Шкловский: ОГПУ

Глава 1

Дело было в 34-ом году,

Золотые дни моей жизни, да и всего ОГПУ...

(с) Шкловский

Я хожу строевым шагом вдоль бесконечной кирпичной стены. Кирпич красный шероховатый с подпалинами. На уровне примерно полутора метров над землёй по всей стене проходит полоса вышербин и сколов оставленных пулями наганов, маузеров и пулемётов.

Вдоль стены стоят люди, в основном мужчины, но есть и женщины, и дети, хотя их и не много по отношению к общей массе. Одежда на них грязная оборванная, но хорошая им уже и не нужна, хорошая одежда нам самим пригодится.

Бородатый старик читает молитву, крепкий рослый мужик с мускулистыми заложенными за спину руками просто стоит опустив глаза, молодой парень с длинными светлыми волосами тихо плачет… Хорош, пора завязывать, у нас ещё много работы:

– Тихомиров! – командую я, – готовсь! Пли!

Без отчёта, без предупреждения. Да и чего тянуть? Перед смертью, как говориться, не надышишься.

Автомат застрекотал отбивая дробь по крошащейся красной крошкой стене. Здоровенный мужик падает, орёт хватает ртом воздух, хочу его добить, хватаю маузер… но его нет под рукой, вместо именного нагана подаренного самим Батей в руке почему-то оказывается кусок ткани… что это?

С удивлением смотрю на зажатую в руке простыню

Тра-та-та-та-та-та… Продолжает стрекотать пулемёт, но теперь я почему-то не стою рядом с командой а лежу на земле, укрытый одеялом…

Тра-та-та-та-та-та…

Нет, это не земля, я на постели, а в руках вместо нагана сжимаю пропитанную кровью простыню.

Тра-та-та-та-та-та…

Не, не кровь, она просто потная… простыня мокрая от пота. Я дома, в своей постели. А этот противный звук… это ж будильник!

Реквизировал на дня у одного недобитого нэпмана… ну тогда ещё недобитого.

Тра-та-та-та-та-та…

Я улыбнулся про себя приятным воспоминаниям, нащупывая под кроватью гладкий металлический цилиндр будильника. Вот же вражья машинка, чего только буржуи поганые не напридумывают…

Выключаю будильник, сажусь, протираю горстью заспанное лицо – за окном уже вовсю шпарит солнце, сколько там на часах?

Поднимаю с пола вражью технику, тупо смотрю на циферблат – перед глазами всё ещё выщербленная пулями кирпичная стена, так что у меня уходит некоторое время, чтобы полученная глазами информация дошла до воспалённого мозга…

Надо же, уже два часа дня!

Фух.

Трясу головой чтобы окончательно прийти в сознание.

Ставил же так, на всякий случай, а надо же – заспался. Надо спешить… А Дашка где?

Дашку нахожу на кухне, она что-то сряпает за большой чугунной плитой:

– Проснулся, наконец? – бросает она мне недовольно.

– Это ещё что за новости? – не понял я. – Что за тон?

Выбесить меня с утра решила что ли?

– А то я не знаю, что ты там ночами делаешь… – она нервно всплёскивает руками, бросая ложку в сковороду и смотрит на меня с раздражением.

– Ты чё несёшь? Дичь пучеглазая? – от удивления даже не сразу нахожу нужные слова. – Работаю я! Что бы ты, и такие как ты спали ночью спокойно!

Так-то Дашка где-то права, бывает что и не только этим занимаюсь я неспокойными ночами, но тут уж её вина. Так-то она девка хорошая, хозяйственная, но нет у неё огня в глазах, революционной страсти и коммунистического задора… Не то что у Ленки… Впрочем это не её собачье дело. Баба не должна на мужика своего зубы скалить:

– Ты мне там заверни чего-нибудь… – смягчившись добавляю я, шлёпая её по упругой попке под цветастым ситцевым сарафаном, – опаздываю я.

Выдав ценные указания, выхожу в коридор, наклоняюсь чтобы надеть сапоги… но мне в нос, неожиданно и резко, бьёт едкий противный запах аммиака. Да ну нахер!

Ах, же ты гнида!

– Дашка! – ору в исступлении. – Где эта волосатая мразь!

– Что случилось? – Дашка выглядывая из кухни смотрит на меня перепуганными глазами, в её руках полотенце, которым она вытирает мокрые руки…

– Эта сука мне сапоги обоссала? Где он?

Глаза жены становятся ещё более напуганными:

– Лёша, Лёшенька, – кидается она ко мне, – я сейчас помою, ты только не злись…

– Я не буду злиться, – отодвигаю Дашку, и иду по дому хлопая дверями, – я вас предупреждал…

Дашка чует что я настроен серьёзно, пытается повиснуть у меня на руке, когда я, пойдя в кухню, наконец, обнаруживаю чёрную блохастую тварь довольно урчащую на подоконнике.

Но нашкодившего кошака это, конечно, уже не спасёт:

– Лёшенька, не надо… – кричит Дашка, – Лёша не трогай!

Но мои пальцы уже сжались на горле ничего не подозревающей твари. Кошак злобно орёт, пытаясь задними лапами расцарапать мою руку, но реакция у меня мгновенная и в следующую секунду кот отправляется в свободный полёт из открытого окна.

– Лёша… – большие голубые дашкины глаза подёргиваются влагой.

– Что? – её слёзы меня не трогают, они меня злят.

– Ну зачем ты так…

Чувствую, что глаза начинает застилать кровавая пелена… это не хорошо, пытаюсь взять себя в руки, но тыльная сторона ладони уже впечатывается в розовую девичью щёчку. Дашка отлетает в противоположный конец кухни, а в мою руку удобно ложится тяжёлый и холодный трофейный наган, я даже не замечаю как достал его…

– Сука! – ору вне себя от злости. – У меня двадцать выездов в сутки! Тридцать выездов в сутки! Ты, тварь, сидишь тут балдеешь, наслаждаешься победой советской власти! А ты знаешь что в каждом подъезде в каждом доме притаились какие-то суки?! Я себя не жалея кошу врагов по тылам, а ты тварь ещё меня бесишь!

Подлетаю к девушке, левой рукой хватаю её за волосы, вздёргивают их, заставляю её смотреть мне в глаза, а воронёный ствол нагана уже упирается в основание горла:

– Или ты тоже гнида контрреволюционная? – вопрос задан риторический, я и сам не знаю какой хочу получить ответ.

Но жена уже не плачет, хотя глаза до сих пор мокрые – она напугана.

Да, пожалуй я немного перегнул. Отпускаю её волосы, убираю наган в кобуру, на шее у Дашки остаётся маленькое красное пятнышко, там куда секунду назад упирался ствол пистолета – наверное будет синяк, да ещё на таком видном месте…

Рука непроизвольно тянется ещё раз ударить её по щеке, но в этот раз мне удаётся сдержаться:

– Сапоги помой… – командую я, устало опускаясь на стул, – дура.

Девушка подскакивает и спешит в коридор, через минуту до меня доносится шум льющейся в ванной воды.

Вот не сука ли? Не успокоится пока не доведёт!

Вон, в лампах электричество, в батареях тепло, вода из крана! Прямо фантастика! Чего ей, гниде белобрысой, ещё надо? А она-то кота притащит, то ребёнка захочет…Последнее время как с цепи сорвалась. Всё ей ни так, то слишком поздно пришёл, то слишком мало внимания уделил. Сидит паразитка на всём готовом и с жиру беситься.

Выхожу из дома. У подъезда уже ждёт чёрный воронок.

И врагов народа при виде этой машины рябчики с ананасами в горле застревают, но мне не привыкать, для меня это просто служебный транспорт.

Да, наверное я слегка погорячился. Ведь правда, чуть не пристрелил сучку… издержки производства. Трудно держать себя в руках, когда молодой советской республике каждый день грозят враги. Рука набита, глаз намётан. Приходится прилагать усилия даже не для того, чтобы убить кого-то, а чтобы этого не сделать. Ведь каждый день аресты и расстрелы, расстрелы и аресты… двадцать выездов в сутки, тридцать выездов в сутки… в каждом доме притаились какие-то суки-контрреволюционеры. Вот вроде он живёт рядом. Думаешь что нормальный человек, а потом хвать! А у него под матрасом газета правда, на которой товарищу Сталину рога пририсованы… Вот честное слово – сам видел. Это ж, б…, ничего святого нет у человека! Ну как такую падаль не расстрелять без суда и следствия?

А потом привыкаешь…

Ведь правда чуть на курок не нажал…

Я встряхнул головой отгоняя наваждение.

Ещё и Ирка…

Наверное поэтому меня так козявит.

Уже две недели как мы с Иркой Строевой не виделись – всё из-за её внезапной беременности. Она уверяла, что ребёнок от меня, да кто ей поверит? Там таких как я пол отдела побывало.

Ирка не в пример Дашке, девка заводная, весёлая.

Дашку ещё уламывать надо, а та сама на всё готова, только свисни: и спереди и сзади и по-французски… короче огонь-девка. От одних воспоминаний о ней сразу всё в боевую готовность приходит. Но, как оно обычно бывает, если девка такая горячая, то она со всеми горячая, её в стойле не удержишь, хоть стреляй.

В общем отправил её на аборт, и она до сих пор поправляется, говорит больно ей, ничего делать не может.

В отдел приехал только в четвёртом часу дня. Пока полистал текучку, пока подписи поставил на приговорах, там уже и дело к вечеру. Ну и по круговой: выезды, выезды, выезды. Так незаметно время снова склонилось заполночь.

Помню моя бабка, земля ей пухом, называла это время ведьминым часом: с полуночи и до трёх часов утра.

И как назло именно в это время выезд, да не абы куда. В этот раз наш клиент поп… не, я человек не суеверный. Однако вот в этот раз как чуял – не к добру это. Ноябрь, полночь, и выезд к священнику… Как-то вот сразу показалось что ничем хорошим дело не кончится… но делать нечего – работа. Надо так надо.

Короче прибыли на место. А там двор такой тесный, внутренний, как это бывает в бывших купеческих домах. Говорят тому попу ещё вывший владелец отвёл комнаты за какие-то там поповские заслуги. А новая власть так дело и оставила, когда хозяина в расход пустили.

И опять же странное дело, почти час ночи, а во дворе какие-то люди. Когда проезжали чуть давить не пришлось. Была у меня тогда ещё мысль, что нормальные люди в такое время и в таком месте не соберутся. Но как-то бдительность потерял, что ли, от недосыпу.

В общем волочим мы этого блядского попа со второго этажа. А он ещё тяжёлый зараза, жирный как боров…

Это всё Тихомиров виноват, поповский шакалёнок чего-то огрызнулся на тему «куда вы папку потащили?!», Тихомиров его ногой откинул подальше от двери, а поп на него сам кинулся. В общем приложил ему Тихомиров прикладом так, что тот с копыт и свалился.

Теперь тащим его по каменной лестнице в полной темнотище. А в квартире ещё жена с ублюдками осталась. У ворот толпа, так что сразу волочём тушу к чёрному ходу – я дверь заприметил сразу как входил.

С размаха пинаю ногой в дверь… что за чёрт? Чёрный ход заколочен!

Б…ть! Ну что поделаешь – уйдём через главный ход…

– Сторожи, – кидаю походя лейтеннту бросая тушу на пол, стволом нагана командую Тихомирову идти к двери, сам выхожу следом:

– Что там? – спрашиваю.

– Толпа, товарищ майор… – Тихомиров констатирует очевидное.

– Да откуда они взялись в три часа ночи? – снова риторический вопрос, что-то я сего прям как Чернышевский, ещё бы спросил у Тихомирова «что делать?»

– Да то ли жена попа, то ли кто-то из детей привёл…

Матерюсь про себя, уже в слух добавляю:

– Тихомиров вперёд! Разгони их там!

Тот выходит из подъезда и я слышу громкий командный голос:

– В чём дело, граждане? Даёшь проход! Работает ОГПУ!

В неверном свете тусклых окон и горящих фар воронка видно как люди потихоньку отходят назад.

Стволом пистолета показывают Тихомирову возвращаться к телу, а сам делаю шаг вперёд чтобы оценить обстановку и вдруг…

Яркая вспышка и сопровождающий её дикий вопль. Лишь когда душераздирающий крик долетает до ушей понимаю что это ору я сам. Что-то горит внутри, одно ухо не слышит потому что я скребу им холодный пол пытаясь сбить пламя. Пытаюсь нащупать затвор – что за чёрт, наган ведь только что был в руке! – вполне возможно он ещё там, вот только руку я чувствую, зато очень хорошо чувствую металлическую шрапнель застрявшую в брюхе.

Тихомиров кидается ко мне, зажимает рану, орёт:

– Терпи! – и бежит к выходу.

Два выстрела, детский крик который сразу же захлёбывается предсмертным хрипом.

Смотрю вперёд и на мгновение пересекаюсь глазами с падающим на землю ребёнком… это же тот самый поповский сын!

Неужели это мелкий гадёшь, рванул взрыв пакет? Не могу поверить, бред – парню семь лет! Да и откуда у него…

Чьи-то руки подхватывают меня за подмышки, чувствую как по бедру разливается ощущение густой горячей жидкости – кровь течёт в штанину, и видимо крови очень много.

Тихомиров пускает пулю в затылок всё ещё валяющемуся у чёрного хода попу – не до него сейчас.

– Наложите шину! – орёт кто-то.

Но лейтенант на которого я оставлял стреноженного попа уже смотрит мимо меня, как будто я просто предмет мебели. Видимо дело совсем плохо – сам я шевелиться не могу, пытаюсь поймать взгляд лейтенанта, но он отводит глаза.

Понимаю, что шину наложить некуда – ранение в живот, кровь хлещет из рваных ран на пузе, мгновенно пропитывая бушлат которым лейтенант пытается её остановить.

Как доехали уже не помню, пришёл в себя на кушетке, когда за окном уже забрезжил рассвет – тело перемотано бинтами: обе ноги переломаны, правая рука тоже. Сломанные рёбра давят на лёгкие, давлюсь собственной кровью. На фоне переломов боли от ожогов почти не чувствую… да вообще боли почти не чувствую. У меня самого так ещё не было, но говорят это очень плохой знак: если боль уходит, значит у организма пропадает надежда выкарабкаться…

Краем уха слышу голоса:

– Начальник особо приехал, спрашивает что случилось?

– Да какая теперь разница…

– А этот, жив?

«Этот», по фамилии меня не знают что ли? Или это не обо мне?

– По-моему помер…

Пытаюсь сказать что жив, но из груди вырывается лишь невнятный хрип.

– Да, не. Вроде ещё жив…

Значит точно обо мне.

Тут голоса смолкают и я даже не ухом, а каким-то внутренним чувством ощущаю что оба говорящих сделали по стойке «смирно».

Мимо меня вихрем проносится человек, в погонах полковника, хотя ещё довольно молодой. Силуэт и манеры полковника смутно знакомы – я точно его знаю, но не имени ни фамилии вспомнить не смог.

– Товарищ полковник! Разрешите доложить! – голос Тихомирова кратко пересказывает события этой ночи.

– Пошли все нахер! – это уже голос полковника, – и ты, ты тоже пошёл вон…

По всей видимости это он Тихомирову, которого я не вижу – только слышу.

– Но…

– Никаких но, не можете человека заштопать, – сокрушается полковник, – толку от вас…

Надо мной нависает строгое крепкое моложавое лицо:

– Не ссы парень! Всё нормально! – полковник почему-то улыбается. – Вылечим тебя, не робей, нахер! Ты гордость ОГПУ! Служба не может разбрасываться такими кадрами. У нас есть секретный проект, лучшие умы союза сейчас занимаются нашими кадрами… долго объяснять не буду, сам понимаешь, время не ждёт, но мы тебя заморозим и попадёшь в две тысячи пятнадцатый год. Размораживать туши мы пока не умеем, но в будущем научимся, это точно – денег на проект не жалеем! Медицина к тому времени будет лучше чем в буржуйской америке, лазерная хирургия электронная диагностика, сошьем тебе кости будешь лучше чем Ленин на площади! В общем времени нет, поехали, не бзди, органы госбезопасности сумеют бойца спасти!

Видимо у меня совсем едет крыша, потому что мне кажется будто полковник говорит стихами. Наверное всё, скорее всего это уже предсмертные галлюцинации…

Сознание медленно уплывает от меня, лицо полковника исчезает и вместо него перед глазами появляется портрет Ягоды.

Дальше почти ничего не помню. В гроб ложили когда я был уже почти без сознания. Помню только фурашку всё никак не могли запихать под голову, она так и осталась где-то снаружи.

Прощай товарищ Сталин, прощай товарищ Ягода! Хороший ты человек, а я так тебя подвёл! Гадёныша семилетнего проглядел – позор… нахер спасать такого…

Это мои последние мысли, дальше меня сковывает холод и проваливаюсь в блаженную всепоглощающую тьму.

***

Очнулся в белоснежной палате.

«Точно в раю» – мелькнула в голове крамольная мысль.

Никогда не был религиозен, но тут сравнение напрашивалось само собой: белые простыни, белые стены, белые шторы на белоснежных окнах и льющийся с потолка белый яркий свет, какого я никогда прежде не видывал.

В довершение белые халаты в которых врачи были похожи на ангелов…

Рядом со мной светился разноцветными огнями какой-то медицинский прибор издававший забавные писки в такт ударам сердца.

Неужели получилось? Если честно, до последней минуты казалось что полковник просто успокаивал меня перед смертью, ан нет – по всему выходило что я и правда попал в будущее. Как он там говорил? Две тысячи пятнадцатый год?

Руку я теперь чувствовал, хотя из-за гипса не мог ей пошевелить, да и сломанные рёбра не рвали в кровь лёгкие – дышать было легко, даже несмотря на замотанную бинтами грудь.

Три раза в день приходила симпатичная молоденькая медсестра и кормила меня с ложечки. Я очень хотел хлопнуть её по заднице, но правая рука была забинтована, а левой до её жопы я не доставал, т.к. половина туловища и обе ноги также были завёрнуты в бинты.

Первые два дня я практически ел и спал – может быть меня напичкали каким-то обезболивающими, а может просто сказалась длительная заморозка или сложная операция, но по настоящему я стал что-то соображать лишь на третий день, когда меня перевели из реанимации в обычную палату.

Как я понял по ощущениям и наложенным гибсам, сломана была только правая нога… как и правая рука – видимо эта сторона тела приняла на себя всю мощность взрыва – хорошо что я был по зимней форме, и бушлат поглотил значительную часть взрывной волны. Произошло бы такое на месяц раньше, когда отдел еще не перешёл на зимнюю форму одежды, меня, скорее всего, не собрали бы и хирурги будущего…

Первым делом, оставшись наедине я попытался встать. Меня сильно напрягало ходить в судно даже по малой нужде… конечно было приятно, когда симпатичная медсестра направляла меня куда положено, но… я же всё-таки мужик. как-то это не дело. Баба должна эту штуку трогать всё-таки в других обстоятельствах и с другой целью.

Я повернулся свесил ноги с кровати, оперся левой рукой на подлокотник… и меня тут же прошиб холодный пот. Я одёрнул руку как от раскалённого железа и внимательно всмотрелся в символ вызывавший во мне самые неприятные ассоциации – сомнений не было, на стойках подголовника кровати красовались вензеля с имперскими двухголовыми орлами.

Я непроизвольно взглотнул… а туда ли я попал?

На счёт будущего сомнений нет – наверняка в моём родном 1934м году даже у немцев или американцев не было такой техники… но… имперские гербы? Может что-то трафейное? Но тогда как же год?

Моя решимость подняться и осмотреть помещение стала ещё сильнее. Я даже забыл, что изначально собирался в туалет. Встал, придерживаясь рукой за двухголового пернатого уродца – сломанная нога отозвалась резкой болью – ну да это ничего, это я потерплю… если я попал в плен, мне и не такое придётся вытерпеть… Сейчас подлечат, подкормят, а потом и пытать начнут? Понятно что мёртвый я им ничего не скажу… хотя, что я мог сказать врагам советской власти в 2015м году?

В несколько осторожных шагов я добрался до белоснежной входной двери дёрнул за ручку – заперто! Меня бросило в жар, спина мгновенно намокла, на лбу выступила испарина… неужели правда, плен?!

Острожно дёрнул ручку ещё пару раз – шатается… круглая ручка, шатается… где-то я такое видел…Я опёрся загибсованной стороной о дверной косяк, а левой рукой, очень медленно попытался повернуть ручку сначала по часовой стрелке, а потом против часовой – точно! Это задвижка в ручке! Видел такое у одного недобитого буржуя! …ну на тот момент недобитого, теперь-то уже всё… я непроизвольно улыбнулся про себя приятным воспоминаниям.

Вывернутая до упора ручка поддалась, и дверь бесшумно отворилась наружу.

Нет, не заперто.

Это ещё не означает, что я не пленник, но уже позволяет мне осмотреться.

Одним глазом я выглянул в коридор, потом извернувшись выглянул из-за двери в другую сторону – всё чисто, никого нет, в боксе стерильная чистота и полная тишина… Впрочем не совсем, снизу раздавались едва слышные голоса, но разобрать что говорят было невозможно.

Морщась от боли вытащил своё тело за дверь и, опираясь загибсованной рукой на стену и стараясь при этом не наступать на загибсованную ногу медленно потащился по коридору. Через несколько метров коридор расширился, уйдя влево глубокой широкой нишей: я сразу же заметил небольшой стеклянный столик с раскиданными по нему цветными брошюрами и пару уютных мягких кресел, поднял глаза на стену за ними… и меня снова бросило в холодный пот: имперский орёл под потолком, и огромный, во всех подробностях, с царским гербом, с копьеносцем пронзающим змея… а рядом – Семёновский триколор! С другой стороны ещё один флаг, но мне он не знаком какие-то красно-синими волнами на белом фоне, с гербом на котором изображён ключ и якорь… не Семёновцы… Колчаковцы?

Я почувствовал, как из подмышек под гибс потекла предательская струйка пота. Неужели я всё-таки в плену? Бежать? Но куда? И как? …в таком-то состоянии?

Беспомощно оглядев своё стянутое бинтами тело, я оценил свои шансы на побег как весьма и весьма скромные… Бежать не вариант, догонят и убьют – это в лучшем случае, а то запытают так, что сам будешь умолять о смерти… у меня на допросах умоляли, и ещё как!

Так… мозг лихорадочно соображал прогоняя бесчисленное количество вариантов действий за считанные секунды: палата не заперта, они либо не знают кто я, либо не видят во мне угрозы. Если не заперта сейчас, вряд ли её запрут в скором будущем. Значит надо отлежаться, хоть немного прийти в себя. Позволить костям срастись – в гипсе я не убегу. Для ускорения заживления больше есть и тренироваться. Считать дни – через две недели кости начнут срастаться, какой сейчас день? Будем считать, что третий. Быстрее чем через две недели гипс не снимут, а значит в другое место не переведут и режим не сменят. Значит можно попробовать сбежать через 10 дней – это рискованно, очень рискованно, но всё же будет намного проще, чем сейчас, а пока в палату! Срочно в палату, пока они не заметили, что я всё понял!

Я дёрнулся было в обратную сторону, как моё внимание привлёк портрет на стене – под гербом, между флагами: мужчина, лет пятидесяти, военная выправка, уверенный взгляд… что-то в этом мужике было смутно знакомое…

Память на лица у меня была отменная – годы работы в ОГПУ выработали соответствующий навык. Этого мужчину я видел, видел в прошлом – в своём времени… но он был одет иначе: здесь на нём пиджак из лоснящегося материала… а там… выправка… ему бы пошла военная форма… военная форма… я видел его в военной форме…

Полковник!

От шока я даже забыл про боль, и не опираясь на стену сделал два шага к портрету наступив прямо на загибсованную ногу. Так и есть! Это он! Полковник! Тот кто отправил меня сюда! Но как такое возможно?

Голоса стали ближе.

Я рванул в палату не обращая внимания на боль и захлопнул дверь в ту же секунду, как в коридоре показались люди.

Опёрся тяжело дыша на дверной косяк.

Да, я собирался в туалет… если заметили, скажу что перепутал двери – туалет в палате есть, вот она дверь в закутке направо. Дёрнул ручку – всё верно, туалет, тоже весь белоснежный, кафель, умывальник… умывальник правда странный – вместо вентилей на нём только одна ручка сверху, как на уличной колонке, но это не суть.

Рванул к толчку – как раз вовремя, дверь в палату отворилась и я услышал шаги заходящего внутрь человека.

Человек замер, очевидно исча меня глазами. Впрочем моё местоположение было понятно по звуку льющейся в фаянс струи…

– Уже ходите? – раздался командный голос. – Ну это вы зря, вам бы лежать…

– А в сортир как же? – пытаясь не дрожать голосом крикнул я из уборной.

– А у вас там над кроватью кнопка вызова медсестры… – голос был смутно знаком, где-то я его уже слышал…

И тут меня пронзила неожиданная догадка – может быть я брежу? Может я умер или умираю и всё это мне видится? Потому и лица и голоса кажутся знакомыми? …или у меня просто душевное расстройство, из-за разморозки... а то и вообще, вместо…

– Да неудобно как-то… – проговорил я выходя, и пытаясь упрятать своё хозяйство обратно под бинты, – всё-таки баба…

Управившись я поднял глаза за стоявшего на пороге человека и буквально обмер на месте.

– Ну здравствуй! – проговорил полковник протягивая мне руку для рукопожатия и широко улыбаясь. – Я же говорил тебе: органы госбезопасности сумеют бойца спасти!

***

Я сидел на кровати, и до сих пор не мог поверить своим глазам:

– Товарищ Полковник?

Как такое возможно? Передо мной стоял тот самый человек с портрета, и теперь уже было понятно, что это не совпадение не наследственное сходство. Мы чекисты, мы умеем подмечать детали: мимика, жесты, походка. Нет, это не совпадение, не бред и не двойник – передо мной был тот самый человек, который 80 лет назад уложил меня в ледяной гроб, чтобы разбудить в будущем.

– Как себя чувствуешь, боец?

Полковник улыбнулся присаживаясь на край кровати.

– Но как… вы… здесь…? – я всё никак не мог собраться с мыслями.

– Очень долгая история, боец… – Полковник поморщился, – наши приемники сильно облажались, – добавил он, махнул головой в сторону вензелей с царскими орлами, – пропустили контрреволюционную гадину прямо в сердце Союза… в общем у нас тут случилась самая настоящая контр-революция, но ты не бзди, – успокоил он меня, хлопнув ладонью по загипсованному плечу, – сейчас ситуация уже постепенно приходит в норму…

– Где я нахожусь? – задал я вопрос не в попад, хотя, конечно, спросить стоило о чём-то более важном.

– Это секретный госпиталь ФСБ, – ответил полковник.

– Это что? – слово или аббревиатура было мне совершенно незнакомо.

– Это так сейчас называется КГБ.

– …? – я пытался задать ещё какой-то вопрос, но в итоге у меня получилось лишь изобразить заинтересованный взгляд.

Впрочем мой собеседник понял всё без слов – школа!

– Ах да, – Полковник хлопнул себя по коленям, – ты же не знаешь: ОГПУ переименовали в НКВД, потом в КГБ… в общем много очень многое изменилось с тех пор… – тяжело вздохнув проговорил полковник и начал долгий и леденящий кровь рассказ о героической и страшной поре, которую я проспал в ледяном гробу.

Я слушал страшный рассказ полковника о ползучей контрреволюции, падении моей Великой Родины и её героическом возрождении, и во мне поднималась жгучая ненависть к Врагам Отчества. Я чувствовал, как глаза мои застилает кровавая пелена, а сломанная рука вне моей воли потянулась к бедру, где обычно весел трофейный наган:

– Как ты понимаешь, – продолжал он, – наша ошибка была в том, что мы расстреляли слишком мало людей, и самое главное не всегда тех, кого было нужно. Но теперь нам будет проще, в стране почти двадцать лет царил полный разгул гласности и демократии – теперь мы точно знаем кто и что думает и уж в этот-то раз не ошибёмся! – Он погрозил кулаком куда-то в воздух и добавил. – Нам быстро удалось восстановить контроль над Белоруссией. Перед распадам СССР там оставались лучшие советские кадры, она вообще была опорным регионом по подготовке кадров Комитета Государственной Безопасности – так будет называться ОГПУ с 1954 года, после смерти товарища Сталина, – полковник смахнул скупую мужскую слезу, – но с Россией всё сложнее… впрочем мы делаем большие успехи, и думаю час реванша над контрами уже близок. В нашем распоряжении появились новые инструменты слежки за мыслями граждан, которые, к тому же совсем отвыкли их скрывать и охотно делятся своими убеждениями в социальных сетях…

– Где? – не понял я.

– Не важно, – махнул рукой Полковник, – пройдёшь короткие курсы переподготовки и всё поймёшь… как ты понимаешь самый страшный враг он не снаружи, он внутри: буржуи, нэпманы, вонючие интеллигенты засели по тылам и мешают нам… подбивают народ на антиправительственные выступления. С ними надо бороться, бороться беспощадно, как ты умеешь.

Мы ещё долго говорили о Родине, о Долге перед отечеством и ужасах контрреволюции… Да, многое изменилось в этом мире за 81 год. Но наша работа останется неизменной!

***

В общем теперь я снова в своём родном кабинете на Лубянке, правда красный флаг сменил трёхцветный, а герб Союза – воскресшая двухголовая курица, но работа та же. И это, конечно, очень мне нравится.

Я, кстати, прикатал таки тут симпатичную медсестру, что кормила меня с ложечки и подносила мне судно, пока я очухивался после операции и разморозки. Теперь она живёт у меня, в шикарной двухуровневой квартире о которой и мечтать не могли чекисты тридцатых.

Всё-таки это Полковник правильно придумал – не выкорчёвывать нэпманов сразу и под чистую, как после смерти дедушки Ленина, а дать им поднагулять жирок, отрастить шерсть, которую можно будет периодически стричь.

Но всё же, чтобы они много о себе не думали, иногда буржуев необходимо не только подстригать, но и пускать на мясо…

В общем теперь в России всё хорошо, и с каждым днём становится ещё лучше. У меня тоже всё как раньше: двадцать выездов в сутки, тридцать выездов в сутки!

И опять в каждом доме притаились какие-то суки…

Одно меня немного огорчает – уж очень разошли в последнее время попы… как вы понимаете к попам у меня особенный пиетет после того случая. Но я не отчаиваюсь, в Сибири начато строительство сотни новых лагерей на тысячи мест каждый, да и наших размораживают с каждым годом всё больше и больше…

Так что лиха беда начало – вот сейчас вернём на прежнее место Железного Феликса, а там можно будет и попами заняться…

ДВР 2021г.