Sic itur ad astra

Содержание

1. Телескоп и голуби

От отправленной к телескопу Хаббл миссии «Улисс» получен сигнал SOS. На выручку им отправлена спасательная команда, которая, как кажется, заранее обречена на неудачу. Тем не менее, личное мужество помогает героям спасти выжившего астронавта и тем самым прикоснуться к тщательно оберегаемой правительством США тайне.

Опубликован в журнале Edita, опубликован в крафтовом журнале Рассказы.

Поставить оценку: https://fantlab.org/work1217300

2. Исправляя ошибки Творца

На борту международной космической станции произошла вспышка инфекционного заболевания. А ещё около МКС замечен неопознанный летающий объект. Чтобы разобраться в ситуации и эвакуировать пациентов отправлена медицинская миссия. Но как оказалось, каждому из экипажа МКС есть что скрывать.

Опубликован в альманахе Полдень.

Поставить оценку: https://fantlab.org/work1478173

3. Нейролинк

Почти решено, что Джой Кингзман станет первой женщиной, ступившей на Луну. Она прошла все уровни подготовки, она лучшая из лучших. Однако чтобы решение было принято, нужно получить согласование психолога, что после пережитой ей катастрофы становится нетривиальной задачей.

Опубликован в журнале Edita.

Поставить оценку: https://fantlab.org/work1482568

4. Если-то-иначе

В работе.

5. Область невозможного

В работе.

6. Духом уст Его

В городе-лабиринте, куда все приходят извне, Ларри пытается выстроить новую жизнь: работает в кузнице, учится письму у городского каллиграфа и ищет объяснение странной системе пиктограмм, с помощью которых здесь устроена сама реальность.

1. Телескоп и голуби

– Вселенная – иная. Не такая, какой мы её видим. Люди изобрели приборы в миллионы раз чувствительнее человеческого глаза, но и они не способны показать Вселенную.

– Почему?

Питер сидит на траве, опираясь спиной о ствол белого дуба. Солнце клонится к закату. Парочка сизых голубей воркует на толстой ветке. Велосипеды лежат чуть в стороне, корзина для барбекю давно пуста. Самое время ехать домой, но вечер прекрасен.

– Это называется «эффект наблюдателя», – говорю, пытаясь пересказать один из основных постулатов квантовой механики на уровне пятнадцатилетнего квотербека школьной команды. – Когда мы наблюдаем за любым квантовым процессом, он начинает проходить иначе. Вот расскажи, как ты видишь траву?

Питер озадаченно смотрит на разросшуюся осоку, потом переводит взгляд на меня.

– Глазами.

– А как работают глаза?

Во взгляде Питера появляется понимание. Это им в средней школе рассказывали.

– Солнце излучает фотоны, которые отражаются от травы и попадают на сетчатку, где возникают нервные импульсы.

– Правильно, а представь себе, что тебе нужно рассмотреть что-то поменьше. Например, электрон.

– Не получится. Он слишком маленький, – заявляет Питер. Потом, немного подумав, добавляет: – Меньше фотона.

Киваю, не заостряя внимания, что в случае с фотоном правильнее говорить о длине волны.

– И если мы посветим на электрон...

– То его там уже не будет! – радуется Питер.

На самом деле это объяснение очень далеко от истины в последней инстанции. Как, впрочем, и любое из ныне существующих объяснений эффекта наблюдателя. Но как ещё объяснить сыну теорию Нильса Бора, которую зачастую не понимают и маститые учёные. И которую шумно критиковал сам старина Альберт.

– Поэтому, наблюдая за Вселенной, мы одновременно её меняем.

– Мы – это только люди?

– А вот этого никто не знает. Эйнштейн, пытаясь доказать абсурдность квантовой теории, однажды сказал, что, согласно её постулатам, мышь может переделать вселенную, просто посмотрев на нее. Сейчас квантовая теория считается доказанной, на её основе работают мобильные телефоны и компьютеры. Так что и мышь Эйнштейна вполне может уже сейчас сидеть в своей норке, даже не подозревая о грядущих свершениях.

– Папа, завязывай со сказками, я уже взрослый.

Питер думает, что я решил над ним подшутить. Даже не пытаюсь его переубедить. Однажды он поступит в колледж, где будет изучать квантовую механику. И тогда ему будет стыдно за это детское неверие.

Телефон взрывается трелью во время неловкой паузы. Что домой я сегодня не попаду я чувствую в тот самый миг, когда в трубке звучит голос Лесы Роу – большой шишки в НАСА.

– Мистер Фейбер, где вы сейчас находитесь?

– На велопрогулке с сыном. Дома буду через...

– Оставайтесь на месте, мы вас локализовали. Через пять минут вас заберут, жду в Хьюстоне на инструктаж.

По коже бегут мурашки. Теоретически, инструктаж может быть на любую тему. В прошлый раз это были правила общения с прессой, в позапрошлый – уровни секретности документов агентства. Но для штатного инструктажа за астронавтами не посылают Sikorsky S-97, шум лопастей которого уже заглушает идущие из трубки короткие гудки.

– Питер, позвони маме, пусть она возьмет пикап и заберёт тебя и велосипеды. Похоже, мне предстоит слетать на МКС. Так что к ужину вернуться вряд ли получится. И не забудь погулять с Бизоном.

Вертолёт похож на рыбу: продолговатый, обтекаемый, с широким хвостом. Запрыгивая внутрь, мысленно формулирую главный вопрос: что такое случилось в НАСА, раз им срочно потребовался Грэг Фейбер, единственный астронавт, который до дрожи в коленках боится летать в космос?

Полёт занимает меньше часа. Несмотря на вечер, в штаб-квартире многолюдно. Поднимаюсь на седьмой этаж. Дизайн в малой переговорной минималистичный: круглый стол, вокруг которого расставлены десять стульев, плазменная панель на стене, «фрикаделька» логотипа НАСА напротив. Инструктаж проводит парень с непримечательной фамилией Смит. Я периодически сталкивался с ним в офисе, но чем он занимается в агентстве даже не представляю.

– Вам предстоит спасательная миссия, – с места в карьер начинает он. – Миссия «Улисс», отправленная на космическом корабле Crew Dragon для планового технического обслуживания орбитального телескопа Хаббл, потерпела катастрофу. Суть проблем, как и их причины, неизвестны. «Улисс» одиннадцать часов назад успешно достиг телескопа, экипаж был готов приступить к работе, после чего связь пропала. Пять часов назад с борта корабля был передан сигнал SOS. Трансляция продолжается до сих пор, по всей видимости призыв о помощи посылает бортовой компьютер в автоматическом режиме.

Инструктор нервничает, широкими шагами меряет переговорную, тискает лазерную указку.

– Миссию возглавит Грэг Фейбер, астронавт с большим опытом, в прошлом военный летчик, – Смит панибратски хлопает меня по плечу. – Пять полётов на МКС, триста сорок дней наверху.

Ловлю взгляды присутствующих, улыбаюсь.

– В вашу команду войдёт Дуглас Кроули. Он хирург, доктор медицины, работал врачом в программе Space Shuttle, два полёта на МКС, девяносто два дня наверху.

Дугласа знаю давно, отличный парень, хороший врач, большой патриот Америки. Язык у дока подвешен, одно время он даже пытался заняться политикой, был в команде губернатора-республиканца в одном из восточных штатов. Но что-то там у него не заладилось, быстро вернулся в НАСА.

– Пилотом будет Джулия Уокман, летчик-испытатель, три полёта на МКС, сто двадцать дней наверху, предыдущая техническая миссия к Хабблу.

К Джулии Смит не подходит, просто показывает на неё глазами. Честно говоря, я бы тоже не рискнул хлопнуть её по плечу – от этого всего один шаг до обвинения в сексуальных домогательствах. Джулия – пилот от бога, но весьма скандальная личность. Афроамериканка, феминистка, лесбиянка – кажется, она относится сразу ко всем возможным меньшинствам Америки. При этом она при каждом удобном случае садится на шею коллегам, публично заявляя, что ей все должны. Зато Джулию боготворят журналисты, на что женщина отвечает взаимностью. Когда надо выступить где-нибудь на пресс-конференции или дать интервью, Джулия всегда в первых рядах, к радости коллег-астронавтов, большинство из которых всё-таки интроверты.

– Кроме того, в команду войдут бортинженер Ларри Огден и наш китайский коллега, специалист по информационным системам, Жоу Ши, – продолжает Смит. – У обоих это первый полёт за пределы атмосферы.

Ларри Огден – интереснейшая личность. Талантливый инженер, много лет работавший в команде Маска, Ларри знает всех «драконов» до последней заклепки. Не удивлюсь, если он сможет разобрать и заново собрать наш корабль прямо в невесомости. К тому же Ларри – младший пастор одной из церквей южной баптистской конвенции. Мне сложно представить, как у него получается совмещать искреннюю веру в Бога и полную самоотдачу на благо прогресса.

С китайцем я не знаком. Его присутствие в экипаже можно было бы списать на закулисные интриги между агентством и Поднебесной, не будь это спасательная миссия. К безопасности астронавтов в НАСА относятся очень ответственно, поэтому ничуть не сомневаюсь, что мистер Ши действительно незаменимый специалист.

– Теперь по существу вопроса. Причину трагедии мы не знаем. Рабочая версия – авария, аналитики не исключают диверсию. Так что работать вам предстоит крайне аккуратно, каждый шаг будете согласовывать с Хьюстоном.

– Диверсия? – перебивает Кроули. – Вы хотите сказать, кто-то сумел протащить на космический корабль пару фунтов взрывчатки?

– Ни в коем случае, – Смит бесстрастен. – Мы в двадцать первом веке, коллеги. Каждая строчка программного кода может нанести больше вреда, чем десять фунтов си-четыре. И программы не пахнут миндалём.

– Обслуживание телескопа входит в наши задачи? – спрашивает Джулия.

Прекрасно понимаю подоплеку вопроса. Хаббл – не МКС, каждая миссия стоит в разы дороже. Как только вытащим коллег, агентство вполне может нас припахать для всеобщей пользы.

– Вам запрещается даже приближаться к самому телескопу без прямого распоряжения из Хьюстона. Прилетели, состыковались с потерпевшим аварию кораблём, забрали экипаж, вернулись на Землю. Миссия сугубо спасательная. Среди вас нет специалиста по телескопу, и найти такого до утра мы не успеваем. А по отношению к дорогостоящей космической технике действует правило «не навреди».

Вздыхаю с облегчением. От Смита это не укрывается, он доброжелательно кивает, мол, понимаю.

– Информация по спасаемым. Ричард Боуэн, командир. Джой и Рэй Кингзманы, инженеры. Гарри Олтман, пилот. Все, кроме мистера Ши, их хорошо знают. Как видите, экипаж урезанный, всего четыре астронавта. Объем работ на телескопе был небольшой, предполагалось, что супруги Кингзман справятся самостоятельно, без помощи дублирующих специалистов. Медицинские карты экипажа мистер Кроули получит сразу после инструктажа. Старт завтра в одиннадцать утра с космодрома Бока-Чика. Ещё вопросы имеются? Тогда удачного полёта. Верните их! Мистер Фейбер, прошу задержаться на пару слов.

– Я вижу, у вас остались вопросы, – говорит Смит, как только последний из моей команды закрыл за собой дверь.

– Ровно два, – отвечаю я. – Почему выбрали именно нас, и куда делись парни, которые должны сидеть на чемоданах на случай аварии? По протоколу спасательная команда формируется одновременно с основной.

Сейчас на лице Смита нет ни малейшего намека на доброжелательную улыбку, то и дело проскальзывавшую во время общего инструктажа. Он озабочен и строг.

– Аналитики дают девяносто процентов на то, что на корабле была совершена диверсия. Очень хорошо организованная диверсия. У которой могут быть две равновероятные цели: дискредитация космической программы SpaceX или уничтожение самого телескопа. Успешная спасательная операция ставит крест на любой из этих целей. Диверсанты не могли этого не предусмотреть. Поэтому, корабль, который должен был лететь вызволять команду Ричарда, сейчас разбирают по винтикам, а экипаж проходит собеседование со службой безопасности.

– То есть вы, вместо сработанной команды, решили выдернуть отдельных специалистов, в надежде, что они не перегрызутся во время полёта. Кстати, а что сказали психологи про нашу совместимость?

– У нас не было выбора, – Смит прячет глаза. – Люди, с которыми ты полетишь, лучшие – каждый в своей области. А чтобы они не перегрызлись в полёте есть командир экипажа. Агентство в тебя верит.

В коридоре меня ожидает Кроули.

– Грэг, на пару слов.

– Нет проблем, Дуглас. Слушаю.

– Тебе не кажется всё это несколько странным?

– Ты про китайца? Мне сказали, что он чертовски хороший айтишник.

– У нас целая силиконовая долина чертовски хороших айтишников. И многие из них уже работали с ПО бортового компьютера. Скажу тебе больше, некоторые из них даже написали его. Для чего в спасательную миссию привлекать китайца, который априори увидит эти программы впервые? Если что – информация о софте «драконов» идёт под грифом Top Secret.

– Хороший вопрос, Дуглас. Я не знаю на него ответа. Для чего взяли в команду китайца? Что делают в одном экипаже Джулия и Ларри, которые терпеть друг друга не могут? Почему командиром назначен именно я – с моей фобией? Могу только предполагать, что кто-то очень хочет сорвать миссию. Поэтому я тебя прошу: приглядывай за китайцем, но ни в коем случае не провоцируй конфликт. Даже если поймаешь его на горячем. Все разборки потом, на Земле. Наверху мы должны быть командой. В наших руках не только жизни двух экипажей, но и судьба всей американской космической программы.

– Понял, Грэг, – Дуглас хлопает ладонью по моему плечу. – Не подведу.

На мой взгляд, было бы трудно найти команду, меньше походившую на экипаж спасательной миссии. Все отобранные астронавты имеют в своём досье такие жирные минусы, что странно уже то, что каждого из нас вообще отправляют наверх в ситуации, когда на кону стоят человеческие жизни. А уж объединение в один экипаж вообще попахивает намереньем сорвать миссию.

От Хьюстона до Харлингена лететь меньше часа. Восходящее солнце пронзает жиденькими лучами салон самолёта. Через несколько часов, когда мы поднимемся наверх, оно превратится в слепящий шар, не прикрытый толстым слоем атмосферы. Ещё полчаса на автобусе и перед нами открываются строения современного космодрома, построенного Маском в окрестностях деревеньки Бока Чика. Ничего футуристического здесь нет – упор сделан на функциональность. Мачты стартовых площадок, приземистые служебные помещения и бесконечная паутина окружающих их бетонных дорог.

Джулия первой выпрыгивает из автобуса. Невдалеке за красной ленточкой работают фотографы, поэтому Джулия старается быть неотразимой. На самом деле сейчас фотографов немного, основная масса подтянется к тому моменту, когда мы, облаченные в громоздкие скафандры, направимся к пятисоттонной поставленной на попа бомбе, носящей звучное название Falcon 9.

Во время короткого завтрака все молчат. Не скажу, что мне нравится атмосфера, но я уже представляю, как окажусь в бескрайней пустоте в тоненькой скорлупке корабля. Ларри с аппетитом уплетает яичницу, Джулия метает в его сторону раздраженные взгляды. Ши вертит в руках фигурную отвёртку – изготовленную, скорее всего, ещё в прошлом веке. Похоже, это талисман; компьютерщики – странные люди.

– Хотите анекдот? – спрашивает Ларри, и тут же продолжает: – Астронавт, космонавт и тайконавт устроили конференцию в скайпе. Поспорили, чья страна добилась больших успехов в освоении космоса. «Россия самая лучшая, – сказал космонавт. – Пусть мы сейчас дальше МКС не летаем, но зато мы первыми человека в космос отправили». «Америка самая лучшая, – сказал астронавт. – Пусть мы сейчас дальше Хаббла не летаем, но зато мы первыми человека на Луну отправили». «Я бы с вами поспорил, – ответил тайконавт, – но мой корабль сейчас в тень Марса уйдёт, я к вам минут через двадцать вернусь».

Смеётся только сам Ларри, да ещё Жоу Ши слегка улыбается. Впрочем, он тут же парирует:

– Нет-нет, какой Марс, сначала на лунной орбите базу оснастить надо, на Луне Чайнасити отстроить, регулярное сообщение наладить, и только потом Марс.

Впрочем, никто не сомневается: китайцы это рано или поздно сделают. У цивилизации, возраст которой почти четыре тысячи лет, совсем другие представления о времени. Им некуда торопиться.

– Кстати, коллеги, а что такое «Беловодье»? – спрашивает Дуглас.

На миг нас окружает тишина, даже Джулия перестает ковырять салат.

– Это у нас, – улыбаясь во все тридцать два зуба отвечает китаец. – Когда русские триста лет назад бежали от своего правительства, они придумали себе сказочную страну, в которой текут реки из молока. А потом нашли эту страну в Китае.

– А с чего это тебя, Дуглас, интересуют русско-китайские сказки? – Джулия, кажется, заинтересовалась.

– Да вот, я вчера медицинские карты получал. Наши, как положено, из медкомплекса принесли. А вот карты спасаемых Смит из ящика стола вынул. Они в папочке лежали, а на обложке этой папочки «проект Беловодье» было написано.

– А что Смит сказал? – Джулия уже не скрывает своей заинтересованности.

– Сказал, что всю необходимую для полёта информацию получает командир экипажа, и посоветовал мне забыть, что видел.

Четыре пары глаз поворачиваются в мою сторону. Вытираю губы салфеткой и отвечаю:

– Так получилось, что мне забыли об этом рассказать. Поэтому работать будем, не отвлекаясь на всякую ерунду. Не удивлюсь, если эта папка просто попалась Смиту под руку и совершенно не относится к нашей миссии.

Вот в этом и заключается работа командира. Быть бритвой Оккама, своевременно пресекая фантазии. Астронавты должны помнить свои задачи и не отвлекаться на посторонние вещи.

– Ну что, в покер? – Дуглас достаёт из кармана колоду карт.

Игра в покер перед стартом – устоявшаяся традиция. Она продолжается до тех пор, пока экипаж не обыграет капитана. Обычно это длится одну-две сдачи.

– Кстати, русские собрались отправить автоматическую станцию к лунам Юпитера, – говорит Ларри, тасуя карты. – Их пропаганда подает это как величайший прорыв в истории космонавтики.

– На Ганимеде воду будут искать, – лыбится Дуглас. – И ведь найдут, черти.

– О, да, и их пресса назовёт это открытием тысячелетия, – соглашается Ларри.

– Зато у них при всей нищете хватает воли развивать космическую программу, – заступается за русских Джулия.

На руках две семерки и три короля. Фулл-хаус. Похоже, будет ещё одна раздача.

– Не люблю традиции, – вскрываюсь, чтобы не тянуть время.

Коллеги дружно скидывают карты.

– Может, не любишь проигрывать? – интересуется китаец.

–Так я же вроде выиграл.

– В конце всё равно проиграешь.

Это да. Безвыигрышная ситуация. Как, впрочем, и руководство космической миссией. Лавры получает вся команда, а вот шишки, как правило, капитан.

Вторая сдача. Приходит пиковый флэш, который наголову разбивает сет Джулии.

Третья сдача. У меня опять фулл-хаус, ни у кого из соперников нет даже пары. Дуглас начинает посматривать на часы.

Четвертая сдача. На руках каре тузов. Тяжело вздыхаю и выкладываю на стол. Жоу Ши хитро улыбается и вскрывается. Роял-флэш. Перевожу взгляд с червонного туза в моем каре на червонного туза в картах ушлого китайца.

– А кто сказал выиграть честно? – спрашивает Ши.

Ларри морщится, зато Джулия с трудом сдерживает смех. «Победа любой ценой» – стиль жизни китайцев и феминисток.

Если кто-то вам скажет, что космические скафандры удобны – не верьте. Может, они и оптимальны наверху – в невесомости, где ты плаваешь будто рыба, но носить космический скафандр внизу совсем некомфортно. Во-первых, в скафандре ты себя чувствуешь свежемороженой рыбой. Вроде и степени свободы в наличии, а постоянно сталкиваешься с упругим сопротивлением материала. Во-вторых, при длительном ношении он натирает все возможные места: от ступней до промежности. В-третьих, иногда он просто жмёт.

В скафандры нас запихивают минут двадцать. После чего мы величественно отправляемся на стартовую площадку. Неудобство немного отвлекает от мыслей о возможных рисках миссии, поэтому настроение почти нормальное.

Спускаемся на лифте и выходим к серебристому автобусу, разрисованному фрикадельками НАСА как новогодняя ёлка. Журналистов прибавилось, со всех сторон мелькают вспышки фотокамер. Краем глаза вижу ребят из пресс-службы агентства, их работа состоит в том, чтобы не отвлекая астронавтов и технические службы, удовлетворить любопытство представителей прессы. Не могу сказать, что это простая задача, я бы с этим точно не справился. Но в НАСА работают лучшие.

– Коллеги, как вы относитесь к обществу плоской Земли? – заводит разговор Джулия.

– Отрицательно, – тут же отзывается Дуглас. – Они тебя чем-то обидели?

– Наоборот, я считаю, что эти ребята подвергаются незаслуженной дискриминации, – сообщает наш пилот, чем вводит меня в состояние когнитивного диссонанса.

– Слушай, но ты же три раза поднималась на МКС, проторчала наверху в общей сложности четыре месяца, – высказываю своё удивление я. – Неужели после всего этого ты можешь с теплом относиться к людям, которые считают, что Земля – плоская, а все сотрудники НАСА – обманщики, участвующие в глобальном заговоре, дабы скрыть истину?

– Они имеют право на то, чтобы их мнение уважали, – упирается Джулия.

Один за другим поднимаемся в автобус. Я захожу последним, предварительно помахав рукой журналистам.

– Я считаю, что правительство ориентировано на дискриминацию членов общества плоской Земли, – продолжает Джулия уже в автобусе.

– В чём эта дискриминация выражается? – интересуется Дуглас. – Им запрещают появляться на телевидении, у них отбирают детей, их увольняют с работы?

– Мы же не в Иране живём! – кривится Джулия.

– Тогда в чём ты увидела дискриминацию?

– Их высмеивают! – заявляет пилот. – Я считаю, что американская нация недостаточно толерантна к тем, кто выбивается из мейнстрима. К тем, кто мыслит иначе. Вместо поддержки и понимания они получают полную меру презрения и издевательств. Я как никто иной это понимаю, я сама такая.

– Ты вступила в общество плоской Земли? – интересуется Ларри.

– Не хами, – взрывается Джулия. – Я афроамериканка. Мои предки поколениями были в рабстве, именно они создали эту страну, благами которой сегодня пользуется каждый американец. Но что-то я не вижу и толики уважения, которое мы заслужили по праву.

– Журналисты от тебя в восторге, они каждый раз смотрят тебе в рот, – сообщает Дуглас.

– Это другое, – Джулия несколько смягчается. – Они видят во мне не женщину, не личность, а часть агентства, винтик сложного механизма, который поднимает людей наверх.

Автобус останавливается. Расстояние до стартовой площадки невелико, вся поездка занимает буквально пару минут.

– А ты не пробовала принимать людей вокруг себя такими, какие они есть? – интересуется Ларри. – Они ничем ни тебе, ни твоим предкам не обязаны. Они просто ездят каждый день на работу, смотрят телевизор, сидят в Интернете. Им до лампочки твои внутренние терзания, они просто хотят жить и радоваться жизни.

– Жить и радоваться жизни? – негодует Джулия. – Именно это ты советуешь своим прихожанам на проповеди? Ты лицемер!

– Ничуть не больше, чем ты. Чтобы получить толику признания ты хочешь изменить людей вокруг себя, хотя, возможно, стоило бы измениться самой.

Ещё один лифт поднимает нас в корабль. Вокруг суетится технический персонал: помочь разместиться нам в «драконе», проверить, надежно ли закреплены ремни, задраить люк. В скафандре жарко, команда нервничает – космические корабли иногда взрываются. Я не злюсь на Джулию, каждому из нас сейчас не по себе, заговорив про общество плоской Земли, она просто пыталась разрядить атмосферу, но была не понята и раскритикована.

Мы ещё пока внизу, но работа уже начата – с момента герметизации люка. Сейчас нам предстоит пройтись по списку технического контроля: поверить наличие предупреждающих сигналов, протестировать электронику, проверить частоты связи наземными службами. И только когда с рутиной закончено, ракета стартует.

У меня дома живёт ньюфаундленд по кличке Бизон. Мы с ним каждое утро совершаем пятикилометровую пробежку, пересекая широкую рощу. Время от времени я останавливаюсь, подбираю ветку и стараюсь закинуть её как можно дальше. Бизон радостно бежит за ней, приносит, но не отдает сразу, а долго треплет её, а потом выплевывает мне под ноги. Каждый раз, когда корабль стартует, я вспоминаю Бизона. Вибрация вызывает ощущение, что гигантский пёс треплет ракету мощными челюстями и трясёт перед тем как отдать хозяину.

Потом начинаются перегрузки. Ложемент слегка скрипит, принимая возросший вес. Когда я поднимался наверх в первый раз, я пару минут волновался по поводу этого скрипа. Позднее, внизу, техники объяснили, что так и должно быть, это амортизация. Я не боюсь перегрузок. Всё то же самое что на центрифуге, только кориолис не так выражен. Ужас накатывает позже, когда небо теряет голубизну, наливается чернотой и мириады звёзд, как глаза голодных хищников, заглядывают прямо в душу. Внутри ворочается страх – вязкий, холодный, парализующий волю. Сердце бьётся через раз, захлебывается. Руки немеют. Хочется сжаться в комок, укрыться толстым одеялом, хоть как-то спрятаться.

Про астрофобию не подозреваешь, пока в первый раз не поднимешься наверх. А потом задний ход давать уже поздно: слишком много денег, сил и времени вложено в освоение профессии астронавта. Остается только стараться не выглядывать в иллюминаторы и считать голубей.

Первого голубя моё воображение рисует с трудом, преодолевая навязанный стереотип о космической пустоте. Сизая птица с белым пятном в форме сердечка на шее материализуется прямо передо мной. Второй возникает легче. Третий. Четвертый. Пятый. В мой первый подъем наверх я пытался считать овец, но та попытка с треском провалилась. Рассудок просто отказывался представлять пасторальные картинки на высоте двухсот пятидесяти миль над уровнем моря. Позднее внизу мой психолог посоветовал заменить овец на голубей. Голуби ассоциируются с небом, с высотой. Когда я служил военным пилотом, стаи голубей часто сопровождали самолёт при взлёте и посадке. Сейчас воображаемая голубиная стая спасает меня от панической атаки.

– Остановка двигателей. Отделение ступени, – сквозь шум доносятся до меня слова оператора из Хьюстона.

В эфире треск, над Атлантикой проходит грозовой фронт.

Тишина наступает внезапно. Сначала кажется, что заложило уши. Потом – что я умер. На самом деле это просто отключились двигатели: мы наверху, орбитальная скорость набрана. Вес исчезает. Стиснув зубы, проверяю телеметрию. Это обязанность пилота, но я, как капитан, должен контролировать. Всё верно, «дракон» уже на плановой орбите.

– Отделение конуса и щитов, – бубнит внизу оператор.

Защитные пластины отваливаются от корабля, чтобы сгореть в атмосфере. Опускаю глаза, пытаясь сосредоточиться на эфире. Меня бьёт мелкая дрожь. Сейчас главное не смотреть в пустоту.

– Ну что, командир, штаны сухие? – спрашивает Джулия. На шлеме её скафандра сидит воображаемый голубь.

– Не дождетесь, – машинально отвечаю я. – Параметры в норме?

– Вполне.

– Мисс Уокман, будьте добры отвечать по протоколу, – вмешивается Ларри.

Ранее не замечал за ним формализма, а вот тот факт, что Джулия его раздражает, общеизвестен.

– Телеметрия в норме. Повреждений обшивки не обнаружено. Бога нет.

– Что заставляет тебя так думать? – Ларри понимает, что Джулия его провоцирует, но не может удержаться.

– Я в четвертый раз наверху, но ни разу его не видела. Может, он прячется?

– А может, ты не туда смотришь? – парирует Ларри.

– Я не Грэг, выглянуть в иллюминатор не боюсь.

– А заглянуть внутрь себя?

– Ты расист, Ларри.

– А ещё сексист, шовинист, гомофоб. Я всё это от тебя уже слышал. Придумай что-нибудь поновее.

Пора вмешаться, иначе перепалка перерастет в склоку и о спокойной миссии можно будет забыть.

– Экипаж, прекратили засорять эфир, – говорю я и включаю связь с Землёй. – Хьюстон, на связи «Кабир». Мы на промежуточной орбите, телеметрия отличная, ждём отмашку подняться выше.

– «Кабир», мы вас слышим. Потерпите половину витка. Передаю программу старта.

Бортовой компьютер гудит, принимая данные. Половина витка – это лишние три четверти часа на орбите. Немного, если учитывать, что с момента получения сигнала SOS прошли две трети суток. И очень много, если вспомнить, что скафандр EMU обеспечивает воздухом астронавта всего на восемь часов.

– «Кабир», возможно, у вас проблемы, – звучит в динамике.

Персонально для меня любая миссия – одна большая проблема, потому надо уточнить:

– Хьюстон, не понял вас. Выражайтесь конкретнее.

Пауза продолжается секунд тридцать.

– Мы не уверены, но, похоже, ваша текущая орбита небезопасна.

Это плохо. Или при запуске прошляпили орбиту какого-то куска железа. Или...

– Объект на нашем пути подвижен?

– Мы склонны считать, что да. Похоже, чей-то спутник прет вам наперехват.

– Не американский?

– Нет. Предположительно русский или китайский. Мы пытаемся связаться с их космическими агентствами, но на это необходимо время.

– Внимание! – поднимаю правую руку, сжатую в кулак, сигнализируя экипажу о важности происходящего. – Нештатная ситуация. Пилот, быть готовым к изменению орбиты. Хьюстон, рассчитайте траекторию уклонения.

– Уже. Варианты траектории отправлены пилоту, – рапортует Хьюстон.

– Принято, – сообщает Джулия.

– Пробуй уклониться. Хьюстон, будьте готовы взять управление на себя. И свяжитесь с Пентагоном, спросите, нет ли у них военного спутника поблизости. На случай, если это чудо от нас не отстанет.

– Сделаем, «Кабир».

Спутник, с которым предстоит столкновение, мы не видим. Это только изнутри кажется, что «дракон» неподвижен, на самом деле он несётся по орбите со скоростью семнадцать тысяч миль в час. Быстрее истребителя, быстрее любого объекта в атмосфере Земли. Столкновение на таких скоростях фатально, если ничего не изменится, от нас останется только горстка пыли, которая через пару суток сгорит в атмосфере.

– «Кабир», есть приятная новость, мы связались с Пентагоном, они обещали помочь.

– Спасибо, Хьюстон. Когда ждать помощи?

– Они уже этим занимаются.

Подтверждением слов оператора становится взрыв. Яркая вспышка – и через несколько секунд лёгкий толчок. Машинально захлопываю гермошлем. Ударная волна в вакууме не распространяется, а это значит, что в нас попал осколок.

– Ларри, что с давлением? – спрашиваю по внутренней связи.

– Без паники. Давление рабочее, герметичность кабины не нарушена, – отвечает инженер.

С некоторой опаской открываю гермошлем. Дышать можно. Команда слаженно повторяет мои действия.

– Что это, мать вашу, было? – шипит Джулия.

– Между вспышкой и толчком прошло около четырех секунд. Это несколько километров. Внимание, вопрос. Какова вероятность, что осколок попадёт именно в нас? – задаю риторический вопрос экипажу.

– Советские разработки, – морщится Дуглас. – В семидесятые годы прошлого века комми придумали хитровымудренный способ бороться со спутниками. Мощная бомба помещается в оболочку из мелких металлических предметов: гайки, болты, шарики. При взрыве оболочка разлетается во все стороны, поражая солнечные панели и тем самым надёжно выводя спутники из строя.

– Ларри? Что у нас с панелями? – интересуюсь я.

Инженер смеётся.

– Солнечные панели в идеальном состоянии. На старой лошади на новое ранчо не въедешь. У современных «драконов» панели солнечных батарей прямо на корпусе. Причём только на одной на его стороне, обращенной к солнцу. А спутник-камикадзе заходил с теневой стороны.

Облегченно вздыхаю и щелкаю тумблером связи.

– Хьюстон, мы в порядке, готовы к продолжению миссии.

– Рады слышать, «Кабир». Даём добро на изменение орбиты. Удачи!

Телескоп «Хаббл» подняли в апреле девяностого года, проект обошёлся налогоплательщикам в шесть с половиной миллиардов долларов, из которых пятьсот миллионов отстегнули европейцы. Особенностью телескопа стало громадное главное зеркало, диаметром немногим меньше восьми футов. Сложно даже представить, как такую махину можно вытащить наверх, не повредив. Впрочем, без накладок не обошлось – зеркало оказалось с дефектом. Отклонение от заданной формы было минимально, однако фотографии далёких галактик оказались безнадёжно испорчены. А поменять зеркало наверху технически невозможно. Но яйцеголовые нашли выход, придумав специальные линзы, которые корректировали изображение. И в декабре девяносто третьего команда Ричарда Кови провела технические работы, наконец-то починив телескоп. Именно с этого момента человечество смогло заглянуть в глубины Вселенной.

«Хаббл» плывёт прямо перед нами. Издалека он напоминает тюбик губной помады. У жены такими завалена вся туалетная полочка. Чуть дальше безжизненно висит тусклая искорка «дракона». Меня трясёт – пустота пытается пролезть внутрь своими холодными щупальцами. Самое страшное, что сейчас голуби не помогут. Я должен контролировать ситуацию: видеть «Хаббл», видеть «дракон» плывущий на фоне звёзд. Сердце стучит, как двигатель старого «форда», на котором ездил ещё мой отец. На такой случай есть ещё одна заготовка, которую мы придумали внизу на пару с психологом. Опускаю стекло гермошлема. Я в домике, мне не страшно. Делаю дыхательную гимнастику. Сейчас надо успокоиться, впереди ответственная работа. Телескоп медленно приближается, сейчас Джулия начнёт торможение. Секунды проходят, скорость остаётся неизменной. Что она, уснула что ли?

Поворачиваю корпус в сторону и упираюсь взглядом в безжизненное тело Дугласа. На губах у него пена, зеленоватые шарики слюны висят в воздухе. Чуть в стороне скрутило Ларри. Он успел отстегнуться и теперь плывет по кабине в форме эмбриона. Жоу Ши я не вижу, его сиденье находится прямо за моим. Единственная, кто в полном порядке – Джулия. Её гермошлем закрыт, а пальцы бегают по приборной панели. Включаю внутреннюю связь.

– Джу, что происходит?

– Небольшая авария, – сообщает пилот. Её голос дрожит. – Честное слово, Грэг, лучше бы ты и дальше боролся со своими маленькими фобиями. Смерть не страшна, когда про неё не знаешь.

Пытаюсь перехватить управление, но мой пульт заблокирован. Телескоп неуклонно приближается.

– Зачем ты это делаешь?

– Я спасаю мир.

Я, конечно, и раньше подозревал, что Джулия немного не в себе, но чтобы вот так...

– Останови корабль, давай поговорим. Чем столкновение с телескопом поможет спасти мир?

Джулия заливисто смеётся.

– Старина Грэг, ты думаешь у меня в колокольне завелись летучие мыши, а на медкомиссии это прозевали? Спешу тебя разочаровать, я не больше двинутая, чем любой из нас. Просто у меня задание уничтожить этот дурацкий телескоп.

– Ты тоже погибнешь.

Незаметно отстёгиваюсь от сиденья.

– Я в курсе. Слышал про такую организацию: эфэсби? Я выполняю их миссии вот уже восемь лет.

– И сколько русские платят за наши жизни?

– Я работаю не за деньги, а за совесть. «Хаббл» сфотографировал что-то, что сильно изменит мировой расклад сил, если эти фотографии попадут американскому правительству. Бедные станут ещё беднее, а богатые – ещё богаче. Моя миссия – не допустить этого. Ты же мог закрыть свой гермошлем на пару минут позже! И плавал бы сейчас в счастливом неведении вместе со своими друзьями.

– Ты отравила воздух!

– Нейротоксин был в продуктовом пакете. Крохотный надрез, и экипаж вне игры.

Прыгаю на Джулию, вытянув вперёд руки со сжатыми кулаками. Она группируется и отталкивает меня ногами. Отлетаю к дальней стене.

– Думал, застать меня врасплох? Имей терпение! Десять минут, и всё закончится.

Отталкиваюсь от стены и быстро плыву в сторону Ларри, обходя Джулию с фланга. Афроамериканка, зацепившись ногой за сиденье, разворачивается ко мне лицом. Прыжок – и я опять отлетаю к стенке.

– Джулия, остановись!

– Бесполезно, Грэг. Ты ничего не изменишь. У тебя нет шансов.

Шансы всё-таки есть – болтающийся за спиной Джулии Жоу Ши складывает пальцы в интернациональный знак О'Кей. Третий прыжок, Джулия привычно группируется и в этот момент китаец, оживая, бьёт её отверткой в основание шлема.

Кровь струйкой бьёт из шеи пилота, группируясь в множество маленьких сфер. Постепенно кровотечение прекращается, глаза Джулии стекленеют: женщина мертва. Бросаюсь к сиденью пилота и разворачиваю корабль. Времени осталось совсем немного, но мне его хватает; «дракон» проходит мимо телескопа. Разворачиваюсь к китайцу.

– Жоу ты как?

– Жить буду, – хрипит в микрофон айтишник. – О химическом оружии русских в Китае рассказывают анекдоты.

– Надо заменить атмосферу в кабине, и поискать в аптечке антидот, – вслух размышляю я.

– Я займусь этим, – китаец закрывает гермошлем и подплывает к системе жизнеобеспечения. Рваные движения выдают, что и для него отравление не прошло бесследно. – У тебя есть более важная миссия.

Ши глядит в смотровое окно. Пересилив страх, выглядываю наружу и цепенею. В пустоте космоса недалеко от телескопа плывёт астронавт в сияющем белизной скафандре.

Пустота пустоте рознь. Когда находишься внутри «дракона», между тобой и пустотой композитная обшивка. Снаружи ты наедине со вселенной. Паническая атака усиливается многократно. Это мой первый выход в открытый космос. Штатный психолог НАСА не рекомендовал мне покидать скорлупку корабля. «Грэг, выйдешь наружу, назад уже не вернёшься, – сказал он тогда. – Твой страх тебя победит». Мой страх силён, но рядом с телескопом плавает астронавт, и это не оставляет мне выбора.

Чтобы сменить скафандр с внутрикорабельного на внешний требуется всего десять минут. Откачиваю воздух из шлюза и выплываю наружу. Космос не имеет границ, мириады звезд хищно глядят из темноты. Накатывает озноб, сердце рвётся из груди. В районе солнечного сплетения набухает тяжелый ком. Человек и пустота несовместимы, место человека внизу, на дне гравитационного колодца. Каждый подъем вверх – подвиг; то что я сейчас пытаюсь сделать – почти самоубийство.

Первый голубь возникает почти сразу. Он сидит на носовом конусе и грустно смотрит на меня.

– Врёшь, пернатое, я из Техаса, меня так просто не сломаешь, – кричу я.

Мне плевать, что связь включена, и меня слышат не только в корабле, но и в Хьюстоне. Сейчас самое главное – миссия. Разбор полётов будет внизу, если я туда попаду.

Второй голубь появляется рядом с первым. Третий кружит над ними. Четвертый. Пятый. Цепляю фал за скобу и решительно отталкиваюсь от корабля. Шестой голубь. Седьмой. Восьмой. Где-то в середине пути приходит понимание, что длины страховки катастрофически не хватает. Отстегиваю трос и резким движением отталкиваю его в сторону, слегка корректируя курс. Стая голубей закрыла звёзды, закрыла пустоту, лишь нестерпимо яркий скафандр, освещенный пронзительными солнечными лучами, какие бывают только наверху, приближается с каждой секундой.

Сутки в открытом космосе – верная смерть. Запаса воздуха в скафандре хватает на восемь часов. Человек может сломаться значительно раньше. Это для обывателя мы супергерои, атланты, держащие на плечах небесный свод. В жизни мы земные люди, с земными же проблемами. Единственное достоинство, общее для всех без исключения астронавтов – потрясающая упёртость. Жесточайший отбор подразумевает, что наверх попасть могут только те, кто посвятил космосу всего себя без остатка, кто перешагнул через страхи и фобии, кто трудился как проклятый ради заветной цели. Именно поэтому я сейчас лечу через пустоту космоса в компании воображаемых голубей. Если существует хоть малейший шанс выжить во мраке космоса, астронавт использует его на всю катушку. И отсутствие воздуха тому не помеха.

Скафандр неподвижен, опущенный светофильтр не позволяет понять, есть ли внутри кто-то – живой или мёртвый, или же передо мной висит пустая оболочка. Обхватываю скафандр чуть выше талии и он оживает. Светофильтр сдвигается, открывая лицо Джой Кингзман, и я читаю по её губам своё имя.

Импульс моего прыжка закручивает нас; кажется, что мы танцуем в космической пустоте вальс, окруженные плотным облаком сизых голубей.

– Хьюстон, здесь Джой, она жива! – выдаю я в эфир. – Я её поймал, мы удаляемся от телескопа.

– Грэг, вы уверены? – вкрадчивый голос в наушниках принадлежит Джиму Лоу, какой-то-там-шишке в иерархии наземной службы. В принципе, он неплохой парень, но слишком въедливый. Впрочем, внизу без этого карьеру не сделаешь.

– Вы что, нас не видите? – по идее, голуби существуют только в моём воображении, поэтому для внешних камер «Кабира» мы должны быть как на ладони.

– Мы видим только два скафандра. У нас нет телеметрии миссис Кингзман.

Они думают, я свихнулся. Впрочем, возможно у меня окончательно поехала крыша, а улыбка Джой из той же серии, что и голуби.

– Хьюстон, подождите десять минут: мы отлетим от телескопа, «Кабир» нас подберёт и миссис Кингзман сама расскажет вам всё, что она о вас думает.

Джой вытягивает руку в направлении Хаббла, Лоу бормочет извинения, а стая голубей между нами и телескопом рассеивается. Мы находимся прямо напротив главного зеркала, вот только нашего с Джой отражения там нет. В зеркале видны созвездия, я не сразу понимаю, в чём их странность, а когда до меня доходит, то несмотря на хвалёную терморегуляцию скафандра, по спине бегут мурашки.

– Грэг, что случилось? У тебя пульс сто двадцать ударов!

Лоу кричит, но я его не слышу. Мой взгляд прикован к созвездиям, которых нет на земном небе. Которые невозможно увидеть ни с околоземной орбиты, ни из любой другой точки Солнечной системы. Абсолютно чужим созвездиям, на фоне которых отчётливо видна зеленовато-голубая планета в сопровождении двух небольших спутников.

– Грэг, что там у тебя? – не унимается Лоу.

– Похоже, у меня едет крыша, – сообщаю я в эфир.

– Я слушаю тебя Грэг, – прорезается голос нашего психолога. Никак не могу запомнить его имя. – Расскажи что видишь.

– Если я сейчас расскажу что вижу, оговорка Олдрина покажется журналистам мелочью, недостойной внимания.

Думаю, нецензурную ругань из Хьюстона слышат все радиолюбители Земли.

«Кабир» подбирает нас через пятнадцать минут. Пропихиваю Джой в горловину шлюза, следом пролезаю сам. Похоже, девушка без сознания. Воздух с шипением заполняет камеру, Дуглас пришёл в себя, только зеленоватый оттенок лица свидетельствует, что полчаса назад наш врач был на грани смерти. Он помогает занести Джой в корабль, снимает с неё шлем, проверяет дыхание. Я устраиваюсь на сиденье и усилием воли развоплощаю последнего голубя – с сердечком на шее, чудом просочившегося внутрь.

– Как ты? – спрашивает Ларри. Он выглядит заметно лучше Дугласа.

– Не сказать что в порядке, но для исповеди пока не созрел, – отвечаю инженеру-священнику. – Попробуй лучше разговорить Джой, когда она придёт в себя.

По мне, так хороший священник лучше любого психолога. Психологи заставляют копаться в себе, пытаться что-то понять внутри себя и принять или изменить это. Священник же как настройщик роялей: его миссия восстановить внутреннюю гармонию. Кто бы мог подумать, что наверху возникнет необходимость в профессиональных навыках Ларри? Через двадцать минут мы уже слушаем Джой Кингзман, единственную из миссии «Улисс», кого нам удалось спасти.

– Кому есть дело, что воздуха в скафандре хватает только на восемь часов? – Джой близка к истерике. – Кому есть дело, что снять ранец в открытом космосе без разгерметизации невозможно? Мы же астроинженеры, гордость Америки. Соорудить клапан из подручных материалов для нас плёвое дело. Обрубить себе связь, чтобы модернизировать крепление ранца – допустимая жертва. Перекрутить воздушный шланг вокруг талии, чтобы ранец можно было поменять без посторонней помощи – вопрос пяти минут. Инженер – это человек, который находит решения, когда всё совсем плохо. Беда в том, что миссия предполагала двадцать восемь суммарных часов работы в открытом космосе. То есть по два ранца на нас с Рэем. Внутренние скафандры получают воздушную смесь от системы жизнеобеспечения, а она накрылась сразу. Рэй был джентльменом. Не современным, не из тех франтов, которые помешаны на косплее викторианской эпохи, а самым настоящим, вымирающим видом. Мы познакомились, когда он в чикагском баре в одиночку пытался защитить меня от толпы подвыпившей золотой молодёжи.Потом я полдня лечила его синяки, в процессе оказалось, что у нас схожие интересы, и так получилось, мы остались вместе. Он говорил, для инженера не существует невозможного; именно с его подачи мы прошли все перипетии отбора в НАСА и оказались здесь, наверху. – Джой достаёт платок и вытирает проступившие слёзы. – Когда спасательную команду ждать минимум сутки, а запасы воздуха закончатся через шестнадцать часов, выбор очевиден. Это не жертва, это целесообразность. Обычно в таких случаях тянут спички. Я уже говорила, Рэй был джентльменом. К тому же мы были семьёй. Он помог мне в переделке скафандра, а потом сделал себе инъекцию. Ну вы знаете: стандартная аптечка, лошадиная доза. Мой вес меньше, кислорода я потребляю меньше, шансы на выживание больше. Это он так сказал, в свои последние минуты. Думаю, он просто не представлял жизни без меня.

– Что вообще произошло у вас на борту? – спрашивает Дуглас.

– Авария. Или диверсия. Не знаю. Единственное, о чём могу сказать точно, никто из экипажа к ней не был причастен. Просто мы одновременно потеряли управление «драконом» и связь с Хьюстоном. Рэй предположил, кто-то пролез в бортовой компьютер. Они хотели протаранить нами телескоп. Гарри был пилотом от бога, он сумел просчитать траекторию буквально на пальцах. У «дракона» шестнадцать двигателей. Гарри с Ричардом попытались отключить их вручную, просто перекрыв подачу топлива. Мы с Рэем сидели в кабине в скафандрах, когда прозвучал взрыв. Ричард погиб сразу, у Гарри был поврежден скафандр, он умер у нас на руках. Кабина потеряла герметичность – один из обломков навылет пробил обшивку. Этого взрыва не должно было случиться! Рвануло топливо – метилгидразин, но для взрыва ему нужен катализатор. Вы же в курсе, что протоколы безопасности в НАСА пишут параноики!

– Кто-то предполагал, что вы попытаетесь остановить двигатели вручную?

– Не знаю. Пусть внизу асаповцы разбираются. Мы сделали что могли. Телескоп цел, даже умерли не все. И вот это забрали.

Джой достает из набедренного кармана скафандра черный продолговатый предмет, протягивает его мне. С любопытством рассматриваю артефакт. Впрочем, любопытство быстро угасает – в нижнем углу отчетливо просматривается надпись «Made in China».

– Что это?

– Носитель информации с телескопа, – сообщает Джой. – Одной из задач нашей миссии было доставить этот предмет на Землю. Что на нём записано, я не знаю.

– Я знаю, – перебивает девушку Жоу Ши.

– Рассказывай, – я поворачиваюсь к китайцу.

– Одна из главных целей современной астрономии – искать пригодные для жизни экзопланеты, – Ши предельно серьёзен, его обычную улыбку словно стёрли с лица. Да и говорит он сейчас по-другому, акцент практически пропал. – До недавнего времени учёные считали, чем сильнее планета похожа на Землю, тем вероятнее наличие на ней сложной внеземной жизни и тем лучше она подходит для колонизации. Но есть и другая точка зрения. Разработчики проекта «Беловодье» предположили, что Земля не идеальна для существования человечества. И предложили астрономам искать не двойник Земли, а некую совершенную планету. Помните старые компьютерные игры, в которых был тип планет «Гайя»? Предположили, что масса такой планеты должна быть чуть меньше массы Земли, а наклон оси вращения стремиться к нулю. Плотность атмосферы будет чуть меньше, а процент содержания кислорода чуть больше. Орбита планеты зависит от особенностей звезды, но если бы идеальная Земля вращалась вокруг Солнца, то она находилась бы на расстоянии примерно одной целой одной десятой астрономической единицы. Название проекта взяли из славянских мифов. Некий прообраз рая, где бегут молочные реки, омывая кисельные берега.

– Почему не «Эдем»? – спрашивает Ларри.

– Из Эдема человечество вышло. А в Беловодье должно прийти, – отвечает китаец.

– Современными способами обнаружить планеты в зоне Златовласки таких крупных звёзд как Солнце весьма проблематично, – замечаю я. – Слишком велика разница в массе, чтобы планета хоть как-то влияла на звезду. Ни транзитным методом, ни методом Доплера увидеть её не получится.

– Это был совместный проект НАСА и КНР. Ставка делалась на метод гравитационного микролинзирования, – объясняет Ши. – Позднее предпочтение отдали поляриметрии. В любом случае, результаты были далеки от идеала, хотя мы и получили интересные наработки. Например, если обнаруженная методом поляриметрии планета начинает мерцать, высока вероятность, что у неё есть один или несколько спутников. Но как сказал Ницше: «Если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя». Планета, которую мы искали, сама нашла нас. Впрочем, вы и сами её видели, – Ши кивает в нашу с Джой сторону.

– Зазеркалье? Иное измерение? Портал в другую галактику? – спрашиваю я.

– Всё гораздо проще. Наверное. Поверхность зеркала Хаббла покрывает некая плёнка. Её природу мы пока не понимаем. Суть в том, что свет, попадая на эту плёнку, видоизменяется, и в зеркале отражается не Солнечная система, а система некой звезды, которую астрономы не смогли пока опознать. И там есть обитаемая планета. Более того, с этой планеты мы получили послание.

– Послание? – спрашивает Ларри.

– Двоичный код. Полагаю, его даже можно расшифровать, мощностей суперкомпьютера «Цзючжан» для этого достаточно, а алгоритм не должен быть запредельно сложным. Для поддержания секретности послание хранилось непосредственно в памяти телескопа.

– Вот это? – показываю черный ящик.

– Да. К сожалению, несмотря на все возможные грифы, в проекте участвовало слишком много людей. Информация утекла к русским. Не думаю, что у них были схожие разработки, скорее банальный промышленный шпионаж: урвать хоть что-то из современных космических технологий. Тот факт, что совместный американо-китайский проект обнаружил инопланетян, русским сильно не понравился. И они начали ставить нам палки в колёса.

– Почему сразу не взорвать телескоп, и дело с концом? – интересуется Дуглас.

– Во-первых, это чревато мировой войной. Анонимно отправить бомбу не получится. Хаббл висит на высокой орбите, старые советские военные спутники его не достанут, а запустить новый – это заявить на весь мир, что Россия напала на Америку и Китай одновременно, – Ши делает паузу.

– А во-вторых? – спрашивает Дуглас.

– Вы же не думаете, что только у русских есть шпионы в космических ведомствах соседних стран? Ракета-носитель с российским военным спутником, предназначенным для уничтожения телескопа, просто взорвалась бы на старте.

– То есть у нас на борту сейчас находится самый важный груз за всю историю американской космической программы? – осторожно уточняет Дуглас.

– Я бы сказал, за всю историю человеческой расы, – улыбается Ши.

– И русские готовы пойти на всё, чтобы он не попал в Америку?

– На многое.

– Нас опять будут сбивать? – интересуюсь я.

Ещё одна атака русского спутника была бы крайне нежелательна.

– Не исключено, – отвечает Ши. Китаец опять предельно серьёзен.

– Не обязательно, – возражает Ларри. – Лишняя трата ресурсов.

– В смысле? – хором произносим мы с Дугласом.

– Предыдущей атаки достаточно, чтобы нас угробить при спуске. Я осмотрел через внешние камеры обшивку «дракона». Теплозащитное покрытие повреждено в четырёх местах. Все помнят судьбу «Колумбии»?

– Мы можем состыковаться с МКС, – предлагаю наиболее очевидный вариант.

– И спуститься вниз на русском «союзе»? Или будем сидеть и ждать ещё одного «дракона»? – Дуглас выгибает бровь.

– Нет-нет-нет, – Ши комично мотает головой. – Зачем МКС? Зачем «союз»? Есть «тяньгун», есть «шэньчжоу». Стыкуемся со станцией, опускаемся вниз в Китае, через Интернет передаём все данные в НАСА. Всё хорошо, все довольны.

Первый элемент китайской модульной космической станции «тяньгун», что в переводе означает «небесный дворец», был поднят наверх в текущем 2021 году. «Тяньгун» стал не только первым многомодульным объектом, собранным на орбите в XXI веке, но и основной базой для космической экспансии Поднебесной. Изначально планировалось международное использование станции, но с самого момента запуска её экипаж состоял исключительно из тайконавтов. Для возможности экстренной эвакуации экипажа со станцией постоянно состыкован космический корабль «шэньчжоу», что переводится как «священный челнок». «Шэньчжоу» чем-то похож на «союз», но заметно просторнее. Все кандидаты в астронавты во время подготовки изучают макеты иностранных космических аппаратов, но спускаться вниз в китайском посадочном модуле пока не доводилось ни одному американцу.

Хьюстон на удивление быстро утверждает полётный план, и мы корректируем курс для стыковки с китайской станцией. Тайконавты приветливы, почтительно кланяются. В невесомости это выглядит комично. Мы проплываем мимо них в спускаемый аппарат и задраиваем люки. Во время перехода меня накрывает ещё раз, но усилием воли я побеждаю панику. Пустота – это всего лишь пустота, а у меня есть голуби. Роль пилота исполняет Жоу Ши, как единственный человек в экипаже, владеющий китайским. Ну да, на посадку нас ведёт Пекинский центр управления космическими полётами. Огромный голубой шар накрывает, и вот мы уже падаем – это вернулась гравитация. Спуск «шэньчжоу» отличается от спуска «дракона» – он жестче, перегрузки ощутимее. В какой-то момент слышим свист – это раскрываются парашюты.

Выхожу из спускаемого аппарата первым. Это Земля, какая-то китайская провинция. Я в очередной раз вернулся сверху. У меня за спиной стоит команда: Жоу Ши, Ларри Огден, Дуглас Кроули и Джой Кингзман. Джулия навсегда осталась наверху, но это был её выбор. Мне на плечо опускается голубь. Настоящий сизый голубь с таким знакомым белым сердечком на шее. А впереди нас встречает вереница китайских автомобилей. Это не совсем дом, не Америка, но по сравнению с космической пустотой, можно сказать, мы наконец-то дома.

Человечество сделало шаг побольше армстронговского. Мы долго смотрели на звёзды, и звёзды стали ближе. Мышь изменила вселенную, и нам предстоит с этим жить.

2. Исправляя ошибки Творца

19 октября 2021 года.

У российского космонавта Виктора Кузнецова крутило живот. Не сильно – умеренно. Он уже выпил таблетку из медицинской укладки, но сон не шёл. Назойливый шум вентиляторов вырывал Виктора из объятий Морфея когда почти получалось заснуть. Вентиляторы на МКС – необходимость, в невесомости отсутствует конвекция, и без них космонавт рискует проснуться от головной боли, отравившись скопившимся вокруг него углекислым газом. В очередной раз открыв глаза, Кузнецов отстегнул ремни, выбрался из спального мешка и, оттолкнувшись ногами от стенки поплыл по станции в сторону Купола.

Купол – это не тип архитектурного сооружения, а итальянский модуль, доставленный на МКС в 2010 году, излюбленное место экипажа. Семь иллюминаторов, изготовленных из высокопрочного плавленого кварца дециметровой толщины, позволяют увидеть космос во всей красоте: пылающую синевой Землю, усыпанную серыми пятнами морей Луну, антрацитовую бездну вселенной. На Виктора космос действовал умиротворяюще, он завораживал, манил, привносил во внутренний мир космонавта покой и размеренность. Обычно, проведя пятнадцать минут под звёздами, Виктор возвращался в свой модуль и спал как младенец. В этот раз что-то пошло не так.

Первой странностью, которую заметил Виктор, был работающий снаружи астронавт в американском скафандре EMU. Распорядок дня на МКС един для всего экипажа. Неважно, кто тебя отправил на орбиту – Роскосмос, NASA или ESA – подъем в шесть утра по Гринвичу, а в полдесятого вечера отбой. Для российских космонавтов адаптироваться к этому графику проще, чем для американских коллег – просыпаться в девять утра приятнее, чем в полночь по времени своего часового пояса. Во время сна никаких плановых работ на станции не проводится – нарушение режима наверху не приветствуется. Внеплановые работы всегда обсуждаются на утренней связи с Землёй, и про выход в открытый космос там речи не шло.

Виктор, пытаясь отрешиться от раздражающей боли в животе, постарался понять, кого он видит. Опознать астронавта в открытом космосе – нетривиальная задача. В экипаж международной космической станции входили шесть человек. Сергея Белоусова Виктор отбросил сразу – россияне пользовались скафандрами типа Орлан. Оставались американцы Бобби Кинг, Стив Бейкер, Кристина Буш и итальянец Антонио Кавалли. Кристину, после некоторого размышления, Виктор тоже вычеркнул из списка – у них был совместный выход в открытый космос, женщина передвигалась несколько нервно, рывками, а фигура, которую Виктор наблюдал сейчас, излучала уверенность и спокойствие.

Тем временем астронавт скрылся за европейским модулем Columbus, а потом Виктор не поверил своим глазам. Из за модуля показался фрагмент угловатого объекта, которого там просто не могло быть. Виктор не видел корабль целиком, но что он не похож ни на Союз, ни на Прогресс, ни на Энергию, ни на Crew Dragon, ни на Cygnus было очевидно. Несколько минут объект висел прижавшись к станции, а потом выплыл из сектора видимости. Виктор схватился за поручни, вытолкнул себя в американский модуль «Транквилити» и чуть не налетел на Кристину. Рыжие волосы убраны в пучок, на губах неизменная улыбка.

– Кристи, я только что видел НЛО. Кто из ваших сейчас снаружи? Я думаю, его похитили, – выпалил Виктор на английском.

– Успокойся Вик. Ты меня разыгрываешь? Мне понравилась твоя шутка, но наши парни все на месте.

– Какая, блин, шутка! Я своими глазами видел, как НЛО забрал астронавта.

– Вик, ты хорошо себя чувствуешь? – Кристина сделала большие глаза.

В животе опять закрутило.

– Если честно, не очень. Живот болит, думаю, на последнем Союзе плохой сублимат прислали. Но с головой у меня всё в порядке, я видел то что я видел.

– Ты бы поспал, может полегче будет. Хочешь, таблетку подберём?

– Надо сообщить в ЦУП, – сказал Виктор уже не так уверенно. Он вдруг понял, как всё это выглядит со стороны и ужаснулся.

– Во время утреннего сеанса сообщишь, если, конечно, не передумаешь. А пока – спать.

Кристина достала шприц из американской укладки и резким движением воткнула его в плечо Виктора. Россиянин успел только добраться до своего спального места и сразу провалился в сон.

Пробуждение было тяжелым. Ломило всё тело, при каждом движении голову острой иглой пронзала боль. Виктор посмотрел на часы. Стрелки показывали восемь утра. Значит, в Москве уже одиннадцать. Первая мысль была – проспал. Вторая – почему не разбудили? С трудом выбравшись из спальника, Виктор выплыл в обеденную зону и увидел безвольным мешком висящего Сергея Белоусова. Космонавт дышал, но, похоже, был без сознания. Виктор на автомате активировал аварийную систему связи.

– Говорит Виктор Кузнецов, ЦУП, вы меня слышите?

– Виктор, слышу вас хорошо, что случилось, почему не выходите на связь? – моментально откликнулся оператор.

– Мы чем-то заболели, Белоусов в обмороке, у меня раскалывается голова и резкие боли в животе, – сообщил Виктор. – В американском сегменте пока не был… А ещё я вчера видел НЛО.

20 октября 2021 года.

– Расскажите, а что такое подвиг? Ну с точки зрения астронавта.

Вопрос задаёт девчонка с фиолетовыми косичками, торчащими во все стороны – последний писк моды. Обвожу взглядом притихшую аудиторию. На лицах студентов читается неподдельный интерес. Они сейчас в возрасте романтики, когда мир выглядит удивительным местом, а будущее кажется прекрасным.

– Я хочу, чтобы вы поняли: всё что мы делаем наверху – это работа. Тяжелая, опасная, неблагодарная. Каждый раз поднимаясь на орбиту, мы следуем разработанным ещё в прошлом веке протоколам, позволяющим астронавтам избежать напрасного риска. А место для подвига появляется только если облажались инженеры или наземные службы. И знаете, это совсем не воодушевляет, когда ты можешь умереть из-за чьей-то ошибки.

Перевожу взгляд на висящий на спинке стула китель, к которому прикреплена колодка медали «За выдающиеся заслуги НАСА».

– Но существует единственное исключение. Всё вышесказанное не относится к медицинской службе НАСА. Если ты врач, то работаешь не с техникой, а с пациентами. И там, где обычный астронавт исправляет ошибки инженеров, мы исправляем ошибки Творца.

Беру паузу и вколачиваю последний гвоздь в умы студиозов.

– В этом зале собрались будущие медики, мои коллеги. И я пришёл сюда, чтобы донести до вас простую мысль. Не имеет значения, станете работать вы наверху, на орбите... а может быть, и дальше – наука не стоит на месте – или здесь, внизу, на Земле, в обычном госпитале. Впереди много работы: тяжелой, иногда беспросветной. Но я хочу, чтобы каждый из Вас помнил – мы ассистенты Создателя. Мы делаем Его работу – спасаем людей, порой совершая чудо.

Время лекции закончилось, но в аудитории висит тишина – студенты осмысливаю сказанное. Перекидываю китель через плечо и выхожу в коридор. На улице меня встречает Чарльз Аддерли – специалист НАСА по связям с общественностью.

– Ну и как тебе, Дуглас, студенты Гарвардской медицинской школы? – спрашивает он.

– Вполне приличные молодые люди.

Чарли заливисто хохочет.

– Эк ты их приложил. «Приличные молодые люди».

– Я в курсе, что выпускники HMS считаются медицинской элитой Америки. Но пока они всего лишь студенты и фрики. Я сам в их возрасте курил травку и ходил на закрытые концерты Green Day по водительскому удостоверению старшего брата.

– По тебе и не скажешь.

– Ничего удивительного. Хирург берётся за ум после первого трупа.

– Жуткая у тебя работа, док.

– Призвание не выбирают. Где будем обедать?

– Как ты относишься к британской кухне? – Чарльз распахивает передо мной дверцу служебной теслы.

– Положительно, если это не запеканка.

– Тогда поехали.

Долго ехать не приходится, ресторан обнаруживается буквально в нескольких кварталах. Приземистое одноэтажное серо-синее здание с яркой надписью «The Haven» оформлено в шотландском стиле: деревянные лавки, клетчатые подушки, ретро-фотографии. Внутри приятно пахнет жареным мясом и какими-то специями. Чарли делает заказ. Мне нравится британская кухня: в ней преобладают простые блюда, разбавленные заимствованными из колоний изысками. Первым делом иду в санузел, достаю из кармана кителя кусок мыла и тщательно отмываю руки. Психолог говорит, у меня лёгкая мизофобия, что для хирурга даже полезно – шанс занести пациенту инфекцию во время операции стремится к нулю. Психолог не разбирается в хирургии, перед операцией идет специальная обработка рук, так что эта привычка ни на что не влияет. Но его слова иррационально успокаивают.

– Вот слушай, Дуглас, – Чарли сегодня не в меру разговорчив, – почему ты настолько спокойно воспринимаешь, когда тебя посылают читать лекции. Я работаю с кучей астронавтов, и большинство из вас перед публичным выступлением трясётся сильнее, чем перед орбитальным полётом. Ты не такой, твоему умению общаться с людьми порой завидую даже я, а это, между прочим, моя основная специальность.

Откладываю вилку в сторону и внимательно смотрю на пиарщика.

– Понимаешь, Чарльз, я смотрю на людей как на пациентов, которые рано или поздно попадут на операционный стол – ко мне, или же к кому-то из моих коллег. Это здорово помогает в общении.

Чарли заходится в кашле – похоже он подавился. А вот нечего задавать такие вопросы во время еды. Дальше мы едим молча, надеюсь, охоту общаться я у него отбил надолго.

Смартфон Чарли исполняет что-то из Scorpions. В тот же момент звонит мой мобильный. Похоже, нас потеряли в агентстве.

– Мистер Кроули, вы сейчас в Бостоне? – голос в трубке полностью подтверждает мои предположения.

– Разумеется, миз Роу. У нас на сегодня запланирована ещё одна лекция и потом пресс-конференция.

– Я их отменяю. Самолёт уже вылетел. Жду вас в Бока-Чике, лучше раньше, чем позже.

– Прошу прощения, миз Роу, но журналисты будут недовольны. Как мне понять, что я говорю не с пранкером?

– Плевать на журналистов, мистер Кроули. На МКС вспышка инфекционного заболевания. Вы нам необходимы.

– Я хирург, а не инфекционист, – во мне укрепляется ощущение, что я столкнулся с телефонным розыгрышем.

– Дорожную карту получите у мистера Аддерли. Не затягивайте, дракон уже на стартовой площадке.

Со сброшенным вызовом исчезает уверенность, что меня хотят разыграть. Как правило пранкеры пытаются вывести собеседника на эмоции, а не бросают трубку после короткой инструкции. Перевожу взгляд на Чарли.

– На сегодня программа закончена, док, – сообщает он мне. – Летим в Харлинген. Это не розыгрыш.

– Окей, будем лечить астронавтов, заболевших дизентерией. Или что там у них?

Это риторический вопрос, на который Чарли просто пожимает плечами.

От Бостона до Харлингена около двух тысяч миль вдоль атлантического побережья. На автомобиле это более суток, рейсовый боинг летит шесть с половиной часов. Но когда дело касается национальной безопасности, расстояния сжимаются, а временные отрезки растягиваются. На аэродроме нас ожидает легендарный бизнес-джет Cessna 750 Citation X, один из самых шустрых самолётов в своём классе. Только в салоне осознаю, что случилось нечто неординарное: из-за банальной дизентерии агентство не пошлёт борт, на котором обычно летает директор. Три с половиной часа – и мы в Харлингене, где нас встречает не традиционный автобус агентства, а личный кадиллак Лесы Роу.

Бока-Чика – самый южный космодром в Соединенных Штатах – раскинулся на атлантическом побережье. Во всех документах он записан как «SpaceX Южный Техас», но астронавты традиционно называют его по имени ближайшего поселения. Обычно космодромы похожи как близнецы братья: разнесенные друг от друга стартовые площадки, соединенные бетонными магистралями. Наверное, в первые годы воздухоплавания так же похоже выглядели немногочисленные по тем временам аэродромы. Тем не менее, у космодрома Маска есть душа. Бока-Чика больше похож на современный аэропорт, здесь постоянно кипит жизнь, ведутся работы, два-три раза в месяц проводятся запуски ракет-носителей.

Обычно предполётный инструктаж астронавтов проводится в Хьюстоне. Даже когда после катастрофы «Улисса» мы вытаскивали застрявшую наверху Джой Кингзман, нас всех собрали в Хьюстоне, и только потом доставили в Бока-Чику. Правда, тогда в Техасе был поздний вечер, а ночные запуски агентством не приветствуются – мы ждали утра. Сейчас же руководство НАСА отступило от стандартных протоколов – и это несколько обескураживало.

На заднем сиденье кадиллака сидит Дерек Смит – он представляет в агентстве Пентагон. Скользкий парень, но хороший специалист: говорят, к его словам прислушиваются даже в Белом доме. Чтобы не жать ему руку, усаживаюсь на переднее сидение. Чарли, хмыкнув, садится назад.

– Рад видеть вас, мистер Кроули, – сообщает мне Смит, когда автомобиль трогается. – У НАСА серьёзные проблемы.

С таким выражением можно сказать: «сегодня прохладный вечер». Впрочем, особой эмоциональности за Смитом я не замечал никогда.

– Инфекционное заболевание на МКС. Я слышал. Рано или поздно это должно было случиться – наша диагностика несовершенна.

– Полагаете, инфекцию занесли во время смены экипажа? – вежливо интересуется Смит.

Ответ на этот вопрос очевиден, любой специалист медицинской службы даст его, не задумываясь.

– У нас есть два с половиной варианта. Либо инфекцию занесли во время смены экипажа, либо мутировал вирус, уже находившийся на станции.

– Вы сказали два с половиной? – во внимательности Смиту не откажешь.

– Версию о том, что инфекция попала с сублиматом, я считаю маловероятной. Вы прекрасно знаете, какой у нас контроль качества питания астронавтов.

Смит что-то помечает в своём блокноте, потом спрашивает:

– А космическое происхождение инфекции вы исключаете?

– Абсолютно, – улыбаюсь я. – МКС – это изолированная биосфера, извне туда попасть ничего не может.

Нет, на низкой орбите, под защитой магнитного поля Земли, бактерии выжить могут. Несколько лет назад на внешней обшивке МКС были обнаружены жизнеспособные споры бактерий рода Bacillus. Научные журналы запестрели статьями о значимом массопереносе морского бактериопланктона до низкой околоземной орбиты. Агентство проводило по этому поводу отдельное исследование. Выяснилось, что споры найдены только в местах с выявленным загрязнением поверхности. На гладкой обшивке, а тем более на скафандре, их нет. Так что механизм проникновения «внешняя поверхность станции – скафандр астронавта – внутренняя биосистема» считается невозможным.

На входе в административное здание Чарли отделяется от нас – писать отчёт. Мы же на лифте поднимаемся на третий этаж. В конференц-зале немноголюдно. Нас ожидают Леса Роу, астронавт Фрэнк Беллоуз – он пришёл в НАСА через два набора после меня, и врач-инфекционист Эндрю Филлипс. Последний работает на Пентагон, мы пересекались с ним на нескольких научно-практических конференциях. И Энди Миллер – заместитель начальника службы медобеспечения НАСА.

– Отлично, все в сборе, – Леса Роу встаёт со стула. – На международной космической станции нештатная ситуация, предположительно вспышка инфекционного заболевания. Сегодня утром экипаж МКС не вышел на связь по графику, чуть позднее с российским ЦУПом на аварийной частоте связался российский космонавт Виктор Кузнецов. Прошу внимания на экран.

Первое, что бросается в глаза – нездоровый вид российского космонавта. У него тремор, язык слегка заплетается. Может показаться, что он выпил водки, вот только алкоголя на МКС нет. Я владею русским, но без субтитров его речь бы не понял.

– Говорит Виктор Кузнецов, ЦУП, меня слышно?

– Виктор, слышу вас хорошо, что случилось, почему не выходите на связь? – сразу же отвечает невидимый русский оператор.

– Мы чем-то болеем, Белоусов в обмороке, у меня сильно болит голова и живот. В американском сегменте я пока не был. А ещё я вчера видел НЛО.

Несколько минут мы перевариваем увиденное.

– Дуглас, что скажете? – обращается ко мне Леса Роу.

– У пациента галлюцинации, по всей видимости, вызванные высокой температурой. Полагаю, подробнее вам расскажет мой коллега, – киваю в сторону Эндрю. – Это всё-таки больше его специализация.

Леса Роу кивает.

– Мистер Филлипс сорок минут назад сказал то же самое, практически дословно. Дистанционно определить возбудитель заболевания невозможно. Поэтому, вам придётся подняться наверх. Главный по медицинской части – Эндрю Филлипс. Он принимает все решения, связанные с задачей миссии. К сожалению, мистер Филлипс ранее не работал на орбите, поэтому общее руководство будет осуществлять Дуглас Кроули. Пилот миссии – Фрэнк Беллоуз.

– В экипаже будет только три астронавта? – уточняю.

– Да, только трое. Вы полетите на шестиместной версии дракона. Мы не исключаем варианта, при котором придётся эвакуировать весь экипаж МКС. Сейчас на станции находится шесть человек, к ней пристыкован российский космический корабль Союз МС, рассчитанный на экипаж из трёх космонавтов. Итого, три человека, это максимальный экипаж, который мы можем направить, чтобы сохранить возможность экстренно спустить всех вниз.

Всё просто и логично. Подняться наверх, упаковать пациентов в скафандры, спустить их вниз, где в медицинском комплексе НАСА работают лучшие врачи Америки. Единственная проблема – кому-то придётся спускаться на Союзе, и не исключено, что по баллистической траектории.

Задаю напрашивающийся вопрос:

– А наши парни живы? Виктор был в американском сегменте?

– Живы, у всех высокая температура, – отвечает Филлипс. – Хотя галлюцинаций больше ни у кого не было. Полагаю, Кузнецову по возвращению стоит сделать магнитно-резонансную томографию, я не исключаю внутричерепное новообразование. Хотя, вам, мистер Кроули, виднее, это всё-таки ваша специализация.

– Все понимают, что времени на раскачку нет? – спрашивает Леса Роу. – Я уважают традиции астронавтов: плотный завтрак, партия в покер, но сейчас наверху умирают люди, и чем раньше стартует дракон, тем больше у них шансов.

Недовольно морщится только Фрэнк, для него подъем наверх – это игра. Ответственная, важная, в которой на кону стоят жизни, но всё же игра. Мы с Эндрю воспринимаем всё иначе. Врачи в игры не играют, у нас другое мироощущение. Когда от тебя зависит жизнь пациента, начинаешь полагаться на мастерство, а не на удачу.

– Думаю, нам стоит надеть скафандры, – улыбается Эндрю.

Этап переодевания не пользуется у астронавтов популярностью. Космический скафандр не предназначен для повседневной носки внизу: в нём не пробежишь кросс, не пойдёшь на свидание, не сядешь смотреть телевизор. Скафандр максимально сковывает движения, несмотря на это мне скафандр нравится. В такие минуты я представляю, что даже если Земля за долю секунды лишится атмосферы, у меня сохранятся все шансы на выживание. Психолог говорит, что это симптом мизофобии, но мне кажется, что это очень важно: хотя бы иногда чувствовать себя защищенным.

В скафандры мы облачаемся минут двадцать. Затем служебный автобус НАСА отвозит нас на стартовую площадку. От административного здания это не так далеко, но скафандры всё-таки слишком громоздки для пеших прогулок.

Обычно каждый старт сопровождает пресс-конференция, либо просто фотосессия в скафандрах. Сейчас журналистов не видно. В то что шакалы прессы не соберутся, чтобы урвать очередной информационный кусок, я не верю. Скорее всего их просто не пригласили. Инфекция на борту МКС – не та новость, которую хотелось бы видеть на страницах бульварной прессы. Это чревато сокращением финансирования орбитальной программы, у нас и так слишком много астроскептиков.

– Как настроение, коллеги? – голос Фрэнка слегка дрожит.

– Рабочее, – одновременно отвечаем мы с Эндрю.

Мы произносим это достаточно буднично, так что Фрэнк, удивленно окинув нас взглядом, замолкает.

– Парни, вы случаем, не братья, – спрашивает специалист технической службы, сопровождающий нас к месту посадки.

– Однофамильцы, – говорим мы с Эндрю, предварительно переглянувшись.

Следующие десять минут проходят в молчании. Автобус останавливается непосредственно около ракеты-носителя Falcon 9 – самого совершенного средства доставки грузов наверх, придуманного человечеством. От её мощи захватывает дух – в первой ступени заключено более двух миллионов лошадиных сил. «Космический лифт» доставляет нас на борт корабля. Разумеется, к придуманному Циолковским астроинженерному сооружению он не имеет ни малейшего отношения – так астронавты называют установленный около ракеты подъемник. Вокруг суетится технический персонал: помочь разместиться нам в «драконе», проверить, надежно ли закреплены ремни, задраить люк.

Миссия началась с момента герметизации люка. Мы ещё внизу, но работа уже началась. Как капитан корабля прохожу по списку технического контроля: перед стартом необходимо поверить наличие предупреждающих сигналов, протестировать электронику, проверить частоты связи с наземными службами. И только потом Хьюстон даёт добро, и ракета, заглушая ревом все звуки, отрывается от земли.

Старт ракеты вполне ординарен. Закладывает уши от грохота двигателей, вибрация мурашками заползает под упругую ткань скафандра, перегрузка превращает тебя в тряпичную куклу, и девять минут ты лежишь прижатый к ложементу. При должной подготовке ничего сложного, после девяти часов, проведенных в операционной, ломает существенно сильнее. Печально, но на астронавта вешается каждая вторая девушка, а у профессии хирурга весьма угрюмая репутация. К слову, разницу я ощутил только после первого подъема наверх.

Каждый сотрудник НАСА знает про мистическую пятидесятимильную высоту, разделяющую верх и низ. Пока ты ниже – ты кандидат в астронавты. Как только пересек черту – хоп, ты уже астронавт, готовься менять серебряный значок на золотой. Сейчас это актуально только для Эндрю, у Фрэнка за плечами уже два подъема наверх, у меня – три.

– Мои поздравления, Эндрю, – говорит Фрэнк. – Теперь ты один из нас.

Обычно речь идёт про то, что новый астронавт по возвращению вниз должен организовать вечеринку, но Эндрю не совсем наш, он из Пентагона, поэтому Фрэнк вовремя останавливается.

– Спасибо, – говорит Эндрю с напряжением.

Тем временем небо наливается чернотой, той, которую можно увидеть только за пределами земной атмосферы. Звёзды не мерцают – они светят ровным холодным светом. Сейчас перегрузки наиболее беспощадны: они достигают трёх же. На какой-то миг возникает невесомость – это отделилась ступень. Тут же включаются собственные двигатели корабля – мы ещё не на орбите. Многотонный топливный бак проваливается в гравитационный колодец, чтобы приземлиться на плавучую платформу в Атлантике.

– Отделение конуса и щитов, – сообщает невидимый оператор.

Куда-то вбок улетают защитные пластины, через пару часов они сгорят в атмосфере. В первые минуты невесомости кружится голова – вестибулярный аппарат не может разобраться где верх, где низ. Все эти самолёты, свободным падением создающие невесомость, нужны именно для этого – приучить внутреннее ухо к работе наверху. Во многом потому же астронавтов в НАСА в основном отбирают из пилотов – в результате регулярного выполнения трюков высшего пилотажа вестибуло-окулярный этап адаптации сокращается до минимума. Вестибуло-окулярный – потому что глаза видят потолок и пол космического корабля, а рецепторы равновесия внутреннего уха этого не подтверждают.

– Хьюстон, это «Асклепий». Мы поднялись на промежуточную орбиту, телеметрия в норме, запрашиваю курс к МКС, – тараторит Фрэнк.

– «Асклепий», слышим вас хорошо. Передаю программу. Парни с МКС просили поторопиться. Удачи!

Бортовой компьютер принимает данные. Обычно астронавтам нужно время прийти в себя, но сегодня всё идёт через задницу.

– Коллеги, вы как? – спрашивает нас Фрэнк.

– Я в норме, – отвечаю пилоту.

Эндрю молчит. Оборачиваюсь в сторону инфекциониста – он обмяк в своем ложементе, похоже без сознания. Отстегиваю ремни, перебираюсь к Эндрю. На осмотр уходит меньше минуты.

– Хьюстон, это «Асклепий», – сообщаю оператору внизу. –Прошу внимания, говорит Дуглас Кроули.

– Дуглас, мы слышим тебя.

– У Эндрю Филлипса джи-лок. Губы цианотичны. Зрачки расширены, реакция на свет отсутствует. Пульс нитевидный, почти не прощупывается. Мне нужны данные из его амбулаторной карты либо консультация медика, у которого он проходил комиссию. В первую очередь черпно-мозговые травмы в анамнезе. И ещё интересует кардиограмма.

Эндрю открывает глаза.

– Не шевелись, старайся дышать глубоко и ритмично, – говорю ему. – Вдох-выдох, вдох-выдох.

– Похоже я отключился, – извиняется Эндрю. – Кружится голова.

– Это нормально, реакция на невесомость. Продолжай дышать. Хьюстон, Филлипс пришёл в себя, жалуется на головокружение.

– Вас понял, «Асклепий». Дуглас, медицинскую службу уже ставим на уши, дай пять минут, и мы организуем прямую линию.

Пять минут превращаются в пятнадцать, но ответ из Хьюстона приходит.

– Дуглас, говорит Энди Миллер, – голос заместителя начальника службы медобеспечения НАСА звучит виновато. – У Эндрю патология сердечного клапана.

Это бред, такого просто не может быть. Многочисленные проверки, медицинские тесты – весь этот фильтр отбора создан для одной единственной цели – чтобы нездоровый человек не оказался на орбите.

– Как пропустили?

– Неправильный вопрос, – раздается в наушниках голос Лесы Роу. – Правильный вопрос звучит так: что теперь делать?

– Астронавт Эндрю Филлипс остаётся на борту дракона до окончания миссии, – официальным тоном сообщает Миллер. – Руководство медицинской частью миссии переходит Дугласу Кроули. Дуглас, постарайся как можно быстрее разобраться с проблемой на станции и вернуть парней вниз.

– Энди, я не инфекционист, – грустно говорю в эфир.

– Дуглас, осматриваешь пациентов, пакуешь их в скафандры и опускаешь вниз, – уверенно говорит Миллер. – Тяжелых направляешь в дракон, внизу их ждёт медицинская служба. С двумя наиболее здоровыми пациентами опускаешься вниз на Союзе – у него район приземления два локтя по карте.

Действительно, конструкторская мысль русских инженеров пошла замысловатым путём. Если дракон приземляется в указанную точку с погрешностью в несколько ярдов, то русские, руководствуясь девизом «мимо России не промахнёшься», отказались работать над точностью посадки и снабдили Союз МС системой связи и пеленгации, позволяющей обнаружить спускаемый аппарат в любой точке земного шара.

– Вас понял, Хьюстон. Энди, не уходи далеко, мне может понадобиться консультация. Конец связи.

Это моя мелкая месть Миллеру за происходящее. Если он планировал что-то на сегодня, пришла пора об этом забыть.

Девять минут перегрузок – это, безусловно, самая тяжелая, но далеко не самая продолжительная часть маршрута дракона. Полёт к МКС, считая от старта до стыковки, составляет чуть менее шести часов – четыре витка вокруг Земли. Львиную долю этого времени составляет коррекция орбиты. В начале века между стартом ракеты и стыковкой проходило невообразимое количество времени: тридцать четыре витка или около двух суток. Современные компьютерные программы позволяют сократить это время в шесть раз. Можно и быстрее – грузовые корабли по двухвитковой схеме сближения проводят в пути меньше четырех часов. Но когда на борту корабля астронавты, безопасность становится приоритетнее скорости.

Международная космическая станция с Земли выглядит звездой минус четвертой величины – это одно из крупнейших светил на ночном небе. Ярче неё, помимо Солнца и Луны, только Венера в период своего максимума и техногенное явление, называемое вспышкой Иридиума – блики, периодически отбрасываемые одноименными спутниками связи. Когда приближаешься к МКС на драконе, сначала видишь панели солнечных батарей, внешне похожие на оконные жалюзи. И только приблизившись почти вплотную можно оценить всю красоту невесомой конструкции, застывшей в бесконечном падении. Я поднимаюсь на МКС в третий раз, и каждый раз при приближении к рукотворной, созданной человечеством звездочке, захватывает дух. Впрочем, в этот раз есть существенное отличие: мне выпала честь быть капитаном корабля. Поэтому не стоит забывать о работе.

– Хьюстон, мы пробуем пристыковаться. Фрэнк, работаем.

– Окей.

Стыковка – самый ответственный момент подъема на МКС. В июне девяносто седьмого операторы грузовика «Прогресс М-34» во время стыковки умудрились угробить модуль «Спектр» российской орбитальной станции «Мир». Экипажу чудом удалось спасти станцию. Когда у меня не было ещё даже серебряного значка, бортинженер той миссии Колин Майкл Фоул, рассказывал молодым кандидатам в астронавты, что происходит, когда руки растут из задницы. Я впечатлился и провел на тренажерах больше двухсот часов, нарабатывая навыки стыковки космических аппаратов в условиях, приближенных к катастрофическим. Поэтому сейчас я не волнуюсь, выполняю работу автоматически. Дракон висит в полусотне ярдов от модуля «Гармония». Мы будем стыковаться к надирному узлу, поэтому двигатели дракона сейчас направлены на Землю.

– Хьюстон, дистанция пятьдесят метров, – сообщаю я. МКС – международный проект, поэтому вместо слова «ярд» наверху мы говорим «метр». Разница больше семантическая, всего в десять процентов. – Открываю колпак.

– «Асклепий», принято, – слышу знакомый голос. – Постарайтесь аккуратнее.

– Джейк, это ты мне говоришь? – выделяю слово «мне» интонацией.

Джейк педант, каких поискать. Как-то во время дружеской вечеринки он мне сказал, что я мизантроп, склонный уделять внимание мелочам, поэтому он за меня спокоен, когда я наверху, и искренне переживает там, внизу.

– Дуглас, не зазнавайся. Даже Гомер иногда клюёт носом.

Стыковочный люк у дракона спрятан под носовым колпаком-обтекателем. Во время стыковки он открывается как крышка у шампуня.

– Дистанция тридцать метров. Хьюстон, нам ждать помощи от парней со станции?

Существует два способа стыковки космического корабля со станцией: стандартный, с использованием канадского манипулятора Канадарм2 и автоматический, через стыковочный адаптер для пилотируемых кораблей. Единственная проблема: управление канадармом осуществляется изнутри станции.

– «Асклепий», пять минут, мы обсуждаем этот момент.

– Принято, ожидаю, – пять минут это не всегда пять минут. Поэтому уточняю: – У нас полчаса до ухода в тень. Не хотелось бы стыковаться ночью.

– «Асклепий», ждите.

Пока внизу совещаются, поворачиваюсь в сторону Филлипса.

– Эндрю, ты как?

– Хотелось сказать «бывало и хуже». Но не люблю врать. Я застрял наверху, у меня проблемы с мотором, а врачей, обследовавших меня, ждёт взбучка.

Посыпается Хьюстон:

– «Асклепий», помощи со станции не будет. Дуглас, справишься?

– Попробую. Фрэнк, отдохни пока.

Стыковка чем-то напоминает парковку автомобиля. Нужно подогнать корабль как можно ближе к стыковочному шлюзу, чтобы сработала автоматика и защелкнулись захваты. Единственная разница: у автомобиля две степени свободы, у дракона – три. Впрочем, особой точности здесь не требуется.

– Дистанция двадцать метров, – сообщаю в эфир. – Дракон неподвижен относительно станции. Запускаю программу автоматической стыковки.

В крайнем случае можно всё сделать и ручками, но тогда вероятность аварии растёт в разы. Дрогнет рука пилота, засбоит один из двигателей – и всё потеряно. Автоматика работает чище. Впрочем, я готов в любой момент перехватить управление, если покажется, что что-то идёт не так.

– Автоматика включилась. Дистанция десять метров. Ход плавный.

В Хьюстоне молчат, что-то говорить под руку пилоту – плохая идея.

– Есть захват. Хьюстон, докладываю: корабль Crew Dragon с миссией «Асклепий» пристыковался к модулю «Гармония» международной космической станции.

– Дуглас, на пару слов, – Эндрю глазами показывает на тумблер коммуникатора.

Выключаю связь.

– Пациентов сразу упаковывай в скафандры. И не забудь их продезинфицировать перед переходом на дракон. В идеале стоило бы выводить пациентов через открытый космос – чтобы на скафандрах лишнего не натащить.

– Зачем? – выгибаю бровь. – Веришь в легенду про НЛО?

– Это всё под кучей грифов, по возвращению с тебя соберут стопку подписок. Если в двух словах, этот НЛО называется Боинг X-37, он выполнял на орбите деликатную миссию. В рамках медицинской программы агентство проводило исследования по воздействию космических излучений на вирусы и споры бактерий, в том числе и болезнетворных. Ты, как врач, должен понимать, какой научный прорыв обещают такие изыскания. Я точно не знаю, что там исследовали, но могу предположить. Оспа, холера, чума, сибирская язва. Исследования проводились в сугубо научных целях, однако если информация просочится к недоброжелателям, это можно подать как разработку Соединенными Штатами бактериологического оружия.

– То есть Бейкер никуда не терялся?

– Во время маневров произошло столкновение X-37 с метеоритом, повредившее теплоизоляционное покрытие. По протоколу положено сжечь корабль в атмосфере, но оставался риск падения отдельных обломков, и как следствие, выживания части микроорганизмов. Бейкер был направлен на борт Боинга, чтобы уничтожить культуры. Для остальных астронавтов была придумана легенда про НЛО. Это быстрое и не очень хорошее решение, но пусть лучше пресса судачит про инопланетян, чем про закрытые грифом исследования. Мы не представляем, как могло произойти заражение, но что-то пошло не так. Поэтому засовываешь пациентов в скафандры, держишь их под ультрафиолетом сколько возможно, потом забираешь на борт.

– Вы психи, – говорю, глядя в глаза Эндрю. Надеюсь, он услышит сочувствие в моём голосе. – Но психи на государственной службе. Поэтому я сделаю всё как надо.

Как правило с момента стыковки до перехода астронавтов на станцию проходит от часа до двух: необходимо проверить шлюз на протечки. В критической ситуации на это плевать – несколько литров воздуха, стравленного в космос, ничего не изменят.

– Герметизируем скафандры, – даю команду и сам защелкиваю шлем.

Не хватает только подцепить заразу со станции – от одной мысли об этом у меня по коже бегут мурашки. Фрэнк открывает люк – на драконе он находится прямо перед пилотом.

– Эндрю, остаёшься на корабле. Фрэнк, поможешь мне забрать парней, – говорю в микрофон.

– Фрэнк и Эндрю синхронно кивают.

Через узкий шлюз втягиваю своё тело на станцию. Там меня уже встречают. Подсознательно я ожидал увидеть Виктора, но нет, в «Гармонии» меня ожидает Рыжая Крис, как астронавты прозвали Кристину Буш. Говорят, она ведьма – во время подготовки астронавтов эта женщина с неизменной улыбкой справлялась с нагрузкой, на которой отсеивались мускулистые морпехи. Я даже как-то спросил у неё, что она принимает, искренне опасаясь за здоровье девушки. «Солнечные ванны», – ответила она, широко улыбнувшись.

Сейчас Рыжая Крис выглядит тенью самой себя. Бледное лицо, резко очерченные скулы, спутанные волосы. Она пытается что-то сказать, через скафандр я не слышу ни одного слова. Следующий за мной Фрэнк протягивает девушке гарнитуру.

– Здравствуйте, ребята. Дуглас, Фрэнк, – она улыбается, но как-то неестественно. – Рада, что вы поднялись к нам. Парням совсем плохо, их нужно спускать вниз.

Вынимаю из саквояжа градусник и отправляю в полёт в сторону Кристины.

– Всё в порядке, я выпила тайленол.

– Сейчас на станции главный он, – Фрэнк тычет мне в грудь пальцем. – Поэтому взяла градусник и воткнула его в рот.

Кристина переводит взгляд на меня, я киваю. Девушка со вздохом засовывает градусник за щеку.

– Где парни?

Девушка выплевывает градусник, произносит «Транквилити» и возвращает его обратно.

Модуль «Транквилити» был построен итальянскими инженерами и выведен на орбиту в феврале десятого года. Своё название он получил в честь первой высадки человека на Луну, которая, как известно, состоялась в Море Спокойствия. Главные достоинства модуля – система жизнеобеспечения и система очистки воздуха, что делает его самым подходящим местом для стационара.

В модуле многолюдно. У самого входа постель Стива Бейкера, того самого путешественника, которого из купола видел Кузнецов. К его запястью пристегнут небольшой чемоданчик. Бейкер дрожит во сне, губы шевелятся. Что именно он говорит, я не слышу – скафандр слишком хорошо экранирует звуки. Сам Кузнецов не спит, он повис напротив Бейкера, пропуская нас внутрь. Чуть дальше закрепился Сергей Белоусов – ещё один российский космонавт. Его внешность разительно не соответствует фамилии: Белоусов с русского переводится как «блондин», а он чернявый, с примесью азиатской крови. Ещё два астронавта: Бобби Кинг и итальянец Антонио Кавалли разместились в дальней части модуля и перебрасывают друг-другу мячик.

Протягиваю руку в сторону Кристины, та отдаёт градусник. На цифровом табло высвечивается сто один градус. Пожалуй, действительно придётся эвакуировать экипаж а на станцию поднимать бригаду дезинфекторов.

– Крис, передай парням, мы спускаемся вниз. И, пожалуйста, спроси, есть у кого жалобы.

Кристина передаёт мои слова астронавтам. Тем временем я пытаюсь разбудить Бейкера, похлопывая его по щеке. Бейкер открывает глаза, смотрит на меня. Читаю по его губам «спасибо».

– Дуглас, посмотри Виктора, он жалуется на сильные боли в животе, – говорит Кристина. – Говорит, что съел плохой сублимат.

Подплываю к космонавту, жестом показываю задрать футболку, провожу пальпацию.

– Хьюстон, это «Асклепий», – мне кажется, сегодня я уже говорил эту фразу. – Прошу внимания, говорит Дуглас Кроули.

– Дуглас, Хьюстон на связи.

– Диагностирую у Виктора Кузнецова острый аппендицит, требуется неотложное хирургическое вмешательство.

Пауза, после которой в наушниках раздается голос Миллера:

– Дуглас, справишься?

– Да, но мне необходим ассистент.

– Фрэнка не дам, он нам нужен, чтобы посадить корабль, – в разговор вклинивается Леса Роу. – У Эндрю проблемы с сердцем. Найди себе помощника среди экипажа станции, а остальные пусть срочно спускаются на драконе. Медицинская бригада ожидает на космодроме.

В принципе, вариант. Все астронавты во время подготовки проходят курсы первой медицинской помощи. Чтобы подержать инструмент и собрать пылесосом кровь этой подготовки более чем достаточно. И помогать мне будет Рыжая Крис.

На то, чтобы эвакуировать астронавтов на дракон у Фрэнка уходит двадцать минут. Легкий толчок свидетельствует, что дракон расстыковался. Всё это время я пытаюсь подготовиться к неизбежному. И когда тянуть дальше уже нельзя, я снимаю скафандр.

Никогда не чувствовал себя таким беззащитным. Обычно я работаю в стерильной операционной в окружении ультрафиолетовых ламп, на корню убивающих любую заразу. И даже в этом случае я до и после операции тщательно отмываю руки, чуть ли не сдирая кожу.

Приближаюсь к пациенту. По спине бежит ощутимый холодок. Виктор раздевается.

– Под местным или под общим наркозом? – спрашивает Виктор. Он волнуется не меньше моего.

– Под общим, – говорю я.

– Спасибо, – Виктор искренне рад, что ему не придётся принимать в операции участия – даже в качестве зрителя.

– Виктор, перед тем, как я начну операцию, хочу задать тебе вопрос. Как ты думаешь, что стало причиной инфекции на станции?

Если он ответит «НЛО», обязательно подам рапорт о неполном психиатрическом соответствии русского космонавта. Но Виктор меня удивляет.

– У меня появились симптомы, не свойственные аппендициту, раньше предположительного контакта. Да и инфекция так быстро не распространяется – должен же быть инкубационный период. Так что полагаю, причина более банальна. Я подозреваю пиццу.

– Пиццу? – удивляюсь я.

– В воскресенье праздновали день рождения Сергея Белоусова. Янус Пицца в качестве рекламной акции на последнем Прогрессе прислала шесть упаковок пиццы. Съели всё до крошки. После этого весь экипаж заболел. Доктор, как думаете, это может быть связано.

Мне никто ничего не говорил про пиццу. Вернусь вниз – устрою скандал на эту тему.

– Есть такая вероятность. Спустимся вниз, возьмем анализы, скажу более точно.

Делаю Виктору уколы, затем инструктирую Кристину. Посыл пятиминутной лекции заключается в том, что её роль – подавать мне инструменты и убирать висящие в воздухе шарики крови при помощи специального пылесоса. Обычно этим пылесосом астронавты пользуются во время стрижки, чтобы обрезанные волосы не разлетелись по всему модулю, так что навык у девушки есть. И ни в коем случае не падать в обморок при виде крови: сразу два бессознательных пациента на один модуль – это перебор. Пытаюсь шутить не столько чтобы успокоить Кристину – важнее успокоиться самому. Руки предательски дрожат, и это плохо. Тщательно отмываю их, надеваю перчатки и маску. Виктор зафиксирован на своём спальном месте. Теперь надо забыть про инфекцию и начать операцию.

Точка Мак-Бурнея находится на отрезке, соединяющем правую передне-верхнюю ость подвздошной кости с пупком, на границе средней и наружной его трети. Через эту точку провожу разрез параллельно паховой связке. Оптимальная длина разреза – около двух дюймов. В период хирургической практики мне доводилось сотни раз оперировать пациентов с острым аппендицитом, поэтому руки всё делают на автомате. В первые минуты немного непривычно – всё-таки парить в невесомости около пациента до сих пор не доводилось ни одному хирургу. Рука тянется вколоть анестезию; останавливаю её, сообразив, что пациент под общим наркозом. Даю возможность Кристине собрать пылесосом повисшие около разреза капельки крови. Рутина задвигает мой страх на задворки сознания.

– Рассказывай, что произошло.

– Ничего особенного, – быстро отвечает Кристина. И тут же умолкает.

– Можешь говорить откровенно, я врач, и у меня есть все необходимые допуски. О том, что никаких галлюцинаций у Виктора не было и Стив переходил на Боинг я знаю. Обрати внимание, вот ещё один шарик плавает. Мне нужно знать, что за заразу он мог оттуда притащить и насколько она живучая. Как понимаешь, я теперь с вами в одной лодке, – киваю головой в сторону шлюза, где зафиксирован мой скафандр.

Кристина молчит, а я делаю ещё один надрез – на этот раз рассекаю апоневроз. Сейчас крови мало – здесь нет сосудов и нервных окончаний. Поворачиваю голову в сторону ассистентки.

– Да не было там ничего опасного. Проводились исследования болезни Карре. Изучались культуры, зараженные этим вирусом.

– Собачья чума? – я на мгновение замираю.

– Она самая, страшный сон собаководов и абсолютно безопасная для человека. Не считайте специалистов из Пентагона идиотами, док. Никто не поднимет наверх смертельно опасные культуры, не разобравшись, как в принципе солнечная радиация влияет на эволюцию вирусов.

– Эндрю Филлипс утверждал другое.

– У каждого свой уровень допуска.

Разрезаю брюшину, размышляя над рассказанным Кристиной. Если она права, то визит Стива Бейкера на Боинг не имеет к вспышке заболевания ни малейшего отношения. С самого начала мне не давала покоя мысль о слишком коротком инкубационном периоде заболевания – между выходом Стива в открытый космос и терминальной стадией, свалившей весь экипаж станции, прошло всего несколько часов. Если предположить, что эти два события между собой никак не связаны, становится проще. И версия Виктора не кажется такой уж нелогичной. Вот только вопрос, что, черт дери, это за инфекция, остается открытым.

– Должно быть что-то ещё. Слишком в Пентагоне все всполошились.

– А коллективный больничный экипажа вас не смущает?

– Меня смущает. Военных не очень. Так что там ещё?

– Вы же не думаете, док, что X-37 пошлют ради одного вируса? Да там штук пять закрытых грифом исследований было, ни разу не относящихся к биологии. У меня есть допуск к двум из них, у Стива – к четырём. Он забирал их результаты, вы его кейс видели? Поверьте, там есть, из-за чего у шишек из пентагона задницы гореть будут.

Внимательно осматриваю разрез. Аппендикс расположен удачно – прямо под разрезом. Подхватываю висящий в воздухе пинцет и аккуратно вывожу в рану слепую кишку вместе с червеобразным отростком. Фиксирую основание отростка зажимом Кохера и перевязываю кетгутовой лигатурой. Оглядываюсь на Кристину. Её побледневшие щеки не внушают оптимизма. Надеюсь, это всё-таки реакция на извлеченные из брюшной полости кишки, а не следствие болезни.

– Всё в порядке? – спрашиваю у девушки, накладывая серозно-мышечный кисетный шов на стенку слепой кищки.

– Нет проблем, – отвечает Кристина, чуть запинаясь. – Док, а сколько операций вы провели в жизни?

– Много. И не все удачные, – сообщаю ассистентке. – Но войти в историю первым хирургом, облажавшимся наверху, я не планирую.

Перехватываю отросток зажимом и плавным движением отсекаю его. Смазываю культю йодной настойкой и пинцетом аккуратно пропихиваю в стенку слепой кишки. Шовный материал змейкой висит в воздухе. Поток воздуха от вентилятора делает его похожим на причудливого червя. Аккуратно затягиваю кисетный шов, завязываю его на узел и делаю жест рукой. Кристина понимает меня правильно и собирает кровь.

– Док, а как вы думаете, почему Виктор раньше других пришёл в себя? Я ему перед сном столько успокоительного вколола, что он должен был быть в отключке, а не мы.

– Хороший вопрос. Что колола?

Возвращаю слепую кишку в брюшную полость, и аккуратными стежками накладываю швы. Кристина шмыгает носом.

– Метаквалон.

Замираю и поворачиваю голову в сторону ассистентки.

– Офигеть. Откуда? Впрочем, не говори, мне неинтересно. Ты в курсе, что в его стране он в списке запрещенных препаратов?

Кристина молча кивает. Размышляю, может ли метаквалон подавлять течение болезни? Вряд ли.

– Думаю, он проснулся от боли, – отвечаю уже после того, как наложил повязку. Можно сказать, аппендицит русского космонавта спас весь экипаж: неизвестно что бы с вами стало, не выйди на связь Виктор.

– Док, а что с нами будет? – спрашивает Кристина.

– Не знаю. Я не инфекционист.

Тщательно отмываю руки, инструмент. Потом делаю доклад.

– Хьюстон, говорит Дуглас Кроули. Операция завершена, аппендицит у Виктора Кузнецова вырезан. Пациент находится под общим наркозом, жизни и здоровью ничего не угрожает. Кроме неизвестной инфекции. Жду инструкций по возвращению вниз. Надеюсь, вы по нам соскучились.

В этот момент меня накрывает паника. Я понимаю, что ещё ничего неизвестно. Свою работу я сделал, и сделал её хорошо, но по поводу инфекции своё заключение будут делать уже совсем другие специалисты. Лезет в голову эпидемия коронавируса двадцатого года, унесшая множество жизней и приучившая американцев носить медицинские маски.

– Дуглас, есть проблема, – голос Лесы Роу звучит виновато. – Российский ЦУП не даёт разрешения на посадку своего спускаемого аппарата на американской территории.

У меня внутри что-то обрывается.

– Как они это аргументируют?

– Аппарат двойного назначения, военная тайна, бла-бла-бла. Вам придётся приземляться в России.

Не будь у нас форс-мажора в виде инфекции – это было бы нормально. С одиннадцатого по двадцатый год, когда у Америки не было своего космического корабля, все астронавты приземлялись в России или Казахстане. Но сейчас, когда нам необходим карантин и срочное лечение, отправляться в глухие степи не хотелось.

– Они что, хотят повторения коронавируса с эпицентром в Сибири? Что у них в голове вместо мозгов?

– Мы продолжаем переговоры, но российская сторона непреклонна. Дуглас, эвакуационная группа уже вылетела в Россию, вас с Кристиной заберут сразу же после посадки.

– Спасибо, миз Роу. Мы постараемся не задерживаться.

Виктор приходит в себя минут через тридцать.

– Доктор, как прошла операция? – спрашивает он первым делом.

– Обычно в таких случаях пациент интересуется, будет ли он жить, – шучу я.

– Я умру? – зрачки россиянина расширяются.

– Когда-нибудь обязательно, – открываю ему страшную тайну. – Таблеток для вечной жизни ещё не придумали.

– Но не сегодня?

– Не сегодня. Если, конечно, ваш спускаемый аппарат не развалится при входе в атмосферу.

– Не должен.

Посадка на Союзе – тот ещё квест. Внутри корабля очень тесно – три ложемента прижаты друг к другу. Союз отстыковывается от станции. Теперь нас ведёт российский ЦУП. В программе подготовки астронавтов русский язык – обязательный предмет. Не только для общения с российскими коллегами на станции, но и из-за возможных аварийных ситуаций. Корабль разворачивается против полёта и начинает тормозить.

Союз МС построен по модульному принципу, перед входом в плотные слои атмосферы он разделяется. На Землю возвратится только спускаемый аппарат, остальная часть корабля сгорает в атмосфере. Перегрузки при штатной посадке составляют до четырёх же, если же возникли проблемы и аппарат пошёл по баллистической траектории, то всё печальнее – перегрузки могут достигать десяти же. Для Кузнецова это может стать фатальным.

Каждому кандидату в астронавты в первую же неделю подготовки рассказывают об аварии советского космического корабля «Союз-18», происшедшей 5 апреля 1975 года. В результате сбоя в автоматике системы управления спуском спускаемый аппарат снижался с отрицательной подъемной силой. Пиковые перегрузки тогда составляли более двадцати одного же. Космонавты Василий Лазарев и Олег Макаров выжили, самостоятельно выбрались из спускаемого аппарата и ещё более суток ждали пока их найдут. Часть соискателей серебряного значка после этого традиционно отсеивается.

Входим в плотные слои атмосферы. Температура за бортом – три с половиной тысячи градусов. Я нахожусь в центре – между Кристиной и Виктором. Виктор хрипит, Рыжая Крис сквозь сжатые зубы мурлычет какую-то песенку. У Виктора из под бинтов проступает кровь. В какой-то момент ощущаю рывок – это раскрылись парашюты. Следующий рывок – отработали двигатели мягкой посадки. Удар встряхивает корабль, второй удар настигает нас спустя пять секунд – спускаемый аппарат отрикошетировал от земли. Отсоединяю парашюты. Всё, мы внизу.

На борьбу с люком уходит несколько минут. Снаружи бескрайняя степь, затянутое облаками небо и прохладный ветер. Где-то на горизонте слышен рокот вертолётов. Помогаю Кристине и Виктору выбраться из спускаемого аппарата.

– Спасибо, Дуглас, – благодарит меня российский космонавт.

Отвечаю ему не сразу.

– Я врач, это моя работа. Даже не так, не работа – призвание. Кто-то же должен спасть жизни.

Гораздо позже, уже в самолёте, летящем над Атлантическим океаном, Кристина скажет мне фразу, навсегда изменившую мой взгляд на этот мир:

– Знаете, док, уже после того, как вколола снотворное Виктору, я тоже видела НЛО вблизи станции. И это был не Боинг.

3. Нейролинк

От центра Линдона Джонсона до моего дома немногим больше десяти миль. Проехать по НАСА Байпасс, повернуть налево на Галф Фриуэй и потом направо на Лиг-Сити-Паркуэй. Дорогу я всегда доверяю автопилоту: после многочасовых тренировок хочется быстрее добраться до дома и нырнуть в постель. Заползаю в теслу и выбираю маршрут. Двигатель тихо урчит, и автомобиль мягко выезжает со служебной стоянки. Главное преимущество золотого значка астронавта – персональное место для парковки. Коллеги шутят, что ради этого стоило подниматься наверх. Я не разделяю их веселья – слишком многое я оставила там, чтобы продолжать радоваться мелочам.

– Рэй, я еду домой, – сообщаю мужу. – Буду через полчаса. Если не попаду в пробку.

Трафика на Галф Фриуэй практически нет, автопилот выдаёт около шестидесяти миль в час. Просматриваю новостные заголовки: после пресс-конференции больших боссов журналисты снова перемывают косточки проекту «Артемис 3». Самый популярный вопрос: «для чего тратить колоссальные средства на лунную программу, если в Африке голодают дети?» Впрочем, ответ на этот вопрос очевиден. Африканским детям не хватает еды, потому что местные правительства погрязли в коррупции, а Америка отправляет астронавтов на Луну, потому что может себе это позволить. На второй по значимости вопрос: «кто из астронавтов первым в этом веке оставит отпечаток ноги на реголите?» НАСА ответа пока не даёт. Люди строят предположения, букмекеры принимают ставки. Всё как всегда.

Красная Toyota Corolla подрезает меня перед самым съездом на Лиг-Сити-Паркуэй. Резкое торможение, толчок, противный скрежет, левое зеркало взрывается осколками. Закрываю глаза и в следующую секунду оказываюсь в космической пустоте.

Звезды впиваются в глаза яркими иглами, на голову давит нестерпимо огромный шар Земли, чуть в стороне висит цилиндр Хаббла, от него, вращаясь, по ломаной траектории удаляется Crew Dragon. В корпусе зияет рваная дыра – живых на борту не осталось. Я лишь пылинка перед бесконечностью космоса. Внутри нарастает ужас. Хочется признать поражение, сдаться, но я обязана выжить, победить, чтобы смерть парней не была напрасной.

– Миз, вы в порядке? – до меня доносится красивый мужской голос с мягким британским акцентом.

Открываю глаза. Тесла стоит на обочине, в окно заглядывает подтянутый мужчина лет тридцати пяти в серой рубашке с расстегнутой верхней пуговицей. Красавчик с голливудской улыбкой. О таких обычно вздыхают гламурные девицы неопределённого возраста. К счастью, в НАСА гламурных девиц не держат.

– Прошу прощения? – выгибаю бровь.

– Джейкоб Гилл. Это я у вас прошу прощения. Я немного не справился с управлением, и мне очень стыдно.

Осматриваю себя, потом машину. Руки-ноги целы, даже воздушная подушка не сработала. Похоже, сегодня одна впечатлительная особа отделалась лёгким испугом и раскуроченным зеркалом.

– Надеюсь, у вас есть страховка? – моим голосом можно охлаждать бурбон.

– С лимитом в сто тысяч долларов. Вам совершенно не о чем беспокоиться.

Эту улыбку я уже ненавижу. Выхожу из машины, делаю несколько фотографий на айфон и отправляю их своему страховому агенту. Через пару минут приходит оповещение, что всё окей, можно не волноваться. Как дальше между собой будут разбираться страховые компании, меня не интересует.

– В следующий раз будьте внимательнее, – пытаюсь быть вежливой и политкорректной. Если у мужчины обе руки левые – это диагноз.

– Может быть, я заглажу свою вину, пригласив вас в ресторан?

Нахал и глупец в одном флаконе. Мелькает мысль согласиться и основательно растрясти его кошелёк, но я её тут же прогоняю. После семи часов тренировок под водой – сегодня мы вместе с новым набором отрабатывали выход в открытый космос – сил не осталось совершенно.

– Вы не в моём вкусе, – говорю прямым текстом и сажусь в машину.

Автопилот не включается, выдает сообщение о повреждённой камере, до дома приходится рулить руками.

– Рэй, я пришла, – сообщаю, захлопнув входную дверь. – Ты не представляешь, насколько был трудный день.

Захожу в зал и замираю испуганной пташкой. На моём диване, закинув ногу на ногу, сидит штатный психолог НАСА Линда Стронг – миниатюрная женщина азиатской внешности. Рядом, подставив животик для почёсывания, громко урчит моя кошка Мэдди. Предательница!

– Здравствуй, Джой, – говорит Линда. – Давай пообщаемся.

– Привет, Линда. Вот только покормлю кошку, и я целиком в твоём распоряжении, – мне жизненно необходима пауза, чтобы продумать линию поведения. Принимать психолога прямо у себя дома я не планировала.

– Я её уже покормила. Твой муж Рэй Кингзман погиб два года назад во время миссии «Улисс».

– Я в курсе.

– Ты разговариваешь с ним, будто он жив.

– Многие люди вслух проговаривают свои мысли. Кто-то беседует с компьютером, кто-то с кошкой.

– Но от кошки не ожидают ответа, – парирует Линда.

Да что же ты такая въедливая-то? Ну ладно, будет тебе демонстрация. Поворачиваюсь к кошке и отчётливо произношу:

– Мэдди, кушать хочешь?

– Мяу! – серая вредина пулей вскакивает с дивана и начинает тереться мне о ноги. – Мяу! Мяу!

Слово «кушать» кошка знает отлично. Выхожу на кухню и щедро насыпаю корма. Сегодня ты его заслужила.

В зал возвращаюсь морально подготовленной с блюдцем арахиса в руках. Опускаюсь в кресло, закидываю орешек в рот.

– Джой, твоё поведение отклоняется от нормы, – нудит Линда. – Нельзя разговаривать с погибшим мужем. Ты должна его отпустить.

– Карл Густав Юнг полагал, что у каждого человека есть субличности, и это нормально. Рэй – часть меня, анимус, мужской элемент моей психики, он позволяет мне быть устойчивой, бороться до конца и никогда не сдаваться. С ним я ощущаю себя цельной.

Считаю в уме секунды. Тринадцать-четырнадцать-пятнадцать. Взять орешек. Один-два-три... Линда та ещё зануда, но она профессионал. Я знаю, сейчас она следит за арахисом. Еда снижает уровень тревожности. Когда женщина волнуется, она неосознанно пытается набить рот, я не волнуюсь, ещё пять секунд до следующего орешка.

– Джой, в следующем году стартует лунная миссия. Америка после полувекового перерыва вернётся на Луну. В агентстве убеждены, что первый лунный шаг должна сделать женщина. Ты одна из опытнейших американских астронавтов, у тебя есть все шансы войти в историю.

– Линда, я хожу на брифинги.

– Я собираюсь указать в отчёте, что ты психически нестабильна, это поставит крест на твоей дальнейшей карьере.

Орешек выскальзывает у меня из руки и падает на паркет.

– Чего ты от меня хочешь?

– Я уже сказала: ты должна отпустить Рэя, начать общаться с мужчинами, найти себе парня.

«Нет-нет-нет», – стучит моё сердце.

Перевожу взгляд на Линду, внутри меня ворочается ледяная глыба.

– А парня ты для меня уже подобрала? Знаешь, что я первым делом сделаю, когда приеду завтра в агентство? Составлю рапорт, в котором подробно опишу вмешательство психолога Линды Стронг в частную жизнь. От вторжения в мой дом до принуждения к сексуальным отношениям. После этого Леса подвесит тебя за большие пальцы.

– Я всего лишь хочу быть уверена в эмоциональном состоянии астронавта. Это моя работа.

– Моя личная жизнь – не предмет для торговли.

На какой-то миг на лице Линды появляется раздражение, но его тут же сменяет улыбка.

– Хорошо, существует альтернативный вариант. Что ты слышала про Нейролинк?

– Одна из компаний Маска. Они вроде свиней чипируют.

– В таком случае кому-то предстоит поработать свиньёй. Я напишу направление, и тебе установят нейрокомпьютерный интерфейс.

На несколько секунд впадаю в ступор.

– Он позволит читать мои мысли?

– Ну что ты, Джой, настолько продвинутых технологий пока не существует. Он просто отправит в медицинскую службу сигнал в случае чрезмерного возбуждения: нервный срыв, паническая атака, оргазм, приснившийся кошмар. Или так, или ищи себе парня.

– Давай, делай своё направление.

Линда ядовито улыбается, достаёт телефон – древний, с кнопочками, набирает номер.

– Шлёма, пожалуйста, принеси мне из машины планшет. Он в ящике для перчаток, – и тут же поясняет: – У меня новый помощник, расторопный парень.

Закидываю в рот орешек. Входную дверь я захлопнула. Ситуация начинает меня забавлять.

В зал Шлёма заходит через минуту. Худощавый парень лет двадцати шести с тёмными волосами и короткой стрижкой. В руках он держит серебристый планшет с фрикаделькой НАСА на обороте. Как Шлёма справился с дверью, для меня остаётся загадкой.

– Я принёс, мэм, – он протягивает планшет Линде, поворачивается ко мне: – Мои соболезнования, миз. Надеюсь, вашу машину восстановят в самые короткие сроки.

– Машину? – Линда вопросительно смотрит на меня.

– Попала в маленькую аварию.

– Надеюсь, пресса не пронюхала? Если астронавт разбивает автомобиль, как можно доверить ему космический корабль.

– Моей теслой управлял автопилот, если вопросы и будут, то только к Маску.

Линда недовольно морщится и что-то пишет в планшете.

– Всё, отправила. Завтра утром поедешь в Остин, агентство пришлёт машину.

Её слова прерывает грохот. В груди зарождается ледяной шар – шум доносится из комнаты Рэя.

Срываюсь с места. Линда бросает планшет на диван и спешит за мной. Дверь в комнату Рэя открыта, траурный портрет мужа лежит на полу, Мэдди нахохлилась, забилась в угол, а большой рыжий котяра сидит напротив и пытается лапой достать мою кошечку. Возвращаю портрет на место, хватаю кота за шкирку и выбрасываю его на улицу. Очень хочется повторить то же самое с Линдой, но, к сожалению, у психолога ядовитые зубы.

– Прошу прощения, мне необходимо выспаться перед поездкой, сегодня было много работы.

Линда забирает планшет с кофейного столика.

– Завтра в девять утра за тобой приедет машина. Шлёма, пойдём.

Помощник семенит за Линдой, а я вдыхаю, наконец, полной грудью и закрываю входную дверь.

В комнате Рэя царит полумрак. Зажигаю свечи, долго смотрю на мужа.

– Привет, Рэй, у меня был действительно трудный день. Я читала, владельцы электромобилей, использующие автопилот, попадают в аварию один раз на шесть миллионов миль пробега. Можно намотать двести пятьдесят кругов по экватору, ни разу не попав в аварию. Вот только вся статистика стекает в дренаж, когда речь заходит про Джой Кингзман. Словно надо мной закреплена табличка с надписью «неудача». А ещё этот чип. Рэй, я не понимаю, чего добивается Линда. Я никогда не лезла во внутренние интриги агентства, просто старалась быть лучшей. Я знаю, у тебя бы не было таких проблем, тебе всё давалось легко. Но ты навсегда остался наверху. Поэтому я должна первой спуститься на Луну, должна доказать им, что ты не зря пожертвовал жизнью для моего спасения. Понимаешь?

Белый Ford Focus Electric сигналит в восемь утра. Я уже готова, проснулась в пять. Водитель – я его видела несколько раз в агентстве – с пониманием смотрит на мой небольшой рюкзачок. Минимум багажа – одна из профессиональных привычек астронавта, наверх много не возьмёшь.

– Рэй, я уехала, – сообщаю мужу. – Постараюсь вернуться к вечеру. Всё как всегда. Не скучай, я тебя очень сильно люблю.

От Хьюстона до Остина сто шестьдесят миль, дорога в среднем занимает три часа. За окном моросит дождь, но супергидрофобное покрытие стекол справляется – шоссе отлично видно. Водитель не склонен к общению, и я ему за это искренне благодарна. Три часа – достаточное время, чтобы тщательно проанализировать поведение Линды. И с каждой минутой я всё более убеждаюсь что стала объектом тщательно спланированной акции.

Рабочая теория: Линда, а точнее стоящие за ней люди, хотят исключить меня из состава миссии «Артемис 3». Вероятно, чтобы продвинуть своего ставленника. Высадка на Луну – это престиж, почёт, известность. Чего ожидала Линда, заявившись ко мне домой? Планировала спровоцировать скандал, может, даже диктофон в кармане держала? Как-то мелко, но ничего другого на ум не приходит. Благо свои эмоции я научилась контролировать ещё будучи простым инженером. Хотя… Вполне возможно, действия Линды санкционированы руководством НАСА. Очередной тест на психическую устойчивость астронавтов. В этом случае я уже получила свой плюсик в личное дело и ещё на шаг приблизилась к цели. Но техническое образование приучает всегда предполагать самое худшее.

Двигатель форда глохнет сразу за Джиддингсом. Водитель съезжает на обочину и забористо ругается.

– У нас проблемы? – сдержанно интересуюсь. Для неприятностей я лёгкая добыча.

– Компьютер, – сообщает водитель. – Похоже, вам придётся вызывать такси, а мне – эвакуатор.

Нацепив на лицо маску и подхватив рюкзак, выскакиваю под дождь. Универсальный знак автостопщика – кулак с направленным вверх большим пальцем – не подводит: уже через минуту, аккуратно объезжая лужи, около меня останавливается серый крайслер.

– До Остина не подбросите? – спрашиваю у водителя.

– Присаживайтесь, миз Кингзман, – только при звуках своего имени понимаю, что за рулём сидит Шлёма. – Нам по пути.

Забрасываю рюкзак на заднее сиденье и устраиваюсь рядом с водителем. Крайслер срывается с места и буквально летит по мокрой автостраде.

– Похоже, ведьма заигралась, – сообщает Шлёма, бросая быстрый взгляд в зеркало заднего вида.

Поворачиваюсь и наблюдаю как рядом с заглохшим фордом останавливается красная Toyota Corolla с помятым крылом.

– Что это было? – спрашиваю я.

– Линда интригует. Забудьте, миз. Нам сегодня проделают лишние отверстия в черепушках, так что не стоит заполнять их ерундой.

– Тебе тоже? – удивляюсь. Ну не на Луну же он собрался лететь? Или наш психолог так отыгрывается на всех, кто не спешит танцевать под её дудку?

– Представляете, миз? Страдание любит компанию.

– Следи за дорогой, страдалец.

В последнее время мне хватает проблем с автомобилем. А пообщаться с помощником Линды можно будет и позднее.

В магнитоле какой-то парень поёт о любви и страдании. В Америке национальная традиция – петь о любви и страдании, но у этого вроде получается неплохо. Под стук дождя и приятную мелодию скатываюсь в лёгкую дрёму.

Лаборатории Нейролинка находятся во Фриско, который в Калифорнии. К счастью, нам туда не надо, в Остине есть филиал компании, больше похожий на офис, чем на клинику. Назвав на входе номера социальных карт, мы получаем пластиковые пропуска в медицинский корпус. Просторный холл, мягкие кожаные диванчики, кофемашина, улыбчивая девушка на ресепшене. Знак времени – сегодня так выглядит любая успешная корпорация.

– Джой Кингзман и Соломон Фишбейн, квота от НАСА? – девушка вбивает наши номера в компьютер. – Подождите несколько минут, вас встретят.

– Серьёзно? Рыбья кость? – недоверчиво смотрю на Шлёму.

– Миз, это просто фамилия. Не стоит придавать ей большого значения.

С улыбкой гляжу на Шлёму – этот парень вызывает симпатию. Он похож на моего младшего брата – если бы тот у меня был. Перевожу взгляд на коридор, ведущий вглубь корпуса и радостно машу рукой:

– Дуглас!

Дуглас Кроули – астронавт, четырежды поднимавшийся наверх. Он один из парней, вытащивших меня, когда всё пошло не так. А ещё Дуглас первый в мире хирург, который вырезал пациенту аппендикс прямо в невесомости.

– Джой, привет! – улыбается Дуглас. – Что привело тебя сюда?

– Ожидаю, когда мне, наконец, вставят железку в голову. Можно тебя на пару слов?

– Без проблем, у меня как раз есть свободная минута. Зайдём в кабинет?

Кабинет обнаруживается в одном из боковых коридоров. На двери висит табличка «Дуглас Кроули, доктор медицины».

– Ого, не знала, что ты работаешь в Нейролинке. Ушёл из агентства?

– Всего лишь дополнительные обязанности, я здесь кто-то вроде куратора. Проходи.

Дуглас открывает дверь, проходит к столу, достаёт из ящика гигиенические салфетки и тщательно протирает ладони. Он патологически помешан на чистоте: всячески избегает рукопожатий, постоянно моет руки, всегда носит с собой медицинскую маску.

– Дуглас, я хотела спросить про чип. Понимаешь, меня сюда направила Линда.

– Линда?

– Линда Стронг, психолог из агентства. Думаю, она хочет снять меня с миссии. Установка чипа безопасна?

– Безопасна и полностью обратима. Можешь даже не беспокоиться. Были проведены сотни клинических испытаний. На свиньях, на шимпанзе, потом на людях – в добровольцах недостатка не было. И даже третья версия интерфейса, которую имплантируют вашей группе, уже установлена десяткам пациентов. Только я тебе этого не говорил, ладно?

– Государственная тайна? – уточняю я.

– Я отправляю отчёты даже не в Пентагон, сразу в Белый дом.

Дуглас большой патриот Америки, я ничуть не удивлена.

– А в чём разница между второй и третьей версиями? Хочу знать, что мне вставят в мозг.

– Во второй версии интерфейса использовались тысяча двадцать четыре электрода. В третьей – две тысячи сорок восемь.

– Операция в два раза сложнее?

– Я же сказал, можешь не беспокоиться. Оперирует робот, всё давно автоматизировано. Лучше расскажи, как себя чувствует обладательница абсолютного рекорда по пребыванию в открытом космосе. Ты отошла?

Вспоминаю бесконечные звёзды, огромный шар Земли над головой, по коже пробегают мурашки.

– Знаешь, Дуглас, мне иногда снится, что я опять там, наверху, в пустоте. Вокруг нет ни одного живого существа, только я и звёзды. И мне жутко. Надеюсь, ты не побежишь писать доклад на имя начальника медицинской службы о том, что астронавт Джой Кингзман непригодна к исполнению обязанностей?

– Джой, хирурги обычно копаются в кишках. В душу лезут совсем другие специалисты. И на твоём пути их будет как песка в море, если ты твёрдо решила лететь на Луну.

– Я должна это сделать. Ради Рэя. Ради памяти парней, которые остались наверху.

– Тогда удачи. Я на твоей стороне. А нейроинтерфейса не бойся. Это просто инструмент в голове. Как смартфон или компьютер. При должном уровне контроля ты сама сможешь решать, что он передаст наружу. А в качестве бонуса, возможно, научишься дистанционно управлять теслой. Или драконом.

Выхожу из кабинета умиротворённой. Чип в голове – это не страшно. Дуглас – хороший человек. Были бы в агентстве все такие, мы бы уже обустраивали базу на Марсе.

Шлёма всё ещё в коридоре. Он беседует с высоким афроамериканцем в белом халате. Подхожу к ним, здороваюсь. На бейдже написано «Джеффри Пол Янг, нейроимплантолог».

– Добрый день, мисс Кингзман, – улыбается он. – Мы вас ждали.

– Мы знакомы? – доктора Янга я вижу в первый раз, тем не менее он как-то узнал меня.

– Я иногда смотрю тиви. Одно время вы были героиней нации.

– А потом какой-то парень съел за десять минут сорок три гамбургера, и про меня все забыли. Впрочем, я не жалею. Никогда не стремилась к популярности.

– Ещё древние римляне говорили «Sic transit gloria mundi». Это переводится...

– Док, я учила латынь.

Джеффри Пол Янг растерянно морщится.

– Хорошо, следуйте за мной, я покажу ваши комнаты.

– Комнаты? – перевожу взгляд с доктора на Шлёму и обратно. Он что, шутит? – Я надеялась к вечеру вернуться в Хьюстон.

– Вам придётся задержаться на сутки, – невозмутимо говорит док. – Сегодня мы проведём полное обследование организма, утром имплантируем вам нейроинтерфейс, и ещё день отведён на первичную реабилитацию.

Комната больше похожа на номер в хорошем отеле, чем на больничную палату. Кровать с ортопедическим матрасом, два кресла, холодильник, кофейный столик, за деревянной дверью скрывается санузел с просторной душевой кабиной. В шкафу – униформа моего размера с логотипом нейролинка на рукаве. Не халат и не пижама, она больше похожа на комбинезон эйр форс. На полке лежит спортивный костюм.

– Брифинг в тринадцать тридцать в конференц-зале. Это в конце коридора, – не заходя в комнату сообщает нейроимплантолог. – Мистер Фишбейн, следуйте за мной.

Шлёма уходит обживать свои апартаменты, а я бросаю быстрый взгляд на часы. До брифинга ещё больше часа, можно распаковать рюкзак, привести себя в порядок.

Первым делом переставляю из рюкзака в холодильник шесть банок газировки. Напитки должны освежать. Сбрасываю одежду, захожу в душевую кабинку. Мне нравится горячая вода, она позволяет согреться, отключить мысли, просто наслаждаться происходящим. Именно сейчас мне меньше всего хочется думать о психологах, которых я с детства считаю кем-то вроде паразитов, питающихся человеческими фобиями.

Вымывшись, выхожу в комнату, надеваю свежее бельё, сверху натягиваю униформу из шкафа. Разобраться, как подгоняются ремешки, получается почти сразу, всё-таки это не громоздкий космический скафандр, в который приходится забираться снизу.

Набираю номер соседки. Покормить Мэдди она соглашается почти сразу. В течение десяти минут выслушиваю соболезнования по поводу помятой машины, короткие гудки воспринимаю почти с облегчением. Оставшееся время трачу на веб-сёрфинг, благо вай-фай здесь открытый, а ноутбук лежит на дне рюкзака. Пытаюсь найти подробности процедуры установки нейроинтерфейса, однако ничего, кроме десятка старых презентаций времён ещё первой версии чипа, в Сети не находится. Впрочем, теперь я знаю, какие вопросы стоит задавать на брифинге.

Конференц-зал совсем небольшой, максимум на десять персон. Сейчас внутри четверо. Джеффри Пол Янг стоит за импровизированной кафедрой, за его спиной висит большой, почти во всю стену, монитор. По экрану плавает логотип нейролинка. Очевидно, подразумевается показ демонстрационного материала. Пять стульев расставлены полукругом. На крайнем справа, закинув ногу на ногу, сидит Шлёма. Словно почувствовав меня, он поворачивает голову, улыбается и машет рукой. Два левых стула занимают фигуристая женщина и мужчина в возрасте. Мужчина похож на военного, но сказать уверенно не возьмусь. Форма, которую нам выдали, способна на игры с подсознанием. Два стула посередине свободны. Сажусь рядом со Шлёмой.

– Как устроились, миз? Пока было свободное время, я пробежался по корпусу. Нашёл бассейн, тренажерный зал, фитнес-клуб и даже библиотеку. Похоже, умереть от скуки в ближайшие дни нам не грозит.

Парень ни капли не волнуется, я ему даже немного завидую.

– Астронавты иммунны к скуке. Лучшие специалисты готовят нас к тому, чтобы по шесть месяцев сидеть внутри консервной банки, летящей в двадцать раз быстрее звука. Вот у тебя хорошее образование?

– Йельский университет.

– Ого, лига плюща! И чего ты добился в жизни?

– Развлекаю разговорами одну из лучших астронавтов НАСА, – улыбается Шлёма. – Миз, поймите, я самодостаточен. Мне не надо лететь на Луну, чтобы найти себя.

– И поэтому ты работаешь помощником у психолога?

– Мне это в кайф, миз.

За спиной резко хлопает дверь.

– А вот и наш последний пациент, – оживает Джеффри Пол Янг. – Две минуты и начинаем.

Интересно, у кого здесь такие дурные манеры? Поворачиваю голову и замираю. В конференц-зал вальяжной походкой заходит Джейкоб Гилл и опускает свой королевский зад на единственное свободное место – слева от меня.

– Рад вас видеть, Джой, – говорит он.

Как же меня раздражает его бархатный голос. Кстати, не помню, чтобы называла Джейкобу своё имя. Интересно, он тоже смотрит тиви или просто выяснил как меня зовут у своего страхового агента? Демонстративно игнорирую новоприбывшего, повернувшись к Шлёме.

– Совсем не боишься?

– Ни капли. Здесь храм технологий будущего, миз. Мы первопроходцы нового времени. Внутри меня гордость, а не страх.

Джеффри Пол Янг жестом призывает к тишине.

– Моё почтение, леди и джентльмены. Вы приехали сюда, чтобы расширить предел своих возможностей. Стать первыми из лучших, шагнуть в новейшую эру. Меня зовут Джеффри Пол Янг, я нейроимплантолог. Для вас я Святой Пётр, в моих руках ключи от цифрового рая.

Со стороны Шлёмы раздались аплодисменты, которые спустя пару секунд подхватил весь зал.

– Благодарю. Завтра вам будет имплантирован нейроинтерфейс. Вот так, собственно, выглядит устройство, – Джеффри Пол Янг достаёт из пакетика диск размером с квотер, из которого тянется косичка мелких блестящих нитей.

– Я представлял его больше, – влезает со своим мнением Джейкоб.

Он даже не посмотрел предварительно видеоролики? И откуда такие болваны берутся?

– Устройство полностью безопасно, было проведено три серии испытаний, – док игнорирует Джейкоба. – Первая на свиньях, вторая и третья – на добровольцах. Единственная выявленная проблема – примерно у одного процента испытуемых отмечены выраженные последствия сверхчувствительности иммунной системы к металлу.

Вопросительно смотрю на Шлёму.

– Аллергия, – одними губами говорит тот.

Киваю, выражая благодарность. Когда медики увлекаются, понять их бывает непросто.

– Наш робот высверлит небольшое отверстие в черепе, куда будет имплантирован нейроинтерфейс. Толщина устройства чуть меньше толщины теменной кости, поэтому в месте имплантации останется максимум шрам. Внутри нейроинтерфейса находится аккумулятор, который вы будете заряжать ночью, во время сна. Управлять устройством вы сможете дистанционно, со смартфона, через специальное приложение. Сегодня вам придётся пройти процедуру магнитно-резонансной томографии, сдать мочу и кровь, – говорит док. – А завтра, в случае отсутствия противопоказаний, каждому из вас будет установлена третья версия нейроинтерфейса, позволяющая творить маленькие чудеса.

– Например? – спрашивает Шлёма.

– Например, вовремя проснуться. Кто-нибудь из вас любит будильники? Эти противные дребезжащие устройства, способные испортить настроение на целый день. Хотите легко просыпаться в нужное время, например от запаха кофе или от вкуса апельсинового сока? Нет проблем! Выбираете необходимую опцию в своём смартфоне, получаете ощущения прямо в мозг, и заряд хорошего настроения на весь день вам обеспечен. Не вставая с постели, вы можете включить свет в комнате, распахнуть окно, вызвать из гаража теслу. И всё это силой мысли! Можете без наушников слушать музыку, звучащую прямо в голове.

Док отжигает. Ему бы коммивояжёром работать.

– Расскажите про медицинские свойства, – просит женщина.

– О да, медицинские возможности нейроинтерфейса весьма широки. Он полностью заменяет тревожный браслет. Если вы попробуете умереть, устройство моментально вызовет 911, передав в экстренную службу вашу геолокацию. Помимо прочего, оно служит для профилактики большинства видов деменции, а так же, отчасти, эпилепсии.

– А робот-хирург?

– Увы. Допускаю, в ближайшем будущем на основе наших технологий будет разработана полноценная медицинская капсула, способная в автономном режиме проводить любую хирургическую операцию. Но пока наш робот способен только имплантировать нейроинтерфейс.

В дверь вбегает ребёнок, мальчик лет четырех, подлетает к доктору Янгу, тянет за штанину.

– Папа, мультик закончился!

– Сынок, я занят. Подойди к миссис Уайт, она тебе поставит. Ты знаешь, где кабинет миссис Уайт?

– Да! – мальчик метеором вылетает из зала.

– Доктор Янг, разрешите вопрос? – со стула поднимается мужчина.

– Слушаю.

– У меня есть айфон, ноутбук, в гараже стоит тесла. Я знаю, как ведут себя современные аккумуляторы. С каждой зарядкой срок службы уменьшается, и однажды – упс – его приходится менять. Какова долговечность аккумулятора в нейроинтерфейсе, и возможна ли его замена без извлечения всего устройства.

– Хороший вопрос. Предполагается, что время эксплуатации нейроинтерфейса составит десять лет. Это относится и к аккумулятору. К сожалению, это только лабораторные прогнозы; как вы понимаете c момента имплантации первого устройства этот срок ещё не прошёл. По поводу замены аккумулятора: да, это возможно и даже желательно. Вокруг имплантированных в кору головного мозга нитей со временем нарабатываются нейронные связи. Разрушать их каждые десять лет было бы варварством, поэтому нами предусмотрена процедура замены аккумулятора. В то же время мы не даём гарантий, что после десяти лет эксплуатации устройство останется работоспособным и не будет требовать замены – всё-таки оно находится внутри организма. В таком случае его придётся устанавливать de novo.

– А как мы научимся им управлять? – Шлёма стучит указательным пальцем по черепной коробке.

– Долго и мучительно, – улыбается док. – На наработку необходимых нейронных связей потребуется время.

– Это как младенец учится ходить? – уточняет Шлёма.

– Скорее как ребёнок учится каллиграфии, не только нарабатывая моторику пальцев, но одновременно развивая и отвечающие за неё участки коры головного мозга.

– И насколько удачно это получилось у предыдущих пациентов? – уточняю я. – Существуют какие-то упражнения?

– Интеграция нейроинтерфейса – вопрос времени. Обычно пациенты осваивают его в течение одной-двух недель. Кто-то быстрее, кто-то медленнее. Чтобы обрести новые возможности, мы рекомендуем пациентам заглянуть внутрь себя. Это похоже на медитацию, основанную на технологии.

Шлёма выдает разочарованную улыбку.

– Что-то не так? – тихо спрашиваю.

– Если учёный исповедует мистицизм, его изобретения не станут по-настоящему чудесными.

– Почему?

– Лишь наука способна породить чудо, но она всегда использует собственную терминологию.

Вопросы к доку заканчиваются. Джеффри Пол Янг раздаёт расписание, по которому мы проведём эти два дня. Листы именные: время процедур у каждого своё. Следующим в распорядке дня стоит обед, перед которым успеваю заскочить к себе в номер: вымыть руки с мылом, поменять маску, оставить раздаточные материалы.

Обеденный зал невелик – всего на пять столиков. Он разительно отличается от муравейника НАСА, в котором в середине дня собираются сотни человек. Знакомые по брифингу лица собрались вместе. Присаживаюсь на свободное место. Еда уже стоит на столе. Сдвигаю маску на подбородок.

– Ты сделал заказ для меня? – спрашиваю Шлёму.

– Никаких заказов, – улыбается тот. – Это клиника, миз. Они думают, что знают лучшее число калорий.

– НАСА тоже думает за астронавтов. Но только за тех, кто наверху, – направляю палец в потолок, туда, где нарезает круги МКС.

– Ну там у вас вообще всё строго, – кивает Шлёма. – Еда, одежда, средства гигиены. Всё регламентировано хуже чем в армии.

– Это маленький замкнутый мир. Он не самодостаточен. Подъем наверх каждого фунта стоит пять тысяч долларов. И не важно еда это, одежда или оборудование.

Оглядываю сотрапезников и проявляю долю учтивости:

– Прошу прощения, не представилась. Джой Кингзман, НАСА.

– Соломон Фишбейн, НАСА, – тут же отзывается Шлёма.

Выгибаю бровь. Его имя мне известно, а судя по неутомимому характеру, со всеми остальными подопытными он уже давно познакомился. Шлёма пожимает плечами. Тут же понимаю: он сделал это, чтобы сгладить неловкость.

– Джейкоб Гилл, ВМФ.

Этот человек постоянно вызывает у меня раздражение. Он похож на розу, выращенную на клумбе. Яркий, красивый, уверенный в себе, даже не подозревающий, что однажды наступят холода и его клумба превратится в сугроб. Возможно, раньше я тоже была такой, до злосчастной миссии «Улисс».

Перевожу взгляд на второго мужчину. Шлёму не считаю, его я записала в мальчики.

– Гарри Пэйн, Пентагон.

Надо же, военный, угадала.

– Это как художник? – вспоминаю британского баталиста.

Пэйн морщится. Похоже, я не первая об этом спрашиваю.

– Мы с тёзкой почти коллеги, – сообщает он. – Я тоже рисую сражения. Только не на холсте, а на оперативном стенде.

– Элизабет Голден, – сообщает женщина. – Можно просто Бет. АНБ.

Последние три буквы звучат несколько неожиданно. Даже идиотская улыбка Гилла на какой-то миг исчезает. А Элизабет мне уже нравится.

– Рада приветствовать, – натягиваю улыбку «для пресс-конференций», обвожу взглядом новых знакомых. – Что думаете про служебное отверстие в черепе?

– За меня командование подумало, – хмуро сообщает Пэйн. – Хотят, чтобы управлял стендом силой мысли. Моё дело ответить «есть, сэр», и молиться, чтобы яйцеголовые мне мозги не прожарили. Сомневаюсь, что у остальных дела обстоят сильно иначе.

Шлёма давится курицей.

– Как вы можете так говорить, мистер Пэйн? Это же наука, это же будущее, это же волшебство!

– Взрослый человек работает, ребёнок мечтает, – вмешивается Гилл. – Пейн взрослый человек, ты ребёнок.

– Тогда я тоже ребёнок, – пытаюсь защитить Шлёму. – Прогресс очень важен для человечества.

– В НАСА служат одни мечтатели, – негромко говорит Пейн, вытирая рот салфеткой. – Всегда это знал.

Гарри Пэйн встаёт из-за стола и выходит из обеденного зала. Элизабет следует за ним. Джейкоб Гилл после некоторых колебаний тоже поднимается из-за стола.

– Рад был видеть вас, Джой.

– А я – нет! – не собираюсь щадить его чувства.

Гилл молча уходит.

– Спасибо, миз, – говорит Шлёма. – Вы поддержали меня.

– Однажды мне пришлось провести почти сутки в открытом космосе. Три раза меняя дыхательные баллоны – скафандр рассчитан только на восемь часов ВКД. Только я, мириады звёзд и огромный диск Земли. Моя команда погибла. Я не надеялась остаться в живых. Гилл хотел сказать, что всё это было зря.

– Ни в коем случае! Вы герой, миз! Кстати, а почему те скафандры, в которых вы работаете снаружи МКС, не похожи на скафандры, в которых вы идёте к ракете? – спрашивает Шлёма.

Этот вопрос редко звучит во время пресс-конференций. Обычно журналисты делятся на тех, кто знает ответ, и тех, кто не замечает разницы.

Рассказываю, что космические скафандры делятся на три типа: IVA – внутрикорабельные, в них мы страдаем, пока дракон карабкается наверх из гравитационного колодца, EVA – предназначенные для работы в открытом космосе, и универсальные IEVA.

Внутрикорабельные скафандры служат для единственной цели: спасение астронавта если в корпусе появится лишнее отверстие. Летом 1971-го в результате разгерметизации Союза-11 погибли сразу три русских космонавта, после этого никто в мире не поднимается наверх без скафандра. Внутрикорабельный скафандр лёгкий, он не имеет собственного запаса воздуха и в районе правого бедра при помощи гибких шлангов подключается к системе жизнеобеспечения дракона.

Но если перед стартом надеть громоздкие доспехи, в которых мы выходим наружу, никто никуда не полетит. Скафандры EVA малоподвижны, ранец не уместится в ложементе, перчатки очень тугие, после длительной работы в открытом космосе остаются синяки на пальцах. С сенсорными экранами такими перчатками взаимодействовать невозможно. Чаще всего за пределами корабля на нас надет Extravehicular Mobility Unit – это наиболее популярная модель EVA скафандра.

Шлёма забыл про еду, он слушает, раскрыв рот.

– Миз, я восхищен вашей работой. Я уверен, астронавты – лучшие люди Америки.

– Люди как люди. Есть герои, есть карьеристы, есть просто равнодушные. В НАСА большой коллектив, не все из нас астронавты, не все поднимаются наверх. Вот ты помощник штатного психолога агентства, ты тоже один из нас. Единственное, что отличает сотрудников НАСА от остальных жителей этой планеты: у нас есть цель, к которой мы неуклонно стремимся. Пэйн прав: мы мечтатели. Хорошо это или плохо – покажет время.

– Как это может быть плохо? – негодует Шлёма.

– Знаешь, во Франции в коммуне Лагардер проводят забеги улиток. На столе рисуют большой круг, спортсменов помещают в его центр, а края окружности смазывают чесночной эссенцией, запах которой улитки обожают. Порой мне кажется, что мы пронумерованные улитки, столпившиеся на крошечном земном шарике, а орбита Луны – пахнущий чесноком круг, к которому мы стремимся, вкладывая в это стремление себя без остатка.

– Миз, в отличие от улиток люди находятся в состоянии перманентного прогресса. Рано или поздно полёты на Луну станут чем-то обыденным.

– К этому времени круг расширится и в нём будут уже совсем другие участники гонки. Кстати, знаешь, чем заканчиваются соревнования?

– Банкетом? – спрашивает Шлёма.

Корпоративные правила едины по обе стороны океана.

– Банкетом, – соглашаюсь я. – На котором в качестве главного блюда подают всех спортсменов за исключением победителя.

– Символично, но ожидаемо.

После обеда в расписании стоит час сиесты: краткого дневного сна. Поднимаюсь в номер; не расправляя постель, прямо в одежде ложусь на кровать. Солнечные лучи проникают сквозь неплотно закрытые шторы. Вездесущие пылинки сияют в потоках света, гипнотизируют. Под тихое жужжание кондиционера быстро проваливаюсь в спокойный сон.

Просыпаюсь помолодевшей. Давно мне не удавалось так расслабиться: режим дня астронавта не предполагает сиесты. Бросаю взгляд на часы. Хочется поваляться в кровати, но через десять минут меня ждут в спортивном зале. Быстро принимаю душ, переодеваюсь в спортивный костюм.

Спортзал пахнет краской и немного резиной. Он находится где-то прямо под моими апартаментами, во всяком случае, окна выходят на ту же сторону. Вдоль длинной стены расставлены беговые дорожки, на которых Гилл, Пэйн и Голден уже накручивают свои мили. В дверях меня перехватывает Джеффри Пол Янг и сразу же отводит в небольшую комнатушку, где измеряет артериальное давление, затем сцеживает кровь и заносит что-то в компьютер. В окно светит солнце, лучи падают на монитор, док щурится.

– Интересная у вас тут планировка, – говорю я. – Почти как в НАСА: спорт и медицина едины.

– Это ещё что, у нас даже барокамера есть, – не отрывая взгляда от монитора, отвечает Джеффри Пол Янг.

– Да ладно?! – удивляюсь. – Кессонную болезнь лечите? А где погружаетесь? На Трэвисе?

Озеро Трэвис по сути водохранилище на реке Колорадо. Серьёзных глубин там нет.

– Нет, никаких погружений, исключительно симуляция. Понимаете, Джой, мы первопроходцы, новаторы. Никто до нас не пробовал совместить человеческий мозг с компьютерной периферией. Поэтому эксперименты проводились крайне разнообразные. Как поведёт себя нейроинтерфейс при погружении на глубину тридцати ярдов? А на вершине горы Уитни? Без ответов на эти и тысячу подобных вопросов никто не дал бы разрешение на выпуск устройства на рынок.

Киваю. В агентстве похожие стандарты по отношению к железкам. Прежде чем корабль полетит, его прототип должен раз пять взорваться, разбиться, заглохнуть в стратосфере. Людей внутрь сажают только на последнем этапе, когда всё работает как швейцарские часы.

– Кстати, вы не знаете, где бродит ваш коллега? Соломон Фишбейн опаздывает уже на пятнадцать минут.

– Доктор, умоляю, простите! – из-за двери раздаётся виноватый голос Шлёмы. – Я капельку проспал.

– Джой, идите на беговую дорожку, через пять миль возвращайтесь, мы ещё раз измерим давление. Соломон, присаживайтесь, приготовьте левую руку.

Включаю тренажёр, начинаю разгоняться. Астронавты привычны к бегу: в модуле Транквилити на МКС установлена беговая дорожка, на которой мы регулярно занимаемся. Это позволяет сохранить мускулы, находясь наверху. У русских есть своя дорожка, которая постоянно ломается: в последний раз у неё порвалось полотно. Впрочем, бег в невесомости заметно отличается от бега при гравитации: наверху ты толкаешь полотно, здесь оно толкает тебя.

Минут через десять в зал заходит Шлёма. Включает соседнюю дорожку, начинает пробежку.

– Прошу прощения, миз, не могли бы вы мне немного помочь? – спрашивает он спустя некоторое время.

– Я вся внимание.

– Я плохо просыпаюсь, – краснеет Шлёма. – Не могли бы вы иногда будить меня, если я опаздываю. Я дам вам свой номер, вам нужно будет только нажать вызов.

– Что мешает тебе поставить будильник?

– Психологические установки, миз. Будильник я не слышу: мой внутренний лентяй его звонок игнорирует.

– Хорошо, – соглашаюсь быстро, здесь нет ничего сложного. – Подойди после тренировки.

Док измеряет давление ещё дважды, а в конце повторно берёт кровь. Я привычна к спорту, тонометр оба раза показывает эталонные сто двадцать на восемьдесят. После окончания занятий Шлёма диктует мне свой номер, заношу его в смартфон.

Времени до ужина едва хватает, чтобы принять душ, переодеться и спуститься в обеденный зал. За столиком только трое, Пэйн отсутствует.

– А где Гарри?

Не то чтобы меня это сильно интересует, но военные обычно пунктуальны.

– Улетел в Вашингтон, – сообщает Бет. – Не прошёл по состоянию здоровья.

Выходит, послеобеденная пробежка была медкомиссией? Может, подойти к доку и попросить тоже отправить меня домой по медицинским показателям? Хотя нет, тогда данные попадут в агентство, и с лунной гонки меня точно снимут. Так и вижу ехидную улыбку Лесы Роу, так и слышу слова: «Это залёт, астронавт!»

Продолжение ужина проходит в молчании. Даже Гилл подозрительно немногословен. Доедаю бекон, выхожу в коридор, где меня нагоняет Шлёма.

– Составили планы на вечер, миз? Я тут собрался в библиотеку, хочу посмотреть, какие сокровища мысли в ней таятся. Не желаете присоединиться?

Ни секунды не сомневалась, что из всех доступных развлечений он выберет библиотеку. Типичный гик.

– Я лучше поплаваю.

Поднимаюсь в номер за купальником и отправляюсь на поиски бассейна.

Бассейн вынесен в отдельное крыло. Его длина двадцать пять, глубина полтора, ширина каждой из четырёх разделённых поплавками дорожек два ярда. По сравнению с бассейнами центра Линдона Джонсона, в которых мы отрабатываем внекорабельную деятельность, это просто лужа. Но я пришла сюда не работать, а отдыхать. Переодеваюсь и ныряю. Вода прохладная, по коже пробегают мурашки. Проплыв кролем сто ярдов, немного согреваюсь. На левой дорожке плавает молодой афроамериканец, похоже, один из сотрудников клиники. Я легко его обгоняю: плавать я люблю и умею. Минут через десять в воду правой дорожки с брызгами входит Джейкоб Гилл и шумно загребает, пытаясь сразу выдать максимальную скорость. Его движения мощны, но не идеальны, на дистанции я легко дам ему фору.

Гилл сдувается, проплыв половину мили. Он, игнорируя лесенку, тяжело, как тюлень, вылезает из бассейна и, демонстрируя всем свои эталонные кубики пресса и классическую голливудскую улыбку, уходит в сторону раздевалки. Я, закончив заплыв десять минут спустя, наслаждаюсь тугими горячими струями душа. После плавания мышцы приятно тянет. На выходе из душевой меня перехватывает Гилл. Он одет в чёрную рубашку, идеально отутюженные брюки и пахнет пафосной туалетной водой.

– Красавица, удели мне минутку, – просит он.

– Однажды, когда взойдёт голубая луна, – сообщаю, пытаясь обойти нахала.

– Не так быстро, – Гилл придерживает меня за локоть.

А он обворожителен, мечта девочек в пубертатном периоде. Так и хочется сделать шаг навстречу. От его прикосновения у меня в животе начинают порхать бабочки. Усилием воли превращаю их обратно в мерзких зелёных гусениц и стоически объясняю:

– Я вроде ясно сказала: вы не в моём вкусе. Дайте пройти.

Освобождаю локоть и направляюсь в раздевалку. Когда я выхожу полностью одетая, Гилла в бассейне уже нет. По пути в номер пытаюсь осмыслить, что это, собственно, было. Хочется верить, что Джейкоб Гилл просто озабоченный флотский, но что-то часто в последнее время он встречается у меня на пути.

В номере душно. Открываю форточку и опускаюсь в кресло.

– Привет, Рэй, – говорю мужу. – В клинике не так плохо, как я ожидала. Здание шикарное, здесь есть даже свой бассейн. Кормят прилично: лучше, чем в той гамбургерной, куда ты меня водил, когда ухаживал. А ещё со мной в группе тот придурок из ВМФ, который устроил мне аварию. Ты представляешь, он пытался меня клеить. Внешность у него ничего, а мозгов – как у курицы. Надеюсь у них во флоте не все такие, иначе Америка обречена. Завтра у меня операция. Мне в голову вставят железку. Не переживай за меня, я справлюсь. Когда у человека есть цель, его ничто не остановит. Таков путь к звёздам.

Расправляю постель, забираюсь под одеяло. И тут же проваливаюсь в пугающую черноту, окруженную звёздами. От липкого холодного ужаса дрожат колени. Понимаю, что это сон, но ничего не могу поделать, мне кажется, что я снова осталась одна в открытом космосе.

Утром у меня операция. На завтрак не иду – наркоз лучше переносится на голодный желудок. Операционная находится на самом верху, рядом с вертолётной площадкой. Над дверью горит зелёная лампа. Захожу внутрь, осматриваюсь.

Робот похож на хоккейный шлем, прицепленный к 3D-принтеру. Неожиданное осознание, что он будет копаться в моём черепе, даёт о себе знать мурашками по коже. Раньше я так реагировала только на психологов. Рядом стоит нечто среднее между стоматологическим креслом и ложементом дракона. Чуть в стороне вижу небольшой столик, где разложены инструменты анестезиолога. Возле него, закинув ногу на ногу, сидит блондин лет тридцати, видимо он и будет меня погружать в объятья Морфея. На стене висит ростовое зеркало.

– Садитесь, – говорит Джеффри Пол Янг.

Для него такая операция рутина, и я этому рада. Устраиваюсь на кресле, ладонью вверх кладу руку на подлокотник. Анестезиолог делает инъекцию, и через пару минут я проваливаюсь в бескрайнюю черноту космоса, в прошлое, о котором каждый день пытаюсь забыть.

Я в ложементе дракона, передо мной сенсорный дисплей, на который выводится техническая информация. Корабль маневрирует, сейчас он пытается уравнять скорости с другим объектом. Чтобы понять, что это Хаббл, не надо смотреть в иллюминатор.

– Гарри, аккуратнее, проскочишь, – нервничает командир.

– Ричи, не проповедуй в хоре. Я чёртов лучший пилот на ближайшие триста миль. Я его не проскочу. Верно, Хьюстон?

Командир Ричард Боуэн и пилот Гарри Олтман обожают лёгкие пикировки. Миссии это не вредит, Гарри с Ричардом лучшие друзья, внизу они семьями ходят друг к другу в гости.

– Когда в указанном радиусе всего четыре человека, включая тебя, не так уж и трудно быть лучшим, – слышу в наушниках слегка искаженный помехами голос Джейка. – «Улисс», курс подтверждаю.

Джейк классический педант, если он что-то подтверждает, сомнений быть не может.

– Принял, – коротко говорит Ричард. – Кингзманы, никуда не торопимся. Пока не уравняем скорости, приклейте свои задницы к ложементам.

Поворачиваю голову к Рэю. Муж всем видом пытается показать, что даже не думал подниматься со своего места. Актёр из него отвратительный.

– Потерпи, до нашего выхода ещё три четверти часа, – сообщаю мужу.

Сама немного волнуюсь, и он это понимает.

– Успокойся, родная, всё будет хорошо, – Рэй накрывает мою руку своей ладонью, и мне сразу становится легче. Перчатки у внутрикорабельного скафандра, мягкие, эластичные, я чувствую через них сильные пальцы мужа.

Ускорение плавно вжимает спину в ложемент. Этого не должно быть – чтобы уравнять скорости с телескопом последние сорок минут мы аккуратно тормозим. Сенсорный экран мигает и гаснет.

– Гарри, что происходит? – спрашивает Ричард. Командир нужнее всего, когда что-то идёт не так.

– Ричи, я потерял управление, – в голосе пилота звучит тихая паника. – Хьюстон, это вы нас подхватили?

В эфире трещат помехи.

– Хьюстон, вы меня слышите? – басит Ричард. – Хьюстон? Вот чёрт! Гарри, кто управляет драконом?

– Нет идей, – отвечает пилот.

– У меня есть, – вздыхает Рэй. – Связи с Хьюстоном нет, дистанционное управление отпадает. Остается одно. Командир, кто-то взломал бортовой компьютер.

– Второй вопрос. Куда мы летим? – спрашивает Ричард.

– Боюсь, у меня плохие новости, – говорит Гарри. – Кто-то хочет протаранить нашим драконом Хаббл.

Гарри тычет пальцем в иллюминатор. Прямо перед нами висит телескоп, крошечный, похожий на тюбик от губной помады. Где-то под желудком набухает ледяной ком ужаса. Рэй успокаивающе поглаживает мою руку.

– Кингзманы, переодевайтесь, – командует Ричард. – Только пошустрее, вам придётся выйти наружу чуть раньше, чем планировалось. Гарри, мы лезем в служебный отсек, надо перекрыть подачу топлива.

– Инженеры они, – Гарри тычет пальцем в нашу сторону.

– Инженеры будут исправлять то, что мы сейчас испортим. И желательно к этому времени они должны быть во внешних скафандрах, – командир тяжело вздыхает. – А пилот у нас ты. Мне нужно, чтобы мы с гарантией промахнулись мимо телескопа. И при этом корабль не сильно закрутило. Тебя же учили управлять драконом, попробуй сделать это без компьютера.

Гарри кривится, будто съел лимон, но отцепляется от ложемента и выталкивает себя в служебный отсек.

Сменить космический скафандр – тот ещё квест. У внутрикорабельных скафандров SpaceX, в которых мы поднимаемся наверх, молния расположена между ног. Снять их ещё труднее, чем надеть. Особенно в ограниченном пространстве кабины дракона. Рэй помогает мне раздеться, затем я ему. Это штатная процедура, многократно отработанная внизу, только предполагалось, что осуществляться она должна в невесомости при выключенных двигателях. Дракон же продолжает маневрировать. Не самые приятные ощущения, когда в процессе тебя вместе с напарником бросает на стену. Камасутра отдыхает.

EMU получается надеть быстро. Похоже, мы раза в два превзошли нормативы. Рэй показывает знак окей и хлопает меня по плечу. Я улыбаюсь: у меня замечательный муж. В этот момент кто-то открывает шампанское.

Взрыв двигателя, когда ты находишься в скафандре, действительно похож на хлопок шампанского. И даже свист выходящего из корабля воздуха звучит как шипучка. Моментально переключаюсь на воздушную смесь из ранца. Рэй синхронно повторяет моё движение. Порядок действий при разгерметизации у астронавтов доведён до автоматизма.

– Там парни! – в наушниках грохочет голос Рэя.

Муж ныряет в служебный осек. Пытаюсь протиснуться за ним, но Рэй останавливает меня жестом. Заглядываю внутрь. Один из двигателей вырван с корнем, в борту сквозная дыра размером с бейсбольный мяч. Ричард мёртв, понимаю сразу. С головой, развернутой на сто восемьдесят градусов не живут. Гарри ещё дышит. На груди его скафандра отверстие, откуда фейерверком разлетаются шарики крови. Их как пылесосом затягивает в пробоину.

– Джой, принимай Гарри, – говорит Ричард, проталкивая пилота в кабину.

Пытаюсь подать воздушную смесь для Гарри Олтмана через ближайший ложемент, светодиод горит красным. Система жизнеобеспечения в драконе находится в служебном отсеке, рядом с двигателями, и сейчас она не работает. Рэй задраивает люк в кабину. Пилот совсем плох. Достаю из медицинской укладки антибиотик, делаю инъекцию. Гарри открывает глаза.

– Вы должны завершить миссию, – говорит он.

С губ пилота стекает кровь, повреждено лёгкое.

– Дружище, похоже, наша миссия плавает вверх брюхом, – отвечает Рэй.

Случаются ситуации, когда для оптимизма нет места.

– Прилетят спасатели, – хрипит пилот. – Дождитесь. Снимите хард с Хаббла. Телескоп что-то увидел. Нас хотят остановить. Не знаю кто. Может, русские. Или китайцы. То, что записано там – очень важно. Даже ценой жизни…

Гарри умирает, не успев завершить фразу. В этом он весь: миссия всегда на первом месте. Рэй что-то говорит, но я его не слышу. Парни умерли, внутри пустота. Муж трясёт меня за плечо. Включаюсь.

– Джой, ты меня слышишь?

Машинально киваю.

– Герметичность кабины нарушена, мы теряем воздух. Система жизнеобеспечения не функционирует. Мы летим непонятно куда. Связи с Землёй нет. Спасателей ждать не меньше суток, а дыхательной смеси в скафандрах всего на четырнадцать часов. Но ты можешь спастись.

На слове «ты» меня прошибает холодный пот.

– Молчи, не перебивай. Смена ранца в безвоздушной среде в EMU не предусмотрена. Резерв дыхательной смеси – на семь часов. На борту четыре ранца, предполагалось два парных выхода в открытый космос. Проблема в том, что через семь часов в кабине будет вакуум. Нам предстоит переделать скафандр так, чтобы ты могла менять ранец самостоятельно. Для астроинженера это плёвая задача.

– Ты же будешь рядом, – мой голос дрожит.

– На двоих воздуха точно не хватит, мы умрём, не дождавшись спасателей. Ты останешься одна. Ты меньше весишь, потребляешь меньше кислорода, шанс выжить у тебя больше. Будь хорошей девочкой!

– Рэй!

– Джой, нас пытались убить. Кому-то очень хочется, чтобы никто не вернулся вниз.

– Из-за обычного сбоя компьютера… – пытаюсь возражать я.

– Да при чём тут сбой компьютера? Используй уже мозги! Чему тебя все эти годы учили? Метилгидразин не взрывается без катализатора. Парни могли разобрать и заново собрать все шестнадцать маневровых двигателей, и аварийное отключение – худший из возможных вариантов. Это не авария, это диверсия!

– Но как? – в голове сумбур мыслей. Рэй прав, Рэй всегда прав. Но выход, который он предлагает, мне категорически нравится. Это даже не выход, это предательство. Он хочет оставить меня наедине с чернотой космоса.

– Успокойся, родная. Так надо. Ты сильная, ты справишься.

Спустя какое-то время я лечу в пустоте космоса. Под ногами застыл цилиндр Хаббла, над головой – огромный шар Земли. Crew Dragon уже превратился в мелкую звёздочку. Внутри в ложементах лежат три безжизненных тела. Командир миссии «Улисс» Ричард Боуэн. Пилот Гарри Олтман. И мой муж Рэй Кингзман.

Я кричу, но моего крика никто не слышит.

Сознание возвращается моментом. Секунду назад я висела в пустоте, и вот уже лежу на кушетке и смотрю в ослепительно белый потолок. Это прошлое, всего лишь прошлое, воспользовавшееся минутой моей слабости, чтобы выползти из недр памяти.

– Успокойтесь, – откуда-то сбоку слышу Джеффри Пола Янга. – Операция прошла успешно, вы теперь немного киборг.

Он же видит мой пульс. Пытаюсь сосредоточиться на дыхательной гимнастике. Кончик языка касается нёба, вдох. Один, два, три, четыре. Держу воздух в лёгких, считаю до семи. Теперь медленный выдох. Этой технике учат в агентстве, она помогает быстро успокоиться, взять себя в руки.

– Отлично, просто великолепно. У астронавтов замечательный самоконтроль, – в голосе дока звучит радость. – Какие бы призраки вам не грезились, они уже ушли.

Действительно, призраки.

– Спасибо, док. Мне уже можно вставать?

– Разумеется.

Сажусь на кушетку. Воздух пахнет клиникой. Голову сдавливает повязка.

– Голова не кружится?

Прислушиваюсь к ощущениям.

– Определённо нет.

– Дотроньтесь пальцем до кончика носа. Теперь другой рукой.

Послушно выполняю указания дока.

– Отлично. Можете возвращаться в свою комнату. Если почувствуете недомогание – незамедлительно вызывайте медперсонал. Вы не в космосе – вам сразу же помогут. И жду вас через три часа в своём кабинете: мы будем учиться взаимодействовать с устройством.

Подхожу к зеркалу, поправляю неровно торчащую из-под повязки прядь. Затылок слегка чешется, но ни малейшего ощущения, что внутри зашито что-то чужеродное, не возникает. Киборгом я себя не чувствую.

В номере жарко. Перешагнув порог, первым делом включаю кондиционер. Достаю из холодильника банку краша, бросаю маску на кровать. Наслаждаясь двойной прохладой, стекаю в кресло. Классический апельсиновый вкус сейчас самое то.

– Рэй, поздравь меня, я киборг, – говорю мужу. – У меня в голове стоит жучок, который будет отслеживать эмоциональное состояние и отправлять его в психологическую службу агентства. Это звучит ужасно, но без него мои шансы полететь на Луну близки к нулю. Операция была неприятна. Мне сделали наркоз, и я опять оказалась там. В пустоте, когда вокруг только звёзды. Лучше бы мы тогда поменялись местами, я потом несколько раз пересчитывала, воздуха хватило бы любому из нас. Ты бы со всем этим справился, ты сильный. Я стараюсь быть как ты, Рэй, но у меня плохо получается.

Около часа просто валяюсь в кресле. Хочется в душ, но нельзя: на голове повязка. Достаю из сумки купленный в Мексике графический роман: так я пытаюсь выучить испанский. Представляю, что я наверху, где ожидание – часть работы и погружаюсь в картинки. Когда в следующий раз смотрю на смартфон, до встречи с доком остаётся двадцать минут. Поправляю косметику и спускаюсь на занятия.

Большую часть кабинета Джеффри Пола Янга занимает дубовый стол. На нём стоят монитор и небольшая светодиодная лампа, выполненная в форме свечи. Напротив стола – пять больших мягких кресел, похожие когда-то были на ранчо у моего отца.

– Присаживайтесь, – предлагает док.

Плюхаюсь в центральное кресло. Слева от меня садится Бет, справа – Шлёма и Джейкоб.

– Сегодня утром каждому из вас я имплантировал нейроинтерфейс, – буднично говорит Джеффри Пол Янг. – Сейчас мы будем учиться им управлять. Кто хочет стать первым?

– Я! – Шлёма буквально выпрыгивает из кресла, его глаза горят.

– Отлично. Попробуй зажечь свечу! – док указывает рукой на лампу.

– Волшебство! Как у Асприна! – Шлёма в восторге. – Сейчас, надо сосредоточиться, пропустить через себя... Эм, док, вы меня разыгрываете?

– Ну может совсем немного, – Джеффри Пол Янг улыбается. – Сначала прошу всех положить на стол смартфоны. Их надо разблокировать, я сейчас установлю вам приложение.

Док усаживается за стол и включает компьютер. Инсталляция занимает всего пару минут.

– Теперь, молодой человек, – док обращается к Шлёме, – попробуйте расслабиться и перестать думать. Представьте журчание воды. Я вижу повышенную активность коры. Она создаёт помехи, а нам нужен чистый сигнал. Лишние мысли всегда мешают. Расслабьтесь. И лучше это делать с открытыми глазами. Я не шутил, когда говорил, что вам придётся учиться медитации. Так, почти получилось. А теперь вы должны пожелать зажечь эту свечу.

Шлёма наводит на лампу палец, лампа его игнорирует. Со стороны Гилла раздаётся ехидный смешок.

– Молодой человек, попробуйте ещё раз, – ободряет Шлёму док. – Вы делали всё правильно, просто повторите, пытаясь запомнить ощущение, которое возникло. А теперь ещё раз. И ещё. Отлично, я записал профиль. Заносим его в приложение, выбираем действие: отправить сигнал на устройство… Идентификатор устройства виден в сети Bluetooth. В данном случае мы отправляем для лампы сигнал «on». Теперь попробуйте ещё раз. Постарайтесь повторить ощущение. И не забывайте не думать.

Шлёма смотрит на лампу, лампа загорается.

– А теперь мы будем пробовать выключить лампу, – говорит док.

Управлять нейроинтерфейсом выходит просто. Это не волшебство, это просто ограниченное число команд, которые умеет узнавать смартфон. У меня почти сразу получается и включить и выключить лампу, самое сложное – погрузиться в лёгкую медитацию, «не думать». В заключение док сообщает, что со временем мы научимся создавать новые профили силой мысли. Будет такой сложный профиль, который получив от мозга команду, сам создаст новые профили. Но пока у нас для него не хватает ни самоконтроля, ни нейронных связей.

Поднимаюсь к себе в номер, открываю приложение. Профиль «зажечь лампу» одиноко горит зелёным. Стук в дверь отрывает меня от созерцания первого достижения. Бросаю смартфон на стол, иду открывать. В коридоре меня поджидает Гилл. Он улыбается.

– Я вам вчера вроде всё объяснила, – тоном снежной королевы, только что расколотившей дюжину зеркал, говорю я.

– Это не то, о чём вы подумали, Джой. У меня к вам... – Гилл запинается, – деловое предложение.

– Внимательно слушаю.

Чувствую запах крысы, но выслушать Гилла требует вежливость. Может, он, наконец, отстанет.

– Прямо здесь? – его улыбка тускнеет. – Не привык разговаривать в дверях.

– Я не намерена пускать вас в свой номер.

– Может спустимся этажом ниже? Спортзал должен быть свободен.

– Если вы меня тронете хоть пальцем, я вызову полицию, – сообщаю я.

– Даже в мыслях не было, – возмущается Гилл.

Спускаемся в спортзал, Гилл садится на скамейку. Опускаюсь напротив.

– Как я сказал, у меня к вам деловое предложение. Вы одна из основных кандидатур, которую НАСА рассматривает для участия в миссии «Артемис 3».

Происходящее начинает складываться в единый пазл.

– Мистер Гилл, я не сойду с дистанции, сколько бы букмекеры мне не предложили. Я ведь права? Вы представляете букмекеров?

Гилл смеётся. Звонко, заразительно.

– Что вы, Джой. Если бы я хотел, чтобы вас сняли с программы, это произошло бы ещё вчера. Я не имею никакого отношения к букмекерским конторам и ставкам на то, чья нога первой в этом веке коснётся реголита. Более того, я даже немного заинтересован, чтобы эта честь была оказана вашей изящной ножке.

– Тогда я вас внимательно слушаю.

– Возвращение на Луну – знаковое событие в истории человечества. 21 июля 1969 года Нил Олден Армстронг спустился на реголит со словами: «Это маленький шаг для человека и огромный скачок для человечества». Сегодня эту фразу знает каждый из восьми миллиардов землян. Миссия «Артемис 3» будет не менее важна. И слова, которые скажет первая женщина, достигшая Луны, останутся в истории. Мои наниматели готовы заплатить за эти слова круглую сумму.

– Не интересует, – отвечаю я.

– А если эта женщина не примет наше предложение, то окажется, что она психически нестабильна, и вместо неё полетит совершенно другой астронавт. Что скажете, Джой? Вы с нами?

Смотрю на Гилла как на таракана и с улыбкой сообщаю:

– Скорее ад замёрзнет, чем я поддамся на шантаж. Проваливай отсюда, и если я ещё раз увижу твою самовлюблённую рожу, сообщу об этом офицеру безопасности.

– Я хотел как лучше, – говорит он и рывком сокращает дистанцию.

В плечо мне упирается что-то острое. Отшатнувшись, я вижу в руке Гилла инъектор.

– Не переживайте, Джой, это всего лишь снотворное. Сейчас вы уснёте, а на Луну полетит кто-то ещё.

– Из-за того, что я уснула? – не верю я.

– Из-за того, что вы уснули в барокамере, – поправляет Гилл. – А там, знаете ли, весьма ограниченный запас кислорода. Вы залезли внутрь, заснули, задохнулись. Печальный несчастный случай.

Чувствую, что сползаю на пол. Гилл подхватывает меня на руки.

– Всё могло быть иначе, Джой, вы сами всё усложняете.

Барокамера открыта, Гилл опускает меня внутрь. Здесь тесно и темно.

– Доброго сна, Джой. Я пришлю вам венок.

С легким щелчком крышка барокамеры захлопывается. Темнота плывёт, она кажется мягкой и совсем не страшной. В какой-то момент вокруг появляются звёзды. Я в открытом космосе, маленьким полумесяцем от меня удаляется «дракон». Понимаю, что проваливаюсь в кошмар: на самом деле я всё ещё в барокамере, в которой с каждой секундой остаётся всё меньше кислорода. Я уже была в подобной ситуации наверху, тогда Рэй нашёл выход.

– Рэй! – я пытаюсь кричать, но губы едва шевелятся.

Рей говорил, что инженер – это человек, который находит решения, когда всё совсем плохо. Думай, Джой, безвыходных ситуаций не бывает. Ты смогла сутки прожить наверху, без корабля, в открытом космосе. Сейчас ты в клинике, рядом есть люди, а у тебя в голове зашит нейроинтерфейс. Смартфон остался в номере, это наверху, совсем недалеко. Дальности должно хватить.

Единственная проблема – в приложении единственный профиль. Я умею только зажигать лампочку на столе у дока. Азбука Морзе? Три точки, три тире, три точки. Международный сигнал SOS. Если лампа включена, если док у себя в кабинете, если он поймёт в чём дело, если смартфон увидит лампу на таком расстоянии. Слишком много «если». Должен быть другой выход.

«Мы рекомендуем пациентам заглянуть внутрь себя», – всплывают в памяти слова дока. Кто внутри меня? Рэй?

– Рэй! – мысленно кричу в пустоту. – Рэй, помоги. Последний добавленный номер в телефонной книжке – номер Шлёмы. Набери его, он всё поймёт. Набери его! Набери Шлёму! – раз за разом повторяю я.

Дракон медленно удаляется от меня, превращаясь в одну из множества звёзд.

Космос пахнет клубникой и розмарином. Уютный домашний запах пробивается сквозь бескрайнюю черноту пространства. Открываю глаза, и становится светло. Я лежу в больничной палате, к моей руке тянется макаронина капельницы. Это не моя комната. В кожаном кресле у дальней стены дремлет Шлёма. Пытаюсь тихо свистнуть, но на вдохе меня сотрясает кашель. Шлёма открывает глаза.

– Вы очнулись, миз.

– Я в курсе, – сообщаю, справившись с кашлем. – Расскажешь, что случилось?

– Вы набрали мой номер, миз. Я принял вызов, с вашей стороны была тишина. Я подумал, вы случайно нажали кнопку, и сбросил. Через пару секунд смартфон зазвонил опять. Тогда я позвал Элизабет и доктора Кроули, и мы отправились на ваши поиски.

– У него это получилось! – меня охватывает чувство любви и благодарности. Рэй меня не оставил.

– Да, нейроинтерфейс – волшебная штука, – по-своему понимает меня Шлёма. – Как вы умудрились заснуть в закрытой барокамере? Ещё чуть-чуть, и мы бы вас потеряли.

– Гилл, – говорю я. – Меня запер там Джейкоб Гилл. А перед этим сделал укол.

– Но вы могли умереть! – делает большие глаза Шлёма.

– Это определённо было в его планах.

– Но тогда... Надо вызвать полицию, сообщить в АНБ, Элизабет просила...

– Подожди, – останавливаю Шлёму. – Расскажи, какое отношение ко всему этому имеешь ты.

– Я? – Шлёма изумляется столь естественно, что я вручила бы ему Оскар.

– Ты помощник Линды Стронг. Линда направила нас с тобой в эту клинику. Сюда же попадает Гилл, которому от меня кое-что очень надо. Учитывая, что за пять минут такую комбинацию не организуешь, Линда однозначно была в курсе происходящего. А тебя она послала следить за мной, не так ли?

– Это не то, о чём вы подумали, миз, – из Шлёмы будто бы спустили воздух.

– Рассказывай.

– Миз, я обманул Линду. Я очень хотел себе нейроинтерфейс… И я подделал направление, – ещё немного и он заплачет.

– Подделал направление?

Я ожидала совсем не этого.

– Я запустил кота к вам в форточку. И когда все убежали на грохот, залез в рабочий планшет Линды. Дописал в направление своё имя.

– К этому времени письмо уже было отправлено, – возражаю я.

– Я заранее поменял настройки сети. Соединения не было, письмо лежало в исходящих.

– Зачем? – задаю я главный вопрос.

– Миз, это волшебство! – Шлёма разводит руками. – Оно стоит того, чтобы обдурить ведьму. Миз, пожалуйста, прикройте меня. Даю слово чести, я непричастен к заговору против вас.

– Извини, Соломон, не могу. Ты единственный свидетель, без твоих показаний Линда избежит ответственности. А потом она напишет в моём психологическом профиле такое, что о Луне мне придётся забыть.

– Я не отказываюсь давать показания, миз. Просто подтвердите, что Линда в вашем присутствии внесла моё имя в направление. Это всё, чего я прошу! Что бы она не сказала, ей никто не поверит, она преступница, а вы жертва.

– Уговорил, – соглашаюсь после некоторого раздумья. – Но ты честно и подробно должен будешь рассказать о заговоре. И внутренней безопасности, и полиции, и, если потребуется, АНБ.

– Спасибо, миз! – Шлёма сияет от счастья. – Кстати, про АНБ. Элизабет просила позвать её, когда вы проснётесь.

– Зови.

Шлёма уносится в коридор. Я рассматриваю потолочный светильник. Впрочем, ожидание не затягивается: уже через пару минут Бет с Дугласом заходят в палату.

– Побудь снаружи, – говорит она проскользнувшему вслед за ними Шлёме, и тот исчезает за дверью.

– Рассказывай, – говорит она мне.

Сейчас передо мной не доброжелательная девушка – пациент клиники, а опытный агент. Подробно рассказываю о происшедшем, подкорректировав только момент заполнения направлений. Шлёма меня спас, не хочется, чтобы мелкое нарушение испортило ему жизнь. Ещё молчу про Рэя – иначе меня посчитают сумасшедшей. В изложенной версии я просто очень хотела позвонить Шлёме, и смартфон это понял.

– Услышал от кого другого – не поверил бы, – говорит Дуглас, когда я заканчиваю рассказ.

Развожу в ответ руками.

– Джой, тебе придётся стать чуть осторожнее – Гилл успел сбежать, – сообщает Бет. – Его, конечно, найдут, но мы пока не знаем, сколько у них сообщников.

– Я хотела бы попросить – когда будете передавать дело полиции, отправьте копию в службу безопасности агентства, – говорю я. Линда ещё та змея, наверняка попытается выставить меня сумасшедшей.

– А с чего это мы будем передавать его полиции? – удивляется Бет.

– А разве обычное покушение на убийство первой степени несёт угрозу национальной безопасности? – удивляюсь я. – Формально это работа копов.

– Тут такое дело, Джой… – мнется Дуглас. – Установленная вашей группе модель нейроинтерфейса считается секретной технологией. Помнишь ту миссию, когда тебя вытаскивал Грэг?

Вспоминаю темноту звёзд, многочасовое ожидание в пустоте, дракон, на котором прилетели спасатели. Грег Фэйбер подхватывает мой скафандр, нас сносит к Хабблу. Зеркало телескопа, в котором застыло отражение чужой планеты. Зелёный шарик в сопровождении двух лун.

– Америка установила контакт с иным разумом, – говорит Дуглас. – Нейроинтерфейс – разработанный нами инструмент для связи с ними. Когда мы расшифруем код, сможем говорить с инопланетянами. К сожалению, информация утекла к русским, и, похоже, не только к ним. Поэтому любой подозрительной активностью в этом направлении занимается АНБ.

Молча киваю, думая про Шлёму. Вот ведь проходимец!