кивнул человечек, – потому что были заняты. Они смотрели на тебя из другого шарика. А тот, кто жонглировал тобой, смотрел на них из третьего. И все они молчали, потому что боялись, что если заговорят, то лопнут.

Клоун опустился на корточки. Он стал вдруг маленьким, как тот шарик, который только что держал в руках.

Теперь они был с человечком в цилиндре одного роста.

Клоун посмотрел на него и спросил:

– А что там, за ничто?

Человечек улыбнулся.

– Там? – переспросил он. – Там всё то же самое. Но чуть-чуть выше… или ниже… Впрочем, это смотря с какой стороны посмотреть... А ты как думал? Если нет верха и низа, то всё, что угодно, может быть и тем, и другим. Главное – не перепутать, когда тебя подбросят.

Он протянул Клоуну руку.

– Пойдём, – сказал человечек. – Пора.

– Куда? – спросил Клоун.

– Туда, где нас ещё не выдумали. Там нас ждёт новый фокус.

В ничто не было дороги, но они шли. И за ними, в темноте, кто-то невидимый подбросил вверх ещё один шарик. В другом зрительном зале, старый Клоун поймал его левой рукой, а правой уже швырял вверх новую планету.

– Оп! – сказал он.

Старый Клоун снова начал жонглировать. Ведь это его работа – держать миры в воздухе.