Шакал и мальчик

Шакал и мальчик

Сейчас

Шакал недовольно смотрит на меня. Он всегда смотрит недовольно, когда я неожиданно исчезаю, а затем снова появляюсь. Его можно понять, кому такое понравится? Но он же с самого начала знает, что нас ждет, почему же каждый раз злится?

– Опять мамочка?

Во мне медленно закипает гнев. В конце концов, я ведь и сам был не рад, когда меня отрывали. Но разве мог я что-то с этим поделать? Мы сердито буравим друг друга взглядами, пока не пищит печка. Я тут же отвлекаюсь, хватаю термостойкие перчатки и вытаскиваю противень. Деталь светится приятным красным светом, как ей и полагается.

– Видишь, – бросаю я через плечо, – скоро поставим тебе новые руки.

И тогда Шакал наконец мне улыбается, обнажая мелкие острые белые зубы.

Тогда

Впервые я отправился в путешествие, когда мне исполнилось шесть лет.

Я не был активным мальчиком, как мой брат. Зато мы оба очень любили книги. И хотя я предпочитал их играм на улице, родители всегда знали, что для меня лучше, поэтому я неизменно становился участником футбольных баталий и бесконечных волейбольных партий.

Папа не ждал от нас много, все-таки нам обоим еще не было и десяти, но он снова и снова терпеливо рассказывал, как правильно держать мяч, какие удары делать, чтобы мяч летел именно туда, куда нужно. Рассказывал про техники бега, как правильно ставить ноги, если нужно сделать выпад в сторону мяча.

Мама просто включала кино о космосе и приносила новую книгу после каждой прочитанной. Поэтому меня отдали в школу в шесть лет. Я был очень хорошо развит для своего возраста.

И каким же разочарованием для меня стал первый день в ней!

Еще тридцать первого августа Даня свесился со второго яруса кровати и предупредил меня:

– Они там все тупые. Если будешь пытаться им что-то доказать, тебя съедят массой.

Несмотря на наши детские драки, Даня никогда не подводил меня, и я равнялся на него. Все-таки старший брат. Поэтому я тут же представил себя вирусом, на который набрасываются иммунные клетки и уничтожают его до того, как он разрушил их самих. Разница в три года обеспечила Дане больший жизненный опыт, поэтому я к нему прислушался, но с осторожностью, давая себе возможность самому сделать выводы.

Даня был прав, они все были тупыми. Даже те два урока, которые у нас были первого сентября, где нам просто рассказывали правила поведения и как будут проходить все прочие уроки, эти дети не могли спокойно высидеть. Кому-то обязательно нужно было в туалет, кто-то что-то чирикал в только полученных учебниках, кто-то просто разговаривал, перебивая учителя. Они были настолько тупыми, что не могли посидеть даже сорок минут спокойно!

Второй день оказался не лучше. Мне совершенно нечего было делать в первом классе, а впереди меня ждало еще девять месяцев в этом аду. Судя по виду учительницы, она ощущала себя точно также, только силы воли у нее было побольше, чем у меня.

Когда днем мама пришла забирать меня из школы я слезно ее попросил:

– Можно мне учиться на дому?

Мама тяжело вздохнула и покачала головой:

– Милый, тебе нужно научиться находиться в обществе.

– Но они все тупые, – заныл я, и вообще-то был абсолютно прав.

Но мама сильнее сжала мою ладонь и строго посмотрела на меня.

– Даже если они кажутся тебе такими, быть высокомерным по отношению к ним плохо. Мы живем в обществе, тебе нужно научиться общаться со всеми людьми, которые нас окружают.

Мама была права, я знал, что мама была права, но слезы вскипели на глазах и я всю дорогу домой шмыгал носом.

К сожалению, это увидел один из тех глупых и жестоких типов, что учились вместе со мной, и на следующий день началась травля. В тот момент я порадовался двум вещам: первая - папа научил меня быстро бегать, вторая - Даня научил меня отбиваться в драке. Все-таки наша детская возня принесла пользу.

Так что меня отправили к завучу. Меня и еще трех детей, которые подумали, что втроем то они точно справятся с тихим домашним мальчишкой, как я.

Прилетели разгневанные родители. Я впервые увидел, как моя мама мечет гром и молнии. Досталось абсолютно всем: и другим родителям, и их детям, и мне. Даже завуч сидела слегка пришибленная.

Мама пообещала: если появится хотя бы один знак, что в шоке процветает буллинг, она устроит веселую жизнь каждому, натравит КДН, закидает не только местный отдел образования, но и региональный жалобами, а сына – меня – отдаст на бокс и разрешит бить всех, кто меня или любого другого слабака достает. Моя мама была жуткой и восхитительной в своем гневе – настоящая древняя богиня.

На бокс я не хотел.

Тупые дети и их тупые родители обозлились, но испугались.

Их пакости были мелкими, кусачими. Я не встроился в ДНК, подобно древним вирусам, я был вирусом простого герпеса. Иммунитет иногда про меня забывал, но стоило хоть немного проявиться, тут же атаковал, пусть и не имел возможности уничтожить меня до конца.

После одного особенно изнурительного дня, когда я прикладывал все возможные усилия, чтобы игнорировать тупых людей и при этом не сильно умирать от скуки, я от всей души жалел, что вообще здесь. Мы жили в небольшом военном городе и не имели возможности перебраться в город покрупнее, чтобы я хотя бы попытался оказать в подходящей мне среде. Я ложился спать в слезах, но заплакал только после того, как мама поцеловала нас на ночь, и старался делать это так тихо, чтобы Даня не услышал.

Я мог бы стать популярным, точно мог – мы с братом были чудом удачно подобранной пары родителей. Мы получили и интеллект, и отличные физические данные. Но я так сильно не хотел быть среди них, разговаривать на идиотские темы, собирать наклейки или играть в игры на телефоне, делать вид, что я взрослее, чем я есть, извергая изо рта взрослые ругательства, и соперничать за внимание окружающих людей...

Я уснул уже к полуночи, хотя знал, что семи часов сна слишком мало для моего возраста и утром я встану вялым и усталым.

Просто не получилось уснуть раньше.

Я спал.

Я знал, что я сплю.

Но это не походило на осознанный сон. Это было что-то совсем другое.

Из космической темноты на меня смотрели звезды, крутились ледяные осколки, отбрасывая искры пойманных фотонов. Я пару раз поморгал, пытаясь понять, где же нахожусь.

Вокруг тоже было темно, кроме огромного окна, в которое виднелся космос. Откуда-то мне было известно – стоит протянуть руку, вокруг вспыхнет свет. Я так и сделал, и получил ожидаемый результат – просторную комнату с мягкими диванчиками осветили лампы дневного света. В неожиданных местах комнаты стояли горшки с цветами: по углам, на подлокотниках диванов, на журнальном столике, повсюду!

Еще во мне появилась уверенность, что это консервная банка – крутящаяся металлическая станция в облаке Оорта – а если я двинусь по коридору направо, то дойду до кухни и смогу раздобыть там сладенький чур-чаки.

– Ну привет!

Я резко обернулся на голос, и мягкая гравитация в 0.8g приподняла меня над полом.

– Привет, – отозвался я.

На меня смотрел, посверкивая желтыми глазами и белыми клыками, инопланетянин.

Сейчас

Операция предстоит не самая приятная. Первые импланты уже давно свое отжили, хотя по заявлениям производителя должны были пережить хозяина. Я готовлюсь к тому, что мне третий раз в жизни придется использовать медицинский модуль в режиме ручной настройки и на этот раз не для себя. Инструменты местной ИИ не умеют управлять модулем, если тело не человеческое, что всегда наталкивает меня на мысль: создатели этой станции – люди.

А я еще не овладел в достаточной мере всеми местными приблудами, чтобы собрать достаточные данные по Шакалу. Знаю, знаю, давно нужно было это сделать, но у меня просто не было времени!

Поймите, если все ваше время занято тем, что ты организовываешь защиту облака Оорта от вторжения микро-черных дыр или приближения раскаленных пульсаров – да даже крупные осколки протопланет представляют опасность для Солнечной системы! – то у тебя почти не будет возможности нормально изучить все, что лежит под носом. Особенно если площадь «под носом» - пара десятков квадратных километров.

Я уже почти девять лет провожу здесь каждую ночь, но еще ни разу не добрался до блока с инструментами терраформирования. И есть еще загадочное крыло номер семь, где наверняка игрушки интереснее, чем в основном корпусе и открытых крыльях.

Шакал рычит, когда я неумело по инструкции тыкаю ему иголку в лапу. Инструкции тоже про людей, но кровеносная система у нас очень похожа (я надеюсь), поэтому хоть что-то должно получиться.

В тонкую трубку течет густая кровь. Она такого же цвета, как и моя, только гуще.

Может, Шакал пьет меньше воды, чем ему нужно?

Конечно, эта база ужасно несправедливо устроена. Я здесь провожу треть своего дня, Шакал – все время и еще какую-то часть жил тут в одиночестве. Почему здесь нет инструкции, как помочь моему инопланетянину?

Небольшую часть крови помещаю в пробирку рядом с микроскопом, ватным тампоном намазываю жидкость на стекло. Все остальное запихиваю в центрифугу, пусть научные машинки сами поразбираются немного. Полученные с микроскопа снимки направляю в компьютер. Мой ии-агент тут же начинает разбирать картинку на составляющие, через пару минут я получу поверхностный анализ. А пока наука сама себя делает, я подкатываюсь на кресле к Шакалу. Его верхние лапы лежат на хромированном столе. Я надеваю увеличительное стекло и приглядываюсь к воспалившимся ранам на запястьях.

Металл был прикреплен винтами к костям, но либо кости разрушились со временем от возраста, либо наша с Шакалом работа наконец стала его убивать. Шакал никогда не рассказывал, сколько он уже на этой станции, наверняка в его контракте был пункт о дополнительных выплатах за вредность.

Я осторожно подцепляю скальпелем край воспаленной кожи. Шакал щелкает возле моего уха зубами.

– Я не могу дать тебе анальгетики, – со вздохом говорю я, откладывая инструмент в сторону, – я понятия не имею, как это может на тебе сказаться. Что будем делать?

Пищит центрифуга – кровь Шакала разложена на составляющие, так что я откатываюсь обратно к рабочему столу, стараясь не смотреть на расстроенную морду друга. Мы оба понимаем: если не найдем решения, Шакал умрет. Пересадка имплантов без должного понимания работы тела Шакала безрассудна. Опасна.

Я не хочу потерять своего инопланетянина.

Тогда

Тем первым утром я не проснулся сам. Мама трясла меня за плечо, а рядом стоял встревоженный Даня. Он облегченно выдохнул, едва я разлепил глаза и что-то пробурчал, а потом отправился делать зарядку.

– Милый, во сколько ты уснул?

– Поздно, – пробормотал я.

Космическая станция, инопланетянин, так похожий на земного шакала, светящиеся предупреждения на экране – все это казалось куда реалистичнее, чем то, что меня окружало сейчас.

Мама потрогала мой лоб, прощупывая температуру, но я знал, что абсолютно здоров, просто спал меньше семи часов, поэтому совершенно не выспался. Постепенно мир проступал явственней, но я засомневался, что можно считать настоящей реальностью, если там я ощущал жизнь также сильно, как здесь?

Школьный день прошел как во сне. Я даже не стал огрызаться на подножку в столовой от одного из тупиц. Пусть балуется, это все не важно, важно, что там.

Почти на месяц я стал сомнамбулой, игнорировал одноклассников, механически делал домашнюю работу, на тренировках едва-едва шевелился. Мама забила тревогу. Но проблема была не в том, что я плохо спал, я просто никак не мог вечером улечься: меня накрывало возбуждение, радостное предвкушение и волнение, из-за чего мое отбытие туда и сон здесь откладывались. Я ждал каждой ночи, и каждый раз не мог нормально уснуть.

Уморительно.

В итоге, мама отвела меня к детскому психологу, та направила к педиатру и детскому неврологу. Мне назначили препараты для сна. Как послушный мальчик, я начал их принимать, но они что-то сделали со мной. В первый же день приема, во сне я не отправился на станцию, остался на этой дурацкой Земле. Да, я выспался, но оно того не стоило.

Неделю я принимал маленький белые таблеточки, и неделю меня не было там.

Я был ребенком, поэтому закатил истерику. Плакал и топал ногами, во мне загорелось такое отчаянное страдание, что слезы текли и текли, а сопли длинными нитками стекали по подбородку прямо на футболку. Папа предложил поставить меня под холодный душ, чтобы сбить истерику. Мама крепко меня обнимала, но в итоге согласилась.

Они меня любили очень сильно, а еще они неплохо разбирались, как работает тело и психика.

Ледяная вода пробиралась холодными ручьями прямо под одежду и вскоре слезы сменились всхлипами. В тот момент мама вытащила меня из ванной, крепко закутала в полотенце и прижала к себе. Папа спокойно стоял рядом с чашкой молочного какао.

– Я не хочу пить эти дурацкие лекарства, – всхлипывая, признался я.

– Хорошо, – проговорила мама, – Но ты плохо спишь, с этим надо что-то делать.

– Я буду хорошо спать.

Мама уложила меня и сидела рядом со мной, пока я не уснул. Случилось это намного раньше, чем прежде.

Шакал был рад меня видеть, хоть и строил из себя сердитого буку.

Эту его черту я уже выяснил.

Сейчас

Центрифуга показывает, что кровь Шакала, это... Кровь шакала.

Ну да, конечно, если тут все заточено под один земной вид, почему другой будет не земной?

Стыдно признаться, но я разочарован. Мне хотелось думать, что мы на этой станции сидим как представители разных планет. Что Шакал настоящий инопланетянин, а он просто представитель семейства псовых.

Конечно, анатомия у него изменена, хотя, возможно, и не так сильно, как я себе это представлял. К счастью, ии в курсе про дозировку анальгетиков для подобных животных, с поправкой на размеры Шакала. Вместе с моей умной машинкой мы делаем еще больше науки. Я прорабатываю план и раздумываю над тем, каким образом построить нормальную модель кистей Шакала, как они есть сейчас, чтобы можно было научить робо-руки провести операцию моему другу.

– Да отрежь их и все, – предлагает Шакал.

Представляю, как он измучился, если ампутация обеих лап ему кажется предпочтительной.

– Нет, – возражаю я, – мы попробуем с этим разобраться иначе. Потерпишь?

На мохнатой морде проступает страдание, но в итоге он соглашается.

Помыв руки и натянув перчатки, я ввожу местную анестезию. Дыхание Шакала становится тише. Ух, а я и не замечал, насколько оно тяжелое до тех пор, пока не стало лучше. Скальпель мягко скользит по самым воспаленным тканям рядом с железками. Я отодвигаю рассеченные кожу и мышцы, делаю аккуратные надрезы, пока скальпель не утыкается в металлическое основание протезов. Я облегченно выдыханию – сосуды не задеты.

Тогда

Конечно, мама и все окружающие достаточно скоро заметили, что я витаю в облаках. Если бы они знали, что я летаю каждую ночь в облаке Оорты, они, наверное, совсем с ума сошли.

Оценки мои не ухудшились – как вообще могут быть плохие оценки в первом классе, если мы с мамой занимались прописями с трех лет? А суммировать однозначные числа может любой дурак (ну кроме тех, что учились вместе со мной). Я даже продолжил тренироваться, позиция защитника мне давалась лучше всего. Просто мысленно я был совсем не на Земле. В голове я пытался понять, как работает новая штука, которую мне показывает Шакал. Прокручивал его объяснения, мысленно примерял ее к использованию в условиях не нулевой атмосферы.

Мама решила, что у меня кризис семилетки, и у меня активировался РАС или чего еще похуже. Тем более, что по утрам сам я не стремился просыпаться, если только меня не потрясти.

Дурацкие семилетки! Из-за них мне пришлось терпеть целый месяц походов к психологу, сдачу миллиона тестов и даже поездку в областной центр. К счастью, поездка позволила мне узнать, что даже короткий дневной сон все равно отправляет меня на станцию и это дурная история – прийти в себя быстро невозможно, а в машине долго не поразлеживаешься.

Человек в белом халате вызвал у меня неожиданный приступ робости и восхищения. Это был крупный, но не толстый мужчина в возрасте с седой бородкой и пронзительным взглядом из-под очков без оправы. Таким я представлял себе Дамблдора, если бы он отстриг бороду до двух сантиметров и решил нарастить мышцы.

Это был не просто врач, это был профессор.

– Ну, что тут у нас, молодой человек? – он обращался ко мне и моментально завоевал мое полное расположение. Но рассказывать ему во всех подробностях ситуацию я не решился.

К несчастью, если тебе только-только исполнилось семь лет, твоя мама имеет полное право рассказать все за тебя и даже показать твои рисунки с заметками, которые, как ты думал, никто на свете не найдет.

Очень досадно!

Профессор послушал внимательно маму, обратил внимание на рисунки, а затем снова заговорил со мной:

– Это очень интересные вещи. Ты любишь научную фантастику?

Еще бы эти вещи были не интересные! На рисунке я схематично изобразил скребок с фиксатором, чтобы брать пробы с ледяных осколков. Я еще его не использовал, но Шакал показывал, как с его помощью можно проверять, не грозит ли нам бомбардировка очередной волной крупных астероидов. Перед ними всегда появлялось небольшое запыление на местных ледышках.

– Это какое-то оружие?

Я тяжело вздохнул. Нужно было признаваться.

– Нет. Кому вообще нужно оружие в космосе? Это чтобы брать пробы на мелких объектах.

В глазах профессора блеснуло удовольствие, смешанное с удивлением.

– Ты сам его придумал?

– Нет. Такой есть на станции.

– МКС?

Я задумался. Станция находилась в облаке Оорта, и едва ли ее запустили с Земли, но откуда она? Этим вопросом я потом задавался еще очень долго. К сожалению, ответа не было, если только он не хранится в седьмом крыле. В тот момент я не знал даже про седьмое крыло.

– Нет, – снова ответил я.

Профессор попросил маму выйти из кабинета и завел со мной спокойный обстоятельный разговор про станцию, космос, научные штуки там. Я сам не заметил, как проговорился про Шакала. Здесь, кажется, профессор, наконец, успокоился. Выдуманные друзья – что может быть проще?

Мы задержались на весь день. Мне снова пришлось прийти тесты, поотвечать на глупые вопросы студентов, которые отличались от моих одноклассников только возрастом, сделать ЭЭГ и даже полежать в аппарате МРТ. Вот это было круто!

Ночевать остановились в отеле и это мне тоже понравилось, особенно завтрак, где можно было выбрать все, что захочется. Дома, как и на станции, я всегда ел только то, что мне давали. Мама в ответ на мое восхищение и вопрос, почему мы не можем делать дома, ответила достаточно сухо:

– Когда будешь готовить завтраки на четверых, тогда и обсудим.

Справедливое замечание.

После обеда мы снова поехали к профессору, и меня попросили подождать в коридоре под присмотром незадачливой студентки, пока мама разговаривала с моим кумиром. Они вышли вместе, и профессор поздоровался со мной за руку, будто мне было куда больше семи лет.

– Ну что ж, молодой человек, всего вам хорошего и не болейте, – и снова маме, – не забудьте про смарт-часы.

– Мам, мы же не поедем в Москву? – на всякий случай уточнил я, пока мама внимательно следила, как я пристегиваюсь к детскому креслу. Она на всякий случай подергала ремни, проверяя, хорошо ли я все защелкнул, и только потом ответила:

– Нет. С тобой все в порядке, нет причин беспокоиться.

И поджала губы, будто такой ответ ей не нравился.

– Это же хорошо!

– Хорошо, – пробормотала мама.

Больше мы ни слова не произнесли, а я через полчаса снова отправился на станцию.

Сейчас

Отвертка такая маленькая, что даже в своих подростковых руках мне тяжело ее нормально держать. Я мог бы поручить это задание робо-рукам, но я им не доверяю. Речь ведь идет о жизни.

На то, чтобы снять первый протез, уходит почти вся ночь. Я рад закончить хотя бы с одной лапой до момента, пока проснусь. Точнее, пока мама меня не разбудила.

Шакал не спит, но я вижу, как его, так и тянет подремать, слишком медленно идет процесс.

– В следующий раз в полную отключку уведу, – ворчу я, а Шакал тихо смеется.

Я смотрю на результат своих трудов и радуюсь: одна лапа аккуратно перетянута бинтами, рядом валяется окровавленная железка. Вторая все еще с протезом (это меня немного остужает).

– Ладно. Завтра закончу с первым этапом.

Я поднимаюсь и потягиваюсь, все тело затекло. Обычно мы не сидим всю ночь на станции, но сегодня, как и в ближайшие дни, нам не светит выходить наружу.

– И сколько мне так ходить?

Шакал недовольно трет влажный нос бинтом. Манипуляторы на другой руке подрагивают, будто им обидно, что Шакал предпочел их не использовать. На самом деле, Шакал удерживает себя от использования протеза – на второй лапе одно сплошное воспаление и любое лишнее движение может привести к сильной боли и обострению.

– Две недели минимум на заживление. Потом будем восстанавливать костную ткань, а я еще не придумал как, ну и после этого сделаю тебе новые руки.

Шакал уставился на меня во все глаза.

– Придется меняться, – неохотно порыкивает он, – я займу место штурмана, а ты будешь уходить в рейды.

Мы оба знаем, как это опасно. Если по какой-то причине мое пробуждение случится, когда я на судне, то судно останется без управления. В лучшем случае, начнет дрейфовать в космическом пространстве. В худшем – разобьется или будет повреждено каком-нибудь дурацким космическим камнем. А следующий мой сон доставит меня туда же, где я был в прошлый раз – в открытый космос, ведь мой корабль уже покинет то место.

– Ты будешь со мной или останешься на станции?

Мой голос дрожит, когда я задаю этот вопрос.

– Три-четыре месяца не выходить в космос? – Шакал скалится. – Конечно, я буду с тобой, щенок.

И тут я просыпаюсь.

Тогда

Основная проблема была как раз с пробуждением. Родители почему-то были уверены, что если я не вскакиваю с постели, как Даня, и не мчусь сразу же на гимнастическую стенку, то я заболел. И если раньше их беспокоило, какой я вялый утром, то теперь проблема стала хуже. Я не просто был вялый с утра. Я не просыпаюсь, если меня не разбудить.

Согласитесь, хорошая причина, чтобы беспокоиться.

Поначалу меня будила сама мама, а потом эта честь перешла к Дане.

Он тормошил меня до тех пор, пока я не начинал подавать признаки жизни. Мне кажется, ему даже весело было поиздеваться над младшим братом, я ведь оставался совершенно беззащитным перед его шутками. Так однажды я получил надпись на лбу, которая не стиралась. Я почти полчаса тер кожу, доведя себя и маму до истерики. В итоге Даню наказали неделей дежурства на кухне, а меня в тот день мама отпросила с уроков.

Но это совсем не мешало жизни двигаться дальше. К третьему классу мое опережение по развитию достигло уже трех-четырех лет среди ровесников. Мы с Даней одинаково легко щелкали системы уравнений и решали задачки по физике.

Я понимал, что скоро не просто догоню Даню, а перегоню его, и виной тому, что я нарабатывал опыт на треть больше времени, чем окружающие люди. Пока все спали и их мозг перерабатывал дневной опыт, я ковырялся в запчастях станции, изучал методички, общался с ии и Шакалом, выходил в космос или просто решал задачки, которые мне подкидывали Шакал с научными машинками. Все новые знания откладывалось в моей голове с пугающей четкостью, словно я был предназначен для этого.

С другой стороны, если бы не был предназначен, разве я оказался бы на станции?

Иногда меня посещала пугающая злая мысль: кто я? Почему именно я здесь?

У всех остальных людей земная жизнь была в приоритете. Складывались кружки по интересам, даже тупоголовые одноклассники успокоились и спокойно включали меня и в разговор, и в какое-то подобие социальной жизни. Но я не чувствовал, что должен быть на Земле. Я не чувствовал себя рядом с ними на своем месте. Девять-десять часов на станции значили для меня больше, чем весь прочий суточный цикл.

Хуже всего было то, что с каждым годом взросления мой сон становился короче. К шестому классу, когда я уже бросил попытки найти общий язык с окружающими меня людьми, я обнаружил, что мой сон стал составлять всего восемь с половиной часов.

Взрослому человеку для нормального функционирования нужно семь с половиной - восемь часов. При условии, что нагрузка продолжит увеличиваться, мой сон еще сократится, просто чтобы я мог успевать выполнять все социальные обязательства, которыми обрасту к тому времени.

Я не знал, как признаться Шакалу, что скоро на нашим делам останется на двадцать процентов времени меньше, чем в первой мой год с ним.

А потом у меня родилась сестра, и в мой класс перевели новенькую.

В итоге я не знал, как сказать Шакалу сразу о трех столь важных для меня вещах.

Сейчас

Со второй рукой все проходит как по маслу, хотя я чудом не задеваю крупную вену. Скальпель проходит в паре миллиметров, и я вижу, как пульсирует кровь за тонкой стенкой сосуда.

К счастью, Шакал под общим наркозом и не видит, как я замираю, закусив от ужаса губу. Выступившую на лбу испарину от тоже не видит.

Кости на второй руке повреждены еще сильнее. Они почти перемолоты в труху, понятия не имею, как Шакал ходил с этим всем несколько месяцев. Я извлекаю остатки кости вместе с протезом и крепко задумываюсь. Оставить все, как есть сейчас, можно, но потом мы сойдем с ума, пытаясь вставить железяку на это место. А новой железяки у меня сейчас нет.

В итоге я оставляю рану не закрытой, только тампонирую ее, не позволяя краям тканей сойтись, а себе выкраивая еще сутки, чтобы что-то придумать. Больше нельзя – Шакал схлопочет инфекцию, а я понятия не имею, лечил ли кто-нибудь когда-нибудь шакалов антибиотиками и не откинет ли мой друг из-за этого лапы.

Меня до ужаса пугает одна мысль: из-за моей глупости и непредусмотрительности все закончится вот так.

Мне казалось, что я продумал план, но видимо общего описания этапов недостаточно, нужно было лучше подготовиться: сделать все нужные детали, найти нужный инструмент и провести чуть больше исследований самого Шакала.

Нужно было, но я не сделал, потому что мне только четырнадцать лет.

С другой стороны, я не мог знать, что мне понадобится, пока не увидел все своими глазами, теперь у меня есть от чего отталкиваться.

Я не бужу шакала после наркоза, только велю медицинскому аппарату внимательно следить за показателями моего друга. Вместе с ии мы рассчитали, что в норме после операции для него пульс будет составлять около 100 ударов в минуту. Именно это значение я выставляю в настройках, а сам готовлюсь отчаливать.

С досадой осознаю, что домашний компьютер недостаточно мощный, чтобы поставить на нем что-то посерьезнее блендера, а значит, придется рисовать большую часть моделей от руки и считать тоже самому.

Если только родители не захотят купить комп помощнее и ПО у Роскосмоса.

Тогда

Та девчонка выглядела так, будто когда-то посмотрела «Энн из Зеленых мезонинов» и приняла ее эстетику за единственно возможную. Даже к строгой школьной форме у нее были пришиты кружавчики, а волосы она всегда заплетала в косички с ленточками, оставляя часть темных волнистых прядей на плечах.

Она ходила не с рюкзаком, а портфелем.

Когда она смотрела на тебя, то наклоняла голову, словно любопытство придавливало ее к одной стороне. Глаза почти светились, будто кто-то включил лампочку в ее черепушке.

Если солнце ложилось ей на лицо, то оно покрывалось золотистым пушком. Сияющим золотистым пушком.

Она не кричала.

Любила ходить вприпрыжку.

Смело смеялась над любой мелочью (и тихо хихикала на уроках, особенно ее веселило, когда кто-то молотил очередную глупость возле доски). Можно было бы назвать ее смех злым, но для меня это выглядело остротой ума, внимательностью, принципиальностью.

Если человек тупил, она это показывала, она была честной.

Я читал, что примерно в двенадцать лет у мальчишек просыпается интерес к девочкам, но для меня самого это стало откровением. Я никак не ожидал, что какая-то малявка с бусиками и сережками-бабочками, потешающаяся над моими кривыми зарисовками в бесконечных блокнотах, будет вызывать у меня идиотское желание улыбаться и смотреть на нее не переставая.

Я пересел за парту позади нее таким образом, чтобы она была от меня по диагонали, и теперь все уроки не отрывал от нее взгляда.

И так как к этому времени у меня уже появился приятель, с которым мы всегда сидели вместе, я вскоре получил целую уйму насмешек. Для меня они ничего не значили. С тем же успехом он мог заставлять меня принимать антибиотики во время гриппа – бессмысленное, даже вредное занятие, не приносящие ничего, кроме диареи.

Даже мама что-то заметила, а она была страшно занята моей полугодовалой сестрой, Зоей.

Я всю голову сломал, пытаясь придумать, как привлечь внимание этой девчонки, пока какой-нибудь идиот из моего класса не решил ей пообрывать косички за то, что она красавица.

– Ну рассказывай, – подтолкнула меня мама, когда я пришел забрать малявку на прогулку в коляске.

– Да нечего рассказывать.

Я был очень смущен.

– Это Диана?

Я покраснел и отвернулся. Все-таки мне было только двенадцать лет.

– Позови ее поиграть с Зоей. Ей может понравиться заплетать волосы малышке.

Я с сомнением оглядел три бесцветные волосинки на голове сестры. Та смотрела на меня своими огромными зелеными глазами и сосредоточенно пускала слюни. Я подумал, а почему нет? Девочкам, вроде, нравятся младенцы.

На следующий день я сделал попытку поговорить с Дианой.

– Я не смогу, – ответила она, и ее голос звонко разнесся по классу. – Мне нужно забрать вечером сестру с кружка.

– Я могу сходить с тобой, все равно мелкая будет спать в коляске. Куда хочу, туда иду. – Я отчаянно покраснел.

Диана задумалась. Это выражение лица: отрешенное и в то же время сосредоточенное делало ее совсем неотразимой. Я с трудом удерживался от того, чтобы схватить и потискать ее. Прекрасно понимал, сделаю что-то такое и после этого она со мной никогда в жизни не заговорит.

– Ладно, хорошо. – Диана спешно огляделась и понизив голос проговорила: – Только Кристина странная.

– Ничего страшного. – Отмахнулся я храбрясь. Я ведь тоже был очень странным. Вряд ли маленькая девочка могла быть страннее меня.

Сейчас

Мама как обычно будит меня. Даня уже полгода учится в Москве, так что маме снова приходится выполнять эту рутинную обязанность.

– Отведи Зою в сад, – просит мама, подкрашивая губы, – мне сегодня нужно пораньше уйти.

Зоя исподлобья смотрит на меня. В просторном коридоре можно на голове ходить, но я все равно толкаю Зою обратно на кухню, чтобы она не торчала рядом с нами.

– Будь хорошим мальчиком и не забудь помыть посуду. Хорошего дня, Зоя!

Мелкая что-то мычит с кухни – трудно разобрать, потому что одновременно с этим играет жуткая песенка игрушки с садящейся батарейкой. Мама на прощание лохматит мне волосы и уходит.

Я быстро заталкиваю малявку в колготки и платье, на волосы цепляю ободок – три прозрачные волосины выросли в густую шевелюру песочного цвета.

– Это!

Зоя приносит любимые зимние сапожки. Они ей чуть маловаты и если она весь день в них проходит, то вечером на больших пальцах появятся синяки, поэтому я забираю сапожки, всовываю ей в руки телефон, и пока она выбирает песню на дорогу, достаю другие.

Зоя упрямица, но у нас с ней уговор: она может выбрать песню, но тогда должна будет надеть то, что я ей велю.

Я ответственный брат.

А еще мне нужно поскорее избавиться от малявки дома и лечь спать. Сегодня я прогуляю школу.

Зоя немного капризничает, когда я вытаскиваю ее из сугроба и обещаю не давать наушники целую неделю, если она продолжит лезть в снег. В итоге мы немного опаздываем. К счастью, это дает мне повод перехватить Кристину возле ее дома, не придется звонить и объяснять ситуацию.

Тогда

Если рядом с Дианой летали золотистые искры, то Кристина казалась ее полной противоположностью. Она была на три года нас младше, и если с ровесниками меня разлучали годы разницы в развитии, то здесь я ожидал увидеть кого-то, вроде Зои, только повыше ростом.

Но Кристина была другая.

Она решительно немного мрачно смотрела прямо в глаза. Так смотрит взрослый человек, когда пытается понять, что же перед ним, заранее недовольный, что ему придется проводить время впустую.

– Идем. – Диана недовольно взяла сестру за руку. – Я с тобой гулять не буду, у меня другие планы.

Сейчас Диана была совсем не похожа на себя в классе, словно кто-то запихнул гремлина в оборки и бантики, да наделил смазливым личиком. Я удивился: неужели между сестрами такая неприязнь? Мы с Даней дрались в детстве, но едва я пошел в школу – все изменилось. На Земле у меня не было никого ближе, разве что родители.

Мы шли молча, я медленно катил коляску, девочки шли справа.

– На какой кружок ты ходишь? – я спросил это только, чтобы попытаться завязать диалог, напряженная тишина давила.

– Робототехника, – отозвалась Кристина.

У меня вырвалось:

– Ого! А сколько тебе лет?

– Почти семь.

В семь лет я уже во всю обживался на станции. Робототехникой я не занимался на Земле, зато много времени посвящал этому в космосе.

– Интересно? Заниматься робототехникой.

Тут Диана фыркнула:

– Разве это может быть интересным?

В ее голосе было столько едкости, что я пожалел о желании с ней погулять.

– Ну мне интересно, – отозвался я.

– Мне нравится, – ответила Кристина, не дав сестре снова вмешаться, за что та резко дернула ее за руку.

Мои фантазии, как Диана стала бы наряжать и причесывать Зою, рассыпались в прах. Она даже с сестрой с трудом общалась, что уж говорить о младенцах. Я попытался припомнить, есть ли у Дианы подружки в классе, но не вспомнил. Или так мало внимания уделял классным делам, или у нее их не было.

– Помню с первой штукой провозился больше всего, – признался я и улыбнулся мелкой. – Что у тебя за проект?

– Хочу сделать трехпалый гриппер, как клешня такая, но чтобы он имел систему обратной связи и высокий уровень реактивности.

– Дотронулся до чего-то и понял, что это такое?

– Именно!

– Чудилы, – пробормотала Диана.

Кристина вырвала свою руку, оббежала меня и встала слева. Я сам не заметил, как легко мы разговаривали всю дорогу. Диана же недовольно сопела, а возле подъезда отправила сестру с ключами наверх, сама задержалась рядом со мной.

– Если будешь приставать к моей сестре, я все родителям расскажу.

Я с удивлением уставился на одноклассницу. Ее очарование поблекло, и я не знал, в какой именно момент она утратила малейшее влияние на мое подростковое сердце.

– Ладно.

Я пожал плечами и не попрощавшись покатил коляску дальше – нам с Зоей нужно было еще минимум час отгулять.

На следующий день я записался в кружок робототехники.

Сейчас

– Не засекли? – Спрашивает Кристина, проскальзывая вслед за мной в подъезд. Я прижимаю палец к губам. Мы быстро поднимаемся на второй этаж и едва оказываемся в квартире, я с облегчением выдыхаю.

– Часов до шести никого не будет точно, – сообщаю подруге.

– Что случилось?

Она уже споро разувается и идет на кухню ставить чайник.

– Набросай мне идей, - прошу я.

Пока она звенит чашками, я вытаскиваю из холодильника хлеб и колбасу – еще не успел позавтракать. За всеми делами я продолжаю погружать ее в суть проблемы.

– У Шакала кости в кистях никакие. Я удалил, но не могу придумать, как закрепить пластину между остатками костей предплечья и кистью.

– Ух, – Кристина морщится, – неприятно. Мы с Матильдой похожее делали пару лет назад.

– Пару лет назад? – Я удивленно пялюсь на Кристину. – В твой первый год?

– Ну, справедливости ради, уже шел второй. И мы чудом смогли избежать ампутации.

Кристина нарезает тонкими ломтиками колбасу, я заливаю кипяток в чашки: у Кристины чай, в моей цикорий – меня от него моментально вырубает, даже если я хорошо выспался.

– Давай я первая, – предлагает Кристина, – быстро отправлю тебе отчеты, чтобы ты не напортачил как я.

– Давай.

Кристина забирает мою кружку, разбавляет цикорий молоком. Через полчаса девчонка уже зевает. Я укладываю ее на свою кровать и засекаю время. Через час должен буду разбудить ее и заснуть сам, иначе мы не проснемся до прихода родителей и это очень плохо для нас закончится.

Тогда

Как я выяснил, что Кристина такая же, как я?

Очень просто, хотя это и потребовало некоторого времени. Я общался с девчонкой и пусть у нее явно было меньше опыта и знаний, чем у меня, это было единственное, что нас отличало. Она понимала космо-шутки и отвечала такими же, она занималась робототехникой и щелкала задачки из учебников старшеклассников, иногда она жаловалась, что ей ни на что не хватает времени, иногда, что ее бесит сидеть здесь или что все люди тупые.

Когда-то и я все это испытал. Между нами выстроилась цепь понимания.

Единственным минусом в этом стало то, что моя земная жизнь стала перетягивать внимание от станции, и Шакалу это не понравилось.

– Ты не о том думаешь, – прорычал он как-то, когда я отвлекся и не запустил процесс спектрального анализа образцов.

– С чего ты решил? – тут же вспыхнул я.

– Датчик гравитационных аномалий уже два часа отключился, а ты так и не посмотрел, что с ним.

Я еще больше покраснел. Разумеется, Шакал был прав. Мой наставник и первый друг прекрасно различал, что я не в себе.

– Ну проглядел, подумаешь. Что с того?

Быть подростком отстойно еще и потому что, даже осознавая собственную неправоту, твоя твердолобость не позволит ее признать перед кем-то. Так что я с недовольной миной пощелкал по экрану, заставляя датчик ожить. Почему этого не сделал сам Шакал? Он разглядывал графики, построенные на основе данных от других датчиков.

Немного покрутилось окно загрузки – аппаратура подключалась к локальной сети.

Оглушительный писк заполнил комнату.

Он был таким громким, что я испугался: сейчас проснусь. Но никто ничего не успел сделать, писк оборвался и на экран выскочило окно с уведомлением «Программа не отвечает. Принудительно завершить сеанс?»

Я нажал «Да» и полез в логи.

– Проклятье, – процедил сквозь зубы Шакал.

Я удивленно посмотрел на него, он снова выругался. Да что тут происходит? Шакал часто ворчал, но никогда еще не сыпал проклятьями при мне.

– Помнишь методичку по оборудованию для выхода?

Его желтые глаза смотрели на меня так серьезно, что у меня мороз по коже прошел. Методичку я помнил, я помнил все, что когда-либо прочитал на этом корабле. А еще помнил, где она хранится, чтобы взглянуть одним глазком на схемы. Так, на всякий случай.

Шакал поднялся, и я пошел вслед за ним.

– Каждое мое слово с этой минуты приказ. Если я говорю стой, ты стоишь. Если я говорю прыгай – ты прыгаешь. Все понял?

– Да что случилось-то?

Я едва за ним поспевал. Мы проскочили кухню и спальные отсеки, промчались мимо библиотеки и оранжереи. За спиной остался медицинское крыло и наконец мы почти вылетели в ангар. Шакал ткнул пальцем в комбинезон астронавта. Тот мало походил на земные скафандры, был в разы меньше и легче. А еще я сомневался, что астронавты могли укоротить свои скафандры до тридцать пятого размера лишь парой движений.

Мы залезли не в челнок, а на большой борт. В него мы залезали из верхнего люка, и откуда-то я знал, что судно в длину не меньше пяти километров. Мне уже было известно, что большая его часть занимают разные инструменты для решения космических проблем, но не мог представить, что однажды воспользуюсь чем-то отсюда.

Я даже не знал, что эта штуковина до сих пор на ходу.

Руки каким-то привычным жестом пристегнули меня к креслу без участия моего разума, на что Шакал довольно оскалился. Выглядело жутко с учетом морды, но его одобрение приятно. А еще я сам немного удивился своим действия, ведь крепежи в этом судне не имеют ничего общего с крепежами на маленьком челноке, где мы прежде летали. Скорее всего, это сработало также, как мое точное знание, что в оранжерее, если заглянуть в дальний правый угол, можно найти титонцию пурпурную. Откуда это появилось у меня в голове? Понятия не имею.

Шакал медленно вывел борт из ангара – всего мгновение вокруг свистел воздух, а затем нас оглушает тишина космоса, прерываемая только звуками внутри корабля.

– Что случилось? – я сделал еще одну попытку завести разговор с Шакалом, но он только кивнул на экран с радаром.

В космосе плоскостный радар не самая удобная вещь, но ее хватает, чтобы определить направление. Например, если на вас движется совершенно крошечная по меркам космоса черная дыра. Которая, тем не менее, уничтожит и вас и всю солнечную систему, если окажется за пределами облака Оорты.

Я снова проверил ремни, а затем меня прижало к сидению – судно набирало скорость. Нам предстояло лететь три часа при перегрузке в 1,2g из-за постоянного ускорения, что в масштабах космоса ничего не значит. Катастрофа буквально у нас на пороге. Не понятно, почему мы не получили данные о ней раньше. Мы должны были узнать о ее приближении еще в тот первый день, когда я оказался на станции, а не сейчас, когда уже практически нет решений этой задачи.

– Ее диаметр всего двадцать километров. Искажение из-за баржи не дало почувствовать ее раньше.

Почти минуту я раздумывал, стоит ли переспросить, но в итоге решил, что просто посмотрю, что будет дальше. Мне практически все было не понятно, давненько я чего-то подобного не испытывал.

Она возникла перед нашими глазами неожиданно: раскаленный ореол разогнанного вещества с абсолютной чернотой в центре. Она была прекрасна. Огромна, угрожающа и прекрасна. Я никогда в жизни не видел ничего подобного, на пылающее кольцо было больно смотреть, но хуже было смотреть в центр, возникало чувство, будто я ослеп. У меня захватило дух от зрелища.

– Запусти расчет траектории этой дуры.

Я пощелкал по экрану, хотя руки с трудом преодолевали усиленную гравитацию – нас стало тянуть к самой черной дыре. Я даже на мгновение представил себя растянутым, как расплавленный сыр, у горизонта событий.

Шакал вцепился в руль, второй рукой перемещая рычаги управления. Дрожь корабля трясла его тело, но не металлические кисти, те оставались в неизменном положении. Тогда я впервые заметил, что нет никакой амортизации между железяками и телом Шакала.

Меньше, чем через минуту на экран вывелась рассчитанная траектория. Черная дыра не летела напрямую к солнцу, к счастью. Она пролетала мимо, но ее вектор движения постоянно менялся, уходя из движения по касательной в сторону солнечной системы. Солнце тянуло эту красавицу к себе. И нам нужно было как-то с этим справиться.

Но... как???

Я старался не поддаваться панике, но голова кружилась, дышать было очень тяжело, а к горлу подкатывала тошнота.

Корабль обогнул дыру, и мы оказались на другой стороне. Теперь нам была видна и солнечная система, и дыра. К иллюминаторам липло расплавленное вещество облака Оорта. Достаточно, чтобы чувствовать дискомфорт, но недостаточно, чтобы полностью перекрыть обзор.

– Здесь можно включить дворники?

Шакал усмехнулся моей глупой шутке.

Вдруг справа что-то вспыхнуло. Это можно было принять за особенно крупный камень, сгорающий в притяжении дыры, но свет не слился с остальным, он мигнул и отодвинулся подальше от огненного кольца. Камни так себя не ведут, камни падают в гравитационное кольцо и исчезают.

– Эй, дуралеи, вы слишком близко.

Радио. Я даже не знал, что на этом судне есть радио. Тем более такое, чьи волны не поглощала бы дыра.

– Что там такое?

Я нажал на кнопку рядом с динамиком, понадеявшись, что это окажется именно тем, о чем я думаю.

– Это вы летите прямо в руки Красотки.

В динамиках зазвучат девчачий смех.

– Какие у них координаты относительно центра Красотки? – Шакал бросил на меня выразительный взгляд, чтобы я не отвлекался.

Я посмотрел на приборы по просьбе Шакала – он был слишком занят, пытаясь на свалиться в гравитационный колодец. Меня согрела мысль, что Шакал назвал черную дыру предложенным мной именем.

Объект – другой корабль – медленно приближался к нам.

– Сорок пять километров по x, пятьдесят по y и... О, шестьдесят восемь по z. Далековато вы от Красотки, боитесь подлететь ближе?

– Нам ближе и не надо.

Мне показалось, я даже сквозь вакуум увидел, как на той стороне кто-то показал язык.

Мы двигались с постоянным ускорением, чтобы не свалиться внутрь Красотки, поэтому гравитация оставалась, но она становилась все слабее, по мере того как мы подлетали ко второму кораблю. Наше судно зависло в паре километров от второго точно такого же. Оно было столь же огромным, как и наше. Настолько огромным, что не помещалось полностью в мой обзор видимости.

– Борт наблюдательного центра пятьдесят два, на связи.

– Борт наблюдательного центра пятьдесят один на связи.

Голос отвечающего был очень похож на голос Шакала глубокими вибратто, возникающими из-за вытянутой пасти. Прежде с нами разговаривал кто-то другой.

– Уводим на шесть градусов по вектору с ускорением, каждые двадцать минут смещаем еще на градус, – отдал приказ Шакал.

Я не разобрался, со мной он говорит ли как, но тут рация опять выдала:

– Слишком резкий разворот, сорвется.

– Каждые сорок минут.

– Давай полчаса, иначе потеряем в Красотке наших штурманов.

Шакал застонал.

– Твой тоже младенец?

– Эй!

Воскликнули одновременно я и девчонка на том конце рации.

– Да, совсем кроха, пальцы в розетку засовывает.

– Мне вообще-то почти десять лет, и я прекрасно знаю, что не надо засовывать пальцы в розетку. – В голосе девчонки послышалось что-то знакомое.

– Диана? – робко спросил я.

– Вообще-то Кристина, – язвительно ответила она. – Если ты тот, о ком я думаю, то должен бы знать, что моя сестра твоя ровесница, дурень.

– Держитесь, – прорычал Шакал, не давая мне ответить малявке. – Пятьдесят один, включаем максимальную тягу.

Нас вдавило в кресла. Вслед за нами медленно потянулось дрожание линии горящего вещества. Красотка преследовала гравилеты.

Сейчас

Я рассматриваю присланные Кристиной чертежи и понимаю, что выплавка может занять еще двое суток. Минимум. Самой идиотское, что я знал, знал, что скорее всего, кости Шакала не вернуть в строй, но все равно не подумал заранее заготовить имплант, чтобы заменить предплечье.

А теперь время играет против нас. Все играет против нас. Я сжимаю кулаки, чтобы не сорваться и не разбить экран. Я глубоко дышу и, наконец, принимаю решение.

Шакал медленно приходит в себя после наркоза. Я закидываю в себя чур-чаки, позволяя им растекаться по языку, прежде чем отправить их в желудок. Наверное, чур-чаки самое лучшее, что есть на станции, а ведь со станции виден Млечный путь куда лучше, чем с Земли.

Шакал смотрит на меня мутными глазами, а затем переводит взгляд на собственную лапу. Там нет импланта, но и бинты не перетягивают ее, рана накрыта стерильным материалом.

– Что случилось? – хрипло спрашивает Шакал.

– Я не смог.

Между нами повисает молчание, на глаза наворачиваются слезы, но я держу голову прямо, чтобы не дать им разлиться.

– Так отрежь ее, в чем проблема?

Я не выдерживаю и всхлипываю.

– Если отрежу, то не будет возможности прикрепить часть сенсоров на подушечки и ты сильно потеряешь в чувствительности.

– Щенок-щенок.

Шакал откидывается на подушки.

– Я могу пока вставить без крепежей кусок старого протеза на место разрушенной кости. Но, боюсь, что от этого у тебя начнется гангрена, и тогда однозначно придется отрезать все.

Шакал что-то бурчит, но я не могу разобрать, что именно.

– Что?

– Отрезай, – рычит Шакал. – Режь и не думай. Значит, мое время пришло.

– Что это значит?

Но услышать его ответ я не успеваю, меня резко будят.

***

– Что это такое? – мама не кричит, но лучше бы кричала. Я знаю, что она умеет.

Я сонно моргаю, пока до меня медленно доходит. Я уснул, не разбудив Кристину, и теперь мы спим вповалку на первом ярусе кровати.

Почему это проблема?

Напомню: я – парень. Мне четырнадцать лет. Рядом со мной спит незнакомая маме девочка. И девочке явно не четырнадцать лет.

Я отшатываюсь от Кристины, но она не шевелится. Ее сон все еще продолжается, поэтому я хватаю ее за плечо и резко дергаю. Она должна проснуться, должна сказать маме, что все нормально, что это вообще ничего не значит, иначе мне страшно представить, чем это все закончится.

Мама смотрит на нас, и на ее лице сильнее проступает ужас.

– Кто она такая? – ко мне. – Кто ты такая? – к ней.

Кристина зевает, оглядывается. У нее такое выражение, будто она на курорте и обслуживание номеров не вовремя к ней заглянуло.

– Я Кристина, – недовольно говорит она. Ее гнев моей мамы не пугает. Еще бы, она ни разу не видела чего-то похожего. – Мы с ним, – она тыкает меня в бок, – вместе на робототехнику ходим. Я зашла к нему за конспектами и отрубилась. Что такого-то? Я сестра Дианы, его одноклассницы.

Теперь мама смотрит только на меня, но уже спокойнее, не с всемирным гневом, будто я уничтожил целую расу, а просто сердито. И меня отпускает, похоже, сегодня меня не убьют.

– Тебе разве родители не говорили, что ты не должна ходить в гости к мальчикам, которые тебя старше?

– Неа.

Кристина соскакивает с кровати и потягивается.

– Он же вообще лапусик, что он мне сделает то?

Ну вообще-то я не лапусик. Я уже больше ста семидесяти сантиметров, регулярно тренируюсь и выгляжу старше своего возраста, в основном из-за щетины – она стала лезть еще около года назад.

Похоже мама словила когнитивный диссонанс и теперь пытается осознать, что происходит.

– Сколько времени?

– Восемнадцать тринадцать, – быстро отвечает Кристина, глядя на наручные часы, и хмурится. Ей тоже попадет и за прогул, и за то, что все еще не дома.

– Пойду заберу Зою из садика, - я вскакиваю вслед за Кристой.

Прежде чем мама успевает возразить, я запрыгиваю в зимние ботинки и куртку.

– Молока купи, – кричит мама вслед.

Едва мы отходим от дома, Кристина начинает хохотать, как умалишенная. Если я когда-то и думал, что она спокойная и взрослая не по годам девчонка, я очень ошибался. Более шебутного и бестолкового создания не найти. Она смеется над каждой мелочью, совсем как ее сестрица, только замеченные ею мелочи никого не унижают. Вот и сейчас у нее почти истерика, из глаз катятся слезы, капельки замерзают на ресницах.

– Шуруй домой, – ворчу я, – пока не отхватила люлей.

– Это тебя сегодня отлупят ремнем, а не меня.

– Меня ни разу в жизни не лупили, – я деланно обижаюсь на нее. Она тут же корчит гримасу, машет мне рукой и уходит в другую сторону, домой.

Адреналин сходит, и на его место приходит глубокий страх. Шакал сказал, что его время пришло. Но что это значит? Как его время может прийти? Он еще не старик, его шерсть немного поседела, кости не такие крепкие, как прежде, но ум все также остер, и он прекрасно справляется с работой на станции. Если он уйдет, я один не справлюсь, и наша солнечная система умрет в муках.

Зоя влезает в зимние сапожки сама, сейчас я ей не помогаю, даже не подбадриваю, как всегда, я слишком погружен в своим мысли. Куртку она тоже сама застегивает, и молния прикусывает ей подбородок. Мелкая морщится, но не плачет, только старательно растирает это место рукой.

Я проверяю, на ней ли варежки, и нормально ли повязан шарф, поправляю шапку, а потом мы идем домой. Темнота и холод улиц обнимают нас, просачиваются в мои мысли.

Тогда

Шакал вечно ворчит, поэтому я не обращал никакого внимания на его бубнеж, если он не был по делу. Огрызаться было себе дороже, отшучиваться не имело смысла – Шакалу не нужна моя реакция. Не знаю, сколько ему довелось прожить одному, но эти годы не вычеркнуть и, очевидно, именно они сделали его таким.

– Раньше мать, теперь девчонка.

Я слышал это уже раз двадцать за ночь, но совершенно не знал, что ответить. Ну да, мама отрывала меня по утрам от подушки, а Кристина отрывала меня от обслуживания космического пространства, то и дело выходя на нашу частоту и отправляя дурацкие эмодзи. Я даже не понимал смысла у половины из них. Возможно, в них вовсе не было никакого смысла, она же десятилетняя девчонка.

– Работа стоит, пора уже выходить на радианы, проводить обходы… А эти бабы…

Я не выдержал и взорвался:

– Ну и что ты прикажешь мне делать с ними?

Знаю, что зря, но слушать это уже нет никаких сил.

– Делом заняться!

– Каким делом?!

– Найди себе дело! Что мало дел, что ли?!

Я вскочил с кресла, гравитация чуть подхватила меня, и хоть я уже привык, все равно от злости не рассчитал – меня почти впечатало в мониторы.

– Давай, еще разломай тут все!

– Ну и разломаю!

Я отшвырнул с дороги кресло, а сам бросился в жилой блок, подальше от этого старого пса.

Я сидел прижав колени к груди в дальнем углу дивана, слезы текли по лицу. Шакал был несправедлив. Он знал об этом, и я знал об этом. Но он имел право на эту несправедливость, это не меня оставили на станции возле помойки Солнечной системы приглядывать, чтобы с маленьким желтым шариком и его спутниками ничего не случилось.

Но я не был в этом виноват. Я с радостью провел бы здесь куда больше времени, но мое тело не умело спать постоянно, а если принимать таблетки, то на станцию не попасть.

Мне было жаль этого лохматого старика. Но еще жальче было себя, несправедливо обруганного.

– Ну все, все. – Шакал подошел сзади и похлопал меня по плечу.

Металлические пальцы гравера на другой руке удерживали блюдо с чур-чаками. Шакал знал, как ко мне подольститься.

– Я не хотел.

– Я не виноват, – выдавил я и снова всхлипнул. Дурацкие слезы не хотели останавливаться.

– Знаю, – в голосе Шакала звучали смирение и печаль.

– Я бы и сам тут дольше задержался.

– Знаю.

– Это несправедливо.

– Знаю.

Шакал приблизил ко мне морду и слизал с щеки слезы. Я засмеялся, попытался его отпихнуть, но он удерживал меня, облизывая мне щеки, лоб, глаза, даже по макушке языком прошелся.

– Иди умойся, щенок.

– Мне теперь не умыться, а помыть надо.

Шакал рыкнул, и я снова засмеялся. Пусть он был вредным старым псом, но мы с ним проводили так много времени вместе, что стали друг для друга, как лактобактерия для кишечника.

Симбиоты, друзья, семья.

– Послушай, – проговорил я, так и не поднявшись. Вонючие слюни Шакала покрывали мне все лицо, но были вещи куда важнее этого. – Совсем скоро мое пребывание здесь еще сократится. Я смогу тут быть не больше, чем семь - шесть часов.

– Знаю, – и снова прозвенели ноты смирения и печали, – но потом ты придешь сюда на долгие годы. Не переживай об этом, я всегда буду здесь, пока мое время не придет.

Я не понял, что Шакал имел ввиду, но мое сердце сжалось. Я обнял свою большую собаку за могучую шею и еще горше разревелся.

Сейчас

К станции приближается челнок со станции пятьдесят один. Медленно маленькая точка скользит в невесомости прямо к нам. Ну то есть в космических масштабах медленно. Будь дело на Земле, эта штука уже дважды облетела ее по экватору.

Обычно они сюда не прилетают – дурная затея оставить свой квадрат без присмотра. А с соседями из пятьдесят третьего квадрата мы так и не познакомились, не случилось у нас совместных приключений, да и вряд ли мы с их штурманом учимся в одной школе, я бы заметил еще одного чудилу.

– Запрашиваю разрешение на посадку.

Я возвращаю глаза к лапе Шакале. Сейчас мне совсем не до них.

– Можете сесть, но я буду занят еще часа три, ангар не могу открыть, он на ручнике.

– Ты сам знаешь, что мы не сможем отсюда улететь вплоть до завтрашней ночи. Впусти нас, будь добр.

Какое дурацкое времяисчисление, мы все время ориентируемся на земные часы; наше время на станции всегда ночь. Ну а с другой стороны, как иначе? У нас же нет другой точки отсчета.

Я смотрю на показатели Шакала. Третья операция за три дня и для молодого человека плохо, а тут старый космический шакал. Но пульс ровный, дыхание спокойное, давление в пределах нормы. Я скриплю зубами и вскакиваю.

– У вас пятнадцать минут, потом делайте, что хотите, хоть на орбите висите, я не вернусь за вами в ангар.

Ответ уже не слышу, бегу со всех ног к челнокам. Залетаю в камеру управления воротами. Даже сквозь плотный слой металла до меня доносится оглушительный рев воздуха, покидающего ангар, едва створка приоткрывается. Крохотный шаттл тут же влетает внутрь. Я не смотрю, как они садятся, вместо этого я тут же жму кнопку. Нога сама выстукивает ритм, пока бормочу сквозь зубы:

– Быстрее, быстрее, быстрее...

Наконец датчики показывают полную герметичность и начинают вытравливать воздух в помещение, но мне уже плевать, я разворачиваюсь и бегу обратно. На столе меня все еще ждет Шакал.

К счастью, все его показатели в порядке, и я с облегчением выдыхаю.

Над головой звенит сигнал, а я и понятия не имел, что здесь есть дверной звонок. Я бы выругался, но не хочется на это тратить время. Вместо этого я оборачиваюсь и резким движением хочу нажать на кнопку – но не успеваю. Что-то выдергивает меня из сна.

***

Зоя смотрит на меня своими зелеными глазенками. Ее крохотные ладошки прижаты к моим щекам.

– Там Даня, – говорит она.

– Что? – хрипло переспрашиваю я. Перед глазами все еще кнопка, на которую я должен нажать. Рядом должен лежать Шакал, в моих руках скальпель.

– Даня приехал.

Сквозь приоткрытую дверь льется свет с кухни, слышны голоса родителей и да, Дани. Понятия не имею, что он тут делает посреди учебного года, когда должен сдавать зачеты или что там вообще в этом университете делают?

– Хорошо, – я глажу мелкую по голове, хотя хочется надавать по жопе и выгнать. – Я завтра с ним пообщаюсь, а сейчас мне нужно спать.

Зоя серьезно кивает, выходит из комнаты и аккуратно прикрывает за собой дверь.

Я лежу в темноте.

Сна ни в одном глазу.

***

Только под утро мне удается заснуть.

Я оказываюсь ровно в том же месте, где проснулся, и тут же жму на кнопку. Всего мгновение, а затем перевожу взгляд на экраны с показателями Шакала. Они совсем плохие. Давление упало почти до критического, пульс едва двадцать в минуту. Я в растерянности. Что делать? Выводить его из наркоза? Делать непрямой массаж сердца? Ввести какое-то лекарство?

Я не успеваю ничего придумать, как ко мне заходят гостьи.

Матильда - крупная сиамская кошка. Как и у Шакала ее задние лапы находятся в специальной обуви, чтобы нормально распределять вес вертикально расположенного тела. На верхних лапах металлические кисти. Граверами назвать их не позволяет совесть. Они намного лучше, чем то, что я смог сделать для Шакала.

Я впервые вижу Матильду вживую.

Рядом с ней идет Кристина. Здесь ее волосы тщательно заплетены, хотя на Земле она ненавидит их собирать. Светлые глаза смотрят серьезно, и это тоже не похоже на Кристину, какой я ее знаю.

Матильда не спрашивает, где и что, она сама заходит в камеру дезинфекции, сама прячет искусственные пальцы в перчатки, а морду под маску, только большие круглые глаза внимательно за мной наблюдают. Кошка оборачивается на Кристину, и та подходит ко мне. Она не отводит взгляд, не улыбается, она не выглядит ребенком, хотя на тридцать сантиметров ниже меня. Кристина берет меня за руку и выводит из операционной. Только на кухне я понимаю, что во второй руке у меня так и остался окровавленный скальпель.

Кристина знает мою станцию как свои пять пальцев. Что не удивительно, скорее всего, модули абсолютно одинаковые на всей плоскости облака Оорта.

– Мы сегодня отсюда не улетим, – признается Кристина, пока наливает мне шибуццу. Прозрачная жидкость с зелеными пузырьками пахнет лимонами – смесь валерьянки и фанты – а еще немного сбивает напряжение, застрявшее в моих мышцах. Я словно просидел в корсете несколько часов.

– Когда планируете обратно?

– Если повезет, завтра. Но мы очень рисковали при полете сюда. Матильда вывела шаттл еще когда я днем спала, а затем мы несколько часов дрейфовали, пока я снова не уснула.

– Ты была в открытом космосе?

У меня по спине бегут мурашки.

Кристина кивает:

– Там не так страшно, как можно представить, хотя сначала очень пугаешься.

– Сколько часов занял сюда полет?

– Мы летели по самой оптимальной траектории, поэтому восемь часов.

Почти все время моего ночного сна!

– Сильно.

Кристина пожимает плечами и отпивает прямо из моей кружки шибуццу. А может и не такая большая разница между ней здесь и там.

– Пойдем кино посмотрим, – предлагает девчонка.

– Какое? Про деление клеток или классификацию астероидов?

Она на мгновение задумывается.

– А про LLM что-нибудь есть? Мой ии много галлюцинирует последнее время. Хорошо бы понять, как поправить. Его же не спросишь.

***

Я просыпаюсь до того, как Матильда вышла и сказала, что все в порядке.

Мне неизвестно, справилась ли кошка с проблемой моего шакала. Мы просидели почти два часа, а чуть раньше я сам часа три с этим разбирался. Почему последняя операция так затянулась, мне неизвестно.

И мне страшно.

Меня подташнивает, я совсем не чувствую голод, вся земная еда мне кажется безвкусной, ужасной.

На автомате я прихожу в школу.

На автомате отвечаю на вопросы учителей.

Я настолько в режиме автопилота, что даже не замечаю странные взгляды, которые на меня бросает Диана.

Я решаю пропустить все дополнительные занятия, не ходить на робототехнику, а рвануть домой и уснуть, чтобы удостовериться, что с Шакалом все в порядке. Но не успеваю далеко отойти от школы – меня окликает Диана.

Что происходит дальше сложно понять, но вот я стою и смотрю на одноклассницу и трех старшеклассников, а затем я уже лежу и их ботинки месят мне бока. Единственное, что вертится у меня в голове – я должен добраться домой и поспать, я должен знать, что с Шакалом все в порядке.

Надо мной появляется лицо Дианы. Оно сияет в кристальном зимнем воздухе.

– Я говорила тебе не лезть к моей сестре. Она еще ребенок, гребанный ты извращенец.

От боли я едва слышу, что она там говорит. В какой-то момент что-то щелкает, и меня вырубает.

Тогда

Мне все не давали покоя сказанные Шакалом слова. Он их обронил, когда утешал меня, но мой разум зацепился за них, выудил из череды всех прочих и поместил на видное место, чтобы всякий раз, когда Шакал покашливал или устало вздыхал, я с тревогой поднимал на него взгляд и снова их слышал.

– Ну что? – однажды рявкает на меня Шакал. Мы только-только закончили обслуживание вентиляционных каналов и теперь устало плескались в душевой.

– Что значит «пока твое время не придет»?

Глаза у Шакала космические. Сначала они казались мне просто желтыми, но чем дольше мы были знакомы, тем больше я замечал: россыпь точек, искорки, золотистое сияние возле радужки. Его глаза были похожи на корону величественного светила.

– Ты живой, я живой. Нам всем отмерено разное время, но оно всегда конечно.

Шакал встряхнулся, разбрызгивая воду, в воздухе стоял плотный запах псины.

– Откуда ты? – на этот вопрос я тоже очень долго решался.

Шакал рассмеялся и его смех прозвучал лаем.

– Потом как-нибудь расскажу, щенок. Не забивай себе голову ерундой. И про мое время тоже забудь. Когда случится, тогда случится.

Но я не мог так просто оставить этот вопрос, я закутался в полотенце и пошел вслед за другом в раздевалку, где нас ждали свежие комбинезоны. Сложно представить, как много мелкой ежедневной работы ложилось на Шакала в мое отсутствие. А ведь ему еще нужно было приглядывать за космосом.

– А ты никогда не хотел вернуться домой?

– На пенсии, если она наступит. – Шакал пожал плечами, пока я помогал застегивать ему комбинезон. Он мог и сам, но мне нравилось быть для него полезным.

– И куда, куда ты вернулся бы?

Шакал снова то ли засмеялся, то ли залаял.

– Там очень много песка, – признался он. – Мой дом – пустыня.

И я представил себе планету с бесконечными песчаными барханами. В моей фантазии даже зазвучала музыка из мультика «Алладина».

Мы провозились всю ночь и смертельно устали, но, когда вернулись в рубку и увидели сигнал о приближающемся астероиде критического размера, не раздумывая взялись за работу.

– Арабская ночь, - напевал я, рассчитывая траектории для нескольких ракет.

Под завывания нея, слышимого только мне, мы выпустили наши ракеты-акулята в космос.

Сейчас

Сознание возвращается тяжело: вспышками, отдельными звуками.

Я с трудом разлепляю глаза.

На соседней койке лежит какой-то дед и судя по его виду, он уже не жилец. Мерно пищит его и мой мониторы, хотя у моего писк быстрее и противнее.

Меня тут же пронзает воспоминание: Шакал!

Я до сих пор не знаю, в порядке ли он. И как долго я провалялся в отключке? Почему я вообще здесь?

На писк прибора заглядывает медсестра и тут же испаряется в пространстве. Наверняка побежала за врачом. Я оглядываюсь, вдруг мой телефон где-то рядом, чтобы я мог позвонить домой. Или Кристине. И выяснить, выяснить уже наконец, все ли хорошо.

Приходит усталый врач. Лохматой седеющей щетиной он похож на Шакала.

– Кто тебя так? – Спрашивает он, пытаясь ослепить меня фонариком.

– Не помню.

Может я и знаком с теми ребятами, но единственный, кого я действительно помню – Диана, а она сама ни пальцем меня не тронула, только троица дикарей из старших классов.

Меня накачивают лекарствами, и я опять отрубаюсь. На третий день переводят в интенсивную терапию и там до меня добираются родители. Они рассказывают, как Кристина вызвала полицию, как ее сестру и этих поганцев поставили на учет, пацанам светит уголовка, каждому из них есть шестнадцать.

Я проторчал здесь две недели, пока меня латали, пока я лежал в коме, а когда очнулся, в меня вливают столько лекарств, что я практически все время сплю.

И это совсем не тот сон, которого я так отчаянно жду.

Кристина ко мне не приходит. Она не пишет и не звонит мне, и сам я не могу ни написать, ни позвонить – я у нее в черном списке.

Я теряюсь в догадках, что происходит, не могу придумать ни одного варианта, где все было бы в порядке, и только каждый день мечтаю снова оказаться дома, выбросить все анальгетики и нормально уснуть. Встретиться со своими друзьями хотя бы там, если здесь нет никого, кроме родителей, кто хотел бы узнать, как у меня дела.

***

Оказываюсь дома я еще только через неделю. Моя грудь крепко перевязана – у меня сломаны ребра, не хватает пары зубов, и на носу теперь горбинка. Кажется, еще мне удалили лопнувшую селезенку, но я не уверен. Возможно, об этом говорили моей маме, пока я валялся под обезболом.

И да, у меня отбиты обе почки.

К счастью, мне четырнадцать, оба моих родителя все еще пышут здоровьем, а удаление селезенки не делает меня инвалидом. Осложнений никаких нет. Иронично, на мне все заживает, как на собаке.

Я с трудом давлю довольную ухмылку, когда укладываюсь на коротковатую мне кровать – похоже, я еще и вырос, пока валялся в больнице – и закрываю глаза.

Я стою возле супницы и тупо смотрю на свои руки. На грудь будто навалилась бетонная плита, дышать очень тяжело.

«Я узнаю, как у Шакала дела, и буду принимать гребанные таблетки пока мои идиотские ребра не срастутся», – обещаю себе и медленно направляюсь к медицинскому крылу.

Я как никогда благодарен, что на станции установлена не полная Земная гравитация, иначе я не дошел бы.

Шакал лежит под белым покрывалом и тихо похрапывает. Ого, я впервые вижу Шакала спящим! Я подхожу ближе и тогда мне становится все ясно: у Шакала не хватает обеих кистей. Вероятно, я сделал что-то не так и вторую тоже пришлось ампутировать.

Я сажусь рядом с ним и не могу удержаться от слез. Мне так жаль, что мой друг перенес эту потерю. Я так сильно хотел, чтобы он сохранил свои лапы, чтобы новый имплант был лучше, безопаснее, аккуратнее.

– Ну что ты как маленький. – Раздается у меня над головой.

Шакал опускает перебинтованную культю мне на голову.

– Что теперь делать с твоими руками?

– Лапами, – поправляет меня Шакал, – не забывай, кто я. Уважай, кто я.

Я сбивчиво киваю и чувствую себя совсем малолеткой, хотя уже девять лет учусь быть смотрителем станции и пятнадцать лет живу на этом свете. Да, мой юбилей мы отпраздновали в больнице.

– Щенок. – Шакал улыбается, демонстрируя как всегда безупречно белые зубы. – Я ухожу на пенсию. Мое время пришло.

– А твои лапы?

– Киса обещала сделать парочку протезов, но это не изменит моего решения. Мне пора домой.

Я утыкаюсь носом в его мохнатый бок, едва прикрытый медицинской сорочкой, вытираю об него сопли и слезы, а он не возражает.

– На моей родине бока вылизывают друг другу только самые близкие. Твоя пара или родители в раннем детстве.

Я в ужасе отшатываюсь, смотрю на довольную морду Шакала – этот нехороший пес надо мной смеялся! – и тоже начинаю улыбаться. Улыбаться не сильно хочется. Конечно, Шакал жив и даже в меру здоров, но я знаю, что нам предстоит прощание. Не на несколько часов, а навсегда.

– Я смогу тебя проводить домой?

– Конечно. Ты должен будешь проводить меня домой, чтобы выбрать нового сторожа на мое место.

– Мне не нужен другой, – бормочу я, больше ничего сказать не успеваю, в меня врезается что-то очень твердое и громко пищащее.

Я отцепляю от себя Кристину с громкими стонами – эта девчонка перемяла все мои несчастные косточки.

– Идиотка, больно же.

– Сам идиот!

С ней не поспоришь, я действительно идиот. Как говорится, одна ошибка и ты ошибся. Стоило разок проспать и теперь все вокруг страдают.

– Ты ему сказал? – Матильда садится по другую сторону от Шакала. Мой друг кивает. – Проводить вас не сможем, – предупреждает она, – последние дни у мелкой совсем сон сбился от нервов.

– Я и не жду, – отвечает Шакал, – но спасибо, что предупредила.

– Да, – широко зевает Кристина. – Я очень за тебя переживала.

Мне становится неловко:

– А у тебя как дела?

Кристина уже трет глаза, ее темные волосы волной ложатся на культи Шакала.

– К гинекологу таскали, психологу, с завучами говорила. Бес-ко-неч-но. Надоели смертельно. И никто не верил, что у нас с тобой ничего не было, пока гинеколог не глянула. Все гинекологи такие мерзкие тетки? Она назвала меня маленькой шалавой еще до того, заглянула мне в трусы.

Я ошарашен ее откровениями.

– Понятия не имею.

– Твои родители говорили, что увезут тебя из нашего города.

Еще новости, о которых мне не приходилось слышать раньше. Может, не хотели волновать?

Кристина так и засыпает. Матильда осторожно перебирает густые пряди своими изящными почти человеческими механическими пальцами.

– Это она сделала? – шепотом спрашиваю я, указывая на руки кошки.

Матильда не отвечает, только мурлычет и продолжает поглаживать Кристину.

***

Через пару дней я получаю сообщение от неизвестного контакта.

«Шакал передает привет. На будущей неделе мы будем ставить ему руки» и гора невнятных эмодзи. Вот что должна обозначать рыба?

«Когда?»

«В пятницу. Матильда хочет дать побольше времени тканям срастись». Две лапы в конце меня смущают, но тут есть хотя бы какая-то связь с сообщением.

«Я приду».

«Лечись». При чем здесь папоротник?

«Лечусь».

Меня еще не выписали с больничного, я не хожу в школу, да и вообще практически не выхожу из дома. Ситуация совершенно паршивая, я знаю, стоит показаться на улице – тут же все посыпется еще сильнее.

И еще я не могу смотреть маме в глаза. Отец как-то всегда спокойнее ко всему относился, а вот мама вся испереживалась. Я вижу, что она измотана, поэтому на ее новость перевести меня на домашнее обучение до конца этого года, а в следующем году уехать к Дане в Москву, я реагирую спокойно, спрашиваю только:

– Вам точно будет так нормально?

Мама твердо смотрит мне в глаза и отвечает:

– Да.

В пятницу я не принимаю таблетки и несмотря на то, что тело ноет, спокойно засыпаю. Спустя пару минут рядом со мной появляется Кристина. Вместе мы идем к медблоку. Вряд ли Матильда дожидалась нас, операция уже идет или даже закончилась... Все-таки шестнадцать часов без нас с мелкой – вполне достаточно.

Палата пуста, даже койки нет. Мы возвращаемся на кухню и съедаем по упаковке крекстиков – засоленных панцирей каких-то красных жуков.

Вкуснятина.

– Даже когда ты переедешь, мы все равно будем рядом. Между нами всего двадцать пять астрономических единиц, а на Земле и того меньше.

Я смотрю на девчонку и мое сердце переполняет нежность. Мне хочется надеяться, что, когда Зоя подрастет, она станет похожа на эту несгибаемую, упрямую, сумасбродную и очень умную малыху.

Момент появления Матильды ни один из нас не заметил: мы играли в вышибалы крекстиками. Я пока побеждал, мой удар сбивает больше крекстиков Кристины.

– Завтра возвращаемся на базу, – предупреждает она девчонку, – и так слишком долго здесь сидим, не хватало еще одной динозавровой катастрофы.

Кристина послушно кивает, и они исчезают где-то в полумраке жилого модуля, пока я еле тащусь к палате Шакала.

Он спит, на лапах нет монолитных имплантов, никаких граверов, никакого тяжелого железа. Тонкие изящные металлические носки с несколькими креплениями для снимаемых конечностей. Я долго разглядываю моего Шакала, смотрю на него и смотрю. Знаю, что вижу его не в последний раз, но каждое мгновение ощущается сильнее, чем прежде.

Прежде мы просто жили, сейчас мы каждую минуту прощаемся.

***

– Ты все внимательно прочитал? – Шакал почесывает отросшую на лапах шерсть и широко зевает.

Меня немного подбешивают его нотации. Всего пара часов осталась, а он все также меня наставляет. Хотя его можно понять – не каждый день запускается портал.

Да, в седьмом крыле стоит портал. Стоит он уже давненько, Шакал редко им пользовался, а теперь я буду запускать его сам.

– Щенок, которого ты заберешь, не будет знать даже половины от того, что знаешь ты. Будь внимательным.

– Я и так внимательный!

Шакал треплет меня по отросшим волосам.

– Ну давай, давай.

Я глубоко вздыхая, позволяя кислороду пробежать по венам, снизить уровень норадреналина в крови. Безуспешно, от нервов меня потряхивает. Я окажусь на другой планете! Я увижу родину Шакала!

– Не снимай маску и очки, – снова напоминает Шакал.

Я устанавливаю нужные параметры и медленно запускаю двигатель этой штуковины. Жду, когда появится зеленый свет или еще что-то, но вместо этого будто просто открывается дверь. Ветер бьет в лицо, песок пересыпается через порожек. Я тут же натягиваю маску и очки, чтобы не наглотаться пыли. В груди снова звенит «Ара-а-абская но-о-очь», я хихикаю себе под нос. Наверное, перенервничал.

С другой стороны у портала тоже есть пульт, ничем не отличающийся от того, что на станции.

– Его в здание не могли запихнуть, что ли?

Шакал смеется.

Я выключаю проход и с любопытством оглядываюсь.

Вокруг пустыня с трех сторон, песчаные барханы еще больше, чем я себе представлял, небо выбелено жаром, беспощадное светило бьет со всей силы по земле; а за спиной, с четвертой стороны, город. Плоской громадой он раскинул крылья защитных стен во все стороны. Монументальный, он словно гимн силе и труду, поставившим его здесь.

И не успеваем мы пройти пары шагов, как нам на встречу выходит семья Шакала.

Я смотрю на подростка примерно моего возраста. На четырех лапах он доходил бы мне до пояса, но на металлических подпорках чуть ниже меня. У него белые-белые зубы и яркие желтые глаза.

– Привет, – лает он, – когда выдвигаемся на станцию?