Сингулярность

Сингулярность

На всякий случай, чтобы не отвлекать лишними ссылками и вопросами:

Бра́на (от мембрана) (в теории струн) - гипотетический фундаментальный многомерный физический объект размерности меньшей, чем размерность пространства, в котором он находится.

Сингулярность (упрощённо) – разрыв, скачкообразный переход или скачкообразное изменение свойств чего-либо.

Отмечаю, что слова "чорный" и "чорт" я намеренно пишу через букву "о" - "е" и "ё" придают визуальному образу этих слов неправильный, слишком легковесный оттенок.

Часть 1. когда люди перестали

Мёртв. Дарья не хотела этого слова знать, не хотела его слышать. «Мёртв» не должно звучать в этом апрельском воздухе, под высокими перьями облаков. Дарья отхлестала мать по мокрым щекам за эту несчастную правду.

— Заткнись немедленно, сука старая! Ты мне всю жизнь...

Но — всё равно мёртв. Что в апрельском воздухе, что в любом календарном.

Дарья оставила мать у могилы, и всю эту псевдородню, которая только на свадьбы и похороны родня. Оставила эту скулящую кодлу, с этими пластиковыми венками, с этим гвоздичным изобилием, с этим не вкопанным ещё крестом, лакированным и блестящим.

Дарья уходит за кладбищенский забор, к относительно ещё живым. К условно ещё необходимым людям. Одного такого она останавливает в жёлтой машине и просится уехать куда-то в веселье и мир. Куда-то, где пять прозвучавших букв не обретут безвозвратный порядок. Смуглый шофер кивает седой головой. Смуглый шофер понимает седой головой. Смуглый шофер прожил жизнь.

— Я жизнь прожила! — говорила мать, словно бы это аргумент, словно бы после него остаётся лишь мелом на доске написать — «Что и Требовалось Доказать!».

Дарья тоже прожила какую-то жизнь. В Дарьином прошлом — она это помнила — в школе были проблемы с мелом и доской. Долговязая математичка, Мавлия Султановна, отправляла дежурного к завхозу. Завхоз долбил молотком белый булыжник и вручал дежурному кривоугольные камни. Но этот мел отказывался рисовать, Мавлия Султановна злилась. Она доставала из тумбочки банку с сахаром и снова отправляла дежурного. За теплой водой. Потом растворяла в ней сахар, смачивала тряпку, протирала доску. И мел начинал работать мелом. И доска оживала уравнениями. Однажды математичка окончательно обнищала. На сахар стали скидываться ученики. За мел продолжало платить государство. Или его жертвовал школе родитель-заводчанин. Дарья не всё помнила.

Смуглый шофер разрешил курить и опустил стекло. Ехали в центр, мимо церквей, мимо парков, мимо прохожих, мимо машин. Дарья попросилась в магазин, она попросилась кататься весь день. Смуглый шофер согласился. И Дарья пила водку из маленьких стограммовых бутылочек. И Дарья курила. И Дарья слышала запах осенних костров, прошлогодних, переживших зиму в снежной консервации, и теперь, эти костры, нагие и свободные, снова пели погребальную свою песню. И Дарья радовалась им, прошедшим и возвратившимся, и Дарья хотела бы возвратиться сама, туда, где сигареты, которые она курила теперь, продавали поштучно в ларьках. За пятьдесят копеек, за рубль, за два. И Дарья понимала — всё поштучное дороже и роднее. И вот она, штучный пассажир, и вот прохожий, спрятавшийся за гаражом отлить, и вот одинокий ребёнок влачит за собой рюкзак по мокрому тротуару, несёт домой геометрический неуд, и вот голубь не может найти ни одного зёрнышка, ни одной крошки, и вот взлохмаченный дед заходит в секонд-хенд за тем только, чтобы выйти из него, как будто исполняет ритуал, как будто имитируя движение можно обмануть времечко, и вот велосипедист в очках и наушниках мчит по дороге, и тоже имитирует. Свободу. И сколько же ещё штучных людей Дарья увидит и осудит за неумение быть живыми. И Дарья продолжает пить, и скоро Дарья пытается выйти из машины, чтобы спрятаться за тот самый гараж, но смуглый шофер отвозит её к макдаку и провожает в туалет. И покупает ей кофе, и не берет с неё денег ни за кофе, ни за поездку. И предлагает отвезти её домой, и спрашивает адрес, и везёт.

— Включите радио, — просит Дарья.

Но радио не играет музыку, оно играет неуверенный дикторский голос. Голос что-то пытается сообщить Дарье, что-то про феномен и аномалию (упоминает сводки Минздрава и Минсоцразвития), что-то о том, что люди перестали умирать.

Утро. Дарья чистит зубы, наполняет рот ледяной водой, полощет — плюёт, полощет — плюёт. Дёсны кровят по санфаянсу — розовое в слив. Кровь, кровь, кровь. Дарья берёт из шкафа тюбик тоналки и давит из его пипки на зеркало слово. Амударья. Своё школьное прозвище. Сегодня оно читается иначе, конкретнее и честнее — мудадарья.

Мудадарья в халате, с кошельком в руке, с заколкой в волосах, с кровью во рту стоит перед соседской дверью. Ждёт Мишу. А Миша из тех мужиков, что не совсем (или не только) мужики. Миша такое узконаправленное чудо, которое точно знает «когда» и точно знает «как». И Миша открывает уже одетый, уже собравшийся сделать Дарье хорошо. И Дарья открывает тоже. Кошелёк. И суёт Мише денег и говорит:

— Сходи!

И Миша ходит. И возвращается. И протягивает Дарье пакет. И Дарья говорит снова:

Будь со мной!

И Миша есть с ней. Сидит напротив, разливает по рюмкам водку, пока Дарья режет еду. Миша просит:

— Дарья, можно я форточку открою и буду курить?

Дарья сама открывает форточку и ставит на стол пепельницу, какой в фильмах часто бьют по головам второстепенных героев. «Я второстепенный герой. Ударь меня, Миша, пепельницей по башке» — думает Дарья.

Они выпивают и немного закусывают. Потом Миша спрашивает:

— Что тебе рассказать, Дарья?

— Что я не умру.

— Никто больше не умрет. Новости не смотрела? Уже несколько дней в мире не умирают люди. Просто взяли и перестали. Как горячая вода летом. Тревогу забили больницы и ритуальщики.

— А родиться не перестали?

— Нет, вроде. Не перестали.

«Это, конечно, жаль» — думает Дарья. Но говорит другое:

— Трахаться с тобой, я, наверное, не хочу.

Миша и Дарья выпивают бутылку. Но ещё есть вторая. Миша предлагает гулять. Миша находит в холодильнике ополовиненную полторашку колы и выливает в неё вторую водку. Встряхивает.

— Одевайся, — Миша командует. Он из тех чудес, которые точно знают «как».

* * *

Они стоят под всё ещё апрельским небом и смотрят на купола. На много позолоченных и один белый.

— Выбирай куда, — Миша разводит руки по сторонам. Левой тычет в храм, правой — в планетарий. У входа в первый возбуждённая толпа, второй — бездомная сирота.

Дарья шагает вправо.

В удобных планетарных креслах Дарья и Миша смотрят на слияние нейтронных звёзд. Как сахалинским снегом, звёзды слепят голубым отливом, звёзды спирально сближаются. С потолка, с черного небосвода, из космоса женский голос говорит единственным зрителям:

— Если общая масса нейтронных звёзд превышает предел Оппенгеймера — Волкова, то после столкновения образуется чёрная дыра.

Космическая женщина картавит, совсем как Мавлия Султановна. «Достаём свои автодучечки» — так долговязая математичка начинала контрольные.

* * *

Оппенгеймер и Волков, Дарья и Миша, звезда и звезда. Чёрные дыры.

Дарья глотнула из полторашки, схватила Мишину руку и сказала:

— Я с тобой трахнусь, только если на планете перестанут умирать люди.

И засмеялась. Достаём свои автодучечки.

Часть 2. dies irae

Сеанс закончился вместе с полторашкой. Точнее, в одном месте и одновременно с голосом космической женщины:

- Надеюсь, путешествие в мир звёзд, галактик и чорных дыр вас не утомило. И мне хотелось бы закончить его словами Эйнштейна: «Пространство и время являются принципами нашего мышления, а не условиями, в которых мы живём». Спасибо и до новых встреч!

Дарья и Миша оставляют пустой зал. На выходе Дарье кажется, что её подталкивает какая-то сила.

И вот они стоят уже под стальным октябрьским небом и смотрят на купола. На много чорно-зелёных и один светло-серый. У входа в храм – никого, планетарий – всё та же бездомная сирота. Почему-то Дарье кажется, что более бездомная и более сирота, чем раньше.

Дарья растеряна. Дарья оглядывается по сторонам. Неподалёку – жёлтая машина. Её капот подпирает копчиком тот же смуглый шофёр. Тот, да не совсем тот. Дарье кажется, что тот был моложе. Немного, лет на пять-шесть. Дарья делает шаг в его сторону. Смуглый шофер кивает седой головой. Смуглый шофер понимает седой головой. Смуглый шофер продолжает жить жизнь. Дарья и Миша подходят к нему. Он говорит:

- Что-то вы подзависли. Нет, не шесть - шестнадцать. Условия у всех разные. Куда едем?

Дарья не понимает, о чём говорит смуглый шофёр. Цифры, цифры, условия... В голове продолжает звучать голос космической женщины: «Пгостганство… вгэмя…» Но рядом Миша, который точно знает «когда» и точно знает «как». И он говорит:

- Давай, в ближайший супермаркет.

Дарья и Миша вслед за смуглым шофёром садятся в машину.

В супермаркете Миша берёт литруху водки. На кассе карта не проходит. Дарья роется в кошельке и достаёт наличные. Кассир долго крутит в руках переданные купюры, бросая странные взгляды на Дарью. Потом кивает головой и пробивает чек.

Дарья и Миша возвращаются в машину.

- Миша, дай сигарету, у меня закончились, - обращается Дарья к Мише.

- А здесь не курят. Это же храм, - замечает смуглый шофёр.

- Как храм? Где храм? А как же церкви?

- Вы не путайте церкви с храмом, - отвечает смуглый шофёр. И обозначает окружающий мир жестом руки, напоминающим движение автомобильных дворников. И спрашивает:

- Куда дальше едем?

- Домой, - отвечает Дарья.

Смуглый шофёр не спрашивает адрес. Смуглый шофёр помнит адрес. Дарья смотрит в окно. Её внимание привлекает прохожий. На первый взгляд, ничем не примечательный представитель офисного планктона в приличном костюме. Но при этом застывшее, словно пластиковое лицо. И Дарье кажется, что он вымучивает каждое своё движение. И Дарья не понимает, кого он ей больше напоминает: манекена или зомби.

- Что это? – вырывается у Дарьи.

Смуглый шофёр чуть поворачивает седую голову:

- Вы же знаете. Когда я в прошлый раз Вас подвозил, об этом говорили по радио. Люди перестали умирать.

- А почему у церквей купола чорные?

Смуглый шофёр равнодушно пожимает плечами:

- Не знаю. Люди не ходят в церкви.

И Дарья пытается сложить одно с другим. И складывает, и начинает понимать. Бог стал не нужен. Когда нет смерти, Бог не нужен. Как очки зрячему. И Дьявол не нужен. Но храм почему-то нужен.

«Долгая память лучше, чем сифилис…» - неожиданно чистым голосом спел в голове Дарьи Гребенщиков, перевирая свои же слова.

- Включите радио, - просит Дарья.

Радио не играет музыку, оно играет уверенный дикторский голос. Голос бодро сообщает Дарье что-то про феноменальные достижения медицины в области консервации плоти и бальзамирования, что-то о чудесах пластической хирургии, что-то о новых косметических средствах и что-то совсем непонятное о балансе духа и самосовершенствовании. И Дарья поворачивается к Мише в надежде, что он точно знает не только «когда» и «как», но и «почему». Миша качает головой. На миг задумывается и командует:

- Едем к Теодору. …Ну, к Фёдору. Когда я не знаю ответа на вопрос «почему», я обычно спрашиваю у него. Он всегда знает… Знал. Тут недалеко.

Миша диктует смуглому шофёру адрес.

Голос диктора в радио на мгновенье замолкает... И Дарью накрывает взрывная волна десятков голосов, ворвавшихся в салон и в её голову моцартовским хором:

Dies irae, dies illa

Solvet saeclum in favilla…

По телу Дарьи бегут сотни невидимых крошечных насекомых. И убегают к кончикам пальцев рук и ног, и срываются с них.

* * *

…Они подъезжают к старому дому начала прошлого века. И снова, второй раз за этот век смуглый шофёр не берёт денег за проезд.

Дарья и Миша выходят из машины под небо, изменившее цвет. Небо цвета припоя, в который забыли добавить олово. Небо, готовое вот-вот упасть, но почему-то не падающее. И лишь начавшее капать октябрём на их головы.

Дарью и Мишу затягивает чорная дыра подъезда. Они поднимаются на второй этаж. Миша нажимает кнопку звонка. Дверь открывает бородатый мужчина средних лет. Дарья видит, что он удивлён, и видит, что Миша почему-то тоже удивлён. Наконец, бородатый мужчина неуверенно произносит:

- Мишка? Вы откуда?

- Из планетария, - пожимает плечами Миша.

- А-а, ну тогда понятно. А я-то думал, куда пропал? Проходите на кухню.

Пропустив гостей внутрь, хозяин закрывает входную дверь. Вслед за ним Дарья и Миша заходят на крохотную кухню. На холодильнике стоит старый радиоприёмник и продолжает играть «dies irae». Дарья спрашивает:

- Фёдор, а у тебя здесь тоже храм?

Фёдор замирает в недоумении. Дарья поясняет свой вопрос новым вопросом:

- Курить можно?

- А-а, да, конечно! Вы присаживайтесь. Пить будете?

- Спасибо, приятель! Мы со своим, - отвечает Миша. И ставит на стол бутылку купленной только что водки. - Давай стаканы.

Фёдор достаёт рюмки. Дарья закуривает. Миша открывает бутылку и разливает. Трое молча чокаются и выпивают. Фёдор выдыхает и чуть ли не декламирует:

- Зная, откуда вы пришли, догадываюсь, о чём спросите. Отвечаю. Люди перестали умирать.

- Да за@бали вы все своими проповедями! - срывается Миша.

И сразу берёт себя в руки:

- Извини… Мы это уже весь день отовсюду слышим.

- А я уже шестнадцать лет с этим живу. Вон, даже и Поэт ошибся, когда шестнадцать лет назад написал:

«Все навечно умирают,

Хоть попы иное врут»*

Фёдор усмехается и продолжает:

- И не умирают, и попы не врут. Хотя, где сейчас эти попы?.. Ладно, х@й с ними - и с попами, и с лирикой. Короче, всё довольно просто. Солнечная система попала в аномальную зону мультипространства. Физики считают, что к бра́не нашего Пространства-Времени добавилось дополнительное измерение. Свойства и геометрия пространства изменились. В результате оказалось нарушено взаимодействие единого поля сознания и личного сознания, ну того, что попы называли «душой». Его высвобождение и перераспределение перестало работать как раньше. И люди всё-таки умирают. Точнее, умирает их физическая оболочка – тело. А так называемая душа не может от него оторваться. И продолжает управлять им. Насколько успешно, вы, наверное, уже видели. Медицина сейчас не лечит людей - медицина как может борется с разложением: где-то бальзамированием, где-то протезированием. И ещё - люди стали понимать друг друга без слов. Конечно, не сразу и не все.

Миша перебивает Фёдора:

- Ладно, допустим. Но почему нас с Дарьей вся эта х@йня не коснулась?

Фёдор снова усмехается:

- Теперь уже и вас коснулась. После того, как вы вышли из планетария. Дело в том, что на планете всего несколько зданий со схожей геометрией купола. Под этими куполами пространство каким-то образом сохранило прежние свойства, что породило пространственно-временную сингулярность на границе купола. Этот своего рода портал был открыт в тот момент, когда вы зашли в планетарий. После этого он закрылся на вход, но остался открыт на выход, чем вы и воспользовались. Проще говоря, что-то типа гравитация-антигравитация**. Надеюсь, понятно?

Фёдор замолчал. Миша неуверенно кивнул...

И Дарья почему-то снова вспомнила долговязую математичку Мавлию Султановну. «Убидаем свои автодучечки и сдаём даботы». И Дарья поняла, что пять букв обрели безвозвратный порядок. Но другие пять букв.

Дарья, не чокаясь, опрокинула рюмку с несколькими оставшимися каплями водки. И подумала: «Хорошо, что Миша ещё не научился читать мысли… Хотя, почему хорошо?» И Дарья затушила дымящийся бычок. И схватила Мишину руку. И сказала:

- Я хочу трахнуться с тобой. Поехали к тебе! Хватит на сегодня сингулярностей.

И засмеялась. Радио продолжало играть зацикленный в бесконечную петлю «dies irae»...

* - цитата фрагмента кавера Сотоны (Виктор Рыжков) «Rest in peace» из каментов на alterlit.ru

** - термин «антигравитация» из уст персонажа следует расценивать как жаргонизм, не имеющий отношения к его дефиниции в современной физике.