Росток мироздания
Часть первая. ИГНАТ КЛЫЧ
Могилы Мирозданья, где огня
И воздуха, материков, морей
В помине даже нет, но все они
В предвеществе загадочно кишат,
Смесившись и воюя меж собой,
Пока Творец Всевластный не велит
Им новые миры образовать;
У этой бездны осторожный Враг,
С порога Ада созерцая даль,
Обмысливал свой предстоящий путь…
Мильтон, «Потерянный Рай»
Из диахронного[1] архива «Альте Блау»
Документ №01. Комиссионный патент
Данным патентом А-5745 от 735.01.03 нового интегрального летосчисления, Высокий Совет Солнечной Системы вверяет Великому Адмиралу-Командору[2] Эли, ответственному руководителю Департамента фундаментального строительства, известному под прозвищем Создатель и проживающему в нашей локальной системе под именем Игнасио Фуэнте-Мария Лазаруса де Сакадора, все полномочия для осуществления необходимых операций по созданию новых вселенных, в интересах их последующего практического использования с полным распорядительным правом, предоставляемого человеческому сообществу Солнечной Системы, а также союзным ему внутренним расам и звёздному населению, включающему все остальные виды разумных обитателей мироздания.
Председатель Высокого Совета Солнечной Системы, доктор Алан Джонс
Исполнительный секретарь Совета, Аято Дина де ла Нуэва-Сигилия
Вручено в бумажном виде, лично в собственные руки: 735.01.03
Патент принят к исполнению: 735.01.03
Документ №059. Итоги предварительного совещания
Дата: 735.02.11 НИЛ
Коллегиальным решением руководство проекта выбрало и утвердило местом и временем его развития следующие основные рабочие координаты в синхронном стеке доступных на данный момент миров:
- пространство: Н-12
- время: 20… год (синхронно)
- опытное поле: Республика Казахстан, территория бывшего СИЯП[3]
- семя: Новосибирский Академгородок (Российская Федеративная Республика)
- росток: Восточный Урал (РФР), г. Челябинск, территория бывшего ЧМЗ[4]
- искра: HIP 24436 (Ригель Н-12)
Координаты всех других сущностей (фундаменталей, принципалей и локалей), входящих в сферу организации опыта, будут определены позже в соответствии с технорабочей схемой и утверждёнными графиками проекта в локальной системе отсчёта времени.
Необходимо получить в рабочем порядке дипломатическое согласие правительств упомянутых стран на производство различных стадий опыта на их территории, а также привлечь всё человечество Земли к широкому международному сотрудничеству в работе над проектом.
Ведущий проектировщик: Алла Викторовна Круглова
Координатор совещания: Альфа
(Подписи участников совещания)
Резолюция: проект утвердить, приступить к работе. (Подпись звёздного инженера Омеги)
На оборотной стороне документа имеется заметка, написанная рукой Создателя:
Коллеги, не теряйте, я там рожусь немного пораньше. Найдёте меня прямо на месте. Забыл в прошлую итерацию пристрелить там пару сволочей, руки не дошли. Ваш Лесс
Документ №3305. Официальное письмо
Его Превосходительству Создателю
19.04.20… г
Ваше Превосходительство!
Парламент (Мажилис и Сенат), а также Правительство Республики Казахстан уполномочили меня официально заявить, что для реализации предложенного Вашим Превосходительством проекта Республика Казахстан безвозмездно предоставляет свою территорию в размере 2852 кв. км, расположенную к югу от излучины р. Иртыш в Абайской, а также частично в Карагандинской и Павлодарской областях, на территории мелкосопочника Сары-Арка и горного хребта Дегелен.
Что касается высказанных Вашим Превосходительством опасений в возможном противодействии строительству со стороны религиозных экстремистов и представителей антисциентистски настроенной общественности, то спешу напомнить Вашему Превосходительству, что Республика Казахстан, будучи полноправной частью современной тюркской общности, является светским, демократическим, модернистски настроенным государством, полностью открытым для всякого рода научных и технических контактов с представителями любых рас, народов и мировоззрений.
Научное сообщество Республики Казахстан, в свою очередь, обращается к Вашему Превосходительству с уважительной просьбой допустить на территорию строительства и в группу разработки проекта казахских инженеров и учёных, с целью их стажировки и совершенствования нашего понимания фундаментальных принципов, закладываемых Вашими сотрудниками в основу мировой космологии и космогонии.
Ваше Превосходительство! Примите моё искреннее восхищение Вашей смелой научной и инженерно-практической деятельностью, а также мои уверения в дружеских чувствах и глубоком уважении к Вам лично.
Президент Республики Казахстан
Жантас Жаксыханов
На этот документ наложены два комментария:
Why you choose such backward time and such a strange land?[5] Рей
Объясню позже. Пустите к нам казахов посмотреть, они хорошие! (Неразборчивая подпись Создателя)
Примечания
[1] Диахронные даты считаются по принятой шкале абсолютного интегрального времени мироздания, обычно в новой универсальной системе летосчисления (Annuato Integrale Nove, AIN, или, по-русски, НИЛ). В отличие от них, синхронные даты указываются по времени конкретной вселенной, как правило, с использованием локальных систем отсчёта (олимпиады, годы от основания Рима, григорианский календарь, хиджра и т. д.).
[2] Звание Верховного Адмирала-Командора позволяет его носителю без дополнительных квалификационных тестов руководить операциями, объём которых захватывает более десяти населённых звёздных систем или требует привлечения трудовых ресурсов в объёме более десяти миллиардов человеко-часов. Только семнадцать человек за всю историю, включая упомянутого в патенте Александра «Эли» Горностаева, его знаменитого тёзку Александра Симберга и самого непобедимого Ванкра, были удостоены этого звания с положенным патентом; пятеро из них впоследствии стали Великими Адмиралами.
[3] СИЯП — Семипалатинский Испытательный Ядерный Полигон Министерства Обороны СССР (1947-1991).
[4] ЧМЗ — Челябинский машиностроительный завод.
[5] “Why you choose such backward time and such a strange land?” — цитата из культовой рок-оперы Э. Ллойда Веббера и Т. Райса «Иисус Христос — Суперзвезда».
1. Размолвка
В ресторане на улице Сони Кривой ужинали двое. Один, широкоплечий и бородатый, аккуратно ел вилкой салат из рыбы. Другой, высокий, тощий и черноволосый, отчаянно грыз большую запечённую курицу; перед ним в тарелке уже высилась гора куриных костей, а на соседнем блюде стыла двойная порция рубленого бифштекса с яйцом и картофелем.
— Как вы можете есть сырую рыбу? — спросил черноволосый, не отвлекаясь от курицы. — Во-первых, это опасно, а во-вторых, отвратительно выглядит. Меня тошнит от вашей диеты, если хотите знать. Извольте привыкнуть не извращаться, а есть по-человечески.
— Это не сырая рыба, а маринованная,— возразил ему бородатый. — Ничего со мной не случится. А если и случится, то это не ваши проблемы. В конце концов, ¿вы пришли сюда ужинать или критиковать мои манеры?
— Хорошая доза здоровой товарищеской критики вам точно не повредит. Вы слишком самоуверенны и слишком буржуазны. В вас сквозит самодовольство, а в наши дни это весьма паскудное качество. Я уже давно заметил, что чем гаже человек, тем выше он почему-то поднимает рога, считая, что он прямо-таки божественно прекрасен. Вот вы, например, можете мне ответить: на каком основании вы, собственно, считаете себя таким уж замечательным человеком? Сидите тут, пялитесь на меня, едите всякий понос…
— Ну, скажем, вы попросили меня о помощи, и я пригласил вас в ресторан поужинать,— заметил бородатый, доедая свой салат. — ¿Разве это не замечательно? Посмотрите сами, какой тут отличный интерьер, еда неплохая, и официантка симпатичная! ¡Хорошо ведь! ¿А?
Черноволосый всё же оторвался от жареной птицы, разглядывая своего собеседника так, будто перед ним на ресторанной салфетке лежал несвежий труп из анатомического театра.
— Вы ещё и пошляк? Честное слово, вот я жду не дождусь революции, чтобы всё-таки разобраться с вами. Вы отвратительны, пошлы и глупы. Вы фигура, которой в нормальном обществе не место. В известном смысле, вас вообще не должно существовать. Зачем вы вообще живёте на свете, Арслан Бек-Таргиев?
— ¿В самом деле? Вы ищете ответ на вопрос о смысле моего существования? — Бородатый горько улыбнулся. — Ну, допустим, я живу для того, чтобы уже дважды дать вам на жизнь по двести тысяч рублей, а теперь вот накормить вас ужином. ¿Это ответ?
— Да подавились бы вы вашими деньгами и вашим ужином! — в сердцах вскричал черноволосый, принимаясь вновь за остатки птицы. — Если вы считаете, что это делает меня обязанным вам хоть в чём-то, так просто будьте прокляты вместо этого! Забудьте раз навсегда про мою благодарность! Вы делаете то, что обязаны, а я… — Он махнул рукой и снова вгрызся крепкими зубами в мягкую, тёплую куриную подмышку.
— ¿А разве я просил вас меня благодарить? По-моему, таких разговоров не было. Но ¿проклинать-то меня за что? За то, что я давал вам денег, или за то, что вывез вас из-за ленточки[1] по просьбе ваших друзей, или за этот вот ужин? За что вы меня уже ненавидите?
— За то, например, что вы сами уже даже не понимаете, какой вы разложенец. По-вашему, вы имеете право так жить?! Ходить в рестораны, барски снабжать едой меня, бойца нашей организации, с покровительственным видом рассуждать со мной о симпатичных девушках! И это в тот момент, когда рабочие голодают, когда в стране ещё не закончилась, по сути, гражданская война? Вы, если вдуматься, просто украли у кого-то деньги, а теперь вы тратите их с таким видом, будто они ваши, будто вы их выстрадали и имеете на них право. А я, получается, вам должен быть ещё и обязан за эту вашу добродетель?! Да вы могли бы с таким же успехом потратиться не на меня, а на разных шлюх, понимаете?!
— ¡Что вы! — изумился Бек-Таргиев на это предположение черноволосого. — ¡Как по мне, так обычные шлюхи гораздо приятнее вас в общении! Они, говорят, иногда дают что-то взамен. А от вас, как бы вас ни рекламировали наши товарищи, я пока, признаться, никакого проку не вижу. Хоть вы и называете себя бойцом, и товарищи говорят порой, что вы у нас великий революционер и бунтарь, но я вижу, бунтуете вы в основном над полной тарелкой.
— Куском еды своей меня попрекнёте?! А ничего, что я не ел нормально уже две недели?! — озлился с набитым ртом брюнет, покончивший наконец-то с курицей. — Вы гордитесь, что вывезли меня из-за ленточки? А вы не подумали, куда вы меня при этом вывезли?! У нас дома десять месяцев в году теплынь, помидоры с абрикосами прямо на улице растут — вот такие! — он продемонстрировал сухонький кулак, показывая размеры абрикосов и помидоров. — Палку кинул, и вот на тебе уже фруктов полный мешок! А здесь? Одни барыги на рынке охреневшие. По триста рублей за кило груша китайская, и это не предел, а на улице колотун стоит в августе месяце, и как я здесь выживать должен?!
— Зато зарплаты здесь хорошие, с надбавкой,— ответил Бек-Таргиев,— и платят обычно вовремя. Можно зарабатывать на жизнь и в ус не дуть, как говорится.
Черноволосый рывком придвинул к себе блюдо с остывшими бифштексами.
— Вы всерьёз полагаете, что я вот так вот пойду и стану работать на здешнего буржуя?! — спросил он.
— Я же зарабатываю деньги, в том числе и для вас, работая в некотором смысле на здешнего буржуя,— заметил бородатый Бек-Таргиев. — И наши товарищи, которые вас финансировали, пока вы были на той стороне, они тоже зарабатывали денег, работая на буржуя. Или на государство, которое, по определению, тоже коллективный буржуй. ¿Почему бы и вам не попробовать? Или вы хотите, чтобы вас кормили, пока вы изучаете священное писание и готовите свой дух к будущей великой борьбе? — прибавил он. — ¿Но не есть ли это форма паразитизма? Задумайтесь об этом.
— Знаете, что? Вот Ленин…
— Ленин,— перебил своего собеседника Бек-Таргиев,— писал в графе «профессия», что он литератор. И это была правда, он и в самом деле был литератором. Замечу, что его произведения до сих пор издаются во всём мире. А вот вашу профессию, Игнат Андреевич, я ни разу в анкетных данных не видел. ¿Вот вы по образованию кто?
— Сейчас это неважно,— упрямо сказал черноволосый, с отвращением жуя снятое с бифштекса жареное яйцо. — Это образование, если хотите знать, было получено совсем в другой стране. И совсем в других условиях. Тогда люди ещё умели искать информацию в сетях, делать рилсы, изобретать мемы и собираться на креативные вечеринки. А сейчас что? Одни черки[2] на уме да таны-каны[3]. Никто не работает, люди поглупели, ненавидят друг друга. Принеси такому яблоко прямо в руки, он его сам очистить не сможет, а тебя обгадит с головы до ног за то, что яблоко ему принёс нечищеное. Твари безрукие. И мне же на них ещё и работать?!
— Но ведь альтернатива работе пока что только одна — просто сидеть, ничего не делать, клянчить в долг и продолжать паразитировать на чужих добрых чувствах.
— Я, если вы про меня, не паразит, в отличие от вас всех! Паразиты — это как раз те, кто меня кормит. Вот как вы, например, вы лично. У вас денег, видать, куры не клюют, девать их вам некуда, а в политической теории вы зато слабы, как и в практике нашей борьбы. По сути получается, что смысл вашей жизни в том и есть, чтобы меня кормить. Как вы собираетесь быть попутчиком революции, если не будете снабжать всем необходимым подлинных борцов за идею?! Между прочим, вот если бы не ваша инерция мышления, если бы не ваша трусость и не ваше отвращение к риску, то мы бы уже давно могли победить. А раз до сих пор не победили, то платите пока что по счетам и не жужжите.
— ¿А разве я, как вы выражаетесь, жужжу? — осведомился Бек-Таргиев.
— А что вы делаете? Привели меня в эту забегаловку, жрёте у меня на глазах салат из сырого хариуса, как, знаете, гурман какой-нибудь, да ещё и осмеливаетесь допрашивать: не собираюсь ли я, видите ли, работать?! Это, если хотите знать, хамство! Да лучше бы я с голоду сдох! — брюнет гневно оттолкнул от себя тарелку с бифштексами и придвинул поближе хлебную корзинку, украшенную толстой розеткой зелёного масла. — Да, умер бы с голоду! Вместо того, чтобы сидеть тут и слушать ваши нотации!
Бек-Таргиев покачал головой.
— Да,— сказал он со вздохом,— ¡ну вы и тип! Думаю, наши товарищи были правы, когда попросили меня встретиться с вами лично и составить итоговое впечатление. По вашим комментариям к чужим статьям, а это единственная ваша активность в последние два десятка лет, некоторые из них сделали вывод, что вы эдакий аскет и бескомпромиссный борец за светлое будущее всего человечества. А вот другие заподозрили, причём уже давно и основательно, что вы просто старый циник и негодяй, который примазался к движению. Вы утверждаете, что вели за ленточкой революционную работу, но ¿где её результаты? Вы утверждаете, что занимаетесь теорией нового мироустройства, но на практике вы да двадцать лет написали всего четыре небольших статьи, содержание которых можно свести к тому, что вокруг все просто сволочи, и что новый мир с ними построить ну никак нельзя. Это, конечно, очень интересно, но мне вы за это время обошлись в полмиллиона, а это моя заработная плата за два месяца, и мне очень интересно стало увидеть воочию, за что я, собственно, плачу.
Бородач откинулся на спинку стула и прибавил:
—А поскольку я не главный ваш спонсор, то с удовольствием извещаю вас, что этот ваш замечательный ужин из восьми блюд и трёх напитков станет последней благотворительной акцией, которую мы вам финансируем. Извольте идти работать; наше общество расходов на вас более нести не намерено. Тем более что на благотворительность с нашей стороны вы реагируете странной токсичностью. Кстати, первой жертвой этой токсичности тоже стал отнюдь не я, а хорошая девушка Настя Родникова, которую вы отдали на растерзание, а потом ещё и опозорили перед товарищами, перед всем белым светом.
— Да она ж была дура,— с ненавистью в голосе произнёс Игнат Андреевич. — Где-где, а в нашем движении таким не место. Ещё и замуж, небось, хотела! А власти тамошние… Они бы всё равно кого-то схватили. Вы хотели, чтоб меня? Нет уж! Пусть лучше берут бесполезных. Зато, между прочим, из её ареста и освобождения у нас в итоге вышла отличная пропагандистская акция! И, откровенно говоря, мне даже жаль, что её освободили! В качестве жертвы режима она принесла бы нам на той стороне много больше пользы, чем здесь и на свободе. Революционер,— прибавил он назидательно,— это боец, который должен уметь делать из павших товарищей баррикады, знамя и еду! Такова суровая логика борьбы!
Бек-Таргиев кивнул.
— Да, революция дело тяжёлое,— согласился он. — И заниматься ей, Игнат Андреевич, надо с умом, в рамках той самой суровой логики, которую вы тут упоминаете. Пока наивные бунтари рушат без разбора и без цели всё старое общество, наша задача — заранее создавать фундамент нового. А в этом новом обществе иуды, паразиты и филистеры нам совершенно не нужны. Поэтому, как уполномоченный представитель нашего комитета, я вам ещё раз официально сообщаю: денег мы вам больше не дадим. Ваша просьба предоставить вам пособие была отклонена. И этот наш ужин — моя, или, точнее сказать, ваша последняя частная инициатива по линии нашей организации. Больше вам благотворительности не будет. ¡Ступайте работать, Клыч!
Черноволосый наконец-то сообразил, что ему говорят. Кровь отхлынула от его лица, непрожёванный кусок хлеба застрял во рту.
— Вы что,— спросил он, давясь хлебом,— вы это серьёзно?!
— ¡¿А как вы хотели?! Не будьте наивным мальчиком, вы живёте в обществе, где почти сто процентов людей кормят себя тем, что они зарабатывают на жизнь. Вам сорок два, вы не ребёнок, который может рассчитывать на еду и подачки от родителей. Как участник революционного движения, вы тоже не слишком стабильны и предсказуемы. Результаты вашей революционной работы, мягко выражаясь, не видны, если не считать такими результатами ваши мелкие погадки на полях чужих трудов. ¿Почему же вы считаете, что за вашу поносную ругань и скверный характер ваши товарищи назначат вам пожизненный пенсион? Здесь вас никто не унижает, не оскорбляет и не третирует. С вас, между прочим, даже не требуют пока что взносов в фонд организации, которые мы все платим регулярно и вовремя. Но содержать вас нам тут, простите, становится уже накладно. Просто идите и работайте, как все. Как взрослый человек.
— Чтобы превратиться в одного из вас?! — Клыч наконец-то прожевал свой хлеб. — Работать? Ходить в офис или на завод, чтобы зарабатывать деньги? Стать таким же филистером? Считать копейки до зарплаты? Покупать продукты по акции? Искать скидки? Платить эти грёбаные ваши членские взносы в грёбаную вашу кассу?! Да плевал я! — взорвался он гневом. — Будьте вы все прокляты! Вы спрашиваете, что я сделал, а вот вы, вы что сделали? Вы-то лично что сделали, Бек-Таргиев?! Вы хоть знаете, как было там, за ленточкой? Сидеть в голоде, в холоде, среди осадных роботов, построенных, между прочим, на налоги с ваших замечательных зарплат… Это вы знаете?!
— Знаю. Был там трижды, в последний раз, в частности, тогда, когда организовал ваш вывоз оттуда. И это не первая ленточка в моей жизни. Замечу, кстати, что с той стороны ленточки вы сидели в трёхстах пятидесяти километрах от неё, и осадные роботы, топтавшие ваш родной город, могли вам разве что привидеться в страшном сне. Поэтому не попрекайте меня тем, чего не знаете о моей жизни, и не гордитесь надуманными подвигами. Нам известно, чего вы стоите. Эта цена отнюдь не нулевая, но лично мне вы обошлись тысяч в шестьсот, если не больше, и я дальше платить не буду. Как и все остальные.
Игнат Андреевич горько скривился.
— Так вы измеряете ценность людей деньгами?
— Отнюдь нет. Лично я измеряю ценность людей той пользой, которую они приносят. Так вот, вам только кажется, что вы приносите пользу. Вы в собственных глазах такой строгий, но такой справедливый критик, бичующий недостатки и пороки у других. Что-то среднее между Катоном[4] и Радамантом. А на самом деле вы брюзгливый, мерзкий критикан и тунеядец, из-за которого два мужественных парня чуть не погибли, а хорошая девушка три с лишним месяца просидела в застенке по надуманному обвинению. Возможно, вы и имеете революционные взгляды, но одних взглядов нам недостаточно. Нам нужно конкретное дело. Вам поручали эти дела — и на той стороне, и на этой. Вы отказались: сидеть и критиковать проще. Результат закономерен. Вас просто больше не будут кормить за то, что вы кусаете кормящую вас руку. Крокодил в зоопарке, тот бывает интересен, когда он так делает. А вы — нет, вы не интересны. Идите работать.
— Тьфу на вас! — в сердцах воскликнул Клыч, и в ярости обрушился с ножом и вилкой на окончательно остывший бифштекс.
Тем временем Бек-Таргиеву принесли его горячее блюдо, небольшую порцию японских пельменей на продолговатой тарелке. Бородатый собеседник Игната Андреевича ловко подхватил палочками пельмень, обмакнул в соус и отправил в рот.
— Ешьте вилкой,— посоветовал Клыч с набитым ртом. — Что вы там ковыряетесь этими палочками, как нерусский? Смотреть противно!
— ¿Так разве же я русский? — удивился Бек-Таргиев.
— Ну, тогда употребляйте ишаков, и ешьте их грязными руками, как там у ваших дехкан принято. Или кто вы там, чабан? А у нас, в России, нормальные простые люди едят пельмени ложкой, вилкой и ножом.
Бородатый тяжело вздохнул.
— ¡Ну и тип же вы! Ни одного доброго слова ухитрились не сказать за весь ужин. Ни о ком. Ни о чём. ¡Вообще ни разу!
— А о чём, собственно, можно сказать хоть одно доброе слово в этом притоне? — возмутился духом Игнат Андреевич. — О вас, о еде, об официантках с дурными рожами? Вы — наивный идеалист! Вы даже не видите, как здесь всё безобразно! А уже не первый год, чёрт возьми, живу на белом свете, и вот что я вам скажу: надо быть полным дураком или законченной дрянью, чтобы не увидеть, что вся Вселенная вообще устроена безобразно. Вот встретил бы я её создателя, так точно бы и плюнул бы ему прямо в его благостную самоварную рожу! Потому что сволочи, все кругом в наши дни просто сволочи! — прибавил Клыч, расправившись с первым бифштексом.
Бек-Таргиев неожиданно засмеялся.
— То есть, получается, ¿вам вообще всё мироздание не угодило?
— А чего они все? — обиженно пробормотал черноволосый, пытаясь проглотить второе жареное яйцо.
— Ну вот, ваша мама, например, которая вас кормила, пока не умерла. ¿Разве она не часть всё того же мироздания?
— Она так в жизни ничего и не поняла,— ответил Клыч. — Дура она была редкостная, честно вам скажу. Да и кормила так себе. Не сильно-то я на её харчах разъелся. И знаете что? Лучше не трогайте вы мою маму!
— Ну хорошо, оставим маму в покое. В конце концов, это больше не моё дело. Если бы меня не просили за вас некоторые люди, мнение которых я уважаю, я бы вас вообще сюда не приглашал. Но посмотреть на вас в очередной раз было всё же любопытно. Начинаю, в частности, немного лучше понимать Достоевского, которого я в целом недолюбливаю. Вы — ¡удивительный экземпляр! — прибавил Бек-Таргиев с торжеством энтомолога, нашедшего редкий вид жука. — И при этом мне уже совершенно не жаль, что нам, скорее всего, придётся расстаться навсегда.
Его собеседник оторвался от своего гарнира.
— Вы же понимаете,— спросил он,— что я просто лягу и умру голодной смертью, если вы сейчас перестанете давать мне эти ваши вот грошовые копейки?!
— Ничего подобного с вами не случится, уверяю вас. Вы себя очень любите. Поэтому вы пойдёте искать работу, чтобы с вами случайно не вышло бы чего плохого. Но работать вы будете плохо и мало, вы будете стараться передоверять ваши обязанности другим, и их же будете критиковать за леность, глупость и недостаток высоких идей. Поэтому вас быстро выгонят. Впрочем, с ещё большей вероятностью вы просто не станете работать, с первого же дня найдя тысячу причин не выходить в день второй. Это, возможно, повторится один или несколько раз, пока вы не убедитесь окончательно, что работа — это вовсе не ваше. Зато на вас обратит внимание какая-нибудь сердобольная женщина, которая вас приютит, и в следующие несколько недель вы у неё проживёте как у Христа за пазухой, ругая её, оскорбляя и стыдя. Нет,— прибавил Бек-Таргиев,— на вашу скорую смерть я не поставлю. Вы всего лишь испытаете новые, неизведанные доселе вами формы социальной деградации.
— Да будьте вы прокляты, в конце концов, с вашими вонючими пророчествами! — снова взорвался Клыч сквозь остатки последнего бифштекса. — Битый час вы сидите тут напротив и портите мне аппетит! Почему вы не можете просто взять себя в руки, поставить себя на место и вести себя со мной как нормальный человек?!
— ¿¡По-вашему, нормальный человек будет кормить за свой счёт в ресторане субъекта, которому он ничем не обязан, и который при этом только и делает, что критикует и проклинает своего мецената?! Интересное у вас представление о норме!
— Человек,— наставительно сказал Клыч,— должен прежде всего уметь проявлять человечность, забывая о себе, когда речь идёт о высших интересах.
— ¡Отличная идея! — согласился Бек-Таргиев. — ¿И сколько раз вы сегодня проявили человечность? А за последнюю неделю? За месяц? За всю вашу жизнь?
— А кто вам сказал, что я человек?! — удивился Клыч, копируя самого Бек-Таргиева, пять минут назад так же удивлённо отрицавшего своё русское происхождение.
— ¡Помилуйте! ¿Да кто же вы тогда?!
— Я — провозвестник будущего. Я — карающий ангел законов истории, сотканный из стали, крови и чего-то там ещё, не помню точно. Я перевоспитал себя, выжег в себе калёным железом человеческие слабости. Моя миссия в этом мире — это бичевать пороки, наказывать грешников своим твёрдым жезлом, а ещё всемерно напоминать людям об их низкой природе и о высоком предназначении. И зря вы, Арсланчик, осклабились, мне всё это говорили про меня такие люди, которые были повыше и поумнее вас… Нет, правда, как революционер, я не имею права рассуждать в терминах гуманизма.
— Мы и не рассуждаем.
— Это я не рассуждаю! А вот вы — должны и можете рассуждать! Вы ведь кто? Обыкновенный буржуазный мажор, который просто примазался к нашему движению! Поэтому вам от своей филистерской природы уже в этой жизни никуда не уйти. Ведь если буржуа вроде вас перестаёт быть филистером, он становится аморальной скотиной. Поэтому вам непременно нужны боженька, добро, мораль и прочие мерзости. Так что вы в тупике: вы непременно либо проявите человечность и будете продолжать меня снабжать регулярно, либо будете терзаться моральными сомнениями, имеете ли вы право вот так вот взять и обречь меня, своего старшего товарища, на голодные муки. Ведь не имеете же? Не имеете. Правильно. Вот и ладушки. А теперь потрудитесь кормить меня, опытного бойца, дальше. Кстати, это касается не только вас, но и всего вашего революционного кагала, который так уютно пристроился по эту сторону ленточки…
— М-да,— только и смог сказать Бек-Таргиев. — Отрицать у вас наличие известного рода логики нельзя, Клыч. Но применяете вы её, так сказать, совсем не по назначению.
Он тщательно вытер бороду салфеткой, достал из нагрудного кармана новенький сэйстик[5] и дважды взмахнул им в воздухе, оплачивая счёт и вызывая себе такси.
— Отправляясь на встречу с вами,— произнёс он, вставая из-за стола,— я, в частности, выполнял просьбу ещё одного моего хорошего знакомого. Он не входит в революционную организацию, если что. Вы его вообще вряд ли помните. А вот он однажды встречался с вами и был, мягко говоря, удивлён этой встречей, поэтому он вспомнил о вас, когда я в прошлый раз о вас заговорил.
— Что там ещё за знакомый? — брюзгливо переспросил Клыч.
— Его зовут Томас де Паленсия-и-Вальядолид. Вам это вряд ли что-то говорит, ¡а зря! Он просил меня узнать, не годитесь ли вы теперь на серьёзную работу в нашем новом проекте. Сейчас Томас подбирает кадры, и он предполагает, что вы могли бы у нас поработать. Я вызвался с вами встретиться и составить личное мнение о вас, хотя мне хватало и того, что я знал о вас раньше. Откровенно говоря, я надеялся, что в личном разговоре вы окажетесь более внимательным и приятным собеседником. Простите, но я ошибся в своих надеждах.
— Ах, так вы приходили ко мне всего лишь в качестве покупателя рабочей силы! — с набитым ртом произнёс черноволосый, приканчивая второй бифштекс.
— Я лично не стал бы делать такую покупку. Вы ведь не хотите работать, вы не смогли объяснить, что вы умеете делать, а сверх того, неоднократно и, на мой взгляд, незаслуженно оскорбили меня и моих друзей. Так что я вынужден буду дать на вас Томасу отрицательную рекомендацию. Мне в коллективе такие проблемы больше не нужны. ¡Всего вам доброго, Игнат Андреевич!
— Да и пошли вы сами знаете куда,— обиженно произнёс черноволосый. — Интересно, кстати, а вы-то сами чем занимаетесь? Какой вы там такой незаменимый работник, что больше четверти миллиона в месяц получаете? Бумажки перекладываете, как обычно? Или сейчас у вас, наверное, уже всё в электронном виде? Ткнул в планшет, оно само всё сделалось. Как там устроилось ваше юное поколение на вашей так называемой работе?
— Либо вы на редкость ненаблюдательны, либо я очень хорошо сохранился,— ответил Бек-Таргиев, на минуту задержавшись у стола. — Я вообще-то существенно старше вас. А работаю я инженером-проектировщиком. Разрабатываю и строю всякие установки для физиков, для астрономов, для геологов. Вот, приехал опять сюда в командировку, здесь начинается новое строительство, международное, кстати. Зарплаты очень хорошие. И из наших товарищей кое-кто проектом заинтересовался, будут здесь тоже работать. Тот же Томас, он приехал из Венесуэлы, собирает коллектив с миру по нитке. Будем строить энергосистему и научный полигон совершенно нового типа!
— Хм… Из Венесуэлы, говорите? Помню я эту шайку венесуэльцев, они нам однажды гуманитарную помощь привозили. Растительное масло, на редкость паскудное, как будто на нём уже вся американская армия цыпочек жарила, и вдрызг пересоленную тушёнку. Вот теперь я понимаю, где меня мог видеть этот Томас. Я им там тогда задал такого жару! — удовлетворённо припомнил Игнат Андреевич, прикрыв глаза. — Всё им высказал!
— Верю,— согласился Бек-Таргиев. — Наверняка вы навалили им в душу как следует.
Клыч расцвёл в радостной улыбке.
— Могу и повторить при возможности… Хм, кстати, послушайте-ка! — засуетился он вдруг. — А ведь и в самом деле, между прочим, нельзя ли там, случаем, например, где-нибудь потихоньку пристроиться, в этой вашей конторе? Я знаю английский язык, я руками умею работать, не то что нынешнее племя однажды даже сам себе компьютер собирал. Раз уж там всё равно работать надо, может, возьмёте меня на какое-нибудь место? А?!
— Что-то мне расхотелось вам работу предлагать,— ответил Бек-Таргиев. — Другому я сказал бы «не обессудьте», но вы ведь на это вряд ли способны. ¡Хорошего вам вечера!
Он махнул сэйстиком симпатичной официантке, отправив ей этим нехитрым движением небольшую сумму «на чай», потом надел на буйные космы старомодную кепку и зашагал по коридорам ресторана на улицу Сони Кривой, где его дожидалось шестимоторное аэротакси.
[1] «Ленточка» — жаргонное наименование линии фронта или зоны разграничения сторон в территориальном конфликте.
[2] Черки — популярная сетевая игра, запрещённая в России и ряде других стран из-за больших затрат времени.
[3] Таны-каны — развлечение для подростков и молодых людей, физическое действие с использованием плеч, бёдер и ладони, отдалённо напоминающее танец и содержащее в себе отдельные элементы мускульной нагрузки.
[4] Катон — древнеримский политический деятель, известный суровостью нравов. Радамант — один из трёх судей, определявших наказание для мёртвых в Аиде, подземном царстве древнегреческой мифологии.
[5] Сэйстик — электронное устройство в форме стержня или палочек для еды, позволяющее устанавливать телекоммуникации с различными типами цифровой техники при помощи простых жестов и слов. Чаще всего сэйстики используются в качестве платёжного метода или для программирования простых бытовых задач, выполняемых автоматами.
2. Трудоустройство
Клыч, оставшись без денег, ненадолго приуныл. Сам он вовсе не считал себя каким-то привилегированным бездельником и тунеядцем. Наоборот, Клыч всеми струнами души ненавидел праздность и подчас целыми сутками только и делал, что бичевал её проявления в своих молодых или незнакомых современниках. Скорее всего, Игнат Андреевич и сам не заметил, как это занятие отняло у него слишком большое время, именно такое время, в которое другие люди трудятся, создают семьи, украшают жизнь или хотя бы просто развлекаются, поддерживая в себе огонёк своей человеческой сущности. Узнав ещё смолоду, что критиковать мягких и неуверенных людей в наше время уже относительно безопасно, молодой Клыч самозабвенно отдался этому ремеслу. Критика нравов, однако, не приносила больших доходов, а к тому же стоила ему учёбы в политехническом университете, из которого его выжили не за политические взгляды, как он сам позже утверждал, а исключительно за скверный нрав и за ссоры.
Оказавшись на улице, Клыч безуспешно пытался работать, но в конце концов был взят на полное обеспечение родной матерью, которую терпеть не мог за её бедность и мещанские взгляды. Кое-как мать содержала его до тридцативосьмилетнего возраста, пока однажды не ушла из жизни во сне через несколько недель после серьёзной простуды. К тому времени сын её уже освоился в компьютерных сетях и должным образом приступил к делу добровольного и бесплатного комментирования чужих трудов. Кроме того, Игнат Андреевич обзавёлся привычкой вступать в революционные кружки, которые он тотчас принимался беспощадно критиковать. Это обеспечило ему репутацию правдоруба, а полное отсутствие карманных денег хорошо смотрелось как один из подвидов аскетизма. Поэтому Клыча стали уважать на расстоянии, регулярно интересуясь его делами, а заодно подкидывая денег и кое-что из необходимого имущества, чтобы хоть как-то финансировать его деятельность.
Как-то раз в одной из таких революционных организаций он познакомился с некой дамой, входившей в интереснейший кружок. Этот кружок именовал себя «Институтом Исторических Технологий», его очень интересовали революционеры и вообще борцы за светлое будущее, но сами члены кружка предпочитали в борьбу не лезть, ограничиваясь относительно беспристрастным наблюдением за историческими событиями. Лишь время от времени они позволяли себе вмешательство, и Клыч, осознавший внезапно, насколько радикальным это вмешательство может быть, воздержался от слишком тесного сближения с этим кружком. Взгляды их он, впрочем, перенял в изрядной мере. «Мы — не люди,— говорил он тем знакомым, которые удостаивались чести выслушать лекцию о его воззрениях. — Мы — ангелы истории, сотканные из света, крови и стали. Мы бесстрастно следим с горних высот высшего знания за мелкой вознёй и глупыми ошибками людишек, а там, где надо, мы говорим своё слово, чтобы эти ошибки вовремя исправить. Но внемлют ли нашему слову — нам знать не дано. Тех, кто не внемлет, история накажет сама!»
Клыч полюбил это повторять. Некоторые Клычу верили.
Словом, Игнат Андреевич являл сам собой любопытнейший пример одного из тех философов-киников, которых Лукиан воспел в своих «Лапифах» или «Диалогах из царства мёртвых». Этот тип людей всегда привлекал к себе некоторое внимание публики, и, как следствие, наш современный киник без труда устроился в довольно дружелюбной по отношению к большинству людей жизни современного города.
Мятеж «чёрных воинов» в казачьих губерниях застал Клыча за линией размежевания. По каким-то причинам начавшиеся репрессии против левых активистов сперва не затронули его вообще, и он лишь получил от друзей-товарищей сочувствие и помощь в два-три раза более против обычного, а заодно и предложение о переезде на безопасный север. Переезжать он, впрочем, не стал, опасаясь до поры до времени за сохранность маминой квартиры, единственного своего экономического ресурса. Революционное подполье, возникшее в отложившихся землях, попробовало привлечь Игната Андреевича к работе, но тот не только отказался принимать участие в борьбе подпольщиков, но и жёстко раскритиковал их линию на объединение с другими партиями, объявив действия подполья оппортунизмом и предательством идей. Впоследствии, впрочем, Клыч критиковал подполье уже за избыточную автономность, так как руководство сопротивления мятежу сепаратистов перестало внезапно принимать помощь от товарищей с севера — помощь, от которой перепадало кое-что и самому Клычу.
Когда же набитая турецким оружием и английскими деньгами казачья вольница встретилась с организованным сопротивлением со стороны центральной власти, и в городах загремели разрывы самонаводящихся снарядов, Игнат Андреевич впал в отчаяние и принялся писать уже всем абонентам без указания точного адреса, как лично ему страшно и плохо под бомбёжками. В это время организация всё же потребовала от него помощи, прислав ему куратора — молодую, энергичную Анастасию Родникову, робевшую от его суровости и ригоризма. Игнат Андреевич поступил с ней сообразно своему разумению: пристроил девушку к решению своих бытовых проблем, а когда от подполья потребовали действия — самым нехитрым способом, надавив на совесть и достоинство Насти, Клыч выгнал её на улицу клеить допотопные листовки, которые никто не читал. Девушку поймали, и дальнейшая судьба её могла оказаться страшной: ультраправые мятежники, открыто презревшие честь и достоинство, а человечность считавшие ересью, три месяца издевались над ней в тюрьме, прежде чем неведомая могущественная рука вмешалась в её спасение, и Настя была освобождена. Клыч не принял в её судьбе никакого участия; сперва он пытался скрыться, а потом, убедившись, что на него никто не обращает внимания, публично и громко отказался связываться с Настиным делом. Он отписал товарищам, что Настя была незрелой, морально нестабильной и падкой на пропагандистские уловки, из-за чего подвергла всё подполье и лично его, Клыча, серьёзнейшей опасности.
Вскоре за Игнатом Андреевичем тоже пришли черноказачьи контрразведчики, и только лишь счастливая случайность спасла его от ареста — в тот день он страдал от зубной боли и бегал по городу в поисках бесплатного стоматолога. Отсидевшись на конспиративной квартире у одного из подпольщиков, несколько дней спустя Клыч был переправлен на северо-восток, за ленточку. Здесь-то его судьбой и попытался заняться таинственный венесуэлец Томас, друг инженера Арслана Бек-Таргиева.
Не было ни тайны, ни парадокса в том, что Игнат Андреевич Клыч, ведя жизнь киника, сам себя ни киником, ни, тем более, циником отнюдь не считал. Всеми фибрами души он был уверен, что самим своим существованием он делает мир лучше, а его беспощадная критика лишь помогает его товарищам по борьбе стать сильнее. Он считал, что лучше вовремя избавиться как от собственных недостатков, так и от людей, ставших для движения балластом в повседневной круговерти политических битв. Слова Бек-Таргиева о паразитизме и никчёмности оскорбили Клыча до глубины души, поэтому он дал себе зарок однажды, а то и неоднократно, раздавить инженера морально. А для начала, конечно же, следовало доказать самому себе и всем остальным, что он, Клыч, умеет работать так замечательно и самоотверженно, как никому другому даже не снилось.
Поэтому, чувствуя после ужина приятное тепло в ногах и в желудке, Клыч отправился на автобусе в свою комнатушку на проспекте Победы, которую ему сняли на три месяца вперёд его товарищи, и там сразу же лёг спать.
Утром Клыч проснулся в омерзительном настроении. Вчерашний разговор глодал его заживо, поминутно окатывая жутким чувством незаслуженной обиды. Как смеют люди, зарабатывающие чуть ли не миллионы на службе у буржуев и их холуёв, судить его, старого революционера и подпольщика, за его нежелание марать руки о грязные буржуйские инструменты?! Он не проститутка и не лакей, от него никто не дождётся труда на благо старого, умирающего мира! Нужно срочно заняться чем-нибудь таким, чтобы было ясно: это — работа на будущее, работа на перспективу, не имеющая ничего общего с рабским служением буржуазному строю!
С утра удача вновь улыбнулась Игнату Андреевичу. Его квартирная хозяйка, статная улыбчивая старушка, в первые дни после заселения Клыча в квартиру проявлявшая к нему самое живейшее сочувствие, решила вновь предпринять попытку растопить суровое сердце своего квартиранта. Она принесла ему чай и кофе в пакетиках, корзинку домашнего печенья, сгущёнку, майонез, яблоки и варёные яйца. Выслушав суровую отповедь и сокрушённо покачав головой, старушка удалилась, а Клыч, соорудив себе нехитрый бесплатный завтрак, погрузился с головой в изучение вакансий.
Но даже самое поверхностное знакомство с списком должностей и профессий, открытых соискателям, привело последователя кинической традиции в крайнее уныние. Без профессиональных навыков, без специального образования и опыта работы Игнат Андреевич мог рассчитывать лишь на то, чтобы служить презренным капиталистам и их прихлебателям, начиная с самых низов карьерной лестницы: курьер, продавец, разнорабочий, техник по оказанию мелких неквалифицированных услуг. Вакансии организаторов производства, на которые Клыч в глубине души рассчитывал, требовали, как выяснилось, не только огромного опыта работы, но и наличия множества документов, подтверждающих квалификацию.
— Кто им работу-то организовывать будет?! — злобно вопросил Игнат Андреевич в пустоту комнаты, когда осознал этот факт окончательно. — Сейчас же люди — идиот на идиоте! Ни образования, ни мышления, ни логики, ни…
Он ещё раз попробовал перечитать эти вакансии, но ни на одну из них он не подходил даже по самым заниженным требованиям. Тогда Клыч попробовал представить себя в роли охранника или курьера. Это ему тоже не подходило; с высокой вероятностью, ему пришлось бы унижаться перед людьми или говорить им что-нибудь приятное, а унижения Игнат Андреевич стерпеть бы не смог. По этой же причине не подходила ему и военная служба по контракту — сама мысль о том, что им будут командовать, претила ему до глубины души. Клыч же взыскал чести. В его возрасте, с его складом ума и организацией натуры, ему следовало бы мудро и справедливо руководить теми, кто по самой своей природе стоял ниже его. А поскольку таких людей было большинство, то Клыч предполагал всё же, что ищущий да найдёт, и вожделенное место работы ему непременно откроется — нужны лишь время, терпение и упорство.
Так прошло ещё несколько дней, в течение которых внутри у Игната Андреевича нарастали раздражение и голод. Денег оставалось в обрез, квартирная хозяйка, расстроенная последней встречей, больше не заглядывала и не приносила спасительных яблок, а пара криков о помощи, брошенных Клычом в сетевые сообщества единомышленников, почему-то осталась на этот раз без ответа. Тогда Клыч временно отвлёкся от вопросов трудоустройства и занялся привычным делом — адресно писал знакомым и выколачивал помощь, бичуя их известные пороки и активно давя на совесть. Результат не заставил себя ждать; Игнат Андреевич всё же получил некоторое вспомоществование, купил себе дешёвой еды и вновь погрузился в мечты об идеальной работе.
Но через две недели деньги снова кончились, и на этот раз суммы, которую он наскрёб по знакомым, едва ли хватило бы на несколько дней самой скромной жизни. К тому же, подходило время выплаты за квартиру, и Клыч, с ненавистью думая о хозяйке квартиры, всерьёз размышлял уже, не повторить ли ему деяние Родиона Раскольникова[1], после чего государство уж точно позаботится о его столе и крове на многие годы вперёд. Добило же его то, что целых три непрошеных советчика, вместо того, чтобы просто дать денег на жизнь, предложили Клычу обратиться к инженеру Арслану Бек-Таргиеву, который вроде бы занимался прямо здесь, в том же городе, каким-то дорогостоящим научным проектом. Восстанавливать отношения с бородатым сибаритом в планы Клыча точно не входило, поэтому он проклял и предал анафеме такие советы и таких советчиков, лишившись тем самым даже призрачного шанса на денежное вспомоществование с их стороны в каком-либо обозримом будущем.
Всё-таки удача не отступилась от него полностью. Неожиданно Клыча взял на работу директор одной частной видеографической конторы, занимавшейся изготовлением разных учебных видеороликов для нужд образования. Бескомпромиссность и революционные взгляды в сочетании с беспощадной критикой молодёжи, совсем уже разучившейся смотреть короткие ролики и предпочитавшей всасывать информацию прямиком в мозг, минуя органы чувств — эти качества Клыча произвели на пожилого видеографа самое благоприятное впечатление. Клыч получил назначение в отдел постпродукции, где его задачей был контроль качества выпускаемых материалов по стандартам министерства образования. Под началом у Игната Андреевича оказались сразу три девушки-монтажёрки, из которых он первым делом выбил профессиональную самоуверенность, а затем, приглядевшись к ним получше, принялся втрое активнее бичевать их сущность, но уже не только с профессиональной, а, так сказать, ещё и с чисто человеческой стороны.
К концу первой недели работы Клыча в новой должности две из трёх монтажёрок уволились. Третья, боясь нового начальника до икоты, просто перестала выполнять свои профессиональные обязанности, так как не была уверена в том, что хоть что-то делала правильно. Директор же конторы, обнаружив, что работа сорвана, выслушал жалобы Игната Андреевича на некомпетентность его молодых коллег, сам получил в свой адрес порцию отборной критики, после чего принял наиболее верное административное решение. Он вернул всех трёх сотрудниц на работу и уволил Игната Андреевича одним днём за служебное несоответствие. И Клыч, получивший к тому времени на руки небольшую сумму денег в качестве подъёмных и компенсаций, вернулся на свою квартирку — искать работу своей мечты дальше.
В это время ему написал один из товарищей по убеждениям, тоже склонный к склочности, но, в отличие от Клыча, очень трудолюбивый и ответственный.
— Иди к Бек-Таргиеву, извиняйся и просись на работу,— посоветовал он. — Меня туда тоже приглашали, но я не пошёл, у меня есть обязательство в родном городе. А ты уже там и так живёшь, где он затевает свою стройку века. Иди к нему и просись, чтобы взял тебя, идиота тупого, хоть тушкой, хоть чучелом, хоть разнорабочим, а всё же будешь с какими-никакими деньгами, и товарищ твой за тобой присмотрит, чтоб не обижали в первое время.
— Какой он мне товарищ? — заныл Игнат Андреевич. — Буржуйский прихвостень обыкновенный. Сэйстик у него новенький, из сапфира, ручка фениксовая, не нам, пролетариям с кредитками пластмассовыми, чета! В ресторане хариусов жрёт! Вино хлещет! Нет уж, фигушки, нам с такими деятелями не по дороге! Революция требует аскезы!
— Ну и чёрт с тобой тогда,— обрадовал Клыча приятель,— живи хоть аскетом, хоть анахоретом, на что хочешь. Я сам на мели сижу, помочь тебе не могу, и в кассе у нас не так чтобы густо, а нам надо Владимирова-старшего посылать в Ильменск на партучёбу, авось, что полезное скажут более опытные товарищи. А на тебя и так уже не один миллион люди потратили, а с тебя, наоборот, ни взносов ни рубля, ни работы толковой. Знаешь что, выгребай-ка, друг мой, дальше сам!
— Это предательство! — запротестовал Клыч. — Владимиров ваш типичный буржуй-белоручка, у станка ни дня не стоял, щелкопёр, только аугментом[2] шевелить умеет, ничего тяжелее сэйстика и кофе в жизни в руках не держал! Не вижу смысла тратить деньги на то, чтобы посылать его на мелкобуржуазную троцкистскую тусовку…
— Не твоё дело! — отрезал приятель Клыча и ушёл со связи.
Клыч ещё несколько раз писал старым знакомым в разных городах России, ругательски их ругая и требуя выслать денег, но ответов не было.
Тогда Игнату Андреевичу пришла в голову поистине гениальная идея.
«Бек-Таргиев, буржуазная морда, меня, конечно, оскорбил,— сказал себе Клыч,— но ведь искал-то меня не он, а этот венесуэлец Томас, который с первого взгляда опознал во мне важную фигуру революционного движения! Это он, а не Арслан, заинтересован во мне! Вот если бы найти его, поговорить с ним с глазу на глаз и убедить этого никчёмного латиноамериканского танцовщика, что нанимать нужно меня напрямую, без всяких бек-таргиевых, и нанимать сразу на хорошую должность! Тогда и дело само разрешится. Как знать, может быть, в этом их проекте я, со своим знанием людей и жизненным опытом, буду помещаться на такой завидной позиции, что и сам Бек-Таргиев, этот позорный инженеришка, окажется в моей власти! Главное тут — сразу же поставить себя правильно! А чем чёт не шутит, пойду-ка я и в самом деле искать этого Томаса, хоть спрошу, какой такой важной научной штукой они занимаются!»
Сказано — сделано. Игнат Андреевич снова погрузился в чтение новостей, пока не нашёл искомые сведения, представленные в основном короткой заметкой в городской ленте местных новостей.
«НОВОСТИ НАУКИ. С июня в нашем городе полным ходом идёт строительство нового международного агрегата КВИНТЕР, предназначенного для исследования физики структурных бран — элементарных составляющих материального мира в современной космологии. Страны содружества КАРИББАВЭЛ[3] и заинтересованные члены международного сообщества финансируют проект агрегата, частью результатов работы которого станет создание мощных, безопасных и возобновляемых источников энергии для стран, стремящихся ликвидировать собственную зависимость от природного углерода, таких, как Китай, Аргентина, Россия, Бхарат и Эмираты. Международная команда инженеров и учёных, занимающаяся строительством КВИНТЕР, ведёт работы в тесном сотрудничестве с предприятиями городского метростроя и надземного строительства».
— Вот денег-то раскрадут! — с оттенком зависти произнёс Клыч, прочтя заметку. — Неудивительно, что у этого Бек-Таргиева такие доходы! Ну ладно, раз не поделился, придётся самому искать этого Томаса…
Короткое исследование привело Игната Андреевича к строительной площадке загадочного КВИНТЕРа — бывшей лаборатории точных измерений механического завода. Сам завод уже давно перестал существовать, на месте его корпусов высились свечеобразные жилые дома, полупустые из-за цен на квартиры, и такие же полупустые торговые центры с неработающими лифтами и бессмысленно пустующими, оклеенными строительной плёнкой павильонами. Старинное здание метрологической лаборатории, построенное ещё в позапрошлом веке, сейчас казалось живым на фоне этого странно безлюдного, полупустынного урбанистического ландшафта. Клыч, пришедший на завод пешком, с отвращением окинул взором забитую автомобилями парковку и двухъярусную стоянку аэротакси, протиснулся между стоящих машин и вошёл в маленький флигель, в котором его взгляд легко опознал административное здание.
— Вам кого? — спросил толстый охранник.
— Мне к Томасу,— бросил Клыч, протискиваясь через закрытый турникет. Он не любил толстых людей.
— Сюда без пропуска нельзя,— вежливо предупредил охранник. Но так как Клыч не внял ему, то он привстал, перегнулся через барьер и одним движением вышвырнул Игната Андреевича обратно за проходную.
— Права не имеете! — заорал Клыч. — Вы что себе позволяете! Руки распускать?!
— А что бы вы предпочли: пистолет или электрошокер? — осведомился охранник. — У меня есть и то, и другое, на ваш выбор. Ну, или просто покажите ваш пропуск.
Игнат Андреевич набрал полную грудь воздуха, намереваясь объяснить охраннику, как сильно тот неправ. Он не любил становиться мишенью для плоского чужого остроумия. Но прежде чем он успел что-то сказать, как с лестничного пролёта за турникетом раздался женский голос — чарующее контральто, дополненное для пущей экзотики лёгким акцентом.
— Что тут происходит, Виктор? У нас опять внеплановая ревизия?
Клыч воззрился в сумерки лестничного пролёта. На лестнице стояла какая-то черномазая вульгарная девица, точно сбежавшая из гетто в Луизиане или откуда-нибудь из бразильских фавел. На девицу был напялен совершенно нескромный фиолетовый костюм с вырезами, открывавшими разнообразные формы женского тела. Клыч знал по опыту, что такие вещи действуют на мужчину нехорошо, поэтому не без усилия отвёл глаза и крикнул в темноту:
— Я к вашему Томасу, по приглашению на работу. А меня этот жлоб не пускает!
Девица рассмеялась: в темноте блеснули крупные зубы. «Ну и лошадища!» — подумал мельком Клыч.
— Виктор не жлоб, он — страж,— ответила она. — Виктор, пропустите его к Торквемаде. Он забавный. Мы себе не простим, если потеряем такого сотрудника!
И, продолжая смеяться, черномазая девка в фиолетовом убежала по лестнице наверх, в темноту.
Игнат Андреевич вдруг испытал приступ жесточайшей тоски, смешанной с отвращением к жизни. Он понял внезапно, что здесь ему совершенно не рады. Никто не стоял перед ним навытяжку, не держал двери нараспашку, не предъявлял ему душу наизнанку для самой придирчивой инспекции. Этот мир жил своей жизнью, не слишком-то интересуясь мнением Игната Андреевича Клыча, сорока двух лет, донца, холостого, без определённого рода занятий, о том, как этот мир устроен, что в нём неправильно и что правильно, и как именно Игнат Андреевич Клыч хотел бы его улучшить. Он тяжело вздохнул и направился к двери, собираясь покинуть негостеприимное учреждение. Но в этот самый момент охранник нажал кнопку на пульте, и перед посетителем раскрылся турникет, призывно мигая зелёными стрелками свободного прохода.
— Проходите, только запишитесь сначала,— дружелюбно предложил охранник. — Отдел кадров у нас на втором этаже, направо. Доктор Томас Хуан де Паленсия-и-Вальядолид. У нас, если вы не в курсе, его называют «Торквемадой», он большой любитель задавать еретикам неудобные вопросы. Впрочем, сами увидите.
— А почему Торквемадой, а не Кристобалем Хунтой[4]? — брюзгливо осведомился Игнат Андреевич, записывая биометрический отпечаток в журнал посетителей. — У вас что, классику не читают?
— Ну что вы! — рассмеялся толстый Виктор. — Какой же из Томаса Кристобаль Хунта! Торквемада, он и есть Торквемада! Ну, я же вам говорю, сами увидите. Проходите наверх.
— А вот есть ещё такой Бек-Таргиев,— полувопросительным тоном сказал Клыч, совершенно не горевший желанием встречаться с Бек-Таргиевым раньше звёздного часа своего триумфального трудоустройства. — Он, случаем, не здесь сейчас?
Виктор пожал плечами:
— Это никому не известно точно. Наверное, здесь. А может, и не здесь, кто его знает.
— Это же нарушение трудовой дисциплины! — удивился Клыч. — Бардак! И вы, охранник, не знаете, на рабочем месте ваш сотрудник или нет?! Позор!
— Другой вопрос,— миролюбиво сказал Виктор, никак не реагируя на вспышку гнева посетителя. — Арслан Кайратович всегда на своём рабочем месте. А здесь он при этом или не здесь, не имеет значения.
— А если он, сука такая, в рабочее время в ресторане жрёт?!
— Тогда приятного ему аппетита,— сыто зажмурившись, произнёс Виктор.
— Ну, знаете… — Клыч сжал кулаки и, не в силах найти, что ему ещё сказать по этому поводу, взлетел вверх по лестнице, продолжая бурчать себе под нос: «Гадские порядки такие!».
Кабинет начальника отдела кадров он увидел сразу же. В дверях кабинета стояла давешняя смазливая деваха с чёрной кожей, а напротив неё — пожилой, гладко выбритый человек с абсолютно лысой, как коленка, головой, крупными чертами одутловатого лица и крепко сжатым ртом, образовывавшим в очертании подобие сильно вытянутой и уплощенной буквы «Н». Этот человек, одетый в современный деловой костюм, сразу почему-то внушил Игнату Андреевичу не только неприязнь и отвращение, но и долю неясного страха. Чувствовалось, что он, в отличие от обычных собеседников Клыча, способен был на настоящую слепую ярость.
— Я вас ждал, Игнат Андреевич,— просто сказал он по-русски без малейшего акцента. — Меня зовут Томас де Паленсия, и я руковожу подбором персонала в нашем проекте. Скажите мне просто и прямо: вы собираетесь работать по-настоящему? Освобождённые парторги нам здесь совершенно не нужны.
— Конечно, собираюсь,— ответил на это Клыч, который вдруг решил не плести на этот раз словесное кружево. — Я, как вы, возможно, знаете, инженер, опытный организатор коллективной работы, и я…
— Я знаю, что это не так,— вдруг мягко перебил его Томас,— и вы знаете, что это не так, поэтому давайте оставим это. Мы найдём вам настоящую работу, сообразно вашей квалификации, возрасту и навыкам. Здесь очень много работы. То, что мы делаем, очень важно не только для науки; это важно для победы над диктатом империалистов, присвоивших себе право всем распоряжаться, и поэтому на нас, как вы вскоре убедитесь, работает весь мир, а точнее — все его прогрессивные силы. Найдётся место и вам. Но вам придётся оставить те ваши обычные манеры, которыми вы уже успели прославиться…
— Боитесь?! — ощерился Клыч.
— Да,— всё так же мягко ответил Томас де Паленсия,— я вас боюсь. Я испугался вас ещё при нашей первой встрече, и сейчас вы здесь во многом потому, что я пытаюсь преодолеть свой страх перед вами. Я хочу, чтобы вы стали лучше, понимаете?
— Я и так весьма хорош! — Игнат Андреевич продолжил злобно щериться.
— Ну что вы! — Голос Томаса вдруг обрёл металлическую нотку. — Вы средоточие всех пороков. Вы — тунеядец, скупердяй, неумёха, слабак, лжец и подлец. К тому же, вы ещё и предатель, по вашей вине чуть не погибла хорошая юная девушка, не сумевшая распознать вашу злую, осклизлую натуру. Вы наверняка гордитесь тем, что вы хотя бы не распутник, но и это не так; вам просто не хватило ни смелости, ни энергии, ни искусства, чтобы и в самом деле вступить на путь порока; поэтому вы, как говорится в библейских текстах, прелюбодействовали со многими жёнами в сердце своём, а то, что должно было делать вместо этого ваше сердце, вам успешно заменяла свободная от созидательной деятельности рука. На иные же виды сладострастия вам просто банально не хватает денег. И вы пришли сюда не работать, а попробовать получить у нас деньги. Возможно, вы их получите. Но вы будете работать. Или же немедленно убирайтесь вон, и я клянусь вам самим мирозданием, что я больше никогда не вспомню о вашем жалком существовании! Разве что у вас хватит глупости напомнить нам о себе самостоятельно…
К концу этой речи Клыч уже не щерился. Так с ним ещё никто и никогда не говорил. Он тяжело дышал от гнева и ненависти, и единственным, что не давало ему броситься тотчас на обидчика, было твёрдое осознание того, что прибежавшая охрана, а, возможно, и сам этот импортный хлыщ, зададут ему хорошую трёпку.
— И сколько вы мне предложите? Какие гроши? — спросил он, заставляя себя вновь иронически скривиться.
— Здесь заработки неплохие,— ответил Томас. — Мы начнём со ставки в сто двадцать тысяч, плюс оплата жилья и трёхразовое бесплатное питание. Кофе, напитки, спецодежда, связь, медицинская страховка, отпуск по истечении года, компенсация проездов и перелётов — вот это всё, разумеется, включено в пакет бесплатных бонусов. А через полгода посмотрим, чему вы научитесь, и оплату будем постепенно поднимать, конечно же.
Клыч тяжело сглотнул. Сто двадцать тысяч он держал в руках только один раз в жизни — когда неведомые ему дальние родственники, которых он и знать-то не хотел, скинулись на похороны мамы Игната Андреевича.
— Я, пожалуй, попробовал бы,— согласился он. — Но на условии регулярных повышений. На такие деньги, сами понимаете, сейчас жить невозможно.
— На всём готовеньком — почему бы и не жить? Вас будут кормить, одевать, лечить по первому разряду, обучать бесплатно профессиям, и вам этого мало?! Полноте, вам вряд ли больше досталось бы в тюрьме, куда вы запросто могли бы сесть, если бы поголодали ещё пару неделек! А здесь вы будете на свободе, будете уважаемым гражданином. Не ломайтесь, Клыч, вам вряд ли кто-то предложит что-то лучшее.
— Мне нужно ещё уважение,— процедил Игнат Андреевич.
— Вас уважают, иначе бы я сейчас не говорил с вами,— ответил на это Томас. — Если согласны, пишите заявление о приёме на работу. Ваша должность — лаборант-исследователь. Это, между прочим, научная должность, она открывает вам некоторые возможности и льготы. Вот заявление, прямо на экране. Прочтите и зарегистрируйтесь.
Пока Клыч медленно, по буквам, разбирал заявление о приёме на работу, Томас нажал клавишу старомодного селектора.
— Доминус,— сказал он в микрофон. — Он здесь. Он всё-таки пришёл. Я его сейчас принимаю на работу.
— Это плохо,— сквозь треск помех ответил в динамике голос Арслана Бек-Таргиева.
Игнат Андреевич поднял голову, насторожился.
— Я думаю, что мы должны попробовать,— твёрдо сказал Томас. — Вы дали шанс мне, а я дал шанс очень многим. И ему тоже даю.
— ¿Шанс на что? — подозрительно спросили в динамике. — ¿На повторение всего, что он уже успел натворить?
— Или на исправление собственных ошибок,— ответил Томас.
— ¿А кто будет отвечать за него? Только не говорите, что это будете вы. Вы же знаете, что вам не вынести такой ответственности. А я её не хочу. И никто другой не хочет, ¡и не должен нести за него такую ответственность! — Голос Бек-Таргиева стал строже и твёрже.
— Он сам и будет отвечать,— сказал на это Томас.
— ¿И какой с него спрос, если он ничего так и не понимает?
— Всё он понимает,— сообщил Томас в селектор, зачем-то низко нагнувшись над микрофоном. — А если не понимает, то поймёт. Я в него это вобью. Вкручу. Вколочу. Чтобы до упора влезло, и назад уж точно не вылезло. В этом вы мне хотя бы доверяете, доминус?
В динамике раздался смешок.
— Вы берёте на себя ответственность, мой друг, хотя бы за то, что вы привели большое зло в нашу маленькую вселенную,— послышался голос Бек-Таргиева. — Вы, а не я. Как вам такое решение проблемы теодицеи[5]?
— Оно меня устраивает полностью. Практика показала, что я могу быть полнейшим подонком и сквернавцем,— негромко сказал Томас.
— Я тоже,— грустно произнёс в динамик инженер Бек-Таргиев,— Что ж, тогда запишите его в нашу контору младшим лаборантом.
— Уже,— ответил Томас и с олимпийским спокойствием поглядел на Клыча, судорожно сжимавшего кулаки в течение всего этого разговора.
[1] Родион Раскольников — один из персонажей романа Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание», нищий студент, убивший топором старуху, которая ссужала деньги под грабительский процент
[2] Аугменты — кибернетические устройства, вставляемые в организм на временной или постоянной основе для расширения возможностей тела. В отличие от имплантов, не служат для протезирования и замены уже имеющихся функций живого организма, а расширяют его функциональность.
[3] КАРИББАВЭЛ— экономический альянс ряда ресурсодобывающих стран, противостоящих традиционной гегемонии Запада на мировом рынке: Китая, Аргентины, России, Ирана, Бхарата (Индии), Бразилии, Афганистана, Венесуэлы, Объединённых Арабских Эмиратов и Ливии.
[4] Кристобаль Хунта — персонаж популярного советского фантастического романа «Понедельник начинается в субботу», сотрудник научного учреждения, изучавшего магию и волшебство. Согласно книге, Кристобаль Хунта занимал когда-то должность Великого Инквизитора, а также написал свои ветеранские воспоминания под заголовком «От Севильи до Гренады».
[5] Проблема теодицеи — в богословии и философии, проблема личной ответственности всемогущего создателя или владыки вселенной за любое творящееся в ней зло
3. Коллеги
Пока в кабинете Томаса де Паленсия происходил этот разговор, Бек-Таргиев на том же этаже дрался как лев с молодым специалистом по снабжению, наседавшим на него юркой лаской и наносившим быстрые точные удары по самолюбию бородатого инженера.
— Из Китая заказать это будет втрое дешевле. И качество! Китайцы делают качественно уже полвека! А вы представляете, что нам пришлют, если мы закажем это у наших криворуких сборщиков? В лучшем случае, то же китайское барахло, а в худшем — мне страшно представить! Помните, как вместо стекла эм-один они нам прислали эм-четыре, да ещё и со свилями?! Хотите, чтобы и здесь было то же самое?!
— Нет,— отвечал Бек-Таргиев,— не хочу. Пусть нормально сделают и пусть пришлют нормальные вещи. Они умеют, ¡я знаю!
— Уметь-то умеют, возможно! Но — не хотят! И цена, цена! Зачем вы будете возиться с этим барахлом за такие суммы? Это что, какая-то коррупционная схема? Отмывание денег?
— Нет. Мне просто нужны фокусирующие элементы ЭФ-680К, а не китайские аналоги. В проекте именно так и написано, а проект согласован _в инстанциях_. — Последние два слова инженер произнёс с особым нажимом, явно подчёркивая их. — И мне совершенно не нужно,— прибавил он,— чтобы в последний момент нас заставили разбирать опытную установку и переделывать всё с нуля вот из-за этой вот грошовой самодеятельности. Так что поезжайте, Демьян Артёмович, сами, и привезите нам эти элементы нужного количества и качества. Кстати,— прибавил Бек-Таргиев,— город называется Орехово-Зуево. ¡_Орехово_-_Зуево_! Не нужно делать постоянно такие ошибки в его названии, это звучит непристойно, как речи школьника в физкультурной раздевалке. Мы за вас до сих пор ещё не оправдались перед смежниками из Мусохранска, Кемеровской области. Зайдите сейчас в бухгалтерию, там вам подготовят приказ о вашей командировке.
Юркий снабженец пожал плечами, точно скидывая с себя груз ответственности, и ушёл восвояси, а бородатый инженер включил служебный планшет и принялся расставлять стилусом пометки в огромной трёхмерной схеме, прочитать которую целиком, возможно, дано было одному лишь ему. В этот момент к нему привели Клыча.
— А, Игнат Андреевич,— без особых эмоций сказал Бек-Таргиев. — ¿Стоило ли вам так долго мучиться, чтобы в итоге всё равно оказаться здесь? Я же вам предлагал эту работу, а вы побрезговали. Только зря потеряли несколько недель вашего времени, а ведь уже осень холодная на дворе, да и время у вас пока что в дефиците.
Клыч пропустил эту тираду мимо ушей. Он наклонился вперёд так, что его чёрный чуб навис над седеющей шевелюрой инженера, как большая волна в Канагаве нависает над лодкой на известной японской гравюре.
— А вы что тут, какой-то начальник?! — спросил он. — Я думал, вы тут просто ради денежки сидите, при международном-то фонде.
— ¿Разве я вам не сказал в прошлый раз? — удивился Бек-Таргиев. — Я главный инженер проекта, который на нынешнем этапе называется КВИНТЕР. Расшифровывается как «Международная установка исследования энергетики кью-пространств». Вы знаете, Игнат Андреевич, ¿что такое «кью-пространство»? — прибавил он.
— А что, учёного получше вас на планете никого не нашлось? — фыркнул Клыч. — Я что-то не припомню никаких рассказов о ваших мировых достижениях в области науки. Вы что, Курчатов или Королёв, чтобы руководить такими международными проектами?!
— Вы же знаете мою фамилию,— ответил мягко Бек-Таргиев. — А исследования наши пока что вовсе не престижные. Это просто часть экспериментальной науки. Вот фундамент под неё заложили настоящие, знаменитые учёные: Лоренц, Виттен, Трауберг, Салков, Малик. Эти имена вам, возможно, ¿что-то говорят?
— Знаю только Лоренца,— брюзгливо ответил Клыч. — Если, конечно, это тот самый Лоренц. Остальные, видать, обыкновенные нынешние грантососы. Ну, валяйте, пойте канарейкой. Рассказывайте мне с восторгом про ваши кю-пространства!
— Это не входит в мои задачи,— по-прежнему мягко сказал Бек-Таргиев. — Если вы хотите, то приходите в следующую пятницу на кухню, там будет обзорный семинар для новых сотрудников. Вам там расскажут о проекте больше, лучше и умнее, чем я сейчас могу. А пока я вам поставлю первую рабочую задачу.
— Я что, буду прямо под вашим началом работать?! — поразился Клыч. — Ну, знаете ли!
— ¿Вас это смущает? — переспросил инженер. — ¿Хотите сразу же расторгнуть наши трудовые отношения? Вы имеете полное право, хоть прямо сейчас.
— Послушайте, вы вот не наглейте только! — взорвался Клыч. — Вы меня принуждаете голодом к работе на себя! Вы отлично знаете, что я на мели, сидите тут и глумитесь надо мной! Знаете что, давайте определим наши отношения сразу. Вы меня не возьмёте за глотку! Вы — буржуй, а я — пролетарий, наёмный работник, которому некуда идти! И вы же, пользуясь этим, надо мной так издеваетесь?! Какое право вы имеете?! Зачем вы делаете это?! Я перед вами не виноват абсолютно ни в чём!
— Я не понимаю,— ответил Бек-Таргиев,— что именно вас так возмущает. ¿То, что я пытаюсь вас ввести в курс ваших обязанностей? Но это мой долг. ¿Как вы будете работать, если не будете знать, что вам делать?
— Я не желаю, чтобы вы мной руководили! — отрезал Игнат Андреевич.
— Я руковожу всем проектом,— напомнил инженер. — Но вашим непосредственным начальником я не буду. Вы будете работать лаборантом в группе граничных моделей, под началом у доктора Нкосинати Селе. Вашей задачей будет обучать искусственный интеллект нашего суперкомпьютера новым языковым возможностям, что упростит нам впоследствии функциональное моделирование.
— Нкосинати Селе? Имя какое-то африканское! — Клыч наморщил лоб. — Постойте, а не та ли это развратная деваха, которую я видел здесь на лестнице?!
Тут уже нахмурился и Бек-Таргиев.
— ¡¿Что это вы нашли в ней развратного?! За такие слова у мужчин принято отвечать…
— А думаете, я не знаю, зачем все эти африканки тащатся к нам в Россию?! Доктор! Представляю, как и чем она завоевала свою докторскую степень… на московских улицах!
— ¡Хватит! — воскликнул инженер, и в голосе его вновь, как и во время разговора в ресторане, загремел хорошо начищенный металл. — ¡Я уже и раньше не хотел работать с вами! Только ради мнения Томаса, которого всю жизнь терзает совесть, я сделал исключение. Но я точно сделал его не для того, ¡чтобы позволить вам безнаказанно поливать грязью _нашу подругу_! Ещё одно подобное высказывание, и ¡я уволю вас безвозвратно! ¿Вам ясно? — прибавил он.
— Я уже понял,— хмыкнул Игнат Андреевич,— что вы тут все заодно. А вы, Бек-Таргиев, просто всех покрываете. Ваше сибаритство и мягкотелость уже давно притча во языцех у всех членов нашей организации. Только, похоже, на ваших товарищей это ваше всепрощенчество не распространяется. Особенно если они не могут дать вам отпор. Привыкли сэйстиком размахивать! Я понимаю, что сейчас вы мне выкрутили руки, а теперь ещё и давите на горло, не давая сказать и слова правды. Что я тут могу ещё предпринять? Только заткнуться и слушать, как вы надо мной глумитесь…
Бек-Таргиев потёр виски.
— Положительно,— произнёс он,— это просто невозможно. ¿Как вы работать-то будете с таким подходом?
— Нормально я работать буду,— заверил его Клыч. — Я, знаете ли, из того поколения, которое больше всего на свете ценит труд и знания, труд и знания, понимаете? А не сэйстики, не тридеошоу, не вот эти ваши все таны-каны! Я здесь ещё всех научу, что такое «работать по-настоящему»! Вы меня не знаете, Бек-Таргиев, а я вот вас всех вижу и знаю как облупленных! Работать, это вам не черки мучить и не по ресторанам в рабочее время шляться, понимаете вы хоть это своей бородатой бестолковкой, а?!
— Ну хорошо,— примирительно сказал инженер. — Вы работать будете. Тогда ¿почему бы вам не выслушать хотя бы первичный инструктаж? У вас будет сегодня ещё масса времени, чтобы начать читать нужную литературу.
— Переведите меня в другой отдел,— потребовал Клыч. — Я не могу позволить себе, чтобы моим начальником была женщина, да ещё и черно…мазая,— прибавил он.
— О, я теперь вижу, ¡как же глубоко в вашем сердце пустил корни пролетарский интернационализм! — иронически заметил Бек-Таргиев. — Да и в вопросе трудового равноправия полов вы, гляжу, эксперт. ¡Вы просто герой рабочего движения! И при таких обстоятельствах, поверьте, я при любой возможности перевёл бы вас подальше от доктора Селе, чтобы вы, например, не оскорбили её ненароком. Но, увы, в нашем проекте для вас определено место, и поменять его можете отныне только вы сами — показав, на что вы способны, приобретя себе это новое место _вашим_ трудом, _вашими_ знаниями и _вашим_ умением выстраивать отношения с коллегами. Ничего другого я вам обещать не могу.
— Дайте мне под начало хоть небольшой коллектив на воспитание,— бросил Клыч,— и вскоре вы увидите, как я сделаю из них образцовую ячейку общества!
Бек-Таргиев тяжело вздохнул.
— Нет, Игнат Андреевич,— сказал он. — Не дам. И никто другой не даст. Вас пока что нельзя подпускать к людям, вы их непременно испортите.
— Но я принципиально хочу работать с человеческим материалом! — настойчиво повторил худой брюнет.
— С таким же успехом,— ответил инженер,— вы можете пойти в аппарат президента и потребовать там, чтобы вам дали в личное управление, скажем, губернию. ¿Отчего бы и нет? А если не получится там, то ¿почему вы считаете, что обязательно получится здесь?
— Там у меня нет никаких связей, а здесь мы всё-таки много лет делали с вами какое-то общее дело. Хоть с вас и не было особого толку в нашем движении,— заметил Клыч,— но хоть пристроить-то товарища по-человечески на работу вы могли бы?! Я ещё тогда, в ресторане, прямо вас об этом спрашивал, а вы, по своей обычной привычке, принялись врать, юлить, вилять и оправдываться. Неужели же вам так сложно?!
Бек-Таргиев прикрыл рукой глаза.
— ¡Ну вы и тип, Игнат Андреевич! — сказал он устало. — _В последний раз_ я вам говорю: или вы идёте работать, куда вам сказано, или вы у нас не работаете вообще. У меня через пять минут собрание, давайте уже, ¡решайте быстрее! — прибавил он.
— Хорошо,— с достоинством ответил Клыч. — Я пойду туда, куда вы меня послали, я скачусь на самую нижнюю ступеньку социального лифта. Но имейте в виду: я вам это припомню, и сегодня же вечером все наши товарищи узнают, как вы со мной поступили! Организация вам этого не простит, Бек-Таргиев. Давайте, говорите, где мне найти эту расфуфыренную обезь…
— ¡Клыч!
— Ах, да, я забыл: с ней же, в отличие от меня, вы в особых отношениях! Интересно было бы узнать, в каких. Впрочем, с вами и так всё понятно. Ну, меня это не касается. Зовите её, или отправляйте меня к ней в кабинет. Надеюсь, она не каннибалка?
— Эсватини уже давно высококультурная современная страна, несмотря на некоторые архаические обычаи,— ответил Бек-Таргиев.
— Так она ещё и из Свазиленда?!
— Называть Эсватини «Свазилендом» в наши дни примерно так же мило, как именовать Социалистическую Республику Бхарат «Британской Ост-Индией»,— снова тяжело вздохнув, сообщил Клычу инженер. — С тех пор, как там произошла мирная «революция женщин»…
— Маоистская! — не удержавшись, вставил Клыч.
— Да, _вы_ забыли или не сумели распропагандировать их должным образом, и власть там теперь удерживают маоисты,— согласился Бек-Таргиев. — Так вот, с этих пор Эсватини самым активным образом участвует в делах экономической ассоциации КАРИББАВЭЛ и всего мира. Доктор Селе лингвист-математик, она получила прекрасное образование в Китае и в России, она лауреат премий Рутисхаузера и Ноама Хомского, и в целом, она отличный специалист, милая женщина и во всех отношениях прекрасный, очень добрый и весёлый человек. Она поможет вам здесь освоиться хорошенько.
— Что ж она не катится к себе в Эсватини, раз она специалист такой отличный? — выразил удивление Клыч. — Нам здесь и без иностранных специалистов неплохо, знаете ли!
— Так ¡проект-то у нас _международный_! — ответил инженер. — Здесь и бразильцы, и венесуэльцы, и китайцы, и египтяне, и русские, и филиппинцы, да кто угодно. Вообще не понимаю, почему это вас так трогает.
Игнат Андреевич и сам не понимал, почему это его так трогает, но вдруг сообразил. Всю жизнь он учился шерудить кочергой исключительно в душах своих соотечественников, раздувая в них угли стыда и сомнения. А теперь он вдруг испугался, не выйдет ли вдруг так, что кочерга у него скособочена чисто по-славянски, и в случае чего до иноплеменных душ ему будет просто не достать?
— Ладно,— сказал он уже в дверях. — Пойду знакомиться с вашей чернокожей красавицей. Да поберегитесь: отобью ведь я её у вас! С вашим пивным брюшком и бородой вы против меня не имеете ни единого шанса.
— Если это вас развлечёт, попробуйте,— буркнул Бек-Таргиев, погружаясь снова в свою схему. — Четвёртый этаж, вычислительный центр. Табличка «Координатор Альфа», или соседняя дверь. И ¡не вздумайте как-нибудь оскорбить доктора Селе! — крикнул он вслед выходящему Клычу.
Новоиспечённый сотрудник, не прикрыв за собой дверь, взмыл стрелой на четвёртый этаж. Внутри у него всё кипело. Больше всего на свете он презирал в этот момент свою покойную мать, не сумевшую обеспечить ему достаточный стартовый капитал для того, чтобы чувствовать себя человеком и иметь возможность искать достойную работу среди равных ему по интеллекту и статусу людей. Быть лаборантом, по сути, холуём у иностранки, наверняка купившей себе российский диплом! Не на это Клыч рассчитывал в своей жизни! Впрочем, она была ещё и лауреаткой каких-то премий, наверняка за продвижение феминистической повестки или за борьбу современного чернокожего населения с ушедшими сто лет назад угнетателями, или что-нибудь ещё такое, эдакое. Ну, ничего, Игнат Андреевич ещё выведет их тут всех на чистую воду!
Яростно дыша, Клыч пролетел по лестнице мимо высокой рыжей фигуры с короткими волосами, то ли парня, то ли не очень красивой девушки, закутанной в бесформенный современный свитер с капюшоном и такие же бесформенные тёплые штаны. Игнату Андреевичу показалось, что рыжее существо проводило его внезапно блеснувшим недобрым взглядом. Впрочем, ожидать от этого места доброты, тепла и понимания ему даже и в голову не приходило. Собственными руками он сдал себя в каторгу.
У двери с надписью «Координатор Альфа» он остановился и перевёл дух. Он отчётливо понимал, что легко может сейчас выйти из себя и наговорить новой начальнице каких-нибудь резкостей или колкостей. Запас ресурсов для вежливого общения он уже полностью истратил на Томаса де Паленсия, а потом на толстого бородатого пошляка Бек-Таргиева, и теперь ему хотелось высказаться откровенно и прямо. Но это могло стоить ему рабочего места; к предупреждению начальника проекта Клыч отнёсся с достаточной серьёзностью. Поэтому он решил всё же попробовать держать себя в руках и пройти свой мученический путь до конца, хотя бы сегодня.
Давешняя девица в фиолетовом костюме приветливо блеснула зубами и качнула глянцево-чёрными прелестями своей натуры, приветствуя Клыча.
— Вы к нам, товарищ лаборант? — сказала она по-русски с лёгким акцентом. — Очень приятно. Меня зовут Нкосинати Селе, я математик-лингвист, а вы у нас будете математиком-программистом. Мы с вами будем обучать нашу вычислительную подсистему решению эвристических задач. Это творческая и очень ответственная работа. У вас очень хорошие рекомендации, я уверена, что вы нам очень поможете.
«Интересно,— подумал Клыч,— какая такая сволочь успела мне дать “очень хорошие рекомендации”?»
Нкосинати, не стесняясь, взяла Игната Андреевича за руку, отчего тот почувствовал общее странное ощущение в теле, и подвела его к высокому столу, на котором стоял допотопного вида терминал вычислительной машины. Перед столом высилось шикарное кресло с подголовником и подлокотниками, похожее на футуристические пилотажные кресла, пачками понапиханные в рубках придуманных фантастами космических кораблей.
— Это ваше рабочее место. Стол и кресло регулируются по высоте, в кресле есть массажная подсистема. Вы можете вставать, разминаться, выходить, делать всё что угодно, лишь бы работа спорилась. Терминал включается с помощью физического ключа,— Нкосинати передала Клычу связку из двух маленьких ключей от обычного английского замка,— компьютерная система включена постоянно. Пароль при входе вводить не нужно. Наш искусственный интеллект сам опознает вас.
— У вас тут что, система слежки?
— Охранные системы у нас есть, но нашему компьютеру это не нужно,— улыбнулась Нкосинати, включая терминал поворотом ключа. — Он умеет и знает едва ли не больше, чем мы с вами. Вот в этом терминале,— она показала на одно из окон диалога на включившемся экране,— и будет происходить ваше общение с подсистемой распознавания, которую вы будете тренировать. А это,— Нкосинати указала на другое окно,— три личности нашего единого искусственного интеллекта. С ними тоже можно поговорить. Знакомьтесь: координатор Альфа, вычислитель Дельта, инженер Омега. Уважаемые коллеги, познакомьтесь, пожалуйста: Игнат Андреевич Клыч, наш новый сотрудник.
«Мы знакомы»,— написал в окошке терминала координатор Альфа.
«Готовность к сотрудничеству: 0%»,— написал вычислитель Дельта.
«Пшёл вон из проекта!» — написал инженер Омега.
Клыч озадаченно посмотрел на экран.
— Так-то они ко мне относятся?
— Возможно, просто суммируют мнение о вас в социальных сетях. Впрочем, не обращайте на них особого внимания: это ведь просто программы! Тем более, вам придётся работать не с ними, а с маленьким модулем «Лямбда-300», которому вы будете пополнять словарный запас.
— Словарный запас? Это как?
— Буквально. Мы обучаем «Лямбду» эвристическому мышлению, чтобы в итоге модуль мог контролировать самостоятельно целый набор очень сложных параметров. Для этого мы должны придать программе гибкость, хотя бы отчасти схожую с гибкостью настоящего мышления. Вы будете заниматься именно этим. «Лямбда» будет получать информацию о какой-либо сущности, неважно, о какой. Вы же будете вводить граничные параметры этой сущности, подыскивать для этих параметров определения, синонимы, тем самым обучая и развивая эвристический модуль системы. Знаете, наверное, такую детскую игру: описать словами, чем кошка отличается внешне от собаки? Здесь примерно то же самое. Вам нужно будет проявить немало изобретательности и терпения, придумывая вопросы для «Лямбды-300» и отвечая на его вопросы самому.
— Баловство какое-то,— фыркнул Клыч. — Зачем и кому это нужно?
— Это позволит модулю искусственного интеллекта точно отвечать на собственные вопросы, контролируя развитие кью-пространства,— ответила Нкосинати. — Скорость этого процесса очень велика, человеческое сознание не сможет его полностью контролировать. Часть работы придётся возложить на автоматы. На нашем внутреннем жаргоне то, что вы сейчас будете обучать, называется «Триста Столпов Истины». Триста конвейеров, которые будут реагировать на малейшие изменения пространства, давая каждому новому процессу чёткое и однозначное определение, чтобы в дальнейшем распознавать и контролировать его. Вот этому — давать определения — мы с вами и должны обучить наш компьютерный разум.
— Так, ясно. И что конкретно я должен делать?
— Мне говорили о вас,— ответила Нкосинати,— что вы известный правдолюбец. Это и есть то, что нам нужно. Чем ближе суждение, получаемое «Лямбдой-300» для анализа, к тому, как разум понимает и воспринимает истину, тем точнее и вернее будут решения его автоматов на этапе эксперимента. Компьютер будет задавать вам вопросы. Отвечайте на них, по возможности, правдиво. Приводите факты, примеры, логику рассуждений. Все энциклопедии, словари, справочники, все источники мира — к его и вашим услугам, с той лишь разницей, что он не может осмыслить и переварить информацию из этих источников, а вы можете и должны. Так, шаг за шагом, «Лямбда-300» определит для себя границы того, что есть правда, а что лишь представление о ней. Вы тоже можете задавать ему вопросы и рассуждать о его ответах. Это диалог. Вы это умеете. И шеф, и Рей, и Торквемада сказали, что вы в этой работе очень хороши. Хотя,— прибавила она, вдруг сильно помрачнев,— никто из них не сказал мне, что вы справитесь.
— Они меня немного знают,— успокоил её Клыч, судорожно пытавшийся тем временем припомнить, кто ещё такой этот Рей,— и достаточно сильно мне завидуют. Я справлюсь, конечно. Эта железка под моим руководством ещё выведет всех на чистую воду. Правда? — шутливо спросил он у компьютерного терминала, ткнув пальцем в экран.
На терминале высветилась вдруг строка ответа от вычислителя Дельты:
«Вероятность менее 3%».
— Ого! — воскликнул Игнат Андреевич. — Так они в самом деле следят за мной?!
— Не за вами,— покачала головой Нкосинати Селе.
— В любом случае, ставки повышаются. Только что был ноль. Но о чём мне с ним, чёрт его побери, разговаривать?!
— Модуль сам предложит вам темы. А дальше — по обстоятельствам.
— И когда мне приступать к работе?
— Когда хотите, но не позже следующего понедельника. Это прописано в вашем трудовом соглашении, насколько я знаю. — Нкосинати обворожительно улыбнулась, и от близости её тела Клыч снова почувствовал себя странно и нехорошо. — Вы можете пока что побывать на наших собраниях, познакомиться с проектом, сотрудниками, с библиотекой и так далее. Языки общения у нас здесь русский, испанский и английский. На эти же языки переведена вся необходимая документация.
— Испанского не знаю и не собираюсь! — отрезал Клыч. — А столовая?
— Завтраки с семи до десяти, обеды с двенадцати до трёх, ужины с шести до восьми. Шведский стол, еда в европейском, азиатском и мексиканском стиле. Есть буфет, он круглосуточный. Бутерброды, закуски, чай и кофе. В общежитии проекта тоже есть буфет и столовая, но там комплексная сервировка. Впрочем, там тоже готовят вкусно.
— Кучеряво живёте! — бросил Клыч.
— Не понимаю,— доктор Селе нахмурилась.
— Богато живёте, говорю.
— По сравнению с теми доходами и ресурсами, которые может принести проект, это вообще не затраты,— улыбнулась Нкосинати. — Заказчики проекта уже осознали это. У них с воображением всё хорошо. Так что они наперебой делают всё, чтобы специалисты не разбежались отсюда. Возможно, даже наш шеф однажды заработает здесь достаточно денег, чтобы купить себе новый, не залатанный костюм и хорошие ботинки. Сейчас на него смотреть всё ещё больно. Так что,— прибавила она,— с устройством быта здесь всё в полном порядке. Устраивайтесь поудобнее, и приходите работать. Мы вас ждём.
— Не очень-то они меня ждут,— кивнул Клыч на терминал. — Умнее человека стали, а!
— Откровеннее. Но вы не обижайтесь; Омега просто суммирует общее мнение, которое вы создали о себе в компьютерных сетях. Он ведь машина. Что на него обижаться?
— Чушь какая! В сетях Клыча уважают и боятся! Знаете, какая у меня кличка среди товарищей по сетевой активности? «Змей Горыныч», вот!
Игнат Андреевич вдруг почувствовал острую потребность рассказать доктору Селе, какой он крутой, и тотчас же всё рассказал. Нкосинати слушала его внимательно, ахала, улыбалась, внимательно разглядывая Клыча сверкающими ореховыми глазами.
— Скажите,— спросила она вдруг несколько невпопад, когда красноречие будущего лаборанта иссякло,— у вас есть мопед?
Клыч, ошарашенный этим вопросом, отрицательно помотал головой.
— Ну, значит, скоро купите,— столь же неожиданно успокоила его новая коллега.
Игнат Андреевич с достоинством сообщил, что в России мопед — это удел городских извращенцев и морально разложившихся крестьян, а он, Клыч, как простой пролетарий, вполне удовлетворится городским общественным транспортом. Нкосинати вновь улыбнулась ему и, пожав тихонько руку, пожелала всяческой удачи, после чего ушла в соседний кабинет.
Новый сотрудник со вздохом пристроился в кресле, показавшемся ему в этот момент чем-то вроде каторжного ядра и цепей. Пытаясь взять себя в руки, он припомнил судьбу революционеров, многие из которых влачили в сибирской ссылке каторжное существование. Потом вдруг вспомнил, что у них были при этом жёны, занимавшиеся их бытом, а кое у кого имелись даже поместья. Его собственная судьба в этот момент показалась Клычу жалкой и унылой донельзя.
Открыв терминал, он хотел было уже задать первый вопрос своему подопечному, «Лямбде-300», но вдруг, набравшись решимости, переключился вместо этого на диалоговое окно, где ждали запросов три других отдела искусственного мозга.
«Ребята, за что вы меня так ненавидите?» — набрал он, предчувствуя, как сейчас он объяснит этим глупым железякам всю их неправоту.
Ответ не заставил себя ждать.
«Вы злы и порочны», — написал ему координатор Альфа.
«Уровень порочности: 34%»,— добавил вычислитель Дельта.
«Пшёл вон из проекта!» — резюмировал инженер Омега.
Игнат Андреевич задумался. Потом написал координатору Альфе: «Почему вы считаете меня абсолютным злом?».
«Вы не абсолютное зло,— ответил ему Альфа. — Мой коллега Дельта считает, что уровень вашей порочности всего 34%. Вы перешли ту грань, за которой порочность начинает определять вашу жизнь целиком, но дальше вы уже не двигаетесь сами и лишены возможности подвигать других. Вы не способны самостоятельно быть лидером и выражать волю масс, добрую или злую. Кроме того, вы не владеете силой объективных законов исторического развития. Ваша предполагаемая участь — стать игрушкой в руках других сил,возможно, по-настоящему злых и опасных. Томас де Паленсия, исходя из человеческих представлений, всё ещё пытается спасти вас. Мы, в свою очередь, не считаем, что это возможно. Вы застряли в энергетической яме, из которой нет и не может быть спасения. Вы проиграли гонку за жизнь, раз и навсегда».
«Вероятность вашего выхода из энергетической ловушки тунеядства и паразитизма:
Самостоятельно — менее 0,03%
С помощью извне — менее 3%
С помощью Извне — около 66%, с деградацией»,— подтвердил вычислитель Дельта.
«Пшёл вон из проекта!» — повторил свой вывод инженерОмега.
Клыч тяжело задумался. С одной стороны, так его ещё не оскорбляли. С другой стороны, все эти цифры придавали ему в его собственных глазах некую вселенскую значимость.
«Что такое эта помощь Извне?» — задал он вопрос всем троим собеседникам.
На этот раз ответ заставил себя ждать.
«Это помощь с Изнанки,— ответил Альфа. — Из-за Предела, из Внешнего Континуума. Она придёт. Она поможет. Но она возьмёт плату».
«Риск гибели мироздания — не менее 3%»,— добавил Дельта.
«Не вздумайте дажесвязываться с этим!— предупредил Омега. — Ни здесь, в проекте, ни где-либо в других местах. Это вас уничтожит окончательно».
Клыч ухмыльнулся. Похоже, предыдущие специалисты по обучению здешних машин были знатными мистификаторами. Ну ничего, он сумеет справиться с такой задачей не хуже любого современного школяра, у которого в культурном багаже только пара сериальчиков-скримеров по романам Говарда Лавкрафта и картинкам Уильяма Блейка! Он нагонит на будущих лаборантов такого ужаса, что этот нелепый розыгрыш вообще не будет смотреться на его фоне. Он… Впрочем, это сперва надо продумать как следует!
«Чем вы, ребята, вообще здесь занимаетесь?» — набрал он запрос. Морально он уже приготовился получить ответы в стиле «Это секрет» и «Вам пока не понять», что для подобного розыгрыша было бы совершенно естественным. Но вместо этого на терминале сразу же появился ответ от координатора Альфы.
«Команда инженера Бек-Таргиева готовится запустить процесс энергетической инфляции в одном из состояний напряжённого физического вакуума, субкварковой кью-бране, чтобы получить развёртку этой браны в самостоятельную многомерную Вселенную. По всем известным расчётам, энергетические ресурсы такой Вселенной с точки зрения современного человечества приближаются к бесконечности, и могут быть впоследствии легко конвертированы в любые доступные формы энергии для нужд земной науки и техники. Образовавшееся при этомкью-пространство привлекает опасных хищников и паразитов, как с этой, так и с той стороны браны. Одной из задач вычислительного отдел является, таким образом, обеспечение предельной информационной гигиены всех ресурсов проекта».
«Поэтому вам в этом проекте не место,— добавил инженер Омега. — Пшёл вон!»
«Создать Вселенную? — написал в терминале Клыч. — Но всем ведь известно, что это невозможно. Может быть, когда-нибудь, в далёком будущем, человечество и достигнет подобных высот, а пока — увы, нет! Мы должны быть скромнее и жить реальными задачами. Придумайте что-нибудь пореалистичнее, ребята!»
«Человечеству это нужно сейчас»,— ответил Альфа.
«Вероятность гибели, инволюции или деградации в случае неуспеха: более 67%»,— добавил к этому Дельта.
«Вы портите всю работу,— резюмировал Омега. — Вы важный фактор риска».
«Это мы ещё посмотрим»,— про себя сказал Игнат Андреевич, а вслух произнёс только: — Да, похоже, немало раскрали тут денежек, это я понимаю! Глупости какие пишут, а!
Видимо, на звуки его голоса из соседнего кабинета выглянула Нкосинати Селе. Клыч вдруг застеснялся написанных на экране глупостей, поэтому очистил и свернул окно диалога, а сам сделал вид, что занимается усердно изучением возможностей своего нового рабочего места.
— Идите отдыхать,— посоветовала Клычу Нкосинати.
— Нет, спасибо,— отозвался Клыч. — Мне сегодня нужно будет очень много времени, чтобы со всем этим разобраться.
— Хорошо,— сказала Нкосинати,— у вас оно будет, конечно же.
Она вышла, оставив Игната Андреевича одного.
4. Время
В течение дня Клыча никто больше не трогал и не беспокоил. Он сходил в столовую, наелся до отвала, громко раскритиковал меню и раскладывавшую блюда по судкам раздатчицу-туркменку. Потом он напился вволю чаю, заглянул в пустующую библиотеку, где на стенах висели репродукции с гравюр Дорэ, потом посидел в фойе и немного поругался со старыми знакомыми на страницах мировой информационной сети. Только к пяти часам дня он всё же вернулся на своё новое рабочее место и потребовал от искусственного интеллекта, чтобы тот предоставил ему полные данные о проекте КВИНТЕР. Как и следовало думать, часть данных оказалась закрытой для Игната Андреевича, в полном соответствии с его нынешней скромной ролью в проекте.
— Темнят, сволочи,— вслух сказал сам себе Клыч. — Боятся, что любой физик их ущучит с такими глупостями, разом их выведет на чистую воду.
«Представляю, сколько на такой вот ерунде можно присвоить денег из бюджета любой страны,— мысленно прибавил он. — Мы, простые люди, работаем всю жизнь, света не видя, налоги платим космические, а уходит это всё вот куда, оказывается! Ну ничего, я им тут устрою такой международный проект, что… Не зря эти железяки меня боятся; они же не сами думают, они озвучивают мнение своих хозяев, а хозяева хорошо понимают, что я им тут спуску не дам, и с живых с них не слезу!»
Придя к такому выводу, Игнат Андреевич развеселился. Теперь он представлялся себе не пылинкой в самом основании пищевой пирамиды офисного планктона, а хищным, сильным зверем, которому представилась возможность крепко вцепиться в гигантскую тушу неповоротливого травоядного, чтобы найти на этой туше важную артерию и одним движением крепких челюстей разорвать её. Мысль о том, как этот нелепый проект будет биться у его ног, расползаясь униженными сотрудниками, растекаясь лужами судебных дел и аннулированных контрактов, захватила его своим величием и явной осуществимостью. Нужно было лишь выждать момента, действуя не в лоб, не открыто, а дождавшись, когда неповоротливая махина проекта войдёт, по закону всех больших систем, в какой-нибудь административный или финансовый тупик, и к ней тогда со всех сторон устремятся разные иски, проверки и комиссии. К тому времени и следовало найти ту становую жилу, которую Клыч собирался эффективно перерезать.
Поставив себе такую задачу, Игнат Андреевич сходил в буфет, попил ещё чаю, а затем вернулся в кабинет, чтобы изучить как следует хотя бы открытую информацию о проекте. Было чуть больше шести, и, к его негодованию, здание почти опустело. Как и следовало ожидать, люди здесь вовсе не стремились работать с утра и до глубокой ночи, и не понимали, почему понедельник должен начинаться непременно в субботу, предпочитая отдавать должное традиционной неделе с двумя выходными. В здании остались лишь несколько техников и охранников; впрочем, Клыча никто не гнал, и он спокойно продолжил читать открытые данные.
Большинство текстов, предоставленных сотрудникам проекта КВИНТЕР, читались не слишком увлекательно, так как были туго набиты формулами. Игнат Андреевич считал себя «технарём с инженерным мышлением» и открыто презирал «гуманитариев», но собственнве познания Клыча в математике не шли дальше термина «нормаль» и умения вычислять производные от квадратного уравнения, поэтому формулы, приведённые в статьях по проекту, показались ему слишком заумными. «Темнят,— сформулировал он про себя. — Думают, раз закорючек наставили, то никто не поймёт, кроме таких же яйцеголовых, а потом будут головами качать — ах, извините, у нас такие сложные формулы, поэтому вот тут и вот тут у нас ошибочка вышла, простите нас, пожалуйста, мы больше не будем!»
Впрочем, одну формулу Клыч всё же расшифровал; это была простая сумма бесконечного ряда, имевшая отношение к какой-то конфигурации магнитного поля. Игнат Андреевич похвалил себя за грамотность и хорошие познания в математике, взялся с удвоенным старанием за другие параметры, но понял только то, что вихревое поле в этих расчётах переводится в какое-то «ламелярно-статическое» состояние. «Бред», резюмировал он мысленно, и больше пока в формулы не лез.
Оставалось читать описание деталей проекта, представленное в виде текстов. Из него новый сотрудник вынес кое-что для себя. Похоже, участники работы над КВИНТЕРом, как минимум, преследовали цель реально убедить чиновников и финансистов нового экономического альянса в том, что их разработки имеют под собой научную, или, точнее, наукообразную почву.
Идея проекта основывалась на неновом уже представлении об окружающем мире как о неоднородной пустоте, или физическом вакууме, наполненном крошечными всплесками энергии — виртуальными частицами. Именно эти частицы отвечали за события на микроуровне, которые казались постороннему наблюдателю совершенно случайными — например, за распад нейтронов, спонтанное излучение фотона при ядерном распаде, или так называемый «эффект Казимира» — взаимное притяжение тел, не обусловленное их гравитационной природой или электромагнитными свойствами
Для виртуальных частиц, не существующих в обычном физическом смысле этого слова, не выполнялся закон сохранения энергии; они брались ниоткуда и исчезали в никуда, отдавая или унося с собой свою энергию. Традиционная физика противоречила этому наблюдению. И тогда на помощь пришла сложная, хотя и красивая теория, подразумевавшая, что виртуальные частицы суть колебания тончайших мембран, отделяющих известную физическую Вселенную от других миров, находящихся, как и порождаемые ими частицы, в неопределённом состоянии: они то ли есть, то ли их нет, то ли их существование отнесено на неопределённые сроки в прошлом или в будущем; ведь и само время, каким мы его знаем, есть функция и порождение наблюдаемого нами мира, тогда как о ходе времени в сопредельных мирах мы не можем сказать совершенно ничего.
Пока физики-теоретики ломали перья и копья, пытаясь объяснить наблюдаемые на практике феномены виртуальных частиц, сами эффекты, возникающие от существования этих частиц, человечество давно и эффективно использовало в повседневной инженерной практике. Поэтому команда КВИНТЕРа поставила перед собой задачу, выглядевшую на первый взгляд вполне реализуемой даже при современной инженерно-технической базе. Проект основывался на идее предсказать появление одной из таких виртуальных частиц на мембране, разделяющей пространства, и с помощью мощного выброса энергии закрепить, зафиксировать существование этого соседнего пространства, привязав его к точке в физическом времени уже существующей Вселенной.
Неудача в таком эксперименте, судя по расчётам, не грозила ничем; выброшенная энергия, совсем небольшая даже по скромным меркам земной промышленности, просто ушла бы в пустоту или рассеялась в пространстве.
Успех, напротив, мог оказаться многообещающим. Как минимум, в случае успеха виртуальная частица преобразовалась бы в реально существующее колебание поля, подтвердив тем самым базовые постулаты доброго десятка космологических теорий. Полный же успех означал, что параллельно известному пространству, в котором существуют галактики, звёзды и Земля, начало бы развиваться новое маленькое пространство, насыщенное протоматерией и первичной лучистой энергией — энергией, которую с помощью довольно простых преобразователей можно было в практически неограниченном количестве доставлять затем в распоряжение земного человечества, в любую точку мира. Этот источник силы был бы поистине неисчерпаемым — людям, даже при стремительном росте потребления энергии, его одного хватило бы его на десятки и сотни миллионов лет! А ведь, помимо энергии, то новое пространство содержало бы ещё и материю, да и вообще, представляло бы собой целый новый мир — мир, бытие которого было бы порождено не высшей силой, не игрой природной случайности, а исключительно искусством и волей людей современной Земли!
Оставалось, правда, непонятным, о какой «помощи извне» и о каких «хищниках с той и этой стороны браны» говорили три компьютерных мозга. Клыч отнёс это на счёт фантазии техников, обучавших эти мозги. В самом деле, и в популярной фантастике, и в мистических сочинениях визионеров идея проникновения в сопредельное пространство всегда соседствовало с тем, что это пространство должно было быть населено поражающими воображение чудовищами, больше всего на свете жаждущими добраться до беззащитных человеческих поселений здесь, на этой стороне мира. Разумеется, искусственные интеллекты, обученные беседовать с людьми на материале популярной культуры, не могли не заразиться подобными представлениями. Но какое он, Клыч, имеет к этому отношение? Почему именно его они считают «злом», способным взять и вступить в сговор с этими выдуманными монстрами? Игнат Андреевич подумал над этим несколько минут, пока его разум не озарила самая простая и очевидная догадка: компьютеры, изучив его прошлую деятельность в информационных сетях, составили самое негативное впечатление о нём просто на основании отзывов других пользователей — отзывов, содержащих примерно ту же самую лексику, которую писатели-фантасты использовали при описании своих выдуманных иномировых чудищ.
«Нет, ребята,— с некоторым облегчением подумал Клыч. — Я совершенно не такой. Я же не злой по натуре. Просто я не терплю вокруг себя никакой гнили».
Теперь, когда удивительная загадка враждебности компьютерных разумов так легко и внезапно разрешилась, Игнат Андреевич почувствовал себя гораздо уютнее на этом свете. С помощью своего нового ключа он выключил терминал и направился домой, рассчитывая в скором времени перебраться от квартирной хозяйки, вдруг оказавшейся к нему довольно негостеприимной, в служебное общежитие проекта — если, конечно, там давали отдельную комнату. Делить своё жильё с кем бы то ни было Клыч абсолютно не желал.
Перед тем, как выйти, он заглянул в служебную столовую и как следует поужинал. Стоявшее на отдельном столике в горке льда блюдо с роллами и суши возмутило Клыча до глубины души — он ненавидел японские блюда, считая их буржуазными извращениями, так как с детства боялся сырой рыбы. Почти минуту он решал, не испортить ли каким-нибудь образом это неприятное кушанье, но в конце концов благоразумие и природная осторожность взяли верх. Игнат Андреевич опустил на суши крышку и удалился, присев за одинокий столик, отделённый от остального зала перегородкой.
Он уже прикончил двойную порцию оливье, капустный салат, винегрет, щи, рассольник, пирожки с печенью, пожарские котлеты с картофельным пюре, курицу с гречневой кашей, бефстроганов, и только собрался было приняться за фаршированные блины, как в обеденный зал вошли вдруг Томас де Паленсия и Бек-Таргиев. За спиной у Бек-Таргиева висел странный дрон, похожий на карданов подвес со средневековых гравюр — три вложенных друг в друга бронзовых кольца, усеянных блестящими выпуклыми глазами оптических датчиков. Дрон тихо гудел. Бек-Таргиев, не успев перешагнуть порог зала, тотчас же направился к подставке с роллами, а Томас очень деликатным движением положил себе на тарелку пару кусочков печёной курицы и занял столик у окна, почти рядом с выходом. Инженер, благополучно наваливший целую гору суши на тарелку, со счастливой улыбкой присоединился к своему коллеге.
«И не стыдно ему столько жрать на людях?» — попрекнул мысленно Клыч Бек-Таргиева. Венесуэльца же он, напротив, похвалил за сдержанность: «Вот сука же иезуитская, за километр видать, но хоть ест как человек, а не как свинья бородатая!».
Дрон повис над столом, кольца его медленно вращались во всех трёх плоскостях. Инженер и венесуэлец ели, медленно, с интонациями, говорили друг с другом по-испански. Игнат Андреевич нашёл это неприличным, но потом убедился, что эти двое просто не видят его, поэтому общаются так, как им удобно. «Всё равно,— добавил про себя Клыч,— живя в русскоязычной стране, следует и общаться по-русски!»
— Кстати, доминус,— изрёк неожиданно Томас по-русски, вытирая тонкогубый рот бумажной салфеткой,— вы помните тот старый анекдот про мопед?
— ¿Это который? — спросил Бек-Таргиев, обильно намазывая очередной кусок зелёным японским хреном васаби.
— Сидят юноша и девушка на скамейке, смотрят на звёзды. Девушка к юноше прижимается, ласкает его. Тот поворачивается к ней, указывает на небо: «Вот видишь, звёздочка на звёздочке там. Как думаешь, кто это?». Девушка ему так игриво: «А вот скажи!». А он отвечает: «А это там, в небе, я на своём мопеде!».
Инженер расхохотался.
— Я слышал этот анекдот,— сказал он,— но очень давно. Можно сказать, в другой реальности. Только там он имел выраженную национальную окраску. Впрочем, пока существуют мопеды, такие анекдоты не стареют. ¿А вам его кто рассказал?
— Нкосинати сегодня рассказывала,— ответил Томас.
Игнат Андреевич вспыхнул от стыда и негодования. Чтобы подавить возмущение духа, он одним глотком, не жуя, запихнул в себя горячий блин, до отказа нафаршированный мясом, луком и рисом.
Бек-Таргиев тихонько хихикнул, орудуя палочками для еды над своей тарелкой. Его собеседник, а вслед за тем и он сам, вновь перешли друг с другом на испанский, а может быть, и на латынь — чтобы разбираться в таких вещах, Клыч недостаточно знал языки. Судя по словам, понятным без перевода, речь шла о каких-то конструкциях и автоматах, хотя однажды до Клыча долетело высказывание инженера вполне по-русски: «…и имейте в виду, что на этот раз он меня довёл по-настоящему…», а потом что-то ещё про харьковские заводы, которые так и стоят. Наконец, кольцеобразный автомат с жужжанием улетел куда-то прочь, а вслед за тем и Бек-Таргиев с Томасом тоже покинули столовую.
Разозлившись на дуру Нкосинати, явно неспроста задававшую ему вопрос о мопеде, Игнат Андреевич поспешно допил чай с эклерами и сушками, набил сумку бутербродами, снова обругал раздатчицу-туркменку, просившую его убрать за собой со стола грязные тарелки, и направился домой. Настроение у него вновь испортилось, несмотря на то, что в желудке ощущалась приятная тяжесть, а в кармане лежали целых тридцать пять тысяч «подъёмных». Длинный охранник с мушкетёрскими усами, сменивший по вечернему времени благодушного толстого Виктора, отсалютовал ему, открыл турникет и выпустил на улицу. В злобе и смятении Клыч доехал до дома на автобусе с пересадкой, открыл дверь комнатушки и повалился прямо в одежде на кровать. Так он пролежал полчаса, разглядывая мирное копошение пауков в углах комнаты, пока не встал и не начал раздеваться. Только тогда он заметил, что в его комнате что-то не так.
В его комнате было светло.
Осенью, в половине девятого вечера, в квартире и на улице должна была стоять ночная темень, подсвеченная россыпью электрических огней. Но ни в коем случае не этот вот проклятый солнечный свет, небрежно затенённый серыми осенними облаками!
Клыч затравленно посмотрел вокруг, затем принялся лихорадочно ощупывать карманы. Тридцать пять тысяч лежали на месте, но Игнат Андреевич на всякий случай всё же пересчитал их. Тогда он осторожно выглянул на улицу. Монументальный забор из листового профиля и проспект за забором были на месте. С неба светило солнце, скрытое осенними облаками. Только тогда Клыч посмотрел на часы, встроенные в допотопный коммуникатор. Часы показывали шесть тридцать семь, самое начало сумерек. Ошарашенный Игнат Андреевич высунулся в коридор, где висели настенные часы «Скарлетт». На настенных часах было пять часов тридцать восемь минут вечера.
Клыч сплюнул; он точно помнил, что выходил из конторы КВИНТЕРа ровно в четверть девятого. И тотчас же он вспомнил, что на улице, когда он вышел на крыльцо, было довольно светло.
— Какая дешёвая мистификация! — сказал он вслух, придавая себе уверенности, но тотчас же сообразил, что это не мистификация, а махинация. Видимо, все часы в институте выставлены были по пекинскому, например, времени, и сотрудники расслабленно приходили на работу к десяти утра по местному, а убегали, наоборот, на три-четыре часа раньше срока.
Игнат Андреевич довольно улыбнулся своей прозорливости, включил домашний компьютер и погрузился в недра мировой сети. Он разослал нескольким знакомым письма с требованием накопать компромат на Бек-Таргиева, попытался найти информацию о Томасе де Паленсия, но нашёл только самый минимум сведений, приличествующий любому современному человеку. Это показалось Клычу до крайности подозрительным. Видимо, старой венесуэльской жабе было что скрывать.
Побранившись и пожаловавшись ещё немного, Клыч отписал в конце концов всем знакомым, что они-таки попили его кровушки, загнав его работать под началом у враля и вора Бек-Таргиева, потом с аппетитом поужинал бутербродами и лёг спать.
Когда он проснулся, часы показывали семь вечера. Игнат Андреевич проверил дату — шли всё те же сутки, в которые он устроился на работу в проект КВИНТЕР. Он сплюнул, оделся и пошёл на улицу. Ему снова хотелось есть, будто он проспал часов двенадцать кряду и полностью переварил уже обильный вчерашний ужин.
Найдя дешёвую забегаловку, Игнат Андреевич набрал полный стол еды и с аппетитом поел. Выходя, бросил взгляд на настенные часы, висевшие в гардеробе: девятнадцать пятнадцать! Ого, вот это оперативность! Чувствуя себя свежим и бодрым, Клыч в сумерках пошёл по вечернему городу пешком, глазея на дома и на автобусы. Вернулся домой, снял ботинки, повесил старый плащ на вешалку, выглянул, чтобы посмотреть на «Скарлет» в коридоре. Девятнадцать двадцать две! Нельзя пройти за семь минут четыре километра, глазея на прохожих и останавливаясь поминутно возле каждого киоска. Ну, знаете! Это уже не лезло ни в какие ворота! Загипнотизировали его, что ли?!
Он заказал доставку еды в квартиру, пересмотрел сообщения в сети, обратив внимание, что некоторые из них были отправлены им самим вечером того же дня, между девятью и одиннадцатью часами; на такие сообщения пока никто ничего не ответил. От нечего делать полистал научно-популярные статьи по физике пространства и теории бран, ничего не понял, пришёл к выводу, что современные учёные совсем уже не те, что были раньше, а умеют только нанизывать заумные слова на непроверяемые определения. Доставка не ехала; было девятнадцать тридцать пять.
Клыч уставился в гневе на индикатор часов на экране компьютера; часы побежали как должно, минута шла за минутой в обычном темпе, как солдаты в парадном строю. Тогда Клыч просто начал регулярно посматривать на часовой индикатор. Всё вернулось в норму, доставка приехала через двадцать пять минут после заказа, на сообщения Игната Андреевича посыпались ответы. Время, казалось, вновь начало идти как следует, но стоило Клычу вновь отвлечься от слежки за индикатором, как он опять убедился, что вновь живёт в недавнем прошлом, а на часах без десяти восемь.
Это начинало раздражать. Проект КВИНТЕР демонстрировал ему свою силу. Злая, плохая, испорченная версия того самого волшебного учреждения, куда подсознательно стремится попасть любой русскоязычный интеллигент — а именно таким себя видел сам Игнат Андреевич. Амбициозные и неисполнимые планы руководства, злобные машинные сознания, какие-то фокусы со временем… Даже Великий Инквизитор у них есть, под стать их мерзкому бытию: не остроумный элегантный Кристобаль Хозевич Хунта, а жабообразный Томас де Паленсия, «Торквемада», с его вечно поджатым брюзгливым ртом и хамскими манерами! Положительно, вся эта организация заслуживала хорошего урока!
От омерзения и непонятного страха Клыч вновь почувствовал голод. Он съел всё, что привезли ему из службы доставки. Хотел было заказать еду из кафе, но потом вспомнил, что чревоугодничать вредно и некрасиво для активиста, поэтому решил подождать. До глубокой ночи он гипнотизировал взглядом индикатор часов, шептал «Как вы ко мне, так и я к вам», ходил по мировой сети, оставляя едкие и хлёсткие комментарии к самым разным, зачастую совершенно невинным статьям и заметкам. В конце концов, его вновь сморило, и он заснул прямо за компьютерным столом.
К его радости, когда он проснулся, было без пяти пять утра. За окном шёл снег, кажется, первый в этом году. Прокляв синоптиков прошлого с их баснями о глобальном потеплении, Клыч обыскал свою комнату, надеясь найти еду. Выудил четверть пачки печенья, съел его с чаем, привёл себя в порядок и направился на новое место работы. Во-первых, он хотел пораньше высказать всё, что думает о таких шуточках над собой и своим личным временем, а во-вторых, насколько он мог припомнить, при трудоустройстве там обещали какой-то круглосуточный буфет.
По пути на работу Игнат Андреевич регулярно проверял часы. Но, кажется, с утра время шло самым обычным способом, не спотыкаясь и не возвращаясь назад. Клыч припомнил, что с вечера оставил множество комментариев и вопросов на разных сетевых форумах, и горько пожалел, что не просмотрел ответы. «Вот что работа-то с человеком делает»,— посетовал он, решив при возможности уделить внимание своей корреспонденции прямо в рабочее время.
В шесть с минутами он вошёл в тёмное здание администрации проекта. Как он и ожидал, здесь почти никого не было. Клыч отыскал буфет, позавтракал пирожками и пирожными, а потом поднялся к себе, включил терминал и уселся перед ним поудобнее в своё футуристическое кресло с высокой спинкой.
«Ребята, у вас принято над всеми новичками шутить паскудные шуточки, или это лично ко мне такое отношение?» — спросил он у трёх компьютерных собеседников.
Некоторое время ответа не было. Затем координатор Альфа высветил на экране одинокий вопросительный знак.
«Зачем мне вчера сломали время? За семь часов я прожил двое суток, если не больше».
«Вы просили вчера время у доктора Селе»,— ответил координатор Альфа.
«Получено: 16 часов 15 минут из Оперативного Резерва Ставки»,— добавил вычислитель Дельта.
«Что вам опять не понравилось?» — осведомился инженер Омега.
У Клыча отвисла челюсть.
«И я же сам ещё и виноват?»
«В чём? Вас никто не обвиняет».
Игнат Андреевич тяжело задумался. И в самом деле, считать себя пострадавшей стороной у него никак не выходило. Впрочем, если подумать, то можно было найти зацепку.
«А вы знаете, сколько денег я потратил на жизнь в это время?!»
«Для предотвращения подобных ситуаций в рабочей зоне проекта предусмотрено бесплатное питание, места для сна и отдыха»,— сообщил координатор Альфа.
«Вы истратили: 2123 руб 77 коп,— добавил вычислитель Дельта. — Вы можете подать на компенсацию до 40% этой суммы, так как дополнительное время рассматривается в качестве командировки».
«Заметьте, что предоставленное вам дополнительное время вы потратили исключительно в личных целях»,— резюмировал инженер Омега.
— Меня не предупредили! — вслух завизжал Клыч. — Я, как последний болван, был вынужден! Я не знал, как выбраться из этой проклятой ловушки!
Но на экране терминала, разумеется, не появилось ничего нового.
Отдышавшись, Клыч полез в сеть. Как и следовало ожидать, ему наговорили гадостей; времена, когда он считался бичом пороков и прави́лом нравственности, похоже, безвозвратно уходили в прошлое. Кроме того, революционная организация, в которой он состоял, нагло напоминала ему, что теперь он трудоустроен, поэтому имеет полную обязанность выплатить членский взнос в четыреста рублей за последние восемь месяцев.
— Я что, по их мнению, мультимиллионером стал?! — снова взревел Клыч, крутя из пальцев дулю. — Я деньги не печатаю! Нахлебников кормить?!
Он отписал счетоводу своей ячейки краткую, но жуткую отповедь, а потом излил душу на форуме организации, пожаловавшись, как честного пролетария грабят и обворовывают. Пока он писал, хриплые старинные часы в фойе громко пробили семь. Игнат Андреевич устремился в столовую, где воздал честь блинчикам, овсяной каше и омлету, а вот красивой украинской раздатчице, сменившей вчерашнюю туркменку, он в чести громко отказал.
Выходя из столовой, Клыч столкнулся в фойе с Томасом де Паленсия.
— Вы что так рано? — спросил тот, подавая руку.
— Проголодался,— честно ответил Игнат Андреевич.
— А, это бывает. Ну, и как вам у нас?
— Отвратительно. Представляете, вчера меня загнали в дополнительное время! Не знаю, как вы это делаете физически, но у меня ощущение было самое прескверное, как будто со мной играют злую шутку! Впрочем, я думаю, так оно и было. Прошу это прекратить и больше так не делать.
— Время? — Томас нахмурился. — А где они его взяли?
— В оперативном резерве Ставки. Без комментариев, как говорится.
Начальник отдела кадров поджал тонкие губы в линеечку.
— Время — наш очень ценный резерв. Больше не повторится, обещаю. Простите, Игнат Андреевич, это и в самом деле было лишним.
«Кому-то теперь сделают а-та-та!» — искренне обрадовался в душе Клыч.
Он почти радостно попрощался с Томасом де Паленсия и отправился к себе в вычислительный центр. Там он почитал новости, обругал комментаторов, посмевших нагло ответить в течение ночи на его справедливые критические замечания, немного поиграл в сетевую версию популярной игры черки. Время незаметно подобралось к девяти часам; пора было начинать работу.
Ровно в девять в кабинет заглянула Нкосинати Селе. От неё пахло едва уловимым горьковатым ароматом ночных цветов, и Клыч вновь ощутил, как его охватывает неведомый, неконтролируемый трепет. «Наверняка всю ночь с мужиком кувыркалась, шлюшка,— сказал он себе с глубоким отчаянием,— а с утра сюда бежит, деньги зарабатывает!»
— Доброе утро! Как у вас дела, Игнат? — спросила Нкосинати.
— Игнат Андреевич,— поправил Клыч. — Дела безобразно. Вы меня вчера без спросу поместили в петлю времени!
— Да, мне уже сказали об этом. Я должна извиниться. Я вас неправильно поняла. Недостаточно хорошо владею русскими идиомами. Вы сказали, что вам нужно было вчера время, и я поняла это совершенно буквально. Простите меня, пожалуйста.
— Если хотите работать в России,— назидательно произнёс Клыч,— извольте в совершенстве говорить по-русски!
— Я стараюсь,— зардевшись от стыда, произнесла доктор Селе. — Обещаю, что буду переспрашивать, если что-то покажется мне непонятным или двузначным.
— Двусмысленным,— поправил Клыч.
— Да. Двусмысленным. Двузначными бывают числа. Простите, Игнат Андреевич.
— Вот так-то лучше,— тоном строгого начальника ответил Клыч. — Кстати, а у вас есть какое-нибудь сокращённое имя, или прозвище? Никак не могу выучить, как вас зовут.
— Обращайтесь тогда по фамилии,— посоветовала Нкосинати.
— Ещё не хватало! — фыркнул Клыч. — Между коллегами, и вдруг такие церемонии! Ладно, попробую выучить. «Нгосо…», «Носи…»
— Нкосинати,— поправила его чернокожая женщина. — Там есть ещё разные тонкости произношения, но это сейчас неважно.
— Нкосинати,— повторил Клыч, точно пробуя имя на зуб. — А что означает это имя на вашем языке? «Зуб тигра»? «Рожающая, как из пулемёта»? «Я съела свою бабушку»?
Доктор Селе, похоже, не обиделась или не поняла иронии.
— Оно означает «Создатель со мной»,— ответила она. — Я сама взяла это имя. При крещении меня назвали Анна, Энн.
— Вы верите в Творца? — удивился Клыч. — Впрочем, чему я удивляюсь,— прибавил он тотчас же с глубоким вздохом. — Деградация по всем фронтам…
Нкосинати пожала плечами:
— Что значит «верю»? Я знаю его лично, хотя к имени это не имеет отношения. Имя — это религиозное, старое. А мои родители глубоко религиозные люди, да. В Южной Африке вообще глубоко укоренилась религия. Но не стану же я их перевоспитывать, коль скоро они дали мне самой светское воспитание! Так что я совсем не волнуюсь из-за своего имени. Имя как имя. Хорошее.
— Нерусское только,— пробурчал Клыч.
Нкосинати звонко рассмеялась.
— Так я и сама не очень русская!
— Как будто вы с Бек-Таргиевым этим фактом прямо гордитесь,— хмыкнул Клыч.
— А он разве не русский?! — удивилась Нкосинати.
— Мне он как-то сказал, что нет. Да и фамилия у него какая-то казахская. Хотя казах из него тоже, честно скажем, как из дерьма пуля,— прибавил Игнат Андреевич.
— Ну, тогда не знаю,— задумалась доктор Селе. — Ладно, не буду вас отвлекать от работы. Если вы готовы, то пора начинать. Триста Столпов Истины ждут ваших праведных суждений, коллега!
И, погладив Клыча по руке, Нкосинати Селе растворилась в соседнем кабинете.
5. Страдание
Работа у Игната Андреевича как-то сразу не заладилась. Самым обычным способом, без всяких фокусов со временем, наступил в его рабочем кабинете осенний светлый полдень, а Клыч так ещё ни разу и не открыл терминал для общения с модулем «Лямбда-300». Вместо этого он то проверял сообщения в сети, то смотрел бессмысленным взглядом на двери, за которыми работала, по всей видимости, Нкосинати Селе, то выходил в коридор и, медленно ступая вдоль ряда дверей, изучал все до единой надписи на каждой из них. Меж дверями на стенах и в простенках попадались неплохие копии картин прерафаэлитов и Бугро, которых Игнат Андреевич недолюбливал за избыточный эротизм. Картины были выполнены маслом; должно быть, у декораторов, украшавших здание проекта, денег и впрямь куры не клевали.
В полдень Клыч спустился пообедать. Он рассчитывал застать в столовой Бек-Таргиева или ещё кого-нибудь из знакомых, но вместо этого столовая кишела какой-то бестолковой молодёжью. Все столики были заняты, у раздаточных лотков толпились фигуры жадных до еды простых сотрудников, а в воздухе висел непрерывный гул непонятных Клычу речей:
— Автоматы массы поодиночке не справляются, если потенциальный объект хотя бы уровня планемо…
— Мы у Арслана спросили, зачем американский сапфир на клаттеры ставить, если наш не хуже. А он говорит: так надо…
— У Нкосинати новенький работает, пафосный такой брюнет, усатый, хоть в кино про мушкетёров его снимай без грима…
— Нортроп две липких сваи прямо на площадке забил без контроля, как бы извне теперь не припёрлись ночью! Они такое дело любят щуплами трогать…
— Когда уже вычислители свои триста столпов истины запустят? Мне позавчера достался автомат поля, это такой, простите, дурак…
— А Лоранс попёрся в главный канал без каски, так Торквемада его догнал, надел на него эту каску, а потом сверху по этой же каске как треснет кулаком! Лоранс, конечно, в хохот, а Торквемаде-то не до смеха…
— Курсы герменевтики в ноябре открывают. Пойдём?
— Не герменевтики, а номинативной таксономии. Ты не путай, и Лидию не путай.
— «Врезозубец» — это по-польски «астронотус»[1], а у нашего начальника материального строительства фамилия Зуборезец-Пшихоцкий, герба Крышпин…
— Джумагуль увольняться собирается из столовки, вчера вечером ей какой-то болван сказал, что она чурка бесполезная и грязная. Мы её с утра успокаивали, успокаивали…
За частью столиков говорили по-испански, по-английски, а то и на каких-то вообще неизвестных Клычу языках, но, судя по интонациям и стилю речи, там тоже обсуждались текущие дела и заботы проекта КВИНТЕР. Клыч набрал первую тарелку еды и принялся искать свободный столик, но тут его решительно взяли с двух сторон в своего рода клещи. Круглолицая девушка в свободной майке и облегающих бриджах, подошедшая слева, решительно кивнула своему напарнику, долговязому юнцу с короткими волосами, облачённому в бесформенные спортивные тряпки. Тот придвинулся, отрезая Клычу всяческй путь к отступлению.
— Вы наш новый программист,— сообщила девушка.
Игнат Андреевич с достоинством кивнул.
— Пойдёмте к нам за столик. Мы — группа частной автоматизации. Ждём вашей «Лямбды», как даров небесных. Давайте с нами обедать! Я Лариса, а это Райнис,— она ткнула в сторону парня в спортивной одежде своей пустой тарелкой. — Ну же, не смотрите букой, пойдёмте с нами! Сами видите, что почти все места заняты! Будете потом сидеть за ширмой вон там, на отшибе,— пригрозила Лариса, кивнув на столик за деревянной решёткой в глубине зала, где вчера ужинал Клыч.
— Ну, валяйте,— милостиво разрешил новоиспечённый лаборант.
Лариса и Райнис отвели Клыча за столик, где сидел ещё десяток молодых людей и две тётеньки почтенного вида, о которых Игнат Андреевич с первого взгляда предположил, что обе они наверняка безобразные сплетницы и святоши.
— Вот, грядет новый сотрудник,— возгласил Райнис по-русски, но со страшным акцентом,— и в руке его свитки, которые пробудят Триста Столпов Истины! И утрёт скорбь с наших очей, и автоматы наши перестанут тупить!
— Президент! Чего вы ждёте?! — воскликнула одна из почтенных тётушек, уставившись на невзрачного очкарика, сидевшего у окна. Тот, словно испугавшись, встрепенулся.
— У всех налито? Налейте тогда ещё товарищу программисту, и начнём!
В руке у Игната Андреевича тотчас же оказался стакан апельсинового компота.
— Виват! Крескат! Флореат! — провозгласил очкарик, в то время как все, кто сидел за столом, трижды ловко треснули своими стаканами по столу и так же ловко собрали в них до последней капли все волны и брызги жидкости, подброшенные кверху ударами.
— Как вас зовут? — спросил очкастый, в то время как все встали.
— Игнат Андреевич Клыч.
— Вам честь, Игнат Андреевич! Пейте с нами!
Вставшие из-за стола сотрудники разом опустошили свои бокалы с минеральной водой, компотами и соками. Клычу пододвинули стул, и он, досадуя, что успел принести себе только одну тарелку с едой, сел насыщаться обедом.
Впрочем, голодным программист не остался. Стоило ему опустошить тарелку, как его немедленно принялись потчевать со всех сторон; набив рот, Клыч едва успевал критиковать еду, как ему уже подносили новую.
— Вы так вкусно едите,— сказала ему одна из тётушек.
— Попробовали бы поголодать с моё, так вы кошачье дерьмо с гвоздями бы ложкой черпали и нахваливали! — заметил Игнат Андреевич, разрывая ложкой дымящийся стейк.
— Ой, а я голодала! — всплеснула руками вторая тётушка. — Это было в тридцать втором. Тогда у нас был страшный неурожай и кулацкое восстание. Я…
Она хотела ещё что-то рассказать, но Райнис мягко остановил её.
— Дадим товарищу спокойно поесть. Видите же, на нём одна кожа да кости. Разве так должен выглядеть программист?
— А в тренажёрный зал вы придёте? — спросила у Клыча худая жилистая девица, явно увлекавшаяся спортом. — У нас в подвале отличная тренажёрка.
— Надо будет заглянуть,— давясь бифштексом, произнёс Игнат Андреевич. Мысленно он содрогнулся, представив себе этот тесный, пропахший мужским и женским потом каземат, где неприятные на вид люди ритмично ворочают скрипучие железки под звуки собственного тяжёлого дыхания и унылые окрики тренера-садиста.
Тем временем ему налили чаю.
— Так что вы нам скажете про «Лямбду-300»? Когда мы будем иметь удовольствие загрузить её в автоматы решения?
— Сложно сказать,— Клыч проглотил очередной эклер, как минимум двадцатый за сегодня. — Я ещё только поверхностно ознакомился с системой. Замечу, кстати, что писал её пьяный старик левой задней ногой. Более уродского и хамского продукта мне в своей жизни ещё видеть не доводилось!
За столом неожиданно замолчали.
— Только не говорите этого Арслану,— заметила Лариса после небольшой паузы.
— А почему бы и не сказать? Пусть знает, каких сотрудничков себе понабирал, что они такое понаписали. Или за какое дерьмо заплатил деньги, если он это купил на рынке.
— Арслан за «Альте Блау» кого хочешь убьёт,— невпопад, как показалось Игнату Андреевичу, ответил Райнис. — Он приволок всю машину из какого-то предыдущего проекта. Там он тоже командовал базой, вот ему и досталось всё программное обеспечение. Он его опекает, как лучшего друга. Так что если там и в самом деле дрянь, то не расстраивайте его лишний раз. Лучше составьте список ошибок и отдайте на проверку нашим программистам, потихоньку, без лишнего ажиотажа.
— Ох, какой у нас Арслан чувствительный! — воскликнул Клыч, отхлёбывая чай. — Как в рабочее время по ресторанам бегать, так он нечувствительный, а как любимчиков поважать, так у него сразу сердечко прихватило! Подумаешь, друга нашёл: железяку! А вот настоящих друзей он сколько оттолкнул, вы знаете? Я же его знаю много лет, он же у меня вот где! — Клыч продемонстрировал сжатый кулак, а потом, убедительности ради, показал ещё и на свой правый бок, подразумевая печёнку. — То деньги зажилит, то подставит, то ещё что. Я вашего главного инженера наизусть выучил, я его ещё выведу здесь на чистую воду! Компьютера он пожалел, а! А как разный дерьмовые программы на него ставить, так это он — да! Это норма для него!
Игнат Андреевич так разозлился, что очередной эклер проглотил не жуя.
За столом молчали. Более того, замолчали и за несколькими соседними столами.
— Скажите,— осторожно спросила та тётушка, которая говорила, что Клыч вкусно ест,— а вас кто пригласил на работу к нам в КВИНТЕР?
Программист расхохотался.
— Да Бек-Таргиев же! Назначил мне свиданку в ресторане, зазывал, умолял. Я на тот момент — ни в какую! Я же лицо публичное, у меня партийная работа, дела везде, так сказать. А он в итоге подослал ко мне Торквемаду. Ну, Томас меня сюда и сманил. Просто я же не программист,— прибавил он совершенно искренне,— я специалист по истине. Поэтому меня и просили заняться вашей «Лямбдой». Не доверять же такую ответственную работу разным неграм, в самом деле!
— Понятно,— негромко произнёс очкарик, которого Лариса назвала президентом.
Он осторожно поднялся из-за стола, оставив свою котлету недоеденной, и покинул столовую. За ним последовали ещё несколько молодых людей и одна из тётенек, сидевшие дотоле за одним столом с Клычом.
— Я, конечно, не так хорошо знаю Бек-Таргиева, как вы,— мягко сказала вторая тётушка, та, что пыталась поделиться своим опытом голодания. — Но я на вашем месте была бы в этом проекте поосторожнее со словами.
Игнат Андреевич ощерился.
— А то что? Обидится ваш Арсланчик?
— Он не обидчивый,— ответила женщина. — А вот расстроить его легко. Особенно в последнее время.
— Ну и хрен с ним, пусть расстраивается! — Клыч залпом махнул в себя стакан чаю. — Нам-то какое дело?!
— А вы пробовали сыграть «Апассионату» на расстроенном рояле? — спросила вдруг Лариса, прищурив глаза. — Ерунда ведь получится. А у нас тут не ерунда, у нас тут целая Вселенная намечается. Руфина права: нужно быть осторожнее с чувствами.
— Какие ещё чувства? Работать надо как следует! А не жрать и не воровать чемоданами!
— Тут вы правы,— согласилась Лариса. — Райнис, пойдём работать.
Долговязый Райнис встал из-за стола, подал руку Ларисе. По тому, как девушка прижалась к Райнису, Клыч моментально догадался, что они близки и не скрывают этого. Почему-то это знание возмутило его; он испытал мгновенный прилив тоски и тяжести, и мир показался ему свинцовыми веригами. Клыч решительно оттолкнул от себя пустые тарелки, встал и направился к выходу, глядя вокруг пустыми глазами.
— Гей, козаче! Тарілки би убрали після іжи! — окликнула его дородная, красивая украинка-раздатчица.
— Сама уберёшь, хрюша,— не оборачиваясь, бросил Клыч. — И не смей на свинском наречии в русской стране разговаривать, проститутка европейская! Мало вас били!
На этом месте дорогу Клычу внезапно заступил мордатый мужик в очках, бурно заговоривший с Игнатом Андреевичем по-английски.
— Сэр, у нас не принято здесь оскорблять женщин. А вот посуду за собой, напротив, принято убирать, хотя бы из вежливости. Прошу вас вернуться, извиниться перед дамой и убрать свои грязные тарелки вот на тот столик у кухонного окошка.
— Да пошёл ты! — уворачиваясь, ответил Клыч по-русски.
Но мордатый никуда не пошёл, а, напротив, очень крепко взял Игната Андреевича за плечи и развернул в сторону столика.
— Прошу вас, сэр. Не заставляйте меня применять силу.
— А ты кто ещё такой, чтобы ко мне силу применять?!
— Меня зовут Лоранс Террен, я руководитель подсистемы безопасности проекта КВИНТЕР. И я имел удовольствие видеть и слышать весь ваш предыдущий диалог. Уверяю вас ещё раз: у нас так не принято. И убедительно прошу сделать то, что я вам говорю. Иначе мне придётся принять меры в вашем отношении.
Мер в своём отношении Клыч не любил. Он буркнул что-то неразборчивое в сторону раздатчицы, отнёс высоченную гору тарелок на столик для грязной посуды, а затем, взыскуя справедливости, вернулся к молчаливо ожидавшему Лорансу.
— А вот они,— Клыч показал Лорансу на столик, за которым он сидел,— они тоже посуду оставили. Я за ними убирать не буду, понятно? Мне за это не платят. И делайте со мной что хотите, но это вы меня делать не заставите! Я за ними не уборщица! Уборщицей не нанимался! Почему им можно, а мне нельзя?!
— Им тоже нельзя, сэр,— кивнул с достоинством Лоранс. — Они были неправы, оставляя за собой грязную посуду. Это поведение полностью противоречит правилам дисциплины.
Игнат Андреевич почему-то был совершенно уверен, что мордатый Лоранс попытается указать ему на его место, заставив убирать всю посуду за всеми участниками трапезы. Поэтому мысленно он приготовился к невероятному скандалу. Ответ Лоранса обескуражил и обезоружил его.
— Благодарю, сэр,— сказал он, освобождая Клыча от своего внимания. — Приятного вам аппетита, сэр! Доброго дня,— вежливо прибавил руководитель подсистемы безопасности, возвращаясь к своей прерванной трапезе.
Едва переведя дух, Клыч вышел из столовой. Несмотря на приятный обед, настроение у него было серьёзно испорчено. Работать по-прежнему не тянуло. Зато почему-то тянуло лечь. Клыч вдруг вспомнил, что на работу он официально должен был выйти с понедельника, а сегодня ещё только четверг. Поэтому он без лишних сомнений покинул здание административного корпуса, начавшее вдруг вызывать у него странные приливы тошноты, и, сам себя не помня, пошёл домой. Ему хотелось задать хорошую трёпку Бек-Таргиеву, Лорансу, Нкосинати и всем этим прочим мерзким типчикам, вообразившим, что они могут учить его жизни, но в особенности он почему-то мечтал найти Райниса и Ларису и заставить их поссориться, чтобы каждый из этой парочки понял, чего на самом деле стоит его партнёр, и плюнул ему всё-таки в его мерзкое слюнявое рыло. Крутить любовь-морковь в нынешние подлые дни, когда людей-то вокруг не осталось, да ещё прямо на работе — это было не просто аморально, это выходило за все рамки человеческой сущности, чётко очерченные Игнатом Андреевичем для всех людей прошлого, настоящего и будущего!
Дома Клыча сразу же вырвало. Вслед за рвотой у него страшно разболелся живот, потом присоединился жуткий понос. Температура металась, как пьяница в припадке горячки, между тридцатью пятью и тридцатью восемью градусами. Рвота повторилась, потом стала непрерывной. Квартирная хозяйка, добрая душа, принесла Игнату Андреевичу минеральной воды и компота из шиповника, вызвала на дом врача. Врач сразу дал Клычу выпить отвратительной, как моча беременного бегемота, солоноватой жидкости, от которой рвота тотчас же прекратилась, выслушал его сбивчивые жалобы и тщательно осмотрел.
— Не вижу никакой особой патологии,— вынес он свой вердикт. — Несварение на почве переедания. Будьте осторожны с жирным и жареным, не то рискуете заработать панкреатит!
— Что бы вы понимали в медицине! — презрительно сообщил врачу Игнат Андреевич. — Эскалоп вы жареный, а не врач! Не мог я переесть, я в еде крайне умеренный, вообще почти не ем, не то что вы все, жиробасы толстозадые! Ослу же понятно, что меня отравили! Знали бы вы, в какой рыгаловке мне пришлось есть в последние два дня! Они там и суши готовят, и туркмены у них работают, и…
Но врач, привыкший к подобному обращению, выписал рецепты, открыл больничный лист, надел тёплую вязаную шапку и ушёл. Клыч опять остался наедине с унитазом.
Вечером к нему неожиданно приехала Нкосинати Селе.
— Что с вами случилось, Игнат Андреевич?
— Отравили меня! — с торжеством выкрикнул Клыч ей в лицо. — Прямо в вашей хвалёной столовке!
— Какой ужас! — Доктор Селе закрыла лицо рукой. — Никогда такого раньше не бывало.
— Ой, да не выгораживайте вы вашу рыгаловку…
— Рыгаловка, что это?
— Русский язык учить надо,— строго напомнил Клыч. — Рыгаловка — это такая забегаловка, после которой рыгают. — Он изобразил рвотные движения.
— Ох, плохо вам,— сочувственно сказала Нкосинати. — И то сказать, разве можно болеть в таких условиях?! Давайте-ка я наведу вам уборку.
— Вот, давайте, займитесь делом,— устраиваясь на кровати, миролюбиво сказал Клыч.
Он ожидал, что Нкосинати Селе разденется и, вооружившись тряпкой, полезет к нему под кровать, чтобы всё там помыть. Вместо этого она хлопнула в ладоши, и явились невесть откуда три странных автомата, похожие на очень маленьких людей с очень большими головами, затянутых в серебристые эластичные костюмы.
— Это автоматы равновесия,— пояснила Нкосинати. — Сейчас они проанализируют пробы мусора, составят план-схему и всё уберут.
— Сложно как-то,— заметил Игнат Андреевич. — А вот вы бы по старинке, тряпочкой.
— Так в каком веке-то живём,— засмеялась африканка.
Клыч хотел строго сказать ей, что бабья доля в любом веке одинакова, но тут его снова скрутило. Когда же он вышел из туалета, комнатка его сияла чистотой — хоть снова сдавай одинокому мужчине. Автоматы отправились вычищать туалет и коридор, а Клыч удовлетворённо крякнул, снова устраиваясь на кровати.
— Вы мне ключи от терминала отдайте, пожалуйста,— попросила Нкосинати. — Вы его оставили не выключенным, а служба информационного контроля этого страсть как не любит. Я выключу сегодня.
Игнат Андреевич вдруг запаниковал. Оказывается, он совершенно забыл уже, как вчера пришёл в КВИНТЕР со своей последней надеждой на трудоустройство. А теперь от него вдруг требуют взять и отдать ключи?!
— Уволить решили! — выкрикнул он вдруг. — Уволите, да? Пока я болею, да?! Да как вы смеете так со мной поступать?!
Доктор Селе побледнела, прикрыла рот кулаком. Её огромные глаза стали ещё больше.
— Ну что вы! И в мыслях такого не было! Просто терминал по правилам обязательно нужно заблокировать, причём в конце рабочего дня. А сейчас уже половина десятого. Мне опять придётся брать у Творца дополнительное время, чтобы не нарушить инструкцию…
— У какого ещё Творца?
— У Бек-Таргиева, разумеется. Создатель наш един, пока, по крайней мере…
— Хм… Нашли тоже создателя, воздателя… И знаете что? Давайте только без этих вот фокусов со временем, ладно? Мне хватило прошлого раза! А сегодня мне и так нехорошо.
— Больше не повторится, честное слово,— пристыженно ответила Нкосинати.
— То-то же! — назидательно произнёс Клыч. — Ключи потом вернёте.
— Конечно. Это ведь ваши ключи,— кивнула Нкосинати Селе, торопливо принимая протянутые Игнатом Андреевичем ключи от терминала и пряча их в сумочку. — Ну, выздоравливайте скорее! Я вас навещу, наверное, завтра.
— Яблок тогда принесите! — крикнул ей вслед Клыч. — И воды! И мяса какого-нибудь!
Квартирная хозяйка навестила Игната Андреевича перед сном, заботливо померила ему температуру, дала прописанные врачом таблетки, за которыми не забыла сходить.
— Красивая девушка какая,— сказала она, расправляя под Клычом подушки. — Кто она?
— Да проститутка она африканская! — неожиданно для самого себя соврал Клыч. — Девка по вызову! Подрабатывает здесь, приманкой для падких на экзотику.
— А сказала, что с вашей новой работы,— удивилась хозяйка.
— Да она там числится техническим персоналом,— принялся выпутываться Игнат Андреевич. — Вот её ко мне и пригнали, чтобы проверила да поухаживала. Не хрен ей там сидеть, прохлаждаться. Да и то сказать: разве бы я себе проститутку вызвал когда?!
— Нет, Игнат Андреевич, вы человек позитивный,— согласилась квартирная хозяйка. — Вижу, дела у вас в гору пошли. Вот, проверяют даже на дому, как ваше здоровьичко. Ну, даст бог, устроитесь в жизни наконец-то. Может, и квартплату начнёте вовремя платить.
— Всё бы вам про деньги! — зло сказал Клыч, оттолкнув протянутую к его лбу руку квартирной хозяйки. — Вот съеду от вас в общежитие, и подавитесь вы этой вашей квартплатой! Никак всё нажраться не можете, три шкуры спускаете с рабочего человека, куркули треклятые…
— Вижу, вам стало лучше,— вздохнула бабушка и ушла к себе.
На больничном Клыч с удовольствием и комфортом провёл следующие две с половиной недели. За это время проект КВИНТЕР сделал ему приятный сюрприз: курьер из банка привёз Игнату Андреевичу именной сэйстик от китайской фирмы «Виво». К сэйстику прикреплён был личный счёт, на который уже поступили пятьдесят восемь тысяч рублей — оплата временной нетрудоспособности за первые две недели работы. Несколько раз приходила Нкосинати, приносила яблоки, минеральную воду, лекарства, расспрашивала о здоровье. К концу второй недели Клыч уже полностью убедил себя, что улыбчивая африканка к нему глубоко неравнодушна.
«Ишь ты,— говорил он себе порой. — Обезьяна чернозадая, а ведь вон куда метит!»
Но, несмотря на такие мысли, близость Нкосинати Селе порой повергала Игната Андреевича в трудновыразимое смятение всех чувств. По ночам он ворочался, вспоминая прикосновение её рук, её тонкий и острый запах, улыбку, гибкую шею, точёные черты лица.
«Этого мне только не хватало,— попрекал он сам себя в такие моменты. — Настоящий революционер должен быть одиноким и бесстрастным».
И, чтобы пригасить непонятное волнение, он растравлял в себе омерзение к растрёпанным, неаккуратным, слюнявым Райнису и Ларисе. Вся тщета человеческих отношений, вся их грязь, какую только он мог вообразить сосредоточилась для Клыча в этой юной парочке, наверняка и не подозревавшей о его странных и страшных ночных фантазиях.
Тем не менее, через две недели, когда участковый врач безжалостно отказался продлевать листок нетрудоспособности, Клыч снова пошёл на работу. Теперь он был осторожнее в еде, да и высказываться о коллегах стал пореже и потише. Двухнедельная незаслуженная заработная плата, превышавшая его суммарный доход за последние полгода, оказалась для него весомым аргументом во внутреннем споре с самим собой. Получив снова свои ключи от Нкосинати, он всё-таки уселся на высокое кресло перед пультом и в первый раз открыл терминал связи с «Лямбдой-300».
«Кто вы?» — спросил его новый модуль искусственного интеллекта.
«Учитель»,— с достоинством ответил Игнат Андреевич.
Компьютерный разум выждал паузу, а затем задал Клычу новый вопрос.
«Куда вы идёте?»
«В мир истин»,— ответил ему Клыч без лишних раздумий.
«Кому вы верите?» — спросил Лямбда.
«Никому»,— честно и со вкусом ответил Лямбде его новый программист.
[1] Астронотус — крупная (до 30-40 см) аквариумная рыба из семейства цихлид, отличающаяся бархатисто-шоколадной окраской тела, сообразительностью и относительно спокойным нравом.
6. Нелюди
Настали дни работы, серые и скучные, как пейзаж за окном. По утрам всё чаще падал на остатки бурых листьев мокрый снег, а однажды, в конце октября, он выпал и решил не уходить до весны, укрыв морок города своим пушистым пледом. Новые коллеги Клыча, несмотря на бурные протесты городской православной общественности, собирались широко и с размахом отпраздновать Хэллоуин. Арслан Бек-Таргиев уже дважды уезжал на какую-то «площадку», во дворе за административным корпусом шумно бухали бабы, вколачивая в грунт непонятные Игнату Андреевичу «липкие сваи» — основу для будущего фундамента энергетической установки. На базарных лотках и в магазинах появилась хурма. А Клыч постепенно научился день за днём приходить в вычислительный центр и уныло работать.
Работа поначалу казалась несложной. Искусственный интеллект Лямбда, он же Триста Столпов Истины, или Триста Самодурствующих Идиотов, как их окрестил Клыч, задавал своему программисту вопросы на различение смыслов: «Почему это так, а это не так?», или «Чем отличаются то и это?». От Клыча требовалось только давать на каждый такой вопрос правдивый ответ, состоящий не менее чем из одного логического квадрата или не менее чем из трёх прямых импликаций.
Чтобы понять, что такое «логический квадрат» и что такое «импликация», Игнат Андреевич подучил формальную логику. Логика ему очень понравилась. Теперь по вечерам в дискуссиях он давил своих оппонентов ещё и так: «Вы не в состоянии понять, что в вашем силлогизме используется фигура “Димарис”, а не “Фелаптон”, как вы ошибочно предполагаете!» Если же он ошибался с фигурой или модусом высказывания, и ему на это с размахом указывали, то Клыч, не тратя времени, тотчас отвечал наглецу: «Детка, я с формально-логическими высказываниями не первый день работаю, и зарабатываю себе этим на хлеб с маслом, а вот ты — кто ты такой?!».
Зато на работе с формальной логикой у Клыча в первое время не клеилось. Отвечая на наивные вопросы Лямбды, он иногда терялся и путался, так как прямолинейность и детская непосредственность искусственного интеллекта не позволяла ему скрыть свою ошибку ни за словесными кружевами, ни за эмоциональными высказываниями. Часто вопросы модуля «Лямбда-300» касались синонимов или отличительных признаков какого-то банального явления, например, сливы, дождя или супружеской измены, и Клыч вдруг обнаруживал, что сам теряется в попытках сформулировать это объяснение точно и доходчиво.
Нкосинати Селе ни разу не ругала его за неудачи, хотя и подмечала их, но каждый раз Игнат Андреевич сжимался внутри себя от страха и гнева за то, что его ошибка была замечена. Пару раз он подумывал, не бросить ли работу, получив первый заработок; но уют рабочего места, вкусная еда в маленьком буфете (столовой Клыч после инцидента, случившегося с ним в первые дни, пока что побаивался) и немалая сумма денег, прибегавшая к нему на сэйстик раз в две недели, заставили его пока что не торопиться с окончательным решением. С другой стороны, проклятый Томас де Паленсия, встретив Клыча как-то раз в фойе, напомнил тому, что Игнат Андреевич работает пока что на испытательном сроке, а значит, может уволиться или быть уволен в течение одного дня, без отработки и безо всяких льгот. Это Клыча здорово напугало, и дня два после этого разговора он старался соблюдать трудовую дисциплину и сроки работ самым наистрожайшим образом.
Но постепенно всё как-то вошло в колею, в ту традиционную колею, из которой в России даже при желании подчас бывает не так-то легко выбраться. Клыч наладил диалог с Лямбдой, научился криво улыбаться в ответ на приветствия Нкосинати, кое-как справляясь при этом с дрожью в теле, перестал ругательски ругать коллег в глаза и даже вернул себе давно утраченную привычку здороваться за руку со знакомыми мужчинами. Охранники на входе в здание привыкли к нему, буфетчицы и уборщицы привыкли к нему, и даже многочисленные странные автоматы, наполнявшие порою здание целыми роями, привыкли к нему, с негромким гулом расступаясь при его приближении. Одна лишь раздатчица из столовой, чернокосая миниатюрная туркменка Джумагуль, при виде Клыча каждый раз пугалась и кидалась в тёмные проёмы коридоров, прикрывая лицо ладонями.
«Боятся, значит, уважают!» — усмехался про себя Игнат Андреевич.
Несколько раз он пытался всё же навести, по своей привычке, критику порядков и нравов, царивших на проекте КВИНТЕР. Он неоднократно пытался застать молодёжь за игрой в черки, перекидыванием в таны-каны, симмингом или ещё какими-нибудь бессмысленными развлечениями в рабочее время. Но люди, точно назло ему, сидели по своим кабинетам за пультами, либо же бегали проворно на строительную площадку и обратно, нацепив светоотражающие нарукавники и цветные каски, густо размалёванные всяческими надписями. Постепенно Клыч уверился, что меньше всех работает в этом учреждении он сам. Это тоже злило его, и он всё чаще обнаруживал, что буквально заставляет себя отказываться от своей обычной общественной активности, сидя вместо того в рабочем кресле и беседуя о том, о сём с «Лямбдой-300».
Выяснилось между делом, что «Триста Столпов Истины», которых от него так ждали хамоватые прожорливые коллеги (так в целом Игнат Андреевич определил для себя свой новый коллектив), были не абстракцией и не каким-то пафосным названием для внутреннего употребления, а тремя сотнями вполне реальных автоматов, связанных с мозгом «Лямбды». Эти автоматы назывались «автоматами истины» и походили на огромные светящиеся диски, снабжённые шестью консолями с винтовыми движителями, как у летающих городских такси. В нижней части диска располагались сенсоры, делавшие автомат отчасти похожим на страшное, семиглазое нечеловеческое лицо. К автомату крепился по необходимости также длинный составной хвост, болтавшийся, как у воздушного змея, и снабжённый разнообразными датчиками. Эти точные и, видимо, очень дорогие аппараты предназначались для контроля и верификации параметров стремительно развивающегося кью-пространства в первые мгновения после начала опыта, так что определение «столпов истины» им, пожалуй, вполне подходило.
Клыч поверхностно познакомился и с разными другими типами автоматов, работавших для проекта. Разновидностей автоматов было немного; помимо автоматов истины, существовали ещё автоматы защиты, движения, равновесия, вещества, поля, информации и наблюдения. Выглядели все они футуристично и страшненько; пару раз у Клыча шевельнулась даже нескромная мыслишка, что эти ребята из проекта КВИНТЕР, возможно, не только рассыпают по карманам деньги государств-участников альянса КАРИББАВЭЛ, но и реально выполняют какую-то научную работу. Он бы, во всяком случае, отнюдь не отказался иметь несколько таких автоматов для своих личных нужд, и не имел ничего против того, чтобы по окончании эксперимента их выпустили на открытый рынок. Здесь пахло большими деньгами — куда большими, по мнению Игната Андреевича, чем те жалкие копейки, которые перепадали ему за его самоотверженную работу на проект.
Чуть позже осознал Клыч и то, что эксперимент со временем, невольным участником которого он сам оказался в первый день своей работы, был затеян и реализован отнюдь не для того, чтобы подразнить и напугать его лично. Автоматы движения, эти штуковины из вложенных друг в друга обручей, и в самом деле могли управлять течением физического времени любого объекта. Они могли даже изменять скорость радиоактивного распада вещества! И хотя время для этой операции было, судя по всему, расходуемым ресурсом, и его приходилось черпать из резервов загадочной «Ставки», сами физические эффекты были, что называется, налицо. Игнату Андреевичу хватало воображения, чтобы представить, какие деньги может отвалить, например, политик или полководец, получивший несколько часов драгоценного дополнительного времени на важные действия или на принятие решений. Это было золотое дно! Наивно было бы полагать, что жлобы, сидящие в руководстве КВИНТЕРа, не понимают этого и не нашли давно уже прекрасных способов монетизации столь желанного чуда! Да, его, Клыча, опять поимели за гроши нахальные буржуи. С этим следовало считаться, и он уж точно намеревался однажды посчитаться с этим как следует.
Словом, день ото дня проект всё больше затягивал нового сотрудника, как это и случается часто в хорошо сработавшихся коллективах. Вторая зарплата заставила Игната Андреевича окончательно почувствовать себя человеком. Он съехал от квартирной хозяйки в общежитие, устроив ей на прощание жуткий скандал, и, таким образом, был теперь избавлен от необходимости платы за стол и кров. По целой неделе он пользовался одним и тем же комплектом принадлежностей для мытья, а менялись они ежедневно; поэтому раз в две недели Клыч извлекал небольшой доход из того, что продавал мигрантам на толкучке накопившиеся у него излишки одноразовых зубных щёток, платков и туалетной бумаги. От общежития до работы не было необходимости ездить на трамвае, и эти расходы Игнат Андреевич тоже вычеркнул из бюджета. Наконец, набравшись храбрости, он подал в бухгалтерию заявление о компенсации расходов на связь и амортизацию личного компьютерного оборудования, и эту компенсацию он тотчас же получил.
— С паршивой овцы хоть шерсти клок! — ликовал Клыч, пересчитывая денежки. Со всеми комбинациями выходило, что ему удалось объегорить проект КВИНТЕР почти на тысячу восемьсот рублей.
Членские взносы в свою революционную организацию он так и не заплатил, и не очень-то огорчился, когда ему сообщили, что его участие в работе ячейки приостанавливается на неопределённый срок.
— Вам, видимо, нужно адаптироваться в новых условиях,— печально сказал секретарь ячейки, лично встретившийся с Игнатом Андреевичем,— а уже тогда искать себя в новых формах работы. Потому что так же тоже невозможно!
Клыч намекнул на то, что адаптироваться в новых условиях ему всегда неплохо помогали существенные денежные вливания, но встретил на этот раз не слишком-то вежливый отказ.
— Да и чёрт с вами, сам заработаю,— озвучил он свою нехитрую стратегию. — Я думал, там революционеры, а тут спекулянты какие-то засели, денег давать не хотят.
По привычке, Игнат Андреевич начал было поднимать в сети бучу, собираясь утопить подлецов-сотоварищей в очистительной бочке с едкой критикой. Но тут начало всплывать разное неприятное про самого Клыча, и отношения с революционерами у него испортились ещё больше. Вдвойне хуже ему стало, когда выяснилось, что вся организация с некоторых пор крепко доверяет Бек-Таргиеву, несмотря на все его, Клыча, предыдущие сигналы в отношении этого скользкого типа. Кончилось тем, что Клыч просто оборвал контакты с теми людьми, которые совсем ещё недавно рисковали своим здоровьем и жизнью, вывозя его из-за ленточки.
Так что и свободного времени у нового сотрудника проекта изрядно прибавилось. Причём это время было теперь поистине свободным; исчезли удручающие бытовые дела, отпала скверная необходимость шататься по городу в поисках еды или убежища, не стало нужды в том, чтобы с кем-то спорить или что-то доказывать в сообществе друзей. Клыч попробовал читать, но в мамино отсутствие чтение казалось глупым занятием — за прочитанные книжки его никто не торопился хвалить. Да и сами книжки оказались на поверку какими-то плоскими и глупыми, набитыми до краёв чужими скучными мыслями и ненужными, нелепыми переживаниями. До просмотра кино и сериалов, этих буржуазных наркотиков для отупления масс, Игнат Андреевич себе опуститься не позволил. Однажды, сидя в своём общежитии, он попробовал от скуки крутить таны-каны, и с тех пор нередко проводил целые вечера за этим нехитрым развлечением современной молодёжи, мода на которое, к сожалению, уже отходила.
В середине ноября состоялся медосмотр. Пожилой начальник медицинской секции проекта, Рафаэль Салерно, проверявший Клыча с головы до ног, даже присвистнул от огорчения.
— Э, батенька мой, так не пойдёт,— сказал он тоном старомодного земского доктора. — Вы за месяц с небольшим отъелись на четырнадцать килограммов! Это вредно, так быстро набирать массу, вы же ведь не протозвезда! Нужно вам срочно менять образ жизни.
Клыч принялся энергично доказывать врачу, что тот ничего не понимает в медицине, но доктор, сам отнюдь не худенький, только отмахнулся:
— Займитесь, батенька, собой…
В обеденный перерыв к Игнату Андреевичу, вкушавшему в буфете блинчатые пирожки со сгущёнкой, подошёл какой-то хлыщ с усиками, которого программист уже встречал в фойе. Он протянул Клычу руку и сказал с сильным акцентом, иногда путая слова:
— Я Михал Зуборезец-Пшихоцкий, герба Крышпин, в проекте я начальник отдела материального строительства. По совместительству, я ещё тренер по разным единоборствам. Хотите пойти к нам в тренажёрный зал, позаниматься с нами как следует?
Клыч задумался. С одной стороны, спорт и физкультура его никогда не прельщали; он знал, сколько и как на этом зарабатывают буржуазные корпорации. С другой стороны, слово «единоборства» пробудило в нём разные приятные мысли. Идея, что можно грамотно дать неприятелю в нос кулаком или уложить трёх амбалов перед собой рожами книзу, посещала его ещё в детстве, и с тех пор оставила отнюдь не полностью.
— Валяйте, пойдём,— пожал он плечами. — Только имейте в виду, что лучшее боевое единоборство — это когда у вас пулемёт, а ваш противник вооружён только амбициями.
— Кто же спорит! — рассмеялся Михал. — Как у классика: «На все вопросы был дан ответ: у нас пулемёт, а у вас его нет!»[1]. Но, знаете, владение пулемётом — это тоже боевое искусство, хотя к единоборствам его и не получится отнести.
— Хочу уметь стрелять! — сказал Клыч.
— Без проблем. У нас есть стрелковый клуб. Но там тоже понадобится общая физическая подготовка. Чтобы удерживать пистолет или винтовку, чтобы руки не дрожали, вам нужно быть энергичным, сильным и ловким.
Игнат Андреевич неторопливо доел и пошёл за Михалом. На лифте они спустились в подвал и, пройдя через небольшой коридор, попали в светлое помещение с полуподвальными окнами почти до пола. В помещении стояли несколько спортивных снарядов, лежали маты и канаты, а по углам изгибались, отжимались и прыгали несколько юношей и девушек в лёгкой спортивной одежде. Среди них были Райнис и Лариса.
Клыч отвёл глаза.
— Значит, вы босс этого подземелья? — спросил он у Михала.
— В каком-то смысле. Но моё разрешение вам совершенно не нужно. Заходите сюда в любое время, начинайте заниматься. Главное, немного побегайте перед началом тренировок, а там можете пользоваться любым снарядом, кроме штанги. Тяните мышцы, делайте отжимания, бегайте, пейте воду,— Михал показал на стеклянную витрину с водой и восстановительными напитками для спортсменов. — Держите себя в форме. Это можно делать в любые часы, хоть ночью. А вот в назначенное время — приходите к нам на секции.
Он пригласил Игната Андреевича в соседнюю дверь. Здесь тоже был зал, но уже без окон, снабжённый зеркалами и мягким полом.
— Здесь занимаются студия художественной гимнастики и наш фехтовальный клуб,— пояснил Михал. — Я, конечно, не мой тёзка, пан Михал Володыёвский, но в фехтовании кое-что понимаю. Так что, если хотите потренироваться со мной…
— Я тоже в рубке понимаю, я казак прирождённый,— заявил Клыч. — Но, знаете, возраст мне уже не позволяет как-то. Я давно уже в том статусе, когда мозг требует игр прежде всего интеллектуальных, настольных, например, таких, как шахматы…
— Превосходно! — воскликнул Михал.
Он достал откуда-то раскладной столик с голографической поверхностью и большой полированный деревянный ящик, в котором что-то громко перекатывалось.
— Во что предпочтёте сыграть? — спросил он, раскрывая ящик, наполненный разнообразными фигурками. — Шахматы? Шашки? Бадук[2]?
Игнат Андреевич трезво оценил свои шансы выиграть с разгромным счётом в любую из этих игр, но не нашёл ни единого.
— Давайте в «Чапаева»[3],— предложил он, пытаясь замечательно сострить.
— Давайте! — неожиданно согласился Михал.
Он развернул столик на девяносто градусов, ловко расставил шашки, широким жестом предложил Клычу сделать первую атаку чёрными. Клыч щёлкнул пальцами по фишке и выбил сразу две фигуры у противника.
— Превосходно! — одобрил начальник материального сектора. — У вас отличный глазомер и твёрдая правая рука. Думаю, вы её очень часто тренируете. Из вас наверняка получится и отличный стрелок, и очень искусный фехтовальщик.
— Ну так то-то же,— тоном превосходства ответил Игнат Андреевич.
Он снова щёлкнул, на этот раз не сумев выбить шашку из рядов противника. Ответная атака Михала была успешнее, но Клыч не придал этому особого значения. Он всегда считал, что находится в неплохой физической форме, а так как его самозваный тренер это подтверждал — успех следовало развить и закрепить.
— Я в «Чапаева» с детства никому никогда не проигрывал! — сообщил он. Это было полной правдой, так как в эту игру Игнат Андреевич играл в предыдущий раз в семилетнем возрасте. В тот раз он под угрозой проигрыша крепко поколотил своего пятилетнего противника, после чего мама его сурово отчитала, а во дворе больше не нашлось желающих играть с Игнатиком в такие опасные игры. Победа в состязании, таким образом, навсегда осталась на его стороне.
— Ваш подопечный «Альте Блау», или, как его называют наши немцы, «Старый Голубой», тоже, между прочим, прекрасно играет в «Чапаева»,— сообщил Михал, выщёлкивая шашки Клыча с горизонтали. — Говорят, на предыдущем месте работы он всех обыгрывал. Кроме Бек-Таргиева, конечно. Того так просто не обыграешь!
— А почему? — живо заинтересовался Игнат Андреевич. — Жульничает?
— Да нет,— Михал усмехнулся в усы,— жульничеством это не назвать. Хотя и великим игроком его тоже считать не получается. Это как-то по-другому называется. Ну, вот смотрите: играем в шахматы, он чёрными, до седьмого хода повторяет все мои ходы. На восьмом что-то сбилось, пешку двинул на эф-шесть, и всё. Вяло. Я думал, я ему сейчас не то что детский мат влеплю, этого бы он мне, конечно, не позволил, но запру-то его ферзём точно, и потом в три хода — всё, конец игре. А он взял, слона на эф-семь отвёл, а потом ка-ак по длинной стороне рокирнётся! Я даже забыл, что такое вообще бывает. Чуть не поседел от досады прямо за доской. Ну, и скинул короля, сдался. Потом уже понял задним числом, что комбинация-то у меня была всё равно выигрышная, мог бы слоном пойти…
— Ну, это просто нечестно! — возмущённо сказал Игнат Андреевич. — Вы ведь, надеюсь, потом высказали ему?!
— А что я ему скажу? Сам сдался,— Михал вновь принялся выставлять шашки в линию. — Или вот ещё: сел он как-то с Мадзе в бадук играть, а у Мадзе в го сертифицированный пятый дан, понимаете? И вот Мадзе душит его, душит, все крепости ему обложил, глаза перекрывает. И тут Создатель…
— А почему вы его называете Создателем? — спросил Клыч.
— А он кто есть-то? — удивился вопросу Михал. — Так вот, Бек-Таргиев ставит вдруг свой камень в стороне от кордебаталии, так сказать, вообще где-то не рядом, будто просто кинул на доску как приспичило. Мадзе даже внимания не обратил, опять выстраивает свою стену. А Бек-Таргиев ещё камешек туда же кладёт. Мадзе смотрел на это, смотрел, а потом вдруг взял и…
— Харакири?! — заинтересованно спросил Клыч.
Начальник материального строительства посмотрел на него с крайним удивлением.
— Да там хачапури, а не харакири! — сказал он. — Мадзе же! Но, во всяком случае, наш мастер пятого дана плюнул и пошёл на ничью. «С тобой,— говорит,— играть, это всё равно что в тавоте обваляться! Ты у меня не победу украл, ты из меня душу вынул!» Оказалось, что в следующие три хода, что Мадзе не делай, а Бек-Таргиев берёт огромную территорию, и восемь бонусных очков здесь никак ситуацию не спасут. И так с ним всегда. Наш «Старый Голубой» хоть иногда на ничью выводит, а людям с Бек-Таргиевым играть бесполезно, это проще гороху на ночь напереться и в одеяло с головой укутаться; эффект тот же, зато хоть другим твоего позора не видать. Его, бывало, и обыграешь, а потом думаешь по трое суток — а не поддался ли он тебе, голубчику, в целях, так сказать, морального поощрения?!
— Вот же он сволочь! — с чувством произнёс Клыч.
— Почему сразу «сволочь»? — Михал, казалось, расстроился таким определением. — Просто характер такой. Я, например, тоже не ангел, но меня же сволочью никто не называет, надеюсь. — Он ощерил зубы. — А у вас, пан программист, между прочим, «штыковая», стройте свои войска, наступает последний бой. «Heraus zum letzten Parade!»[4],— прибавил он.
Игнат Андреевич вдруг увидал испуганно, что его шашки уже стоят в последней линии у самого края доски, а противник готовится атаковать его в непосредственном соприкосновении, шашка к шашке.
— Я вашего Бек-Таргиева давно знаю,— сказал Клыч, яростно выбивая шашку Михала. — Он всем головы дурить любит. И представляю, сколько он тут наворовал у вас!
— Ну, это вряд ли,— начальник сектора покрутил головой, в свою очередь, вышвыривая с доски сразу две шашки Клыча,— он у нас позитивный. Да и незачем это ему. Вот на тренировки он зря ходить забросил. Эдак, понимаете, и огненный меч свой держать ведь разучится. Вы раз его знаете, вот вы бы на него и воздействовали бы, пан Игнатий, а я уж ему тут дам пропотеть!
— Обязательно воздействую,— солидно кивнул Игнат Андреевич,— раз такое дело. Мысль о том, что Бек-Таргиеву дадут пропотеть и что он сыграет в этом существенную роль, его вдруг очень порадовала.
— Ну, вот и всё.— Михал выбил с доски последние шашки Клыча. — Конец игры.
Он проворно ссыпал шашки в ящик, закрыл его.
— А всё-таки,— предложил он,— приходите к нам. Руками-ногами помашете, пофехтуете немного. Авось, после такого и Арслану Кайратовичу станет стыдно, что он нас забросил.
— Формы у меня нет физкультурной,— вздохнул Клыч,— а стоит очень дорого.
— Так возьмите ссуду в нашей кассе взаимопомощи,— посоветовал Михал. — Вы, конечно, ещё не на постоянной работе, но я за вас могу поручиться. Представьте смету, возьмите деньги, и вперёд, в магазин, примерять новую форму!
— Отличная идея! — обрадовался Игнат Андреевич. — Тогда куплю форму и обязательно приду. А когда?
— Бокс по средам и пятницам в девятнадцать, фехтование — вторник и четверг, двадцать часов ровно.
— Хорошо, спасибо. Приду обязательно.
Игнат Андреевич и Михал с чувством пожали руки друг другу и разошлись.
В кассе взаимопомощи Клыч и в самом деле взял субсидию на тридцать тысяч, представив ценники из магазина спортивных товаров. Получив деньги, он купил на рынке подержанный костюм-трико и кеды, отдав за эту нехитрую экипировку тысячу восемьсот рублей, а разницу бережливо положил в карман. Были времена, когда, живя в собственной квартире, на эту разницу и на случайные пожертвования от разных друзей-товарищей Игнат Андреевич мог бы прожить относительно безбедно целых два, а то и три месяца.
С Бек-Таргиевым он, однако, всё равно решил поговорить. Тем более что сейчас был как раз один из тех нечастых моментов, когда главный инженер проекта КВИНТЕР не был ни в какой командировке на загадочной «площадке», а целыми днями пропадал у себя в кабинете, прямо в управлении проекта. Туда и направился через пару дней после разговора с Михалом Игнат Андреевич, предварительно как следует распаливший себя неприязнью к инженеру и его окружению, и потому готовый к любому повороту разговора.
В кабинете Бек-Таргиева было пусто. Доселе Клыч бывал здесь только однажды, когда его принимали на работу; поэтому на большинство деталей он внимания не обратил. А эти детали стоили внимания! В углу кабинета, например, стояло нелепого вида измятое приспособление на бронзовом цоколе, похожее на старинный глобус звёздного неба, который кто-то долго пинал ногами. Глобус, разумеется, выглядел донельзя буржуазным. Кроме того, сверху на него было нахлобучено чучело филина, налезшее примерно до пятьдесят пятой параллели, а снизу кто-то, по всей видимости, пытался надеть на глобус очень тонкий прозрачный чехол из силиконовой резины, но тоже бросил это занятие на трети пути. Рядом с глобусом на специальной доске висели странные предметы, похожие на инструменты — причём одновременно на музыкальные и на зубоврачебные; Игнат Андреевич, даже не зная назначения этих приспособлений, заранее изумился мрачной фантазии их изготовителя.
Чтобы скоротать время в отсутствие хозяина, Клыч уселся за его рабочий стол и стал рассматривать окружающие предметы дальше. На столе у инженера стоял письменный прибор из чароита[5], массивностью и золотой отделкой приличествовавший, пожалуй, руководителю куда более крупного ранга. Подле прибора горел светильник — изящное деревце-бонсай с муляжами планет, свисающими с веток, на вершине которого ярко горел крошечный огонёк. Игнат Андреевич машинально поискал глазами пластиковые фигурки змея и белки, персонажей скандинавской мифологии, которым на подобном мировом древе было бы самое место; но ничего такого он не нашёл, а нашёл зато пару вполне живых мокриц, ползавших по комку почвы у корней дерева. Рядом с деревом лежала на специальной подставке лупа переменной кратности в треугольной бронзовой оправе.
Не заинтересовавшись деревцем, Клыч открыл от нечего делать ящик в левой тумбе стола. В ящике лежали несколько папок с бумагами, мелкая купюра в пятьсот рублей и пузырёк с импортными чернилами «Тер-де-Фо». Подавив желание взять деньги, Клыч вместо этого вынул папки и начал листать их содержимое, надеясь обнаружить там кое-что интересненькое, чем он мог бы впоследствии, например, ущучить Бек-Таргиева.
Но прежде чем он принялся за чтение документов, в приёмной кабинета послышался гул множества голосов, и приёмная стала наполняться раздражённым, громким народом. Клыч проворно вынул бумаги из папки, сунул их за пазуху, папку забросил обратно в ящик. Он чувствовал себя агентом разведки, сумевшим наконец-то проникнуть в стан врага.
— Не сработает! — услышал он голос Нкосинати. — Здесь необходимы абсолютно истинные координаты! Уйдёт опять!
— ¡Да и пусть уходит! — ответил баритон Бек-Таргиева. — Нет у нас пока вашего Лямбды, ну, и нет. ¡Нашли, из-за чего страдать!
— Когда там ваш программист задницей пошевелит? — крикнул возмущённый молодой голос. — Автоматы же гибнут! Гибнут!
— ¡Тихо! — гаркнул Бек-Таргиев. — ¡Алла, дай-ка мне планетодержатель! Только не губчатый, а с насечкой, для каменно-ледяных…
— Держи! Пас готовлю, тяга есть.
— Тяни! Тяни! — крикнул кто-то.
В кабинете неожиданно пахнуло холодом и ощутимо запахло аммиаком.
— ¡Ух ты! — произнёс Бек-Таргиев. — ¡Молодой! Обвился, гад.
Кто-то быстро заговорил, кажется, по испански.
— Жгите его огнём, шеф,— сказал чей-то молодой голос,— потом разберёмся. Автоматы жалко только.
— Ну уж нет,— ответил Бек-Таргиев.
Не в силах преодолеть своё любопытство, Игнат Андреевич выглянул в приёмную, посмотрел поверх голов и обомлел.
Никакой приёмной, собственно, не было. Был короткий участок пола, выпиравший в девственную пустоту, пронизанную звёздными огнями. На острие этого выступа стоял на коленях Бек-Таргиев, засучивший рукава; он был покрыт инеем на три четверти, и борода его свисала вниз целой коллекцией искрящихся сосулек. В руках он держал один из тех странных инструментов, которые так впечатлили Клыча в кабинете инженера. Перегнувшись через его голову, высокая молодая женщина запускала в пустоту длинное светящееся лассо, которое билось крутыми изгибами над головой Бек-Таргиева. Лассо обвивалось вокруг чего-то сверкающего золотом, плоского и кривого, немного напоминающего по контуру вырезанную из атласа Российскую Империю в довоенных её границах. К этой золочёной штуке намертво прилипли несколько десятков автоматов, уже знакомых Игнату Андреевичу по функциям и по конструкции. Автоматы явно тянули позолоченную штуковину наверх, не давая её провалиться в космические бездны. А вот то, что придерживало эту штуку с другой стороны — вот оно было таким, что…
…Клыч пришёл в себя, лёжа на полу кабинета. Над ним склонилась Нкосинати, капавшая ему на губы какое-то горькое лекарство из флакона. В приёмной продолжался шум и крик. Не испытывая ни малейшего желания снова туда заглядывать, Игнат Андреевич перевёл глаза на доктора Селе.
— Лежите, лежите,— улыбнулась она. — Уже всё в порядке. При нём вы с ума ни за что не сойдёте. Он никогда не допускает этого.
Тем временем в кучу-малу ворвался ещё один человек, маленький и чернявый.
— Благословите, Арслан Кайратович! Я его сейчас гранатой…
— ¡Товарищ Коноваленко, назад! — осадил чернявого голос Бек-Таргиева.
— Да мы его враз!
— Не надо, попортите всё там своими бомбами. Всё уже. Стропы давайте, ребята.
— У-ух,— сказал кто-то.
Приёмную напомнило знакомое тихое жужжание автоматов. Освобождённые от неведомой опасности, они вились над головами собравшихся людей, выражая в явном виде свою признательность.
— Пока Триста Столпов Истины не заработают,— сказал обладатель молодого звонкого тенора,— это так и будет происходить раз за разом.
— Вот дать бы этому программисту по роже, чтоб работал побыстрее! — зло предложил чернявый и плюгавый субъект, просившей благословения с гранатой.
— Работает как умеет,— ответил голос Бек-Таргиева. — У него, между прочим, ещё испытательный срок, а результат уже два процента с лишним.
— Такими темпами мы до второго пришествия ждать будем,— присвистнул кто-то.
— Вам второе пришествие организовать, что ли? — поинтересовался главный инженер.
Он ввалился в кабинет, отрывая с бороды сосульки. Глаза его горели, от свитера и от рук пахло аммиаком.
— А, Клыч, вот и вы, кстати,— отметил он. — Заметьте: ваши коллеги недовольны вашими темпами работы.
— Не трогайте его пока что,— посоветовала Нкосинати. — Он всё видел. Там.
— Я сочувствую. Но не слишком сильно,— прибавил Бек-Таргиев. — Подумаешь, какое там зрелище для нежных душ! А работать, Игнат Андреевич, вам всё-таки придётся. До вашей окончательной аттестации в качестве сотрудника остался примерно месяц.
— Он старается,— ответила за Клыча доктор Селе.
Загадочная женщина по имени Алла подошла к Игнату Андреевичу, внимательно посмотрела на него.
— Ах, так вот это кто,— тихо произнесла она. — Это опять он здесь, что ли? Зачем он здесь опять?
— Торквемада просил за него,— тихо ответила Нкосинати.
Алла перевела взгляд на Бек-Таргиева. Тот задумчиво кивнул.
— Пойдёмте к нам в вычислительный центр,— сказала Нкосинати, заботливо помогая Клычу подняться с пола. — Там вам будет удобнее. Я кушетку вам найду, вы полежите.
— Только бумаги мои оставьте,— попросил главный инженер. — Это мои бумаги, вам они будут совершенно без надобности — ни сожрать, ни продать. А мне они нужны.
Пытаясь изобразить презрительный жест, Игнат Андреевич достал пачку бумаг из-за ворота рубашки, бросил их на край стола перед Бек-Таргиевым и поплёлся за Нкосинати Селе восвояси, к родному рабочему креслу.
С каждым шагом он понимал, в какой страшный обман он дал себя втянуть.
Не был проект КВИНТЕР никаким исследовательским полигоном для изучения невозможных многомерных кью-пространств. Не был он и колоссальной кормушкой для нечестных на руку дельцов и учёных, решивших в очередной раз поглумиться над невеждами, а заодно и нагреть руки, воруя государственные денежки. Всё было сложнее и страшнее.Этот странный проект вообще не был произведением человечества! Инженер Бек-Таргиев и, как минимум, многие из его друзей были существами из иного мира — неведомыми, незнаемыми, смертельно опасными, но хорошо умевшими зато притворяться дружелюбными жителями Земли, если только им было того надо. Монстры, нелюди, чудовища, вооружённые странными знаниями и непонятными, недоступными человечеству технологиями — вот кем были все эти руководящие специалисты из проекта КВИНТЕР!
Весь этот продажный, омерзительный проект — это не более чем ловушка, искусная маскировка для иномирового вторжения. Сотни людей, втянутых в аферу, даже не подозревают, что и сами они оказались в беде, но и помогают втянуть в эту беду сытое, самодовольное человечество Земли. И пусть человечество всеми правдами и неправдами заслужило эту участь, но это не повод позволять стае подонков, мнящих себя всемогущими творцами вселенных, безнаказанно хозяйничать на его, Клыча, родной планете!
И он, всеми брошенный, оставленный без помощи и без дружеского участия, потерявший дом, страну и организацию, немолодой и усталый потомок казачьего рода Игнат Андреевич Клыч, теперь обречён в одиночку противостоять этой безжалостной, страшной и совершенно нечеловеческой в своей основе силе!
Но он обязательно выстоит, пусть и в одиночку! Выстоит и всех победит!
И все планы Бек-Таргиева и его приспешников непременно будут полностью разрушены!
Таково будет слово и дело Игната Андреевича Клыча.
Он не мал и не слаб. Он может быть могущественным, сильным, жестоким, коль скоро дошло до дела. Недаромже он когда-то попросил своих товарищей по борьбе называть его «Змеем Горынычем». Это теперь мерзавцы из бюро революционной организацииего прозвали «Душным чёртом», а тогда, когда их поганое нутро ещё не раскрылось в должной мере — тогда он, Клыч, был ого-го, тогда в нём видели настоящего лидера! Так пусть его имя станет его знаменем вновь! Огнедышащий дракон, смело выжигающий зло и нечисть — вотэто будетнастоящий, отличный символ его вечной борьбы с его угнетателями иего неостановимого движения к правде!
[1] Цитата из вольного перевода стихотворения Хизера Бэллока, английского поэта колониальной эпохи.
[2] Бадук — корейское название для игры «го».
[3] «Чапаев» — игра на развёрнутой поперёк шахматной доске, где нужно щелчками по своим шашкам выбивать с доски шашки противника. Считается многими «детской» игрой.
[4] Строчка из стихотворения Der “Warjag” австрийского поэта Р. Грейнца. Русский перевод этого стихотворения известен как марш «Врагу не сдаётся наш гордый “Варяг”» и является признанным гимном ВМФ России.
[5] Чароит — редкий поделочный камень глубокого сине-фиолетового цвета.
Часть II. ЗМЕЙ ГОРЫНЫЧ
О нападении Врага на Творение в Авесте сказано, что Злой Дух, увидевший своё бессилие и поражение своих верных дэвов от руки праведного человека, пришёл в оторопь и пребывал в растерянности три тысячи лет. Чтобы излечить его расстройство, главные дэвы один за другим прокричали: «Восстань, отец наш, и дай нам устроить в этом мире битву, от которой будет великий ущерб и вред Творцу Ахурамазде и его святым помощникам!» Отдельно они дважды перечислили Злому Духу все свои злодеяния, но это его никак не успокоило. Лживый и жадный, Злой Дух из страха перед праведным человеком не мог поднять голову, пока по истечении трех тысяч лет не явилась пред ним Нечестивая Шлюха. Она тоже возопила перед Злым Духом: «Восстань, отец наш, чтобы я устроила в этом мире битву, от которой будет ущерб и вред Создателю Ахурамазде и всем его союзникам!» В свою очередь, она также дважды и трижды перечислила свои злодеяния, но это его тоже никак не успокоило. Этот лживый Злой дух не поднялся и не смог восстать, из-за своей растерянности и большого страха перед делами праведного человека. И тогда снова возопила нечестивая Шлюха: «Восстань, отец наш, чтобы я в этой битве обрушила на праведного человека и пашущего быка столько злобы, чтобы из-за моих дел они не захотели жить!»…
«Бундахишн», толкование Авесты
Из диахронного архива «Альте Блау»
Документ №455378. Постановление собрания рабочего актива
(Орфография документа сохранена).
05 ноября 20… г (синхронно), итерация 5-я (метка итерации проставлена «Альте Блау»)
Мы, активная и сознательная часть трудового коллектива проекта КВИНТЕР, выражаем возмущение подходами администрации проекта к работе. Прямо игнорируя достижения современной науки, ловко манипулируя терминологией и здравым смыслом, наши руководители буквально превращают в ничто фундаментальные представления лучших людей нашего мира, учёных и философов, о человеке и его месте во вселенной. Эти грубые манипуляции, выходящие подчас не только за пределы разных там научных теорий, но и за рамки элементарной школьной физики, представляют собой на практике самые безобразные формы издевательства над нормами и правилами мироздания, вложенными в нас, простых людей, со школьной скамьи нашими великими учителями.
Защищая научный подход, житейскую логику и простое здравомыслие от нападок на них со стороны руководителей проекта и банды их клевретов, мы категорически требуем от администрации принять следующие срочные меры:
- прекратить раз за разом давать нам большие отпуска одним и тем же прошедшим летом, вместо этого присоединив их к будущему отпуску или выдав деньгами компенсацию за неиспользованные дни отпуска
- запретить главному разработчику проекта показывать новичкам надоевший фокус с подстаканником, изъясняться библейскими притчами, прилюдно портить число «пи» и уводить его в отрицательную плоскость, а также намекать женщинам, что также является прямой дискриминацией всех разом по половому признаку
- прекратить разбрасывать использованные планеты и планетоиды по углам коридоров и сметать их после утилизации в газопылевые облака, в связи с кометной опасностью, а также в коридорах потом сильно пахнет аммиаком, пожароопасным метаном, а особенно иногда цианидами, что токсично по правилам охраны труда
- выдавать рабочим, которые ведут агитационно-просветительскую деятельность за нашу позицию, дополнительные дни отпуска, а рабочую неделю, наоборот, сократить на 16 часов, потому что иначе нам некогда бороться с администрацией
- выгнать из проекта всех до одного членов оргбюро т. н.«Объединённой революционной коммунистической рабочей партии», потому что они все просто дармоеды, демагоги и троцкисты и не знают, что рабочему человеку на самом деле нужно
- дать каждому члену рабочего актива от 300 до 700 проектных автоматов различных типов, с безлимитными услугами, в пожизненное пользование, в зависимости от положения члена в рабочем активе
- усилить поставки мыла и туалетной бумаги в гигиенические комнаты, душевые и т. п., в т. ч. и в общежитии, сделать их дважды и трижды в день
- обязательно сконструировать новую расу Орков и населить ими как минимум несколько планет в кью-пространстве, чтобы были сразу работящие ребята, которые любят подраться со всякими «светлыми», и инженеров тоже пусть уважают. (Приписка от руки: Ещё пусть любят изобретения и механизмы разные, например, автомат Калашникова, пулемёт Печенег)
- инженерам и руководству быть более скромными в работе и в быту, не брать себе в столовой по 2 тарелки на шведский стол, как мы, потому что работа у них очень сидячая и кабинетная, одной пирожковой тарелкой обходиться можно будет, это мы на ногах весь день работаем и должны есть побольше
- пусть заберут пистолет у охранника на входе, мимо ходить уже страшно. К примеру, вдруг он извращенец?
Старший по активу: «Змей Горыныч», потомственный простой рабочий (без подписи)
Секретарь актива: Фридрих Тиер
(Подписи членов рабочего актива)
Документ №519442. Служебная записка
16 января (синхронно), итерация 14-я
Руководителю сектора безопасности, тов. Лорансу Террену, срочно
Необходимо принять меры в отношении весьма своеобразных пропагандистских акций, которые в последнее время имеют место среди технического персонала и отдельных бригад проекта. Недоумевая относительно чётко поставленных целей эксперимента, участники этих акций прямо выражают недоверие и неуважение к способностям и правам земного человечества управлять такими космическими реалиями. Принижение, насмешка и даже прямое отрицание человеческого достоинства сочетаются в этой пропаганде с прямыми угрозами в адрес технического руководства проекта, с унижением и умалением сущности каждого честного работника, участвующего в нашей деятельности, а также всего коллектива и, в конечном итоге, человечества как цивилизации.
Попытки противодействия этой разрушительной пропаганде встречают, в свою очередь, отпор, так как указанная идеологическая деятельность выдаётся за «желание людей противостоять навязываемому им буржуазному идеализму с помощью повседневного материалистического понимания действительности», за «борьбу со скрытой поповщиной» и т. п.дребедень.
Прошу вас разыскать и примерно взгреть зачинщиков этого безобразия, пока не стало слишком поздно. Это очень срочное дело. Можете привлечь к этой работе также и Михала Врезозубца, ему всё равно пока-что (орфография оригинала сохранена) делать нечего.
Томас де Паленсия-и-Вальядолид, великий инквизитор отдела кадров (подпись)
1. Его решение
Свою борьбу с неведомой опасностью, обрушившейся на человечество, Игнат Андреевич Клыч начал с чашки кофе и двух дюжин пирожков, которые он медленно, с достоинством, съел в служебном буфете. За едой он предпочитал не думать. Набив карманы закусками, Клыч попросил у своей начальницы Нкосинати Селе отпустить его с работы пораньше и направился домой. Он рассчитывал немного посидеть в тишине и поразмыслить, а потом уже, ближе к первому ужину, вернуться на работу с готовым планом разрушительных боевых действий.
Но дома тоже ничего не придумалось. Возможно, всё, что Клыч видел в приёмной у инженера Бек-Таргиева, было просто миражом, наваждением дьявола, и тогда это не имело никакого смысла, кроме как заставить его, Клыча, медленно сойти с ума. Возможно, в еду в буфете подмешивали галлюциногенные наркотики. Нельзя было исключать даже того, что их подмешивали ему, Клычу, лично. Больно уж хитрые и кислые рожи были у буфетчиц, отпускавших ему жареных кур, блины с икрой и пирожки в последнюю пару недель!
Но даже если отбросить странные и страшные приключения в инженерской приёмной, проклятый проект КВИНТЕР всё равно порождал массу вопросов. Например, в официальных документах, связанных с проектом, содержались открытые сведения о том, что целью работы КВИНТЕРа является кью-пространство, некая маленькая, практически неуловимая область физического вакуума, перенасыщенная лучистой энергией. Это никак не противоречило существующей физической модели, парадоксальным образом утверждавшей, что энергия любого участка пространства-времени может приближаться к бесконечной, да и вообще — легко укладывалось в голове. Но ведь разработчики проекта вели себя так, будто хотели создать полноценную новую вселенную, а не просто какой-то микроскопический шарик. Да и в своей родной, явно не их руками созданной Вселенной все они, если честно, вели себя по-свински! Плевать им хотелось не только на разум и дисциплину, но и на элементарную человеческую скромность, на обычную добродетельную порядочность, не разрешающую несовершенному разуму диктовать мирозданию свой закон!
Или взять те же автоматы. Пожалуй, на первый взгляд в них не было ничего необычного или непонятного. Но дизайн! Автомат, как известно любому инженеру, может быть либо неподвижным шкафом, либо шкафом на колёсиках, либо сложной системой рычагов, шпинделей и втулок, либо ещё какой-нибудь привычной машиной, снабжённой модулем искусственного интеллекта. Можно, наконец, допустить и существование человекообразных автоматов. Бывают даже автоматы невидимые, существующие только в качестве программ, управляющих действиями внешних устройств и машин. Но эти колёса, зеркала, гибкие сочленения, винты и скрещенные консоли — весь этот хаос не просто не укладывался в воображение Клыча, он вообще не имел ничего общего с нормальным современным дизайном промышленных устройств! В лучшем случае, в нём угадывались отсылки к наброскам изобретателей эпохи Возрождения, видевшим весь мир как совокупность высших на тот момент достижений инженерной мысли — колёс, шестерёнок и часовых механизмов! В худшем же случае, эти автоматы просто были разработаны от начала и до конца другим разумом. Нечеловеческим. Враждебным. Иным. От природы глухим к зову рассудка, совести и праведной жизни — тому зову, которым всю жизнь призывал других людей на верный путь он, Игнат Андреевич Клыч!
И много чего ещё подметил точный, намётанный взгляд Клыча. Куда деваются те горы еды, которые каждый день готовят в столовой? Сотрудники органически не могут съедать столько! Как негритоска Нкосинати получила диплом и руководящую должность — не в каких-нибудь США, где ей могли всё это выложить на золотом блюде по требованию разных там правозащитников, а в нормальной человеческой стране? Кто такая эта худая стерва Алла, размахивавшая в космосе огненным бичом? Почему Бек-Таргиева коллеги открыто называют Создателем, неужели среди них нет нормальных обывателей, этих вечных верующих ханжей, способных хотя бы на самом доступном этому нерусскому инженеришке матерно-кулачном уровне объяснить, что говорить так о живом человеке, о простом смертном — большой грех? Почему им разрешили отпраздновать чуждый Хеллоуин, почему не возникло скандала? Откуда они черпают эти загадочные резервы времени? И, наконец, где во всей этой истории военные? Где разведки? Где службы безопасности всего мира, которые, по самой простой логике, давно должны были упечь всех этих халдеев в каменный мешок и за колючую проволоку? Что здесь, собственно, происходит, чёрт бы этот проект побрал?!
Отвечая на эти вопросы, Клыч никак не мог успокоиться. Его пробирало до дрожи ощущение, что он один должен противостоять всей этой громадине. Видимо, если против проекта и были задействованы какие-то защитные механизмы общества, то нечеловеческая команда Бек-Таргиева уже сломала их или обошла. Надеяться на простой исход и на лёгкую победу никак не выходило: велика была сила противника. Вот когда ему пригодились бы союзники, да хотя бы эта тупая банда мамкиных горе-революционеров, которая выволокла его из-за линии фронта и поселила здесь, в этом скверном, пропахшем копотью городишке! Вот стоило им портить отношения с ним из-за грёбаных членских взносов за четыре месяца, не стоившим в сумме и цены одного блюда из его нынешнего обеда! Не будь Бек-Таргиев пришельцем, а на сдачу и жлобом, так не обеднел бы, небось, заплатить ещё в тот раз за Игната Андреевича все его долги перед их общей — общей, будь она проклята! — революционной организацией! Тогда сейчас можно было бы попробовать настропалить этих мамкиных борцов против инженеришки с его прихвостнями… А вот к кому Игнату Андреевичу идти теперь? Кто назовёт его снова «Змеем Горынычем», или хотя бы признает пусть «Душным чёртом», но своим? Кто сумеет оценить его лидерские качества, его бескомпромиссность и желание во что бы ты ни стало вывести всех на чистую воду?!
«Надо будет назваться впоследствии Штурманом,— подумал Клыч, уныло бредя обратно на работу — ужинать. — Или, может быть, Лоцманом? Хотя нет, Лоцманом нельзя. Ассоциации нехорошие. И Штурманом тоже не надо: народишко безграмотный у нас, примут ещё за еврея, а это казаку нехорошо выйдет. Совсем нехорошо».
Ужиная в столовой, Игнат Андреевич окончательно уверился в своём бессилии решить проблему с наскока. Обдумав тщательно каждый шаг своего пути, он пришёл к выводу, что лучшей тактикой будет пока ждать и приглядываться, не возникнет ли на горизонте какого-нибудь скандала, в котором можно было бы разжечь поярче пламя, или же просто крепко вцепиться клыками в первый подвернувшийся хвост. Пока же следовало сидеть и не отсвечивать, избегая между тем всеми силами хоть какой-то активной работы, особенно — на пользу и благо проекта.
Он забежал к себе в кабинет, закрыл ключом терминал, чтобы избежать упрёков со стороны Нкосинати, вернулся домой и принялся ужинать пирожками. От неопределённости и тоски на него напал волчий нервный голод. Утолив аппетит, Клыч принялся бесцельно бродить по улицам города, рассматривать вечернюю жизнь. Там и сям звонили церковные колокола, что его крайне раздражало; зато радовало почти полное отсутствие обнимающихся и целующихся парочек — недавний правительственный запрет на публичное выражение интимных чувств, с осени вступивший в силу, наконец-то начал эффективно работать. Игнат Андреевич с досадой вспомнил про Ларису и Райниса; им-то что, не писан закон, что ли? Нет, они ничего такого не делают, но по ним же видно за километр, что они — вместе!
С досады Клыч сплюнул мимо урны, и тотчас был оштрафован патрульным дроном. Две тысячи рублей! Буржуи совсем оборзели! В пять раз больше, чем он платит членских взносов за треть года в свою грёбаную революционную организацию! Сущее кровопийство! Клыч немедленно заблокировал и оспорил штраф, но неприятный осадок на душе остался. Ограбить рабочего человека, простого трудягу, на такую сумму за такую, в сущности, естественную мелкую потребность! В этот миг он ненавидел и государство, устанавливающее такие нелепые драконовские законы, и жалкую толпу ничтожных людишек, неспособных восстать против несправедливости и защитить от буржуазного произвола его, Клыча, нарушенные права. Жалкие, безвольные машинки, игрушки в руках злобных и глупых магнатов!
Машинки…
Посмотрев на патрульный дрон, с жужжанием летящий вдоль улицы, Игнат Андреевич вдруг почувствовал неожиданный прилив оптимизма. Договориться с людьми у него не получилось. Но что, если удастся вместо этого договориться с автоматами? Он ведь программист, инструктор, учитель этих механических болванов. Его задача — доносить до них истину. А что если он именно этим и займётся? Раз люди не пожелали слушать его правду, то, став повелителем автоматов, он сможет управлять хотя бы ими. Проклятые инопланетяне, или кто они там, не всемогущи; чтобы программировать новые машины, им уже понадобилась его, Клыча, помощь. А ожидать, что автоматы проходят не только техническое обслуживание, но и тест на лояльность к своим господам, было бы, пожалуй, нелепо. Эти субъекты заняты здесь собой и чем-то своим, возможно, строят установку для уничтожения или порабощения Земли. Вместо мер безопасности у них самый короткий поводок, на котором можно удерживать современного человека: сытость и стабильное жалование. Никто в здравом уме не станет с ними конфликтовать, теряя такое стойло! А неблагонадёжных, вроде экстремистов или сотрудников разведки, они наверняка отсеивают ещё на входе; поэтому, возможно, их шеф отдела кадров и зовётся «Торквемадой». Но в случае с Клычом они дали серьёзный просчёт!
Всё, чем теперь следовало заниматься Игнату Андреевичу, это как следует изучить автоматы и найти возможности для их перепрограммирования. Даже с одним-двумя десятками таких машин, способных рвать пространство и менять ход времени, он может многое сделать, чтобы изменить ход проекта, да и вообще — как следует вмешаться в мировые события. Застав хозяев КВИНТЕРа врасплох, он будет беспощаден. Он расправится с мерзавцем Бек-Таргиевым, накажет Торквемаду, загонит негритяночку Нкосинати на её законное место, сурово покарает Райниса и Ларису за то, что они посмели развратничать прямо у него на глазах, разберётся как следует с разными ничтожествами вроде этой туркменки из столовой или своей бывшей квартирной хозяйки… Ну, а если автоматов в подчинении у Клыча станет вдруг намного больше, то здесь уже можно мечтать и о том, чтобы развернуться в существенно большем масштабе. Гуляй, казаче!
Оставалась, конечно, ещё вероятность, что попытки Клыча завладеть контролем над автоматами будут всё же кем-то раскрыты. С этой возможностью приходилось считаться. Но, поразмыслив, Игнат Андреевич решил всё же, что и в этом случае он мало чем рискует. Во-первых, проект, при всей его отвратной и лживой сущности, не выглядел кровавой организацией; во всяком случае, за пару месяцев работы Клычу не довелось ни разу услышать о том, что кто-то из сотрудников был «сурово наказан» или хотя бы «исчез без следа», так, что и говорить-то о нём было бы неприлично. Во-вторых, даже если подобная угроза и существовала для всякого исполнительского биомусора, то ему, Игнату Андреевичу, такая судьба уж точно не грозила; ведь он пришёл в КВИНТЕР не просто так, не по собственной инициативе!Исам Бек-Таргиев, и Томас де Паленсия чуть ли не на коленях умоляли его снизойти до трудоустройства. Следовательно, и поступить с ним как с каким-нибудь нашкодившим техником никто не посмеет. В худшем случае, дело дойдёт до Бек-Таргиева, и тогда Клыч воззовёт к революционной солидарности, объяснит ему с примерами и доказательствами, что ведёт борьбу против пришельцев, собирающихся сделать что-то нехорошее с человечеством Земли… Ах, да, Бек-Таргиев же сам один из этих пришельцев! Ясно, пора научить себя перестать относиться к нему как к товарищу и другу, теперь это — опасный противник, с которым нужно иметь дело только через прицел. Что ж, тогда Клыч просто воззовёт к общему революционному прошлому. Это обычно срабатывало. Должно сработать и сейчас. А автоматы… Ну,если что, тогда Клыч скажет, что тестировал границы применимости истинных суждений. Что он проверял, что важнее для автоматов: формальная логика или стоящая над ними человеческая воля. Не станут же пришельцы, явно не чуждые научного познания, строго судить его за опыт,поставленный над их оборудованием?! Главное — не разглашать до поры до времени целей этого опыта, а там…
Размышляя над всеми этими вещами, Клыч сам не заметил, как миновал «Дом ребёнка» и, просочившись под большой старинной теплотрассой, забрёл на Плодушку — в старый заснеженный монастырский парк, пользовавшийся с некоторых пор дурной славой у местных жителей. В парке было темно и безлюдно. Это совершенно не понравилось Игнату Андреевичу, и он поспешно направился на свет ближайших электрических огней, к небольшому строению в глубине парка, напоминавшему киоск с жареными сосисками.
К некоторому разочарованию Клыча, строение оказалось какой-то технологической будкой. Плюсом было то, что от будки вели сразу три широких, расчищенных тропинки. Игнат Андреевич уверенно выбрал ту, которая должна была вывести его к остановке электробуса. Миновав стоянку аэротакси, он было направился по ней к выходу с Плодушки, как что-то внезапно привлекло его внимание, и он остановился, присматриваясь.
В полураскрытых дверях технологической будки Клычувидел пару людей, юношу и молодую девушку, чем-то сразу же до боли напомнивших ему Райниса с Ларисой. Молодые люди обнимались. Девушка целовала юношу в лицо, гладила его ладонями, а молодой человек, в свою очередь, нетерпеливо и жадно ласкал талию и бёдра своей спутницы сквозь зимнюю одежду, прижимая её к себе широкими сильными ладонями. Ещё несколько секунд, и пара скрылась в будке; лишь клубы тумана, оставленные их дыханием, выдавали на краткое время, что будка сейчас не пуста. Потом развеялись и они. Зато в сердце Клыча, завороженного и оскорблённого таким зрелищем, заклубился другой туман, состоявший из тёмного огня и желчи.
«Как они смеют?! — подумал Игнат Андреевич, стремясь унять сердцебиение. — Закон же! Нельзя в публичном месте! Меня, значит, менты на две тысячи за паршивый плевок обуть пытаются, а им, значит, всё тут позволено?! Да раз не имеешь, куда девушку привести потихоньку, так и не лезь к ней тогда со своими слюнявыми поцелуями! А если каждый так будет с девчонкой обжиматься, пока я с пришельцами воюю,тогда что с миром-то будет?!»
Он вынул из кармана старый кнопочный коммуникатор, позвонил в полицию и сбивчиво объяснил дежурному положение дел.
— Будка не публичное место,— вежливым голосом сказала дежурная. — К сожалению, данное правонарушение мы устранить не можем. Обратитесь в техническую службу парка, пусть повесят на будку замок.
— Так ведь эти-то уйдут к тому времени! — возопил Игнат Андреевич.
— Сочувствую,— сказала дежурная и отключилась.
Клыч был в ярости. Полиция этого государства готова была оштрафовать его на бешеные деньги за сущую мелочь, зато перед лицом явного попрания всех норм общественной морали они, видите ли, пасовали! Пообещав себе накатать жалобу на дуру дежурную, не желавшую выполнять свои непосредственные обязанности, Игнат Андреевич принялновое решение. Следовало хотя бы напугать примерно эту дурную парочкугреховодников, решивших осквернить своими «обнимашками» парк — возможно, даже не просто парк, а монастырскую святыню. Сам Клыч считал себя атеистом, но здесь речь шла не о вере, а о гражданских принципах, и допускать попрание этих принципов в его намерение не входило.
Решительным шагом он направился к будке, распахнул рывком дверь. Худшие его подозрения подтвердились: зимняя одежда обоих неудачливых горе-любовников уже валялась на полу, в то время как худая распутная деваха уже обнимала босыми ногами поясницу своего хахаля. Тот с некоторым удивлением повернулся, посмотрел на Игната Андреевича. Вблизи парень казался примерно таким же жилистым, как Райнис, но был шире того раза в три. Девица же при ближайшем рассмотрении не походила на Ларису вообще ничем. У неё было узкое тонкое лицо, брови вразлёт и губки гузкой.
— Та-ак! — грозно сказал Клыч, на миг представив себе, как за его спиной кружится, грозножужжа, добрый десяток автоматов проекта. — Что же это тут у нас творится? А творится тут у нас, граждане, нарушение федерального законодательства. Попрошу вас прикрыть свой срам, одеться и следовать за мной в полицейский участок.
— Постойте,— предложил парень, застёгивая брючный ремень. — Давайте попробуем решить дело как цивилизованные люди.
— Цивилизованные люди,— отрезал Клыч,— ночами по будкам не тискаются!
— Послушайте,— миролюбиво предложил парень, моргая на Игната Андреевича водянистыми голубыми глазами,— вы ведь не полицейский. Судя и по запаху, и по одежде, вы один из обитателей здешней теплотрассы. Давайте я вам предложу пятьсот рублей, и мы договоримся на том, что вы здесь ничего не видели.
На это предложение Клыч ужасно оскорбился. Во-первых, он рассчитывал на сумму намного большую, а во-вторых, ему не понравился намёк на теплотрассу. Теплотрасса была одним из тех мест, где он не рассчитывал оказаться никогда в жизни.
— Вы с ума сошли? — спросил он. — Предлагать взятку мне, лицу при исполнении? Вы хоть понимаете, молодой человек, что вы только что совершили уголовное преступление?!
Рачьи глаза молодого человека разом перестали мигать.
— Ах, так вы при исполнении? — переспросил он. — В таком случае, могу ли я увидеть какой-нибудь ваш документ, который бы это подтверждал?
Из документов у Клыча был при себе только пропуск в административное здание КВИНТЕРа, поэтому Игнат Андреевич решил идти в атаку. Такие мамкины сынки, как этот голубоглазый шкет, больше всего на свете не любят неприятностей. А он, Клыч, умеет причинять неприятности даже одним только словом!
— А ты не наглей, сынок,— посоветовал Клыч юнцу,— сильно ты, гляжу, сильно борзый. Мы таких за ленточкой на раз об колено ломали, если что.
— Да ну его, Лёлик,— сказала деваха, натягивая свою куртку,— он больной какой-то. Пошли отсюда. Всё настроение испортил, старый урод.
— Ты мне за урода ответишь! — выкрикнул Клыч, хватая девку за руку. — Распустились! Сейчас не те времена, не прошлый век! Кончились ваши вольности! А ну, стоять!
Голубоглазый Лёлик железной рукой перехватил запястье Клыча:
— Девушку не трогай, игуанодон штопаный!
— Я тебе не «игуанодон»! — вновь крикнул Клыч, отпуская женщину и обеими руками хватая парня за воротник. — Меня знаешь как за ленточкой называли? «Змей Горыныч»…
— Лёлик, не надо! — воскликнула девушка. Но, видимо, было поздно: на Игната Андреевича снизошла волна болезненных разноцветных искр, а вслед за ними сгустилась непроницаемая тьма.
Он пришёл в себя в постели, в своей комнатушке в общежитии. Над ним привычно хлопотала Нкосинати Селе. У Клыча сильно болели ухо и челюсть.
— Их уже арестовали? — задал он первый вопрос.
— Да,— несколько удивлённо ответила Нкосинати. — Девушку задержали и отпустили, а тому, который на вас напал, грозит тюрьма. Телесные повреждения средней тяжести. Кроме того, наш юрист говорит, что вы можете рассчитывать на компенсацию нетрудоспособности по гражданскому иску. Он обязуется выбить из нападавшего примерно полмиллиона, если обстоятельства сложатся в вашу пользу.
Полмиллиона! Игнат Андреевич зажмурился, преодолевая боль. Его здешний заработок почти за четыре месяца! Плюс уже скоро вторая получка, из которой он сумел не потратить ни копейки, даже на подготовку к новогоднему торжеству, на которое все коллеги сбросились по тысяче. Огромные деньжищи! А уж если ему ещё удастся хотя бы пару раз перепродать на рынке одноразовые зубные щётки, мыло и туалетную бумагу, тогда он, Клыч, сможет считать себя поистине несказанно богатым человеком! Впрочем, на фоне здешнего жулья и ворья, вроде этой Нкосинати, он всё равно будет смотреться как нищий. Обсели, понимаешь ли, шею трудового народа… прихвостни инопланетные, смотреть противно! Вон какие радиочасы отхватила негритоска, тысяч двадцать, небось, стоят, а то и больше, ишь как сверкают-то!
— Нкосинати,— спросил Клыч. — Скажите, а сколько стоят ваши часы?
— Не помню.— Доктор Селе улыбнулась. — На русские деньги немного, тысяч двести, может, двести пятьдесят. Это подарок от родителей. К защите докторской диссертации.
— Ого! И кто у нас родители, африканский король?
— Нет. Отец работал горным инженером по контракту в Капернауме. Мама была монтажницей релейных шкафов на шахте. Мне они оплатили образование, а потом подарили эти часы, когда я защитилась. А потом вышла одна довольно нелепая история… Теперь я работаю здесь,— прибавила она.
— Нелепая история?
— Да. Я была дома, в Эсватини, когда мне пришло среди ночи сообщение, что шахтёрский городок накрыл гигантский оползень. Связи не было, никто не мог туда дозвониться. Там уже за несколько недель до этого был разговор, что отвал нависает над посёлком, что это смертельно опасно. Представляете, что я пережила? Я позвонила прямо среди ночи в Капернаум, позвонила куда могла, и попала, представьте, как раз на Бек-Таргиева, он приехал тогда что-то там строить по линии КАРИББАВЭЛ. Я же знала русский, а из наших мне никто не хотел отвечать, ни по-английски, ни по-бурски, ни на африканских языках. Ответил только он. Выслушал и сказал спокойно, что ничего там такого не было, никто там не погиб, а он разберётся, что случилось. А в это время телеэфир уже полнился историями о катастрофе, но никто, даже журналисты, не спешил выезжать на место. Все ждали утра, все боялись повторных обвалов. А утром… — доктор Селе, вздохнув, сделала длинную паузу.
— Что «утром»? — раздражённо поторопил Игнат Андреевич.
— Сначала позвонил отец, сказал, что всё в порядке. Ночью и в самом деле случился обвал породы, но в стороне от посёлка, никого не затронуло в тот раз. А потом выяснилось, почему нет связи. Я вам покажу сейчас,— Нкосинати открыла коммуникатор, протянула Клычу раскрытое изображение. — Вот.
Клыч увидел снимок экрана, отображавшего страницу какого-то русского информационного издания. На снимке красовался жирный заголовок: «ГИГАНТСКИЙ ПОПОЛЗЕНЬ ОБРУШИЛСЯ НА ШАХТЁРСКИЙ ГОРОДОК!». Из дальнейшего текста явствовало, что огромная, ненормальных размеров птица, сбежавшая из частной коллекции какого-то местного орнитолога-любителя, прилетела в посёлок и буквально раздолбила в поисках пищи несколько коробочек со связными реле, а потом и сама, запутавшись в проводах, сгорела и вызвала этим короткое замыкание, оставившее посёлок на пару часов без связи и без электричества.
— Бред какой-то,— пожал плечами Клыч, возвращая коллеге коммуникатор.
— Да, выглядит как бред,— ответила Нкосинати. — Но, знаете, этот бред спас жизни моим родителям, и ещё сотням людей, пожалуй. Никто бы и не догадался, там во всей окрестности от силы пять человек знали русский. А я вот догадалась. Догадалась, что Бек-Таргиев добавил каким-то способом одну-единственную русскую букву к цепочке событий в нашем мироздании. Он это сделал, и тогда трагедия примерно тысячи людей обернулась забавным фарсом вокруг одной глупой жареной птицы. Я считала себя жрицей науки, я была уверена в незыблемости законов и правил бытия. А он — взял и написал в этом бытии одну лишнюю букву! И тогда я поехала к нему и спросила, как он это делает.
Клыч почувствовал, как у него напрягается затылок.
— И что он ответил?
— Он ответил, что Вселенная нуждается в управляющей информации,— мягко сказала Нкосинати, присев на краешек стула. — Конечно же, это не так работает, что пожелал, сказал слово, и всё сбылось. Там много сложностей. Мы потом проговорили целый вечер, он рассказывал много интересного о разных машинах и технологиях, которые реализуют эти возможности. Многие из этих технологий, о которых он рассказывал, выглядели просто фантастическими. Логотроны — машины, создающие материю из напряжённой пустоты по чертежам. Экзисторы — сложные логические схемы, отсеивающие возможные комбинации от невозможных, не дающие возникать тому, что противоречит объективным законам развития материального мира. Автоматы, отделяющие реальное от искажённого или испорченного. Таковы, например, некоторые из наших автоматов. И много ещё чего. Взаимодействие слагаемых и разлагаемых, половое перемножение с присовокуплением и без, влияние блокируемых межосевых дифференциалов на топологию многоосных пространств.Моря энергии. Старый фокус, построенный вокруг подстаканника, знаете, такого жестяного, в котором в российских поездах подают стаканы с чаем. Меня до сих пор продолжает занимать природа этого трюка, если что.И оборотная сторона этого могущества, страшное внешнее пространство, где всё не так, как у нас. Тамсуществуют и процветают жуткие твари. Их цель и способ жизни — разлагать и разрушать все возникшие связи в материи. Особенно — сложные связи, порождённые разумом, потому что они на многие порядки сильнее и тоньше, чем связи в живой материи, а тем более в косной. И ещё он говорил о тех возможностях, которые всё это знание порождает для человечества. О бессмертии, об управлении всем мирозданием, о покорении времени и пространства, о новой культуре и новых отношениях, которые неизбежно возникнут между людьми на новой материальной базе. О новых приключениях, страданиях, победах, о новой жизни. — Нкосинати говорила чуть громче и яснее, чем обычно; её высокая грудь вздымалась ещё выше от сильного и глубокого дыхания. — Вот тогда я и поняла, что он —Творец. Создатель нового мира, новых миров, равных которым не было и нет. Должно быть, такие люди иногда рождались в прошлые эпохи, но в наши дни такого не случалось. И тогда я поняла, что если я хочу добиться чего-то по-настоящему большого, то я должна идти с ним — идти его путём!
— И?
— И пошла. Теперь Создатель со мной. Я даже имя сменила по такому поводу.
Игнат Андреевич подогнул ноги под одеялом и как-то очень пристально посмотрел на свою начальницу.
— А если он вас просто обманул? — спросил он по-отечески ласково. — Задурил вам голову? Подумаешь, поползень там. Это ведь могло быть и случайное совпадение…
Нкосинати покачала кудрявой головой.
— Нет, точно нет. Я с тех пор повидала ещё много, и в проекте, и просто когда с ним. Да что тут говорить! Вы ведьи сами видели кое-что в тот раз, в его кабинете. Древо миров, пропасть первичного войда, планетодержатель. Время, которое я вам выделила в первый день, это тоже его время. Он мне его сам налил, прямо в ладони. Это никакой не обман, Игнат… Андреевич.
Клыч тяжело вздохнул.
— С древнейших времён,— произнёс он назидательным тоном,— любой обман сопряжён с разными трюками и фокусами. Это всё ваше восхищение гроша выеденного не стоит, если сами посудите. Ну вот вы скажите мне на милость,— прибавил он,— кто он, по-вашему, такой, этот Арсланчик Бек-Таргиев? Он ведь даже не казах, например.
— Мне кажется,— ответила Нкосинати Селе,— что он человек из другой вселенной. Буквально, житель другого места и другого времени. Помните, как у вашего поэта? «Я видел тридцатый, сороковой век». Иногда мне кажется, что все эти миры и технологии, о которых он рассказывает как о нашем скором будущем, он где-то видел. А ещё иногда он проговаривается, очень странно проговаривается. Например, когда он мне в первый раз рассказывал о вас, он назвал ваше имя и прибавил: «Когда-то давно, в других краях, меня звали почти так же, как его зовут сейчас, а его тогда, помнится, тоже звали совсем по-другому». Я так и не поняла, что это значит.
— Да он же старый диванный бунтарь! — отмахнулся Клыч. — Я, между прочим, в революционных кругах очень известная персона, наверняка он носил как-нибудь псевдоним в мою честь. Хотел мне подражать, а может, надеялся прикрыться моим именем, такое иногда случается. А меня в те времена и вовсе звали «Змей Горыныч»! Потому что я сам весь горел нашим общим делом, я летел вперёд, как всесокрушающая торпеда,и другим тоже не давал попусту роллы трескать, а жёг их огнём критики и заставлял заниматься революционной борьбой!
— Скажите,— вдруг невпопад спросила африканка,— а мопед у вас тогда был?
— Дался вам этот мопед! — скривился Клыч. — Кто бы мне его подарил? У меня мать, дура, всю жизнь побиралась, гроши домой приносила. К тому же, ястрогий противник личного транспорта. Пешком больше ходить надо! Или вы про этот скверный анекдот о звёздочках?— он вдруг припомнил несимпатичную ему историю, рассказанную Торквемадой Бек-Таргиеву. — Так я вас соблазнять и не пытаюсь, если что. Кстати,— прибавил он,— вы ведь, получается, интимно близки с нашим Арсланчиком?
— Кто вам это сказал? — Женщина вспыхнула краской.
— Не имейте привычки отвечать вопросом на вопрос,— назидательно ответил Игнат Андреевич. — Во-первых, это неприлично. Во-вторых, по вам это за километр видать, как вы от вашего ненаглядного Бек-Таргиева млеете и обтекаете. Настоящих-то мужчин поблизости нет, не говоря уж о ваших соплеменниках, чёрных гамадрилах с метровым хозяйством. Неудивительно, что вы пали без брака в постель при первых звуках сладких речей этого толстого бородатого буржуя!
Нкосинати, казалось, даже не рассердилась.
— Игнат Андреевич,— произнесла она самым дружелюбным тоном,— скажите, ну почему вы такой грязный? Кто вас так обидел по-человечески?
— Никто меня не обижал, я не из обиженных,— возразил Клыч. — Просто я приучил себя с детства говорить правду в лицо всем и каждому. А вы привыкайте её слушать. В том числе и о себе: других-то каждый может грязью обдать…
Доктор Селе подошла, поправила Клычу одеяло.
— Неправда это,— сказала она тихо. — Конечно, как и всякая нормальная здоровая женщина, я не раз мечтала о близости с Бек-Таргиевым. И он видит во мне женщину, это я знаю точно. Но у нас никогда ничего не было. Даже разговоров на эту тему. К тому же, я не уверена, что могла бы разделить с Творцом его жизнь, став его женой. А любовницы ему, насколько я знаю, не особенно-то нужны. Он изрядный хитрец, а иногда и самолюбив бывает до заносчивости, но в смысле человеческих отношений он всегда очень честный. Спокойной ночи, Игнат Андреевич!
Она по привычке пожала ему руку чуть выше локтя и вышла из комнаты.
— Может, он просто гомик, этот ваш Бек-Таргиев? — спросил ей вслед вполголоса Клыч, но Нкосинати, по всей видимости, уже не слышала этих его слов.
2. Его идеи
Узнав, что ему снова полагается листок нетрудоспособности, Клыч взял больничный лист ещё на две недели. Есть он почти не мог из-за больной челюсти, поэтому пил морс, который приносила ему то Нкосинати, то сердобольная буфетчица Марина, с трудом закусывал морс протёртыми супами и мечтал о том, как получит полмиллиона со своего обидчика.
Здесь его ждал первый страшный удар судьбы. Дело об избиении Игната Андреевича в парке развалилось за недостатком улик. У задержанной по этому делу парочки оказалось железное алиби, и к тому же арестованный мужчина даже отдалённо не напоминал ничем Лёлика. Вся вина этих двоих людей заключалась в том, что они нашли стонущего Клыча на полу технической будки и вызвали к нему скорую помощь, которая в итоге и доставила его домой, в общежитие, предварительно свозив на освидетельствование в травматологическую больницу. Выяснилось, что эта пара сопровождала Игната Андреевича как родного, довезла до травмопункта и водила его в больнице на рентген. Незнакомый мужчина даже заплатил за то, чтобы Клычу ввели сильное обезболивающее, после которого тот так отлично выспался, что просто забыл о своём кратковременном визите к врачам. В общем, эти двое, ничем не походившие на Лёлика и его пассию, выступили по отношению к Игнату Андреевичу в роли ангелов-хранителей, прежде чем прямо в больнице были задержаны по подозрению в нападении — как выяснилось, тоже с его, Клыча, подачи. Клыч и сейчас отнюдь не возражал против того, чтобы содрать с этих двоих причитавшиеся ему полмиллиона. Зато против этого решительно возражало дознание, не сумевшее установить связи между деятельностью подозрительной парочки и нападением на программиста. Арестованного парня отпустили на десятый день. Всё же Игнат Андреевич предпринял попытку настоять на своём и получить вожделенные деньги, на сей раз уже за «неправильное или несоответствующее оказание помощи». Этот иск он проиграл при первом же слушании, потеряв разом почти двадцать тысяч рублей из отложенных с таким трудом накоплений. Впрочем, здесь он нашёл выход, снова взяв эти деньги из кассы взаимопомощи.
Следующий удар ждал его, когда он поехал на толкучку и сбыл там свои зубные щётки, мыло и туалетную бумагу какому-то частнику. Радостный от успеха проведённой коммерческой операции, он запрыгнул в трамвай и покатил домой, в общежитие, а уже дома, пересчитав выручку, понял, что на поездку в трамвае у него ушло больше половины чистого дохода от всей этой сделки.
— Надо было ушные палочки ещё продать, как раз на трамвай бы отбил сумму,— укорил он себя за невнимательность и расточительство.
Но хуже всего было то, что по выходе на работу его вызвал к себе Томас де Паленсия.
— Нам очень жаль,— сообщил Томас, поджав свои губы сильнее обычного,— но, похоже, вы нам совершенно не подходите. Я в вас сильно ошибся, и теперь наше сотрудничество заканчивается.
— В каком смысле? — насторожился Клыч.
— Мы вас увольняем. В проекте вы нам не нужны.
— Позвольте спросить, а кто это «мы»? — внутренне холодея, произнёс Игнат Андреевич.
— Ваша аттестационная комиссия. Я, три ваших коллеги из вычислительного центра и инженер Омега — все мы против дальнейшего сотрудничества с вами. Только доктор Нкосинати Селе высказалась за то, чтобы дать вам шанс ещё на один месяц, но у нас в комиссии действует простое большинство, так что её голос может не учитываться.
— Постойте! Какие ещё три коллеги? Я их не знаю!
— В том-то и дело: за два месяца работы вы даже не удосужились познакомиться с сослуживцами и хотя бы заметить, что в вычислительном центре вы работаете отнюдь не один. Впрочем, претензии у них к качеству вашей работы. Вы не наполняли ваш модуль знаниями, а вели с ним неторопливые беседы. Собственно, вы не побуждали его к развитию. Вместо этого вы вырабатывали у «Лямбды» ложное чувство, что на свете есть один-единственный авторитет во всех вопросах: вы!
— Так и есть: я же его учитель.
— Вы его программист, а это другое. Если программист ошибается, программа должна останавливаться и ждать его реакции. А вы пытались заставить искусственный разум тупо переть вперёд, обосновывая свои неверные решения исключительно за счёт вашей разнузданной демагогии.
— Но ведь ваша Нкосинати так не считает?!
— Считает. Она тоже недовольна. Но она склонна находить всему оправдания: она уверена, что вы пережили какое-то несчастье, потерю или утрату доверия, оттого так плохо сходитесь с людьми. Но я знаю людей лучше, чем она. Я вас вижу насквозь. Особенно после этой пошлейшей истории с вашей травмой, когда вы пытались любой ценой добиться осуждения для людей, потративших на вас вечер своего свидания, своё время и приличную сумму денег. Нет у вас никакой травмы. Вы просто тунеядец, выжига и подлец. И Бек-Таргиев был совершенно прав, сказав мне, что вы неисправимы. Убирайтесь из проекта!
— Но ведь Бек-Таргиев сам пригласил меня сюда! Чуть ли не молитвы мне читал…
— Это я вас пригласил через него, а вы ему в душу наплевали. Как вам не совестно было это делать?! И он тогда сразу сказал мне, что толку не выйдет, а я за вас зачем-то заступился — видимо, из остатка веры в высшую справедливость, не иначе. Но после этих ваших фокусов такой номер больше не пройдёт даже со мной. Мы вам выплатим остаток зарплаты и небольшое компенсационное пособие до конца месяца. Освобождайте общежитие и убирайтесь обратно, прочь, во тьму. Вас уже не спасёт ничто, разве только воля самого Бек-Таргиева. Или это могла бы быть ваша воля, но ведь у вас её нет,— брезгливо глядя на Клыча, прибавил Томас де Паленсия.
— И вот теперь вы просто так возьмёте и вышвырнете меня? — Клыч всё ещё не верил своим ушам.
— А вы хотите, чтобы я вас вышвырнул не просто так, а со скандалом? — Рот Томаса слегка искривился в бледном подобии улыбки. — Хотите услышать, что в итоге думают о вас ваши коллеги? Какого они мнения о вашей работе, гигиене, привычках, разговорах, о вашей личной жизни? Хорошо, допустим, никто низ нас не идеален. Но работа — работа-то должна давать результат?! И где он?! Модуль «Лямбда-300» по прежнему неграмотен, зато стал с идиотским пафосом, как, простите, какой-нибудь советский инженер, допускать высказывания на абсолютно не имеющие к нему отношения темы! Причём высказывания в стиле «Игнат Андреевич Клыч считает по этому вопросу то-то и то-то, и мне остаётся присоединить своё мнение к его мнению»! Это, по-вашему, нормально?!
Тёплая струйка пробежала внутри Клыча. Значит, выбранная им тактика дрессировки «Трёхсот Столпов Истины» всё же более или менее эффективно работала! Теперь главным в его планах было выиграть время. Он ещё немного потренирует автоматы, а там…
— Мне никто не смог нормально объяснить моё задание,— ответил Игнат Андреевич. — У вас тут нет ни нормальных наставников, ни нормальных менеджеров. Бросили меня одного в этом омуте чуждой информации. Я делал что умел. Поэтому вы просто должны дать мне ещё один шанс! Оставьте меня на работе, дайте мне возможность действовать свободно, и я докажу вам, что вы все ошибались…
— Никаких шансов,— отрезал Томас де Паленсия. — С начала следующей недели вы свободны. Расчёт получите у бухгалтера. А комнату свою вы должны сдать в понедельник, до двенадцати ноль-ноль.
Клыч растерянно помотал головой.
— Кому сдать? И за сколько? — переспросил он растерянно.
— Коменданту общежития, при выселении. Да, и не забудьте навести там порядок. При выезде за крупный мусор и неотмытые пятна на полу с вас будет вычтено из итоговой заработной платы. Всё, можете быть свободны.
— Всё?
— Всё,— отрезал Томас.
Игнат Андреевич медленно встал.
— Теперь я знаю, почему вас называют Торквемадой,— презрительно произнёс он.
— Ничего вы не знаете,— ответил де Паленсия. — Убирайтесь вон!
Клыч обычно не особенно задумывался о чувствах и мыслях окружающих людей, но здесь как-то живо смекнул, что дальше его будут бить. Такого исхода он не хотел; с него вполне хватило мерзавца Лёлика. Поэтому Игнат Андреевич встал, с достоинством поднял голову и вышел из кабинета Торквемады.
— Видит бог,— произнёс он в дверях,— я хотел вам всем лучшего будущего. Я мог бы вас спасти, и вы даже не знаете сами, от чего. Но теперь вы меня сами изгоняете. Так что живите дальше как хотите, только чур, без меня.
— Бога нет, закройте дверь снаружи,— ответил Томас де Паленсия, склоняясь над какими-то бумагами. На этом месте он явно потерял к Игнату Андреевичу всякий интерес.
Кипя гневом и горем, Игнат Андреевич привычной дорогой направился в буфет. Здесь он не только поел так плотно, как только позволяла ему больная челюсть, но и туго набил карманы пачками чая, сахара, галет, делая запасы еды на чёрный день. «Эх,— мелькнула мысль у него в голове. — И в кого я только такой тупица, в мамку свою, что ли? Мог бы с первого дня каждый день ходить и запасы прихватывать, сейчас бы, глядишь, месяца на два еды хватило! А пирожки свежие продавать было бы можно…»
Вернувшись в кабинет, он принялся уныло подсчитывать упущенную выгоду, когда к нему подошла Нкосинати Селе.
— Не расстраивайтесь,— посоветовала она. — Вы человек взрослый, умный. Найдёте, куда устроиться. Я убедила Торквемаду написать вам рекомендацию, что вы хорошо умеете работать на компьютере, уверенно ориентируетесь в сетях. Всё у вас будет в порядке!
— И ты, Брут? — по-латыни отозвался Клыч, поднимая глаза на Нкосинати. — Уж на вас-то я надеялся, что вы будете за меня бороться до последнего вздоха.
— А я что делаю?
— Да ничего! Могли бы прижать того же Бек-Таргиева, скажем, своими прелестями, и потребовать от него, чтобы он дал мне ещё один шанс. Я только-только подружился с вашим «Лямбдой», вошёл, так сказать, во вкус и в ритм своей профессиональной деятельности, и тут эти два мерзавца, Торквемада и этот ваш Творец, берут и подкладывают мне на пару такую свинью! Так у настоящих людей дела не делаются, если хотите знать! Вот как мне теперь жить, скажите на милость?!
— Да ничего страшного не случится, все как-то живут,— успокоила его Нкосинати.
— Ага, живут! Пашут всю жизнь на буржуев, потом фигню разную покупают, тем и счастливы. Вы же меня знаете, я так жить не могу. Давайте попробуем ещё раз. Оставьте меня в проекте, а?
Доктор Селе рассмеялась.
— Ну, я же не руковожу КВИНТЕРом! Раз уж Торквемада и всё руководство против вас, то что я сделаю? У меня не осталось ни времени, ни возможностей, чтобы их переубедить.
— Мне тоже нужно время,— сказал Клыч.
И в этот момент в сознании его полыхнула молнией гениальная идея — одна из тех великих идей, которые подчас меняют и перекраивают судьбы всего мира.
— Мне нужно время,— повторил он. — Мне нужно, чтобы один из этих ваших чёртовых автоматов растянул моё время, чтобы я мог сделать работу, которую вы мне поручили. А ещё лучше, если он вернёт меня в начало сентября, чтобы я начал всё сначала. Провёл, так сказать, работу над ошибками. Достаньте мне дополнительное время, Нкосинати Селе, и я вам покажу, на что я способен на самом деле!
Нкосинати покачала головой.
— Путешествия во времени в пределах одной вселенной запрещены генеральным принципом развития,— произнесла она. — А время других миров… где его взять? Если оно и есть, оно принадлежит Бек-Таргиеву, а я не думаю, что после всех ваших оскорблений в его адрес он согласится на такой размен.
— Что значит «принадлежит Бек-Таргиеву»?! — возмутился Клыч. — Раз мне надо, он должен дать! Время — это, между прочим, всеобщие и коллективные ресурсы человечества, а не его личное имущество. И потом,— прибавил он,— вы же можете взять у него немного времени как бы для себя лично, а потом передать его мне?
— Ради чего мне так обманывать Бек-Таргиева? — вспыхнула краской Нкосинати.
— Ради нас,— проникновенно сказал Игнат Андреевич, постаравшись придать своему взгляду животный магнетизм. — Ради нашего общего будущего.
— А почему вы считаете, что у нас с вами есть какое-то общее будущее? — неожиданно удивилась доктор Селе.
— А разве нет? Думаете, я не оценил вашу заботу, ваше особенное мнение обо мне? Прикосновения и пожатия ваших рук? И теперь, когда нас вот-вот готовы разлучить…
Нкосинати тяжело вздохнула, как это часто с нею случалось, когда она подолгу беседовала с Клычом.
— Творец просил меня позаботиться о вас,— ответила она. — Поэтому я заботилась о вас как умела. В конце концов, у каждого из нас есть кто-то, о ком мы заботимся. Но теперь Бек-Таргиев снял с меня эту заботу, и я несу её добровольно, пока вы ещё здесь, с нами. Я даже приду в воскресенье к вам в общежитие, помогу отмыть комнату. Но это не значит, что я пойду ради вас на грех и позор, обманув или обокрав Бек-Таргиева, которому я обязана всем.
— Ради товарища,— наставительно разъяснил Клыч,— какого-то толстопузого буржуя грёбаного обокрасть вовсе никакой не грех! Да и вообще, грехи суть понятие религиозное, а Торквемада час назад с большой уверенностью подтвердил, что бога нет. Нужно же хоть иногда помогать ближнему своему! А при этом, извините, всегда есть риск, что кто-то не очень ближний от такой помощи слегка пострадает. Ну так ведь и хрен с ним! Верно?!
— Мне совсем не нравится ваша логика,— сказала вдруг Нкосинати.
Клыч, не ожидавший отпора от этой говорящей обезьянки, аж подскочил в кресле.
— Это не моя логика! — произнёс он, клубясь обидой. — Это логика борьбы! Логика бытия! Вы сами говорили: все так живут. А вы, значит, хотите жить, чтоб ваша душонка была спокойна, и вы лежали кошечкой на коленках у самодовольного Арсланчика?! Не выйдет! Я ещё раз вам говорю: хотите что-то для меня сделать, хотите, чтобы ваша совесть была спокойна — добудьте для меня время, отправьте меня в сентябрь! Я знаю, что такие ресурсы у проекта есть. Я знаю, что вы в проекте не последний человек. У вас в тот раз хватило возможностей добыть время, чтобы сыграть со мной идиотскую шутку в первый день нашего знакомства. Значит, у вас точно хватит времени и ресурсов, чтобы добыть время, когда речь идёт о моём спасении!
— Прямо-таки о спасении? — удивилась Селе.
— Да, о спасении! Вы, конечно же, не подумали, что этот ваш проект КВИНТЕР был моим последним пристанищем? Томас де Паленсия знал, что у меня не будет другого выхода, другого шанса. Поэтому он шантажировал меня, пока не загнал сюда, как в ловушку, чтобы я практически бесплатно работал на его возлюбленного Бек-Таргиева! А когда я попробовал проявить самостоятельность, продемонстрировать свои отработанные приёмы и тактику работы — вот тогда он меня ритуально изгнал! Выбросил, как… лимон выжатый! Зная, что выбрасывает в никуда, во тьму, как он сказал мне сам во время увольнения. Это с самого начала было жестоко! Но мне и в самом деле некуда идти, кроме как во тьму внешнюю, у меня нет никакого другого шанса… — Клыч закрыл лицо руками.
— Вы собираетесь во внешнюю тьму? — Нкосинати поднесла руку ко рту в жесте ужаса, глаза её округлились. — К этим тварям? Но… это просто безумие!
— Ваш инквизитор Торквемада обрекает меня на это совершенно сознательно,— поддержал возникшие сомнения Игнат Андреевич.
— Это невозможно!
— Ещё как возможно! — заверил её Клыч. — Не забывайте: Бек-Таргиев мстит мне за критику, которую я навёл на его деятельность в нашей революционной организации. Они с Томасом сейчас не остановятся ни перед чем, чтобы меня окончательно погубить! Но мне теперь и в самом деле некуда идти. Верните меня к началу нашего сотрудничества, и я обещаю, что буду с вами умненьким-благоразумненьким и удовлетворю все ваши желания…
— У меня теперь желание осталось вообще только одно: чтобы мы с вами никогда не встречались! Сказать такое про Бек-Таргиева! Как же вы гнусны, Игнат Андреевич!
— И вы туда же? Учить меня морали? Ну что же, видимо, на роду мне написано пропасть от подлецов. Ещё матушка моя меня, бывало, толкала в эту бездну… Но теперь, знаете ли, сделанного не воротишь. Я пойду туда, во мрак, благо что вы показали мне дорогу, и вернусь к вам в виде проклятия для всего вашего проекта! И виноваты в этом будете вы, вы лично!
Нкосинати Селе побледнела.
— Как будто, если я вас вернула бы в сентябрь, так что-то изменилось бы для вас! Вы всё так же вели бы себя, если не хуже, и пришли бы точно к тому же результату!
— О нет! — усмехнулся Игнат Андреевич. — Торжественно обещаю вам, что и на шаг не подойду в этом случае к вашему обожаемому проекту! Ни вы, ни Торквемада, ни ваш разлюбезный Бек-Таргиев обо мне даже и слышать не будете.
— А чем же вы тогда займётесь?
— У меня была масса возможностей, о которых мы говорили с Арсланчиком при первой нашей встрече. Он мне эти возможности впоследствии позакрывал. На этот раз я буду умнее и не стану с ним откровенничать. Займусь нормальной человеческой деятельностью, а не этими вашими погаными штучками! Ноги моей здесь больше не будет,— прибавил он.
— Что ж, это выглядит как сделка,— кивнула Нкосинати. — Я посмотрю, могу ли я что-то ещё для вас сделать. Но мысль о том, что вы гарантированно исчезнете из нашей жизни, право же, стоит того, чтобы обдумать её очень и очень тщательно.
И она скрылась в своём кабинете, впервые за пару месяцев даже не попытавшись ободряющим жестом коснуться руки Клыча.
До позднего вечера Игнат Андреевич ждал её решения, но в тот день доктор Селе так ничего ему и не сказала. Тогда он принялся готовиться к худшему: выклянчил у тётки в магазине четыре больших использованных пакета с ручками, принялся сгребать в них еду из буфета и кухонных автоматов, обнёс разом все туалеты в административном корпусе, изъяв из них всю бумагу и флакончики с жидким мылом. В фойе общежития Клыч собрал бесплатные газеты, накопившиеся за добрую пару месяцев, связал их в толстые пачки, рассчитывая продать. Ночью, преодолевая апатию и отвращение к разным немужским занятиям, он спустился в подвал общежития, где стояли стиральные автоматы, и в первый раз за долгое время самостоятельно перестирал и перегладил ту одежду, до которой не добирались руки Нкосинати. Развешивая одежду, он сам не заметил, что бормочет со злобой в голосе одну и ту же реплику:
— А я-то думал, глупая обезьяна в меня втюрилась! А она — вон как! Жалеет! Надо же! Она меня жалеет, оказывается! Ну, ничего, она у меня ещё пожалеет по-настоящему!
В закромах общежития тоже нашлось, оказывается, что прибрать к рукам. Обыскав здание от подвала до чердака, Игнат Андреевич нашёл ещё двадцать четыре рулона бумаги, три пачки бумажных носовых платков, два зарядных устройства для сэйстиков и коммуникаторов, три работающих зажигалки, десяток упаковок жидкого мыла, пачку одноразовых бамбуковых палочек для еды, старый кухонный нож, гвоздодёр и термос для спортивного питания. Этот набор вещей, достойный Робинзона Крузо, Клыч набил в пустые пакеты для мусора, которые повытаскивал из мусорных вёдер на этажах.
Теперь чуть ли не четверть его комнаты занята была всеми этими сокровищами. Часть из них Игнат Андреевич рассчитывал продать, частью воспользоваться самому, но он пока что даже понятия не имел, как и куда он их будет вывозить из общежития. Тогда под утро он пошёл шарить по пустырю за новостройками, нашёл там, как волк, нору под бетонной плитой у котлована, и в предрассветных сумерках перетаскал свою добычу туда. В субботу он намеревался дойти пешком с этим грузом до толкучки и спихнуть его за максимально высокую цену. По его расчётам, в пакетах быловсякой добычи минимум на две с половиной тысячи рублей.
К утру пятницы, таким образом, Клыч обеспечил себя на некоторое время едой и деньгами в том случае, если основной план его с треском провалится. На работу он шёл с тяжёлым сердцем и с наихудшими предчувствиями. На работе его, однако, ждал всё же приятный сюрприз.
— Я нашла способ отправить вас в прошлое,— сказала ему после утреннего приветствия Нкосинати. — Автоматы готовы, расчёт будет завершён сегодня вечером. Мы возьмём время для вас у одного из необитаемых миров с экспериментального древа. Надеюсь, что потом вы отработаете и вернёте человечеству истраченные на вас ресурсы.
— Непременно всё верну! — заверил её Клыч, внутренне поражаясь её наивности. Ну разве можно ставить такую дурочку руководить людьми?!
Нкосинати Селе внимательно посмотрела на своего сотрудника.
— Нет,— сказала она уверенно,— не вернёте. Вы продолжаете лгать даже сейчас. Я так не уверена, что хочу помогать вам хоть в чём-то, даже из самых высоких соображений. И давайте закончим на этом. Расстанемся друзьями, как говорят у вас в России.
Клыч полыхнул от ярости:
— Вы мне говорите «Отработаете и вернёте», я я что, знаю, как это делается?! — Он стукнул по столу кулаком. — Не держите меня за наивного подростка! Разве я работаю со временем? Или работал когда-нибудь? Что вы от меня ожидали услышать — «Нет, не верну!»?! Так это неправда. Отработаю, если смогу. Верну, если буду знать, как. А как я верну, если я буду работать асфальтоукладчиком или помощником повара? Где я возьму это время? Я не знаю. А без этого знания и весь разговор не имеет смысла.
— Да, так честнее,— согласилась Нкосинати. — Но я должна вас предупредить: если вы вновь решите воспользоваться чужим доверием для обмана, то в моём лице вы найдёте себе нового врага!
«Испугали ёжика голым задом,— презрительно хмыкнул про себя Клыч. — Ещё я тебя только не боялся с твоими угрозами, пробка ты жжёная, мышь без хвоста! Как будто ты не понимаешь, что если я провалюсь в прошлое, то ты не будешь помнить ни меня, ни того, что я тут тебе говорил, ни тем более своих угроз. Так что засунь-ка ты свои предупреждения себе в кошёлку, макака говорящая!»
— Спасибо за предупреждение,— сказал он вслух. — Я не собираюсь вас подводить. Когда я вернусь, я буду работать изо всех сил.
— Надеюсь на это,— сухо сказала чернокожая женщина. — Главное — не здесь, не у нас.
— Замётано,— весело согласился Игнат Андреевич. — Что я должен делать?
— Завтра к десяти утра приходите в кабинет Бек-Таргиева. Я доставлю туда автоматы. Мы изымем время у одной из планет Солнечной Системы. Далее автомат придаст вам нужное ускорение с импульсом, и вы перейдёте в один из миров на экспериментальном дереве. Там вам придётся прогуляться. Вас будет сопровождать другой автомат, который в нужный момент и в нужной точке выведет вас назад, в наше прошлое. Я выяснила всю технологию. Так уже делали раньше, например, в случае фатальных катастроф или неудач на строительстве. Но я сама ещё так ни разу не делала. Поэтому не знаю даже, что вам предстоит испытать. Во всяком случае, знаю, что потерь в таких путешествиях у нас почти никогда не было.
— Почти? — Игнат Андреевич поднял бровь.
— Стражи времени. Они обычно живут извне, но могут переходить на нашу сторону мира в завитках спирально-геликоидальных структур пространства. А путешествия во времени почти обязательно формируют такие завитки, так что всегда есть шансы встретиться с этими неприятными чудовищами.
— И что с ними делать при встрече?
— Как что? Пристрелить, конечно, на месте. Если успеете. Что ещё должен делать человек при встрече с хищником, который пытается его пожрать?!
— Стрелять из пальца, голубушка, даже белый человек не умеет. Из чего вы мне прикажете в них стрелять, если что?
— С вами ведь будет автомат,— напомнила Нкосинати. — Это простой конечный автомат Тьюринга, предназначенный для преобразования магазина в очередь. Им и воспользуетесь. Ну, а на этой стороне — чаще бывайте на работе, здесь вас в обиду не дадут. Случись что, и набежит наш пан Михал Врезозубец…
— Зуборезец,— поправил Игнат Андреевич.
— Да, Зуборезец. Герба Крышпин. Вечно я всё забываю! Ну что, вы всё ещё согласны на это путешествие?
— А вы что, оставили мне выбор?! — возмущённо отреагировал Клыч.
— Тогда до завтра,— предложила Нкосинати. — Завтра вы вдруг исчезнете из нашей жизни, чтобы, возможно, появиться в ней когда-нибудь уже в новом качестве. Так что сегодня я вас отпускаю с работы. Соберите всё, что вам нужно, подумайте обо всём, что возьмёте с собой. И — до встречи завтра, в десять, в кабинете у Создателя!
— Скажите,— вдруг спросил Клыч,— а нельзя ли как-то перевести мне мои деньги за эти два месяца туда, в прошлое?
Африканка звонко рассмеялась.
— Думаю, что российские банки пока не предоставляют таких услуг,— произнесла она, сверкая белыми зубами. — Разве что снять наличные и забрать их с собой? Вроде бы эмиссии новых купюр в последние два месяца не было.
Идея с наличными не пришла самому Клычу в голову, поэтому он обрадовался. С другой стороны, его опечалило, что какая-то черномазая девка оказалась вдруг умнее его в таком простейшем бытовом вопросе, поэтому он сразу же нашёл недочёт в её плане и заныл:
— Но у меня же накопительный счёт…
— Ну, уж точно ни один банк не насчитает вам проценты за сентябрь и октябрь дважды,— продолжала смеяться Нкосинати. — Даже всемогущество Творца здесь разбилось бы об элементарную логику! Умейте хоть иногда платить за свои интересы.
— Зачем платить, если можно не платить? — спросил удивлённо вслух Игнат Андреевич, а про себя подумал: «Вот смейся, гадина, смейся. Ничего, совсем уже скоро я доберусь и до тебя, и до твоего разлюбезного Бек-Таргиева!»
Доктор Селе вздохнула.
— Ладно, Клыч. — Впервые за всё время знакомства она назвала его по фамилии. — Я и в самом деле искренне хотела вам помочь встать на ноги, но вы вновь ухитрились вызвать у меня мысль, что я зря об этом мечтаю. Надеюсь, что вы сделаете выводы и в следующую нашу встречу станете хоть чуточку лучше. Ну, или просто купите себе мопед и оставите нас всех в покое. Мы и так слишком много времени тратим на попытки вашего перевоспитания.
— А зачем меня перевоспитывать?! — искренне удивился Клыч. — Воспитание — это вообще-то моя обязанность. Я святой, ангел революционной борьбы, а вы суть похотливые, болтливые лентяи. Вы здесь все давно уже погрязли в разврате, а я, простой пролетарий, всю свою жизнь потратил на…
— Давайте не будем тратить время, я его не для того занимала,— резко оборвала Игната Андреевича Нкосинати, поднимаясь на ноги и выходя из вычислительного центра. — До завтра. В десять утра в субботу мы с вами расстанемся. На этот раз, конечно. Но я сделаю всё, слышите, всё, чтобы в следующий раз вы не были уже моей заботой! Даже несмотря на личную просьбу Создателя!
«Ни фига себе! — мысленно оскорбился Клыч. — Вот же сука какая! Такой, понимаешь, казак ей не люб!»
Он хотел наговорить своей бывшей начальнице резкостей вслух, но вовремя вспомнил, что сейчас от её доброй воли целиком зависит его судьба, более того — вся судьба его великого плана. Поэтому он извинился, попрощался и молча ушёл с работы, не забыв вынести с собой из попавшихся по пути туалетов ещё три флакона жидкого мыла и девять рулонов неиспользованной туалетной бумаги.
3. Его время
В половине десятого утра субботы Игнат Андреевич Клыч, бесплатно помывшийся и побрившийся, вошёл в здание административного корпуса КВИНТЕР. Здесь он брюзгливо поздоровался с усатым охранником, похожим на мушкетёра, юркнул в буфет, где сделал большой продовольственный запас, и затем сразу же прошёл в приёмную главного инженера. Клыч опять провёл бессонную ночь; вечером он выгодно продал все свои запасы, снял все наличные деньги, вычерпал до упора свой лимит из кассы взаимопомощи, и теперь у него в карманах лежала поистине астрономическая сумма: четыреста шестьдесят восемь тысяч семьсот сорок два рубля тридцать девять копеек. Ещё пять копеек он нашёл утром в писсуаре и сперва присовокупил их к общей сумме, но затем побрезговал и вернул обратно, вспомнив старые нехорошие приметы о найденных деньгах. У него болели ноги, так как после инцидента с поездкой на трамвае до рынка он передвигался по городу исключительно пешком. Тем не менее, Клыч был бодр, свеж и полностью готов к новым приятным приключениям.
«Если я,— подумалось ему,— смогу раз за разом убеждать эту несмышлёную дикарку, что меня надо отправлять назад в прошлое, то я так смогу сколотить пару миллионов, а заодно разведаю всё об этом ихнем КВИНТЕРе, прежде чем нанести решительный удар. Ай да Змей Горыныч, ай да казак!»
Было, впрочем, немного страшновато. Таинственные стражи времени, да и само предстоящее путешествие, не внушали ему особой радости. Неужели нельзя было бы обойтись без этих глупостей? Небось, в прошлый раз, когда его во времени выполоскали без спросу, никаких стражей и автоматов даже и на горизонте не было, а тут — на тебе, фокусы какие-то! Вот же скоты, паршивцы проклятые, непременно им надо рабочего человека до ручки довести!
В приёмной никого не было, только гудели тихо под потолком два автомата поля и автомат движения — Клыч уже умер различать их по конструкции. Дверь в кабинет была приоткрыта на ширину ладони. Игнат Андреевич заглянул внутрь — кабинет пустовал. Тогда он решительно потянул дверь на себя, открыл и вошёл.
Не просмотренные толком в прошлый раз папки в верхнем ящике стола притягивали его как магнитом. Игнат Андреевич подозревал не без оснований, что в этих бумагах, аккуратно разложенных по папкам, могут содержаться ключевые сведения о проекте КВИНТЕР и о его организаторах. Возможно, конечно, что там была и обычная макулатура, какие-нибудь унылые «слушали-постановили», но такие вещи в наши дни обычно не находили отражения в бумаге, а оставались уложенными в память компьютеров, сжатые в архивы конференций и стенограммы никому не нужных, давно прошедших совещаний.
Пользуясь тишиной и одиночеством, Клыч раскрыл верхнюю папку. В ней, как и в прошлый раз, лежала целая пачка бумаг различной фактуры, в основном китайского формата 16К; некоторые бумаги были с тиснением, с водяными знаками на просвет или хотя бы с золотым обрезом. Почти наугад Клыч выбрал самую богато оформленную, и не прогадал. В верхней части бумаги оттиснут был незнакомый герб несколько советского вида: молодой человек, сопровождаемый азиаткой и здоровенным негром, уверенно тащил куда-то вдаль глобус в обрамлении разных инструментов. Над головой у человека и его спутников кружилась в небе лента с надписью греческими буквами, которую Игнат Андреевич не смог разобрать. К счастью, дальнейший текст на бумаге написан был латинской графикой, зато на совершенно непонятном Клычу языке, так что он мог лишь кое-как попытаться уловить лишь общий смысл написанного.
«De esto patento А-5745 dar en annuato integrale 735.01.03. La Conseila Suprema de Sistema Solare assignai Aile le Commandor Almirante Superamente al Departamete de les Construciones Principales, nomiat alias Le Creador, i que sabet de locale a nomina Ignacio Fuente Maria Lazarus de Sacadora, para encargar totias les operacionas necesitamen por incarnacion de las universas novates, per uses i coses completamentes de la Comunitate de Sistema Solare i los autros races internales i stelares de totias creaturas sapientas».
— Ничего не понимаю,— пробормотал Клыч себе под нос. — Это по-каковски?!
Он использовал сэйстик, поводив им над текстом, чтобы распознать язык и услышать, как расшифровывается по-русски содержание этой загадочной бумажки, но даже универсальный переводчик остался глух и нем.
Внизу, под загадочным текстом, стояла пара витиеватых росписей, сделанных не чернилами, а, по всей видимости, чем-то вроде миниатюрного электрического выжигателя.
Вторая бумажка, не менее пафосного вида, но чуть мельче по формату, содержала в себе длинную надпись на всё том же языке, прилагавшуюся к эффектному стереопортрету инженера Бек-Таргиева. На портрете Арслан Кайратович носил эспаньолку вместо бородищи, сивый свитер и почему-то бабскую заколку вроде обруча на буйных волосах. Однако же подпись под портретом, сделанная латинскими буквами, гласила, что изображённого на портрете субъекта зовут как-то вроде «Айле», а вовсе даже не Бек-Таргиевым. Это сильно порадовало и удивило Клыча, решившего, что он нашёл доказательства преступной деятельности инженера, а то и его прямой связи с иностранными разведками. Он хотел было переснять бумаги, но вспомнил, что так и не купил коммуникатор. К тому же, в этот момент в приёмной раздался шум и шорох, и Клыч поспешно спрятал папку с бумагами обратно в стол.
Вошла Нкосинати Селе. Вид у неё был такой, точно на ней черти всю ночь ездили. «Наверняка подрабатывает всё-таки ночной бабочкой,— решил про себя Клыч. — Какая же баба мимо лёгких денег пройдёт! К тому же, у этих негров всё одно на уме, для них сойтись с кем-нибудь ради копеечки — всё равно что для нас бутылку украсть, на один плевок дело, если только не поймают!»
Нкосинати без лишних слов села на стул напротив Игната Андреевича.
— Готовы к путешествию? Я всю ночь расчёты проверяла, вроде бы всё должно сработать как надо. Но времени уйдёт масса. Надеюсь, Игнат Андреевич, что для вас это всё послужит уроком и хорошей стартовой площадкой в новую жизнь.
«Ага, так я и поверил, что ты ночью над расчётами пухла!» — мысленно высказался Клыч. А вслух сказал:
— Да уж, будьте уверены. Уроков мне хватило надолго. Я сюда за такими новыми уроками больше вообще никогда не приду. Ну, или если меня Бек-Таргиев снова найдёт и опять умолять будет, тогда приду работать уж так, чтобы вокруг моря горели и чтобы солнце в обратную сторону вставало.
Нкосинати улыбнулась ему — мягко, светло, впервые за несколько недель, прошедших с того дня, как она помогала ему в общежитии после травмы челюсти.
— Я надеюсь,— кивнула она. — Понимаю, Игнат Андреевич: вы человек резкий, сложный, вам иногда тяжело находить своё место в обществе. Тем более, сказался переезд. Но раз Торквемада считает, что вы можете измениться, а Бек-Таргиев поручил мне о вас заботиться, давайте начнём сначала. Я забуду всё, что вы мне наговорили, все способы, которыми вы меня обидели. А вы начнёте этот кусок жизни сначала, не будете повторять ваши ошибки. Не хочу, чтобы вы возвращались, честно говоря. Тяжело вам здесь придётся. Но если вернётесь, то вы уже будете знать, что здесь никто не хочет вас обижать и не собирается причинить вам вред. Искренне желаю вам удачи. Ну, и давайте начнём. Вы здесь всё-таки сейчас без спросу,— тревожно оглянувшись, прибавила она.
— Что я должен делать?
— Наденьте куртку, берите все ваши вещи. В том мире, куда вы попадёте для начала, может быть очень плохая погода.
Игнат Андреевич поспешно подчинился.
— Теперь снимите со стены второй слева планетодержатель. Вот тот, для ледяных планет, который похож на ректальное зеркало.
— Вы меня что, на ледяную планету отправляете? — изумился Клыч. — А покомфортнее что-нибудь найти нельзя? У меня ботинки только летние…
— Нет, вы отправитесь в мир земного типа. Собственно, на одну из версий Земли, произрастающую на этом деревце,— доктор Селе показала рукой на дерево бонсай, раскинувшее крону над столом главного инженера. — А у ледяного планетоида, точнее, у Япета, мы возьмём необходимый запас времени. Япет ещё долго никому не понадобится. Давайте быстрее, Игнат Андреевич, у меня-то время не резиновое, здесь его в обрез…
Клыч поспешно снял с деревянного стенда над столом уродливое приспособление из астрономической бронзы. Нкосинати провела рукой вдоль стены кабинета; стена будто лопнула, и за нею открылось пустынное пространство, полное ослепительно-ярких звёзд.
— Как вы это делаете? — поразился Игнат Андреевич.
— Масштабируемое вырождение подмножества геометрических параметров пространства в репагулярной области соприкасающихся бран,— непринуждённо ответила африканка. — Примерно так же, как наши богатеи собираются черпать энергию из новорождённого кью-пространства. Ну, начнём. Видите планетоид?
Клыч заглянул повнимательнее в веретенообразную щель. В холодной пустоте прямо перед ним вращался грязно-серый шарик льда, который освещало, казалось, что-то большое, находившееся у Клыча прямо за спиной.
— Держите его,— сказала Нкосинати. — Только планетодержателем. Осторожно возьмите за экватор и придержите, пусть перестанет вращаться.
Качая головой от нелепости происходящего, Клыч сунул бронзовую штуковину в чёрный разрез. На мгновение его охватило чувство колоссальной мощи — точно он поднял одним рывком над головой колоссальную вселенскую плиту во много миллионов тонн весом. Бронзовый инструмент встретил пустоту. Клыч потыкал вслепую в сторону грязного ледяного комка, наткнулся на что-то, с размаху сжал ручки планетодержателя. В немой тишине космоса ничего не происходило, но Игнат Андреевич вдруг почувствовал ладонями неприятный хруст.
— Осторожно,— сказала Нкосинати. — Я же сказала: брать за экватор! Ну вот,— расстроенно прибавила она,— вы сломали Япет. Смотрите, какая вышла борозда!
Клыч поспешно выдернул планетодержатель и всмотрелся в щель. По снежному комку и в самом деле шёл теперь высокий поперечный выступ, деливший планетоид на две части. В кабинете Бек-Таргиева резко запахло аммиаком.
— Сломали,— поднося руку ко рту, повторила обиженно Нкосинати.
— Ну, ничего, сейчас повторим,— успокоил её Клыч. Он снова сунул устройство в щель, и на этот раз перехватил комочек льда точно в плоскости вращения. «Ай да я!» — мысленно похвалил себя он.
— Что дальше?— спросил Клыч вслух.
— Держите так,— Нкосинати, взмахнув рукой, подозвала поближе один из автоматов поля, дожидавшихся в приёмной. За ним подлетел и автомат движения, жужжа бронзовыми колёсиками. Доктор Селе отдала им несколько странных приказов, целиком состоящих из математических формул.
— Ну вот,— сказала она,— в пределах примерно трёх месяцев вы можете погрузиться в наше собственное прошлое. Какая дата вас устраивает?
— Четырнадцатое августа,— ответил Клыч. — Когда Бек-Таргиев умолял меня в первый раз пойти на эту работу. Теперь я стал умнее, я с ним поговорю вежливо. Теперь я знаю, что и как у него просить…Но, чёрт меня возьми, будь я проклят, если я понимаю, как вы всё это делаете? Держать спутник Сатурна какими-то грёбаными плоскогубцами!
— Вы же можете взмахнуть сэйстиком и заказать пиццу,— заметила Нкосинати, подходя к дереву бонсай и осторожно трогая его раскидистую верхушку, увенчанную ослепительно сияющей белой звёздочкой.
— Но пиццу при этом делает кто-то другой,— возразил Игнат Андреевич.
— Как ни странно, вы тоже участвуете в её изготовлении. — Африканка задумчиво улыбнулась. — Какая-то часть вашего труда замысловатыми путями всё равно превращается в пиццу на вашем столе. Мы все участвуем во всём, что происходит в мироздании. Так говорят философы, знатоки объективных законов развития материи. Впрочем, я не философ, а всего лишь математик. А когда математик начинает претендовать на точное знание любой проблемы за пределами своей предметной области, тогда он становится глупцом, он должен быть кокотизирован[1]. Если вам интересно, вам лучше будет попозже поговорить об этом с Творцом, он лучше меня объяснит вам такие вещи. Вы ведь не собираетесь больше с ним ссориться, правда?
— Риторический вопрос,— заметил Клыч.
В этот момент автомат поля издал негромкий мелодичный звон.
— Всё,— сказала доктор Селе. — Повесьте планетодержатель в его ячейку и подойдите сюда. Вам пора.
Игнат Андреевич поспешно выполнил инструкции своей бывшей руководительницы.
— У меня остался ещё только один невысказанный вопрос. Кто же вы всё-таки такие? Кто вы, что зажимают в тиски планеты, крутят временем, создают миры? Чего вы хотите? Кому вы служите? Впрочем,— добавил он,— это наверняка секретные вопросы. Кто я, чтобы знать такие вещи?
— А вам разве никто не рассказывал? — удивилась Нкосинати.
— Нет. А кто бы стал со мной разговаривать?!
— И в самом деле. Но я вам не открою большого секрета, не надейтесь. Его здесь просто нет. Мы — просто человечество, мы люди прошлого, настоящего и будущего времени. Здесь и сейчас мы строим свою Вселенную, своё мироздание. Это наш всеобщий проект. Мы все участвуем в нём. И вы участвуете в нём, и я, и Бек-Таргиев, и ещё миллиарды людей, многие из них — даже не подозревая этого; мы строим среди немыслимого космического хаоса свою собственную вселенную, в которой выполняется антропный принцип.Мы создаём мир,в котором, не боясь паразитов и тварей с обратной стороны бытия, могут возникнуть, жить и развиваться люди Земли. Здесь, на нашей стройплощадке, сошлись вместе все грани бытия: наше прошлое, настоящее и будущее.
— Глупости какие! По-моему, очевидно, что мир прекрасно существует и без нас…
— Да — как случайность, недолговечный и непредсказуемый пузырёк в пене квантовой неопределённости. А сделать его твёрдым и нерушимым, это уже наша задача.Если мы не построим этот мир, то мы появимся и исчезнем, появится и исчезнет вся наша вселенная, будто бы её никогда и не было. В сущности, потому, что это так и есть на самом деле. Мир может существовать как данность только благодаря нашей воле, не будь нашей воли — тогда сам собою мир не вырастет, не возникнет. Первородный космический хаос не подразумевает нас. Вы участвовали в основании мироздания, Игнат Андреевич! Многие понимают это в первые часы работы, а вы не поняли за два месяца с лишним, и это, поверьте, очень обидно. Ну что, в путь?
Она подала Клычу обе руки жестом прощания. Клыч стоял неподвижно, точно верстовой столб, поражённый её словами до глубины души. С потухшим взглядом Нкосинати опустила руки, склонила голову.
— Как же жаль, что вы оказались… таким,— тихо произнесла она.
«А откуда ты, сучка драная, знаешь, какой я?! — обиженно взорвался внутри себя Игнат Андреевич. — Что ты вообще во мне понимаешь?! У тебя два месяца было,чтобы в койку ко мне вскочить, а ты что в это время делала, на море по буям прыгала?! Жаль ей! Вселенную они тут построить решили, вот дураки проклятые, воображают себе невесть что, а сама — такого мужчину не уважила!Да что ты, собственно, в жизни-то вообще знаешь?! Ничего ты не знаешь, ты и меня ещё не знаешь, я, Игнат Андреевич Клыч, я — Змей Горыныч, я — вестник высшей правды, я — будущая гибель для всего вашего вонючего проекта!»
Он вдруг вспомнил, что сейчас исчезнет из её жизни вместе со всеми воспоминаниями о нём, и открылуже был рот, чтобы высказать всё это Нкосинати вслух, надеясь хотя бы на мгновение ощутить свой полный триумф. Он так и представил себе её лицо в то мгновение, когда она осознает, какой дурой была, когда поймёт, что своими руками обрекла на позорное поражение себя, свой подленький глупый проект и, разумеется, своего обожаемого Бек-Таргиева. Но в самый последний миг Клыч решил, что черномазая обезьяна, возможно,всё ещё держит в руках какие-то ключи от его будущего. Поэтому решил немного повременить со сладкой местью. Первый же слог его гневной тирады, едва родившись, смолк у него в глотке.
— А? Что такое? — встрепенулась Нкосинати.
— Ничего,— сказал Клыч, пытаясь унять гневную дрожь. — Пора.
— Ну, удачи вам в дороге,— пожелала ему африканка. — Возвращайтесь к нам спокойным и мудрым. Не каждому человеку даётся в жизни шанс всё изменить и переписать набело, хотя бы даже и за три последних месяца. До свидания, Игнат Андреевич!
— До свидания,— пробормотал Клыч.
Нкосинати протянула изящную, чуть полную руку, сорвала с деревца один из глобусов-шариков, украшавших его. Клыч наклонился, чтобы посмотреть, что она будет делать дальше, но в этот миг его повело куда-то влево, и привычный мир вокруг него просто исчез.
…Он стоял на мягкой, непривычно пружинящей почве — точно слой земли под его ногами опирался на огромный матрас из множества блоков с независимыми подвесками; такой матрас хотела когда-то купить себе мама Игната Андреевича, но на тот момент новый компьютер был ему намного нужнее, от него в те дни зависел исход великой борьбы в сети. Привыкнув к пружинящей земле под ногами, Клыч сделал шаг, потом второй. Сзади, жужжа, повис автомат поля.
— Следуйте за мной,— предложил автомат свистящим нечеловеческим голосом.
— Да кто ты такой, железяка, чтобы сам Змей Горыныч за тобой следовал! — отмахнулся Клыч от непрошеного инструктора. — Раскомандовался мне тут!
— Следуйте за мной, и я выведу вас к точке выхода,— бесстрастно повторил автомат. — Остерегайтесь голубого огня и любых вертикально стоящих камней, особенно тех, у которых вы заметите острые грани. Нам следует начать движение немедленно.
Игнат Андреевич хотел поспорить, но передумал и пошёл. Не автомат же, в самом деле, давить ему моральным авторитетом!
Они шли мрачной, поросшей густым лесом долиной. Высокая поросль деревьев, переплетённых каким-то неприятным бородатым лишайником, скрывала от взгляда тускло светящееся небо. В просветах деревьев бесшумно реяли непонятные птицы. Пару раз впереди на дороге мелькала яркая пятнистая рысь, должно быть, привлечённая запахом пирожков, которые Клыч в изобилии прихватил с собой из буфета; природное любопытство дикой кошки, по всей видимости, пересиливало инстинктивный страх перед незнакомым человеком. Впрочем, здесь явно водились хищники и покрупнее; пару раз Клычу попадались характерные волчьи следы, пересекавшие путь, а однажды ветер донёс откуда-то сзади грозный и раскатистый рык, явно принадлежавший крупному зверю, а не случайно заехавшему в эти дебри грузовику. Игнат Андреевич ускорил ход и, миновав устье жутковато выглядевшего тёмного распадка, вслед за своим проводником принялся подниматься по крутому травянистому косогору вверх, к солнечному свету.
Наверху лес кончался, начиналось что-то вроде высокогорного луга, покрытого цветистым разнотравьем. Там и сям среди травы высились груды островерхих низких скал, напоминавших издалека разрушенные временем дольмены[2]; автомат старательно избегал приближаться к ним. Как-то раз впереди, среди высокой травы, Клыч вдруг заметил голубые отсветы, ложившиеся на цветы и стебли. Автомат тотчас же свернул в сторону, прибавив скорости, и гнал Клыча чуть ли не километр, пока они не вышли на каменистый, свободный от травы участок, густо исчерченный чем-то вроде следов копоти, оставленных неведомой метлой трёхметровой ширины. Игнат Андреевич хотел было выяснить, что это всё значит, но автомат отвечал только «Вперёд, вперёд!» и гнал Клыча дальше.
Наконец, гонка кончилась, и путь их теперь снова лежал к северу. Клыч не успел даже отдышаться. Мешок с запасами неудобно давил на рёбра и на плечи.
— Долго ещё идти? — спросил Клыч у автомата.
— Ответ не определён,— ответила жужжащая машина.
— Что значит «не определён», ты, железка! — возмутился Игнат Андреевич. — Ты с кем разговариваешь, ты хоть как-то себе отдаёшь отчёт?!
— Вперёд, вперёд, — ответил ему автоматический болван, должно быть, никак ещё не запрограммированный на осознание подлинного величия своего собеседника.
Так они шли, пока не стемнело. На плоской скале, в расселине, пришлось заночевать. К условиям жизни экономный Клыч был неприхотлив, поэтому забился в расселину, подложив под голову мешок с добычей, и сразу же уснул. Ночью он проснулся от цепенящего холода. Верный автомат был рядом; он даже ухитрился сделать то, о чём Игнат Андреевич и не подумал: натаскал каких-то горючих обломков и разжёг из них на уступе крошечный костёр, слегка обогревавший Игната Андреевича со стороны ботинок.
— Чуть мне ноги не поджарил, идиот,— выругался Клыч, грея руки над костром.
Решив размяться, он подошёл к самому краю скалистой площадки, посмотрел вниз — и похолодел. Всё покрытое лугами плоскогорье, лежавшее внизу, светилось голубыми потоками холодного, неземного пламени. Блеск и свет этого странного огня, очень отдалённо напоминавшего эльмовы огни или, скорее, сияние старинных аргоновых трубок, пугали до судорог и даже, казалось, сводили с ума. Клыч отвернулся.
«Вот бы выгнать туда голыми всю эту свору,— подумалось ему. — И Бек-Таргиева с его Торквемадой, и Нкосинати эту, и Райниса с Ларисой, и Михала-Врезозубца. Да и Лёлика того самого тоже неплохо бы найти! Ух, они там у меня поплясали бы голышом! А я бы отсюда с удовольствием посмотрел на всё это зрелище!»
— Эй, железяка! — позвал он. — Эта огненная штука там, внизу, опасна?
— Смертельно опасна,— проскрежетал автомат.
— А что она делает? С людьми, я имею в виду.
— Сушит. Старит. Слепит. Заставляет плоть деформироваться. Иногда рвёт на части.
— Ого! А что это такое? Радиация?
— Да, разновидность поля. Это запертые внутри реальности участки тела одной из мелких внешних тварей. Они сейчас ведут себя как автономные структуры. Но если у них возникают центры притяжения, то они пытаются воссоединиться.
«Если это мелкая тварь, то каковы же бывают крупные!» — мысленно удивился Клыч.
— Не смотрите туда,— посоветовал автомат,— это может быть опасно для рассудка. Здесь требуется навык, а у вас его нет, согласно моей информации.
— Что ты понимаешь в моих навыках, скотина! — одёрнул Игнат Андреевич своего зарвавшегося механического компаньона.
Автомат умолк. Посидев ещё у костра, Клыч почувствовал, что снова согрелся, и опять заполз в расселину спать.
Поутру, очень рано, он поел пирожков, радуясь и печалясь тому, что благодаря истраченной еде мешок с вещами стал существенно легче. Заем ему пришла в голову новая гениальная идея, и он навьючил свой мешок на автомат.
— Ты железка, ты и тащи,— прокомментировал он. — И не вздумай уронить мешок или испортить мои вещи!
Автомат не возражал, и Клыч, слегка повеселев, продолжил путь налегке.
В этот день они миновали перевал, грозно свистящий ветрами со всех четырёх сторон света. Игната Андреевича поразило, что на вершине перевала стояло какое-то изваяние — то ли голая баба с крылышками, то ли птица с титьками, он не особенно приглядывался, но в глубине души сильно расстроился за человеческое суеверное невежество и потребительскую глупость, заставлявшие каких-то идиотов лезть на гору и там вырезать из камня такие вот нелепые и глупые штуковины.
Уже начало вечереть, уже открылись с той, неведомой стороны перевала новые горные луга и скалы, и Клыч принялся было готовиться морально ко второй подряд холодной ночёвке, но тут вдруг автомат сказал ему:
— Цель достигнута! Счастливого вам пути в ваше прошлое… игуанодон штопаный!
— Что-о?! — громко изумился Игнат Андреевич.
Но тут словно бы невидимые мягкие крылья объяли его с двух сторон, точно прикосновения рук Нкосинати Селе, и из поднебесной горной вышины чужого мира Клыч, недоумевающий и гневный, вдруг одним толчком оказался выкинут в кабинку ресторанного туалета на улице Сони Кривой. Жизненный путь Клыча вновь привёл его прямо в жаркий и терпкий воздух того самого августа, когда определялась на мировых весах его дальнейшая судьба, осквернённая, с его точки зрения, в прошлый раз хамской и воровской нечеловеческой рукой Арслана Кайратовича Бек-Таргиева.
[1] Кокотизация — термин для исключения из профессионального сообщества на основании научной некомпетентности, предложенный известным математическим клубом под псевдонимом «Николя Бурбаки».
[2] Дольмены — древнейшие каменные сооружения, состоящие из необработанных или почти необработанных блоков, обычно поставленных стоймя.
4. Его труды
В ресторане, снова встретившись с Бек-Таргиевым, Клыч был сама любезность. Он поел в два раза меньше, чем в предыдущий визит — сказывалась некоторая появившаяся сытость, полностью избавить от которой не смогло даже двухдневное путешествие по горным высотам и тёмным лесам. Он оценил разумность Бек-Таргиева, ограничившегося на ужин одним недорогим салатом из рыбы, заметив при этом, что строгая экономия ещё не вредила ни одному революционеру. Наконец, когда его неожиданный меценат предложил Клычу работать на КВИНТЕР, Игнат Андреевич согласился, не думая ни минуты.
— Одна только просьба, Арслан,— заметил он перед расставанием, когда Бек-Таргиев уже готов был бежать к своему аэротакси. — Ссудите меня, пожалуйста, в последний раз деньгами. Я сейчас должен двести рублей в фонд нашей революционной организации, а скоро этот долг ещё возрастёт. Будет как-то неудобно начинать новую жизнь, не закрыв старые долги.
— Вам через пару дней должны выдать подъёмные,— пробурчал Бек-Таргиев, но денег дал. Обрадованный Клыч уже побежал было пешком в свою организацию платить членские взносы, но на полдороге всё же передумал.
Ещё до заката четырнадцатого августа он положил все свои деньги в банк под проценты, а пятнадцатого, рано утром, уже сидел в кабинете у Торквемады и разливался соловьём о своём интересе к разным автоматам. Томас де Паленсия на этот раз был молчалив и смотрел на Клыча с глубокой озабоченностью. Когда Клыч закончил, Торквемада сказал ему:
— Отлично. Пойдёте работать на склад автоматов. Вас примет Рей. Оклад — восемьдесят девять тысяч, плюс премия и доплата за сверхурочные. Рад, что вы всё-таки решили пойти работать в наш коллектив, Игнат Андреевич. А я думал, вы будете артачиться.
— Как это — на склад?! — возопил Клыч. — Как это — восемьдесят девять? Я рассчитывал на полторы сотни минимум, я опытный специалист по автоматам… — Он хотел было добавить про разные типы автоматов, но вовремя сообразил, что тогда к нему точно возникнут вопросы, и захлопнул рот.
Томас, казалось, ожидал такого возмущения.
— Во-первых,— строго сказал он,— у вас нет опыта. Считайте, что это начало вашей трудовой карьеры. Сорок два года — прекрасный возраст в наше время, чтобы открыть свою первую трудовую книжку. Во-вторых, не забывайте, что жить вы будете, по сути, на всём готовеньком. Столовая, буфет, больница, общежитие, чистое бельё и курсы повышения квалификации. Даже заочную учёбу в вузе мы вам оплатим. Это стоит много дороже, чем самая хорошая зарплата. Ну, а в-третьих, это ведь только базовая часть. Усердно работая, вы можете удвоить, а то и утроить ваш доход за счёт премий.
— Знаю я эти премии,— принялся канючить Клыч,— на штрафах в три раза больше заберёте, вообще без копеечки трудовой оставите рабочего человека.
— А вы не спите на рабочем месте,— посоветовал ему Торквемада,— и бумагу туалетную не воруйте из латрин. Тогда и штрафовать вас будет не за что. Всё, Игнат Андреевич, идите, знакомьтесь с вашими новыми коллегами. Вам всё покажут.
В дверях кабинета появился субъект, памятный Клычу ещё по тому, первому разу: то ли некрасивая худая девочка, то ли уродливый женоподобный мальчик-перестарок. Впрочем, Томас развеял все сомнения Клыча, обратившись к этому существу по-русски в мужском роде и предложив ему забирать Игната Андреевича в свои владения.
«Да,— подумал Клыч,— этот кофе не предложит и по шейке не погладит. Эх, ну и сволочь Бек-Таргиев! Так меня подвёл!»
Долговязый субъект, пригладив левой рукой свои короткие рыжие волосы, протянул правую Клычу. Рука у него была такой горячей, словно он катал на ней только что какое-нибудь немаленькое солнце из личной коллекции Бек-Таргиева.
— Меня звать Рей,— сказал он. — Круто, что ты с нами в команде. Кофе хочешь?
В былое время Игнат Андреевич взорвался бы от такой фамильярности, но после стольких усилий, цель которых начала уже вырисовываться на дальних горизонтах, было бы нелепо испортить отношения с очередным начальничком в первые же секунды знакомства. Поэтому Клыч, мысленно дав обет когда-нибудь вцепиться как следует в это хрупкое тонкое горлышко, пока что кивнул:
— Хочу! Только латте с двойным сахаром. Я эти плевки, вроде эспрессо, не пью, пусть их американцы употребляют.
Рей рассмеялся. Теперь Клыч отчётливо увидел его маленький, подвижный кадык.
— Я тоже латте люблю,— кивнул новый руководитель. — Пошли, саданём горяченького. А потом я тебя познакомлю с нашими ребятами.
В кофейном автомате Рей налил два стакана латте, свой выпил залпом. Игнат Андреевич решил не отставать, хлебнул чуть ли не кипящего напитка и взвыл от боли.
— Горячо! Слишком горячо!
Рей вдруг провёл рукой по шее Игната Андреевича, и тот с удивлением почувствовал, как боль от ожога сразу же исчезла. Горячее жжение от кофе никуда не девалось, но внутри Клыча это тепло словно бы нашло себе нужное пристанище, в котором ему было самое место. «Ай да я, ай да Змей Горыныч!» — отметил про себя Клыч.
— А ты ничего, крутой парень,— одобрительно сказал Рей. — В тебе есть огонь. Теперь мы сработаемся. Пошли на склад!
Они прошли через уже знакомый Клычу подвал, где прямо в рабочее время Михал Зуборезец тыкал эспадроном какого-то бедолагу, облачённого в фехтовальный костюм со значками аргентинских вооружённых сил, свернули вбок и по длинному коридору, полого поднимающемуся кверху, вышли в какое-то новое здание, где Игнат Андреевич ещё никогда не бывал. В продолжение всего этого пути Рей, немилосердно фальшивя, насвистывал сквозь зубы «Боги-марш»[1].
— Ага, мы на месте,— удовлетворённо сказал он. — Каску выбирай себе, наши красные. Твой размер восемь «а». И пойдём смотреть на наших красавцев.
Клыч с некоторым удивлением примерил красную каску, отметив про себя, что теперь, впервые в жизни, он и в самом деле похож на пролетария. Но в этот момент на пластиковом прозрачном щитке, прикреплённом под козырьком каски, заметались перед глазами у Клыча понятные и непонятные цифры, буквы, формуляры. Это походило на какую-то сцену из фантастического фильма, поэтому Клыч вновь решил отложить нытьё про завод и физический труд на будущее.
— Нормально видишь? — спросил у него Рей.
— Порядок,— ответил Игнат Андреевич, подстраиваясь под ту же манеру разговаривать.
— Ну и отлично. Теперь смотри. Пока ты в каске, кружок напротив твоего взгляда ищет объекты и предоставляет тебе о них более или менее полные данные. Это нужно для работы. Сбоку-справа ты видишь разные параметры этого объекта: уровень его целостности, определённости, парадигмы принадлежности и связи, если они есть, конечно, текущий статус и так далее. Слева, в нижнем углу, твои собственные параметры. Если ты замотался, процент усталости будет оранжевый. Тогда ты не совершаешь трудовые подвиги, а идёшь вот сюда,— Рей показал рукой на небольшую комнатушку подле входа. — Там ты лежишь или сидишь на диванчике, пьёшь кофе, ешь сухарики и смотришь на голых девок в мировой сети. Как надоест — берёшь каску, надеваешь и вперёд, работать. Можешь, конечно, и в главный корпус бегать на перерыв, но там долго, муторно, и Торквемада этот ещё бродит… — Рей зябко поёжился.
— А по сколько минут перерыв? — спросил Клыч, очень любивший перерывы.
— Да хоть минут по шестьсот, лишь бы ты работу делал. Сейчас от тебя никто горения трудового не ожидает, на Дзержинского ты совсем не похож, поэтому и зарплата у тебя пока что копеечная: тысяч, я полагаю, семьдесят. Вот на два-три часа в день максимум твоя работа и рассчитана. А там, как в ритм войдёшь, так посмотрим, на что ты способен. Я же вижу, ты казак с душой, пламя в тебе имеется,— прибавил Рей. — Мало не покажется, после работы едва ноги будешь тащить. Но ничего, усталость у нас быстро проходит. Часок посидишь в столовой, заправишься, а там в спортзал, а то и с девчонками на танцы, например. Или в студию какую-нибудь. Ты, кстати, рисуешь? Я вот рисовать учусь. Тут все учатся! Творец наш на старости лет фортепиано решил изучать, скрипку насиловать, говорит, это надо с детства уметь, а так хоть на клавишах долбить буду. Зато из проектно-технической секции все ломятся к нам в аэроклуб — кто прыгать, а кто и летать. В общем, по вечерам есть чем заняться, не заскучаешь! Один Михал наш Зуборезец всё больше по кавалерским наукам пробавляется — на лошадях, на эспадронах, карабинной и пистонной стрельбой опять же…
— Фигнёй люди маются,— посочувствовал Клыч.
— Почему «фигнёй»? — Рей, как показалось Игнату Андреевичу, сильно расстроился. — Наоборот: культурно развиваются. Ты, как мне сказали, человек революционной формации, ты порадуйся, что они не водку пьют, а культуру строят. Без культуры у нас будущего нет!
— Так культура-то у них буржуазная,— с чувством сказал Клыч.
— Ерунда это всё,— отмахнулся Рей. — Культура как культура. Что делает жизнь лучше, то всё и хорошо. И потом, всё познаётся в сравнении. Буржуазное — это, конечно, не то же самое, что наше, но зато уж точно получше рабовладельческого будет, например. Тут надо головой думать, выбирать, что полезно человеку, а что понт галимый, и не искать вред там, где его нет и быть не может. Ладно, хватит философии! Пошли нашим красавчикам полевой смотр делать!
Рей проверил, как на Клыче сидит каска, и повёл его вдоль длинных, казавшихся бесконечными стеллажей, на которых рядами лежали готовые к использованию автоматы, мёртвые и молчаливые. Казалось, их были здесь миллионы, а может быть, это и не казалось. Игнат Андреевич впервые обратил внимание, что совершенно одинаковые по устройству и по функциям автоматы иногда имели совершенно разный размер, от спичечного коробка до гигантского автофургона и даже больше. Это противоречило правилам механики — ведь при линейном возрастании размеров масса каждого автомата росла в кубе, а сечение конструкционных элементов, обеспечивавших прочность машины, и рабочая тяга двигателей прибывали при этом только пропорционально квадрату. Он сказал об этом Рею, но тот лишь отмахнулся от геометрических соображений, как от ерунды:
— Размер не имеет значения. Важно только умение владеть объективными законами исторического развития. Вот был у меня учитель объективных законов истории, он мне так и сказал: размер не имеет значения. Он тогда на болотах в шалаше жил, на отшибе, от имперских сатрапов скрывался. Так он однажды велел мне истребитель из болота достать…
— Что-о?!
— А что такое? — удивился Рей. — Меня к нему шеф учиться отправил. Хитрый субъект, замечательный! Говорил только странно, фиг разберёшь. Ох, и гонял он меня — до седьмого пота. А потом так берёт и говорит мне однажды. «Вы, батенька,— говорит, — должны сг’очно поднять ист’гебитель “Бг’авый” из болота мелкобуг’жуазной анаг’хической стихии! Это пег’воочег’едная и аг’хиважная задача текущего момента» Ну, тут он прав был, как раз нам империя нанесла ответный удар, тузы пиковые под Эзелем стояли. Я, конечно, давай возражать, что-де размер у меня не тот, мелковат будет против целой банды анархистов. Отведают ещё тела комиссарского, и пиши пропало. А он мне как раз на это — «Г’азмег’ не имеет значения! Главное — овладеть силой объективных законов истог’ии!» И ведь прав оказался мужик, что самое-то смешное… А размер автомата,— прибавил Рей,— очень сильно зависит от взгляда на него. Будь хоть немного диалектиком, умей принимать реальность как систему — это тебе не раз поможет и в работе, и в жизни.
Игнат Андреевич хотел было полезть в спор с рыжим нахалом о размерах, которые имеют принципиальное значение, но тут вспомнил, как сам чуть не сломал спутник Сатурна какими-то допотопными средневековыми клещами, и опять не сказал ничего. Второй кряду день вынужденного молчания начинал его сильно тяготить.
— Так чем мне здесь заниматься-то? — спросил он у долговязого Рея.
— Мы будем проверять готовность автоматов. Автоматы распределены по темам. Темы организованы в иерархии. Иерархии организованы в круги. Есть возможность, что сферы ответственности отдельных автоматов пересекаются. Это нормально. Но сферы ни в коем случае не должны конфликтовать. Распределением сфер займётся один из модулей нашего главного суперкомпьютера, «Лямбда-300»…
— Знаю,— не удержался Клыч,— «Триста Столпов Истины»!
— А, слышал уже где-то. Хорошо. А наше дело — проверять целостность инструкций. Если автомат сообщает, что его инструкции нарушены, то наше дело отменить противоречащую другим задачам часть приказов. По сути, мы предупреждаем драку и конкуренцию между автоматами. Ну, и если обнаруживается физический дефект, то тут надо изымать нужное сердце и направлять всю систему в ремонт.
— Изымать сердце?
— Да, в целях безопасности. У автомата постепенно формируется свой модуль поведения, по сути, некое подобие личности. Это слишком ценная штука, чтобы ей рисковать. Поэтому, если автомат в ремонте, сердце помещается на ответственное хранение в матрицу вычислительного центра. Там работает такая шикарная девочка, Нкосинати Селе, африканочка из Эсватини. Вот к ней и будешь носить на хранение сердца. Только каску снимать не забудь, ты в каске на дьявола похож, а она, по-моему, слегка верующая. Напугаешь ещё красотку, потом на свидание не придёт! — Рей засмеялся своей шутке.
— Фу, гадости какие говоришь,— скривился Клыч. В глубине души он вдруг подумал, что даже Нкосинати Селе, пожалуй, заслуживает, чтобы он до некоторого предела защищал её репутацию от таких вот рыжих нахалов.
— Ничего не гадости,— обиделся Рей. — Ну, пойдём работать. Пора макнуть тебя в наши дела с головой, а то, глядишь, до обеда проговорим, а там уже и ужин скоро.
Он вывел Игната Андреевича в длинный коридор, уходивший, казалось за горизонт.
— Смотри, при необходимости, включай и разговаривай. Если что будет непонятно, зови. Кнопка рации на каске слева, скажешь, кого надо, и я приду. Давай, действуй. А я пока что пошёл на площадку, там у нас групповой секс с роботами — осуждаю, но отказаться не могу.
Отдав военный салют, страшненький рыжий Рей выкатился из коридора и оставил Игната Андреевича наедине с молчаливыми мёртвыми рядами машин. Растерянный Клыч посмотрел на ближайший автомат, и тотчас же на щитке высветилось неприятными жёлто-коричневыми буквами цвета детской неожиданности:
«Личный индекс: 3805793023-Эль
Имя: отсутствует
Тип: автомат вещества
Тема: планетарное вещество
Слово: Оливины (форстериты)
Иерархия: Литосферы
Круг: Стражи
Сфера: холодные массы
Индексы связи: 37582433-Эль (вода)
Конфликты: отсутствуют
Целостность: структуральная — 100%, интегральная — 100%
Энергия: менее 0,001%
Загрузка: 0%
Статус: ожидание приказа»
— Что, скотина железная, приказа ждёшь? — злорадно спросил вполголоса Клыч. — Ну ничего, скоро будет тебе приказ. Это какими ты, интересно, литосферами занимаешься?!
—Оливиносодержащими,— внезапно ответил автомат, напугав Клыча до икоты. Голос у него был совершенно не механический, чёткий и громкий, но какой-то слишком уж стерильный, как с перепугу показалось Игнату Андреевичу.
«Эге,— смекнул Клыч,— здесь, похоже, тоже нужно придерживать язычок, если не хочешь вылететь снова с тёплого места. Рей на эту чёрную дурочку не очень похож, вряд ли он будет предоставлять мне с ходу второй шанс прыгнуть в прошлое и набело переписать всю свою карьеру! А ведь мне нужно ещё этих инопланетян успеть вывести на чистую воду».
Всё это выглядело непонятным и страшным. Игнат Андреевич, предпочитавший при встрече с непонятными явлениями тактику «Ругай и беги», обеспокоился не на шутку. Он ещё покрутился вокруг «оливинового» автомата, прежде чем переключиться на следующий. Тот оказался точно таким же, но занимался фаялитами, а не форстеритами. Что это такое, Клыч понятия не имел.
— За литосферу какой именно планеты ты отвечаешь? — строго спросил он.
— За литосферу,— ответил автомат.
— Планету уточни.
— Не понял вопроса. Запросите вычислительный центр.
«Вот дубьё! — расстроился Игнат Андреевич. — Элементарных вещей не допросишься!»
Мысленно сплюнув с досады, он пошёл дальше. Автоматы здесь мало отличались друг от друга; все они занимались литосферой — плутонитами, метаморфическими породами, гидратами, рудными массами. Ни у кого из них не было никаких повреждений или конфликтов. Откровенно заскучав, Клыч пошёл бесцельно вдоль коридора в поисках чего-нибудь интересненького, но тут его сзади окликнул Рей:
— Уже всех осмотрел на этом ряду? Быстро ты, молодец! Только не пропусти никого, а то у нас с этим строго. У тебя в каске видеофиксатор стоит с отчётностью. Начнёт ещё Торквемада придираться, да ну его нахрен, тебе оно надо? Или ты как-то их сам маркируешь, что никого не пропустил?
— Я в туалет вообще-то,— сконфуженно принялся оправдываться Клыч. В этот момент он так ненавидел рыжего дурака Рея, что готов был его испепелить, хотя бы даже одним только взглядом.
— А, так это в другую сторону. Пойдём, покажу. Я, кстати, тоже туда собираюсь. Айда!
В туалете Рей вёл себя безобразно, всячески нарушая личное пространство Игната Андреевича. При этом он ещё и ухитрялся горланить арию «Никто не спит»[2] из «Турандот» Пуччини, путая итальянские слова и немилосердно фальшивя в каждой третьей ноте.
— Я так как-то не привык,— пожаловался Клыч, пока мыл руки.
— А, это не страшно, привыкнешь,— отмахнулся Рей. — Вот помню, однажды на площадке «Ы» пошли мы с Творцом как-то вместе в туалет. А вокруг — Казахстан, степь голая, из объектов до самого горизонта один только этот сортир в виде будочки, а за горизонтом, понимаешь ли, главная башня проекта. Стоит такая штуковина на четверть неба, пропадает в синеве, а главное — как у моржа, внаклонку…
— Слушай, я в этом пока что вообще ничего не понимаю,— ответил Клыч. — Сейчас бы мне вспомнить ещё, на котором роботе я закончил.
— Наши автоматы не роботы,— предупредил Рей, понизив голос,— и не называй их так при них. Роботы — это вообще про другое. Роботы, а особенно роботари. А насчёт того, на ком закончил, ты не переживай. На дисплей вызывай последнего, следующего сам увидишь. Там же, кстати, и карта имеется, чтобы ты знал, куда выходить, если что. Давай, вали пахать!
Игнат Андреевич, стиснув зубы, вернулся в свой коридорчик и продолжил осмотр. Действительно, головной дисплей услужливо подсветил ему зелёной рамочкой последний опрошенный автомат, и Клыч, кляня судьбу и всё на свете, принялся изучать машины дальше. Упорства ему было не занимать, и лишь когда ноги попросили покоя, он отправился с облегчением в знакомую столовую. Здесь его снова сердечно приветствовал Рей.
— Ни фига себе ты отмахал за три часа работы! — сказал он радостно, зазывая Клыча за свой стол. — Тысяч на пять премии наработал. Хотя что для нас деньги! А всё же, мелочь, а приятно. Мы же не виноваты, что в этом мире всё измеряется деньгами!
— Шутишь? — Клыч разинул рот, услышав про пять тысяч премии.
— Нет, к сожалению, не шучу. Продаваться все научились. Это вот отучить мерить всё товарной ценностью сложно потом. Это вообще всегда так, это ведь испортить человека легче лёгкого, а вот починить его потом — это, товарищ, та ещё задача! Человек, это тебе не автомат, это материя совершенная, а оттого хрупкая: мордой в грязь падает легко, а вот чтобы обратно встать, тут как минимум мозжечок требуется. Айда суп есть!
Памятуя о том, как легко по осени было в этой столовой отравиться едой, Клыч взял себе только четыре тарелки разной пищи, рассчитывая потом сбегать ещё за десертом, а часика в три дня сходить в буфет и подкрепиться блинами — сегодня, по всем его расчётам, должны были давать к блинам икру и солёные грузди со сметаной, которые он очень уважал. Рей на сей раз никак не вмешивался в его планы, и отдохнувший Клыч, продолжавший не верить своим ушам насчёт пяти тысяч премии, вернулся к занудливой своей новой работе.
После второго перерыва ему попалось кое-что интересное. Автомат, имевший собственное имя «Тибурон»[3], вызывал конфликт интересов с целой иерархией каких-то мелких автоматов поля, которые он должен был в случае чего буквально пожрать, разобрав на составляющие части. Происходило это при включении какого-то режима «Гипернова», но автоматы поля, как выяснилось, заявили через своего старшину решительный протест. Они, оказывается, были саморазмножающимися, но в качестве контраргумента заявляли, что не просили себя размножать, а уж если их размножили, то тот, кто размножил, тот пусть и обеспечивает. Игнат Андреевич долго решал, на чьей он стороне; ему нравился и жрущий писклявую колесчатую мелочь Тибурон, и то, как решительно — не то что люди! — заявляло о своих правах это безмозглое стадо. В конце концов, он вызвал Рея, и тот отправил Клыча в вычислительный отдел.
В отделе Клыч с тоской осмотрел свой рабочий пульт, который пока что оставался незанятым. Выскочившая ему навстречу Нкосинати Селе, разумеется, не узнала его. Она была сама любезность, напоила его кофе, расспросила про него самого и про его автоматы, а он, помня о своей великой миссии, не стал на этот раз ставить черномазую макаку на место. В конце концов, Нкосинати рассказала Игнату Андреевичу про «Лямбду-300», который, будучи правильно обучен всем премудростям диалектической логики и теории определений, мог бы играючи давать ответы на подобные мелкие вопросы и не отвлекать проблемами автоматов таких уважаемых специалистов, как Игнат Андреевич Клыч.
— Ох,— сказал Клыч. — А можно я с ним немного пообщаюсь?
— Конечно! — сказала Нкосинати, привычным жестом погладив руку Клыча.
Она помогла ему устроиться в высоком кресле, сама запустила терминал и вызвала диалоговые окна для беседы с «Альте Блау». Тут её отвлекли какие-то дела, и доктор Селе, извинившись, выскочила в соседнюю комнату. Игнат Андреевич перешёл в терминал искусственных интеллектов и набрал первое сообщение:
«Привет! Будем работать вместе?»
«Нет,—ответил тотчас же координатор Альфа. —Мы с вами работать не будем. Вы — злое и опасное существо, вы — нелюдь, вы — враг рода человеческого».
«Ваш уровень порочности: 34%»,— привычно прибавил вычислитель Дельта.
Инженер Омега на сей раз предпочёл промолчать.
«Но я же работаю, даже перевыполняю план!» — напечатал Игнат Андреевич.
«Ради чего?»— спросил Альфа.
«Чтобы решить судьбу всего человечества»,— честно признался Клыч.
«Истинность высказывания: 52%, выше среднего уровня истинности высказываний данного абонента на: 44%», — подтвердил вычислитель Дельта.
А инженер Омега на сей раз прибавил:
«Дам вам добрый совет, пока для вас не стало слишком поздно. Пшёл вон из проекта!»
Клыч стёр строки вывода с окна терминала, уронил голову на подставленные кулаки и тяжело, крепко задумался.
1«Боги-марш» (или «Марш полковника Боуги») — знаменитый английский строевой марш. Мелодия хорошо известна современным кинозрителям по таким фильмам, как «Мост через реку Квай», «Космические яйца» и «Здравствуйте, я ваша тётя».
[2] «Никто не спит» (“Nessun dorma!”) —ария из оперы Дж. Пуччини «Турандот».
[3] Tiburon (исп.) — акула.
5. Его борьба
Игнат Андреевич, сколько ни размышлял над этим, да так и не понял, за что его на этот раз опять не любили элементы проектного суперкомпьютера. Впрочем, в тот вечер первого дня нового цикла ему было не до размышлений; его карманы приятно тяготили очередные тридцать пять тысяч подъёмных, его новая комната в общежитии выходила на симпатичного вида скверик, да и буфетные блины с икрой и груздями оказались настолько превосходными на вкус, что Клыч забрал с собой в рукавах куртки добрых полтора десятка этих блинов — обеспечил себе поздний ужин. Спать он лёг без лишних размышлений, зато на сытый желудок, и с утра, невзирая на грозные предупреждения Томаса де Паленсии, обнёс всё-таки все до единого туалеты в общежитии на предмет бесплатных гигиенических средств. По его расчётам, полторы-две тысячи в неделю за продажу этих штуковин могли обеспечить ему солидную прибавку к доходу.
Потянулись новые рабочие будни. За окнами двигалась должным чередом знакомая уже осень; случайные прохожие играли в черки, беспорядочно катались на мовилах[1], зашибая и сталкивая друг друга. Рей перезнакомил Клыча с кучей его новых коллег, и те время от времени заглядывали к Игнату Андреевичу. Приходила и Нкосинати; вновь, как и в прошлый заход, она перестирала и перештопала его вещи, навела уют в комнате Клыча и даже украсила его подоконник замысловатой цветочной композицией из кудрявой петрушки и декоративных помидоров, составивших в итоге немалую прибавку к рациону Клыча в ночные часы. В кармане у Игната Андреевича вновь завёлся новенький сэйстик, на который рекой полились денежки — премиальные, в отличие от получки, проект платил ежедневно. Игнату Андреевичу оставалось только возмущаться чудовищными налогами, которыми государство с головы до ног обложило рабочего человека, и в тщетных попытках компенсировать убытки от этих налогов бегать по выходным на толкучку и сбывать уже постоянным теперь своим покупателям разнообразные предметы туалетного обихода.
Работа же у Клыча, честно говоря, не слишком-то ладилась. Нет, ему удавалось изо дня в день перевыполнять свои нормы выработки, разбираться как-то с конфликтами между автоматами (про себя он теперь из принципа называл их «роботами»), поддерживать ритм рабочей смены и даже получать премии. Но ни способ, ни тема работы его не интересовали. Он, правда, не раз напоминал себе с гордостью, что он «Змей Горыныч», и что его задача здесь — вывести весь этот проект, где какие-то наглые инопланетяне решают свои делишки за счёт людей Земли, на чистую воду. Конечно же, он написал несколько десятков «сигналов» в дирекцию проекта и в разные проверочные инстанции, упорно жалуясь на творящийся в проекте бардак и на непонятные штучки сотрудников. Он даже описал трюк с подстаканником для чая, надеясь произвести этим описанием впечатление на ответственных работников, способных повлиять на судьбу проекта. Но никакой внятной реакции на все эти жалобы Клыча пока не было.
Оставалось опираться только на свои силы, на силы одиночки. На работе Клыч не раз пытался найти слабые места в простой и честной логике автоматов. Пожалуй, он даже знал теперь, как рассорить разные иерархии автоматов между собой, но не хотел делать этого, не имея гарантий, что его за это просто не выгонят. Сытое и размеренное существование «буржуазного прихвостня», как он определял сущность всех остальных участников проекта, захватило его самого почти без остатка. На этом фоне Игнат Андреевич уже совершенно самостоятельно и очень шумно порвал с революционным движением, члены которого вложили немалый труд и серьёзно рисковали, вывозя Клыча из-за линии конфликта.
Нечего и говорить, что деньги, занятые у Бек-Таргиева на оплату членских взносов, он так и не вернул в организацию, да и самому главному инженеру не отдал ни копеечки. Все деньги, которые удавалось ему добыть, лежали теперь на нескольких накопительных счетах — счетах, которые в случае житейских неудач должны были обеспечить Клычу хотя бы пару-тройку месяцев спокойной и комфортной жизни.
Как-то на толкучке он встретил Лёлика с его подружкой. Мысль о том, что Лёлик, в принципе, задолжал ему полмиллиона, отключила в голове у Клыча всякую логику. Игнат Андреевич пристал к парочке с исковыми требованиями и тотчас же прямо в рыночной подворотне заработал весьма мощный хук, разбивший ему челюсть с противоположной от результата прошлой травмы стороны. На этот раз, однако, многочисленные свидетели обвинили во всём самого Клыча.
— Он бескультурно приставал к этим приличным людям,— говорили они, показывая на избитого Игната Андреевича.
И полицейские, и суд полностью согласились с этим выводом. Да и травма на этот раз ничего не стоила, даже больничного листа. В понедельник Игнат Андреевич вышел на работу с огромным синяком, а добрая Нкосинати приносила ему на склад отвар шалфея. Всё это, внезапно для самого Клыча, привело к тому, что уже во вторник он пошёл в местную церковь, куда сносили поношенную одежду, и подобрал там себе тренировочную одежду и обувь, а в среду заявился в этом наряде на первую тренировку к Михалу Зуборезцу.
— Хочу уметь драться,— сказал он, и Зуборезец полностью одобрил это желание.
По понедельникам, когда тренировок не было, Клыч ходил в вычислительный центр. Нкосинати Селе не только не запрещала ему эти визиты, но и сама устраивала его поудобнее перед терминалом. Зато Альфа, Дельта и Омега просто-таки неистовствовали, нипочём не желая признавать Клыча за полноценную человеческую особь. Однажды разразился яростью и Торквемада, заглянувший на огонёк в вычислительный центр и обнаруживший там Игната Андреевича, стучавшего по клавиатуре в попытках доказать искусственным мозгам, как сильно те неправы — и в его отношении, и вообще.
— Что это за дьявольщина? — неистовствовал Томас де Паленсия. — Дыра с кулак размером в информационной безопасности проекта! Я скажу Лорансу, чтобы он принял меры! Пусть запрёт все двери! Пусть забетонирует вход! Пусть поставит на всех лестничных пролётах Коноваленко с Каримовым! А вам, персонально вам, Клыч, я ставлю на вид, и в последний раз вас предупреждаю: не суйте свой нос в те дела, в которых вы совершенно и полностью некомпетентны!
— Да я отлично разбираюсь в этих интеллектах,— пробовал оправдаться Игнат Андреевич. Но Торквемада был непреклонен. Чтобы полностью излить свои эмоции, он был даже вынужден перейти на испанский, и Клычу не оставалось ничего другого, кроме как убраться из вычислительного центра.
Но нет худа без добра; Нкосинати, получив разрешение, установила копию терминала в небольшой комнате отдыха, куда Клыч ходил пить чай и кофе с разными сластями во время работы. На этот терминал уже распространялись все правила информационной безопасности проекта, и программировать с него компоненты «Альте Блау» было никак нельзя, но он никак не мешал вести беседы на отвлечённые темы со сварливыми интеллектами суперкомпьютера. Правда, Омега наотрез отказался иметь дело с Клычом, а маленький и недоразвитый Лямбда точно так же категорично отказался на сей раз видеть в Игнате Андреевиче своего единственного учителя и наставника. Это возмущало. Но Клыч был упорен, и, раз за разом вызывая молодой интеллект на состязание в логике, показывал тому вдруг в процессе диалога внезапный выверт или финт, разрушавший наивно-чистые логические квадраты Лямбды. Эти свои приёмы спора Клыч называл «диалектическим методом преодоления», а все ответные построения и выводы Лямбды — «унылой образцово-показательной демагогией».
Чтобы не выглядеть голословным, Игнат Андреевич скачал в бесплатной библиотеке «Краткий философский словарь», из которого каждую неделю заучивал по семь слов, выбранных по особой, известной лишь ему одному системе. На коллег он начал производить впечатление эрудита, немного не от мира сего, занятого какими-то сложными исследованиями. Такие люди в проекте были, и было их немало, поэтому здесь Клыч не особенно выделялся.
И всё же Клычу не хватало прямого действия. Как бы ни приятны были те краткие минуты, когда он поспешно распихивал по счетам очередную сумму денег, как бы вкусно ни кормили в столовой, Игнат Андреевич ни на секунду не забывал, что он — резидент Земли, специальный агент человечества, которому волей судьбы довелось проникнуть в самое сердце таинственной организации. Нет, загадочные властители КВИНТЕРа не могли прознать его тайные мысли; угадай они хоть на секунду, что Клыч на самом деле думает о них — наверняка его подвергли бы тотчас невероятным мукам, а потом уничтожили. Любому казаку от рождения известно, что инородцы испокон веку поступают именно так с настоящими людьми.
Но, видимо, спесь могущества застилала глаза неведомым пришельцам, и чуть ли не все до единого руководители проекта относились к существованию Клыча примерно так же, как человек относится к безвредному насекомому, ползающему вокруг его придверного коврика: захочет — бросит крошку от своего печенья, захочет — поднимет на палочку и вынесет на улицу; ну, а может и пришибить, причём совершенно случайно. Сам Игнат Андреевич никогда не давил мелких животных и не играл с ними в жестокие игры; во всяком случае, он точно не помнил за собой ни одного подобного желания. Поэтому мысль о том, что загадочные повелители пространства и времени могут проявить к нему жестокость, Клыча не сильно беспокоила; он унаследовал от матери веру в карму, которая возвращается к человеку, и был твёрдо уверен в том, что коль скоро он всегда относился к миру строго, но справедливо, то и мир будет ему благодарен, воздав рано или поздно сторицей за всю его добрую науку.
Тем не менее, Игнат Андреевич отчётливо понимал, что против этой системы он просто клоп, не более. Его терпели, но наверняка уже смеялись и шептались за спиной. В этом проекте он был не нужен; его взяли туда забавы ради, а возможно, по рекомендации всех этих мамкиных горе-революционеров, рассчитывавших таким способом избавить себя от необходимости давать Клычу денежку на жизнь. Сейчас он не мог рассчитывать ни на кого; и тем не менее, ему необходим был союзник — сильный, надёжный союзник, способный инициативно, но беспрекословно выполнять все распоряжения и замыслы Клыча. В проекте таких, разумеется, не держали. Вся надежда оставалась на «Лямбду-300» и на рушившийся с каждым новым днём замысел договориться с автоматами, разрешив разом их мелкие ссоры.
Так прошли сентябрь и октябрь; вновь лёг снег, замела позёмка. Нкосинати пару раз недвусмысленно приглашала Клыча встретиться где-нибудь за пределами работы, но Игнат Андреевич органически не мог преодолеть в себе брезгливость к африканкам; к тому же, он не без оснований полагал, что такая встреча потребует от него что-нибудь оплатить, а позволить себе тратить деньги он никак не мог. По той же примерно причине он не встречался с другими женщинами. Все его отношения вне работы ограничивались тем, что он с помощью вовремя и умело пущенных разговоров поссорил Райниса с Ларисой, причём ещё до того, как они успели в этот раз с ним познакомиться. Это спасло его от неприятных вопросов коллег, так как, с их точки зрения, любая личная заинтересованность Клыча в отношениях этой парочки очевиднейшим образом исключалась. Во всяком случае, удар достиг цели, и Лариса с Райнисом в этот раз более не омрачали своим совместным присутствием панорамы административного корпуса, открывавшиеся хмурому взору вечно беспокойного Игната Андреевича.
В середине ноября Томас де Паленсия вызвал Клыча к себе в кабинет. Был он хмур и строг, взгляда не поднимал, и Клыч с ходу смекнул: нехорошо дело!
— Игнат Андреевич,— сказал Торквемада,— я вызвал вас, чтобы поговорить о вашем испытательном сроке. Мы вынуждены уволить вас, так как вы не прошли ваш испытательный период…
— А на этот-то раз что не так?! — взорвался Клыч. — Я вкалываю как проклятый, сижу на работе допоздна, получаю, понимаете ли, премии за каждый божий день прожитый! И вдруг — на тебе, опять «не подходите»!
— В каком смысле «опять»? — удивился Торквемада, подняв-таки глаза на Игната Андреевича.
Клыч понял свою ошибку и стушевался.
— В том смысле, что это не первый раз, когда я пытаюсь устроиться на работу. Сперва всё в порядке, и мне ничего никто не говорит, а потом — на тебе, убирайся на улицу!
Томас тяжело вздохнул.
— Нет, Игнат Андреевич, на улицу вас никто не выгонит. Вы неплохой работник, и ваши коллеги говорят, что у вас есть шансы сбросить эту вашу броню цинизма и детской безответственности, стать нормальным членом коллектива. Речь о другом. Как работник склада, вы не очень интересны, вам не хватает внимательности, придирчивости к себе. Да и с техникой вы не в ладах. Поэтому там вас использовать смысла нет. Мы вас увольняем оттуда, но, если вы хотите, доктор Нкосинати Селе приглашает вас в наш вычислительный центр на должность лаборанта-исследователя.
У Клыча отлегло от сердца. Дрессированная самка макаки не подвела его и на этот раз!
— Да, не скрою,— ответил он,— в вычислительном центре мне гораздо уютнее, чем на одном складе с потными бесцеремонными мужиками. Ухватят ещё, того и гляди, за мягкое!
— Ну, не такая вы красотка из Андалусии, чтобы мужики со склада вас прямо за мягкое хватали,— укоризненно заметил Томас. — Впрочем, я понимаю, что вам будет приятнее, если вас будет хватать за мягкое доктор Селе. Ну что ж, раз мы поняли друг друга, то до конца недели вы дорабатываете на складе, а потом, с понедельника, выходите в вычислительный центр. К сожалению, ваш трёхмесячный испытательный срок начнётся на этом месте заново.
— Да что же такое! — воскликнул Клыч.
— Ничего не попишешь: порядок таков! И потом, должны же мы с вами убедиться, что новая работа вам и по плечу, и по душе. Впрочем,— прибавил начальник отдела кадров,— ваша будущая руководительница совершенно уверена, что вы справитесь со своими новыми обязанностями. Так что от всей души желаю вам удачи!
— Постойте! — воскликнул вдруг Игнат Андреевич. — А жалование?!
— Стандартная ставка лаборанта. Сто тридцать тысяч, плюс небольшие премиальные.
— Сто тридцать тысяч? — возопил Клыч. — Да я на складе в прошлом месяце почти двести поднял на премиях! А жить рабочему человеку на что прикажете?!
Томас де Паленсия развёл руками.
— Ничем не могу помочь. Бюджет! Но что вы переживаете? — прибавил он. — Комната, питание, медицина, спорт и компенсации — всё остаётся за вами. А потом, быть может, мы вас будем поднимать по инженерной линии. Там ставки уже повыше, младший инженер-программист — сразу сто семьдесят пять. Главное, работайте, и всё приложится.
— Деньги от работы вашей пока только убывают,— проворчал Клыч, убираясь вон из кабинета Томаса.
Как бы то ни было, но, проиграв в деньгах, Игнат Андреевич явно выигрывал в свободе своих манёвров. Теперь он вновь работал в административном корпусе, вновь мог в рабочее время свободно беседовать с «Лямбдой-300» и имел полное право часами бесцельно шарить по сети, нарываясь на скандалы с её пользователями; он позиционировал это занятие как «оттачивание логического мастерства спора». Помня о прошлой ошибке, Клыч не попытался сделаться для Лямбды величайшим авторитетом; вместо этого он обставлял свои суждения рамками цитат из уважаемых классиков, людей с именами. Часто цитаты эти были поддельными, и, когда честный Лямбда не мог обнаружить их в базах знаний, Клыч вдохновенно врал ему, рассказывая выдуманные истории происхождения каждой фразы, приведённой им в споре.
В конце ноября, после аванса, наметилось на горизонте страшное разорение: с Клыча коллеги захотели получить пять тысяч рублей на новогодние торжества. Как ни отнекивался Клыч, как ни ссылался на несуществующие семейные обстоятельства, стало ясно: платить придётся. Игнат Андреевич воспользовался тогда уже известным ему методом; он взял ссуду в кассе взаимопомощи, пять тысяч из неё отдал организаторам праздника, а ещё семьдесят три положил себе на счёт, рассчитывая снять в конце января текущие проценты и покрыть за их счёт пресловутые пять тысяч расходов. Это походило на языческий обет, подобный зарокам фельдкурата Каца[2] не пить больше спиртного, но в глубине души Клыч отчётливо понимал, что исполнять свои обеты и клятвы он уж точно никому и ничем не обязан.
Игнат Андреевич обдумывал уже следующую денежную комбинацию, когда вдруг в коридорах административного корпуса на него напал Рей.
— Ну что, закрепился в лаборантах?
— Нет, ещё испытывают. А что такое?
— Перед Новым Годом директор дал приказание навести порядок в кадрах. Он будет со всеми лично говорить. Хочет проверить сотрудников на лояльность.
— А что, к нему уже надо лично проявлять лояльность?
— Да не столько к нему… — Рей слегка замялся. — Понимаешь, директор считает, что мы здесь честно делаем только одно дело: энергетический источник из кью-пространства. А на самом деле, как ты наверняка заметил, мы очень много что исследуем. Причём это для проекта совершенно необходимо; вот не будем знать, как это работает в нашем случае — и амба нам всем! А директора такие вещи не волнуют совершенно, ему главное, чтобы всё было спокойно, чтобы он мог продолжать отчитываться чинушам из КАРИББАВЭЛ и класть себе в карман реальные миллиарды, не забывая делиться с серьёзными дядями.
— Миллиарды? — Эта цифра шокировала Игната Андреевича. — Бек-Таргиев у нас ворует миллиардами?!
— При чём тут Бек-Таргиев? — искренне удивился Рей. — Создатель наш вообще не в администрации, он главный инженер строительства, и всё. Ему платят такие же гроши, как нам всем, а гоняют в хвост и в гриву, даже секретаршу не дают. А директор у нас — о-о, это господин ответственный. Или госпожа. Тут никогда не понятно. Они меняются со второй космической скоростью: наворовал, сошёл с орбиты, и летишь по параболе прямо в Куршевель[3]. Мы сами ещё не знаем, кто у нас будет директором на момент инспекции, но,— прибавил Рей, накрыв узкой горячей ладонью руку Клыча,— зато известно точно, что какая-то сволочь капнула в профильные комитеты КАРИББАВЭЛ, что Бек-Таргиев и Торквемада пригрели тут большое количество политически неблагонадёжных элементов. Кстати, я тебе скажу ещё на ушко, что это полная правда,— прибавил Рей и негромко захохотал, прикрыв свои длинные глаза прищуренными веками.
— А учитывая, что ты у нас как раз такой элемент,— заметил Рей, отсмеявшись,— я бы тебе посоветовал сейчас быть очень тихим и не отсвечивать. Иначе можешь в два счёта вылететь с работы, да ещё и со скверными отметками в личном деле. Не надо так делать.
— Да я и не пытаюсь отсвечивать,— возразил Клыч. — Сижу себе, работаю.
— А кто из женского туалета бумагу всё время ворует? — гоготнул Рей. — Зачем она тебе в таком количестве? В мужском не хватало?
— А кто за мной подсматривает в женском туалете, что я там делаю? — парировал Клыч.
— А, собственно, что ты там вообще делаешь? У тебя в административном корпусе толчков двенадцать штук, приспичит — за неделю все не обгадишь, а ты к нам в женский шляешься. Освежитель воздуха стащил зачем-то. Уборщицы уже заколебались после тебя новые средства гигиены по толчкам разносить. Думаешь, приедет эта проверка, тут никто на тебя не капнет? Хорошо, у нас на складе товарищи проверенные, покроют тебя, а если в вычислительном отделе кого-нибудь твоё поведение достало? Ну, и начнётся волокита: предъявите диплом, предъявите сертификаты, покажите санитарную книжку там, или что нынче научным сотрудникам положено. Оно тебе надо?
Игнат Андреевич запаниковал.
— Что же мне делать-то теперь?
— Не мандражируй, прорвёмся! — Рей хлопнул его по плечу. — Мы с ребятами накатали на тебя уже такую характеристику, что там пальчики оближешь. Инициативный, способный, с товарищами по работе поддерживает ровные отношения, отличный спортсмен, беспощаден к врагам вселенной, и так далее. Торквемада уже подшил это к твоему личному делу. Да и Нкосинати за тебя заступается. Так что, главное, в скандал не влезь ни в какой, а там всё будет как надо. Никто же тебя особенно рассматривать не будет, ты тут не из главных, так что проскочишь. Ну, а бумагу воровать бросай. Смешно же! Куда ты её вообще деваешь, в таких объёмах?
— Я моделизмом заниматься пытался, из папье-маше,— рефлекторно соврал Клыч, как врал обычно «Лямбде-300».
— Врёшь,— ответил Рей равнодушно. — Некогда тебе танчики клеить, ты деньги любишь, у тебя на хобби ни времени, ни средств нет. Ну ладно, что я к тебе в душу без мыла полезу! Нужна тебе бумажка, так купи, а там — хоть задницу ей подтирай, мне какое дело! Но если директор по твоему поводу будет скандалить, то имей всё же в виду: что мы могли, то мы сделали, а ресурсы у нас не бесконечные.
— Мало же вы можете,— упрекнул Клыч.
— Ну, мы не готовились. Это же надо было догадаться, что какая-то гнида будет у нас где-то тут сидеть на всём готовеньком, жрать в три глотки и при этом упорно слать наверх доносы по разным комиссиям, мол, здесь что-то не то творится. Полгода проработали, и не было такого, а с осени вдруг — раз! — и понеслась моча по трубам. Как прыщ прорвало! Кому, скажи на милость, помешали наши сотрудники, раз их обвиняют теперь чуть ли не в том, что они инопланетяне какие-то?
— По-моему, здесь они явные инопланетяне,— заметил Игнат Андреевич. — В общем-то, любому ослу понятно, что открывать в стене двери в космос и хватать планеты бронзовыми щипцами нормальному землянину немного не под силу. Так что без инопланетян у нас тут точно не обходится.
— Ну, может и есть инопланетян полтора-два десятка,— равнодушно пожал плечами Рей,— но не весь же проект, в самом деле. Ты вот не инопланетянин. И Нкосинати тоже. И Торквемада — наш продукт, местный. Я вообще дважды землянин, это тоже уметь надо. А кто у нас из других миров, я и не припомню с ходу. Беллона Сейтер, кажется, не местная, но ты её не знаешь, она в Новосибирске на площадке «Щ» торчит безвылазно. И Ронго ещё не местный. Такой, знаешь, вождь краснорожих, из отдела промдизайна энергетических установок. Но ты с ним тоже вряд ли говорил, он по-русски двадцать пять слов знает.
— А «дважды землянин» — это как? — моргая глазами, спросил Клыч.
Рей рассмеялся.
— Так я второй раз живу,— ответил он. — В первый раз, прикинь, я был девчонкой. Меня звали Габриэла, а прозвища — «Огонёк» или «Джинджер». Тоже рыжий был, ну, или была, неважно. А родился я в тот раз в Эдинбурге. Представляешь прикол? — Рей продолжил тихо посмеиваться, но потом вдруг резко замолк. — И не повезло мне, знаешь ли, так, как мало кому не везёт, хоть про это и любят книги писать в наше время. Батя мой на меня залип, тискать начал. Ну, и дотискался однажды. Меня на аборт в пятнадцать лет, папашу в тюрьму, мать меня во всём обвинила. Я уехал в Лондон, поступил там в технологический колледж на полиграфиста, потом по техдизайну специализироваться начал. И тут — гром, молния, революция в родной Англии! Представляешь: Британская Народная Республика! — Рей опять заулыбался. — И смех, и грех, короче. А у меня вдруг открылась лейкемия. Ну, мне терять нечего; как услышал, что начали какие-то странные технологии появляться, пришёл туда и говорю: вот я вся такая-растакая, берите меня на опыты.
— Какие странные технологии?
— Да вот, вроде здешних. Автоматы контролировать, прямо целыми сферами. С пространством фокусы кое-какие. А главное, с материальными формами. Перебирали, понимаешь, реальность прямо на месте. Тут, конечно, революция случится, потому что на глазах способ производства меняется, а наши старые денежные мешки, которые давно уже с лондонскими пэрами перемешались до кровосмешения, всё считали по привычке, что весь мир им принадлежать должен. Ну, в принципе, старый порядок сам рухнул, как оно обычно и бывает, а вот новый строить — тут уже и пот, и кровь полились рекой. Да что я тебе объясняю! Ты вроде как сам революционер же.
— Да, я старый боец за дело революции,— с достоинством сказал Игнат Андреевич.
— Ну вот. В общем, начали мы всё заново строить, и тут у меня не задалось. Я-то умел тогда в одиночку хоть целый комбинат на автоматах поднять. Перестроили меня знатно, никакой лейкемии в помине нет, по утрам, бывало, всё могу, всё хочу, работа спорится — только в путь. И тут как раз мне берут и предъявляют: ты, мол, у нас не совсем человек теперь, вот твоё дело будет работать, а мы люди простые, у нас потребности понятные, человеческие. Мы пиво пить, а ты работать. Мы на реку Уэй, на пескаря рыбачить, благо что рыбалку обратно разрешили, а ты опять-таки работать. Мы женихаться-обжиматься, а ты, родная, попаши-ка ещё! И приставили ко мне контролёров, чтобы не халявил. Это их какая-то контора причём научила так со мной обращаться, Институт Исторических Технологий называется, если мне не изменяет память…
— Слышал про такую! — заметил Клыч, изумлённо приподняв брови кверху.
— Не врёшь? Откуда слышал? — изумился Рей.
— Наших товарищей они тут тоже окучивали.
— О! Надеюсь, их послали по адресу? Болтуны первостатейные, и пользы от них ноль!
— Ну почему же «болтуны»? — возразил Игнат Андреевич, с тоской вспомнив, что именно тётка-эмиссарша из этого Института в своё время объясняла ему, как правильно быть «бескомпромиссным ангелом революции, сотканным из света, крови и стали». — Иногда они всё правильно говорят.
— Говорят-то, может, и правильно, а на деле только народ развращают. — Рей махнул рукой. — Сбили они наших рабочих с панталыку, началось у нас обратно классовое разделение: вот, понимаешь, «настоящий человек», у него есть «потребности», даже «инстинкты» есть, понимаешь ли. А вот у нас «специалист», этому ничего не надо, кроме работы и самопожертвования во благо «настоящих». Ну, и среди «настоящих» тоже не всё однозначно, там у кого-то «животные первичные инстинкты», а у кого-то уже «инстинкты власти» намечаются. Ну, конечно, началась новая война, а с такими технологиями — сам понимаешь… — И Рей снова сделал рукой отрицающий жест. — Кончились у нас и Солнце, и Луна, да и самих всех чуть твари Извне не порвали. Хорошо, мы, «специалисты», всё-таки успели сплотиться, но Солнечную систему поубивали до полного «мяу».
— А что потом? — спросил заинтересованный Клыч.
— А что потом? Суп с котом. — Рей вздохнул. — Пришлось людям расселяться среди звёзд. Меня партийный комитет направил на одну такую колонию, помогать. Звезда там была хорошая, ну, или был, так по-русски не скажешь. Звали его Ирии, мировой мужик, и жена у него была отличная, здорово нам оба помогли обустроиться. Только у Ирии болячка была космическая, что-то вроде диабета, железа в ядре очень уж много откладывалось. В общем, построили мы там себе планету, зажили как-то по-человечески, от тварей внешних нам бывшая эскадра гранд-адмирала Симберга отбиться помогла, будь он здоров везде и всюду. Пожили-пожили, я производством занимаюсь, вдруг слышу: снова-здорово, опять я не человек и потребностей не имею, а так, вроде парового котла с манометром, пыхти себе да пыхти. А на поверхности планеты — рай земной, тётки туберозы выращивают, а мужики репу. Вискарь гонят! Золотой век, словом, а если что от машин понадобится, так вон, Джинджер сбегает, за ней не заржавеет. И не устаёт она никогда, и может что угодно. Я говорю: это что вы опять за паскудство развели, что на всю планету я чуть ли не одна-единственная на всех пашу, а вы опять по деляночкам разбежались? Снова лордов себе на шею хотите? А они мне: таковы инстинкты, такова человеческая природа, а ты паши, милочка, паши, мы же знаем, что ты с детства шлюха порочная, собственного отца совратившая, вот такие вы, городские, все и есть, и ваша задача — настоящих людей обихаживать. Как известно, нужды многих перевешивают нужды меньшинства[4]. Вот ты, специалистка Габриэла, у нас это меньшинство и есть.
— И как дальше было?
— Я по наивности своей судиться попробовал. Обратился к опыту революции, говорю: что, получается, здесь тоже повторим, что на Земле было? Так меня сами же потомки этих революционеров и осудили: не хочешь ты, говорят, Джинджер, по доброй воле пожертвовать себя на общественный алтарь, так мы тебя сами тогда пожертвуем. Тут, кстати, этот Институт тоже постарался: прислали на суд якобы наблюдателей, а получилось, что прокурора с его прокурорышами. В общем, осудили меня на каторгу за мятеж против судьбы. Так и сказали, представляешь: против судьбы! — Рей снова рассмеялся, но уже довольно горько. — На этом месте Ирии с женой сказали всем этим настоящим людям: раз вы такие настоящие, то убирайтесь отсюда, из моей системы, вон, я вашу планету шатать хотел с такими подходами, я вам больше тут светить не собираюсь. Они давай ему угрожать, но тут прилетели в очередной раз остатки эскадры Симберга, и очень злой командор Птах популярно объяснил совету колонии, что будет, если колонисты не упакуют чемоданы в двадцать четыре местных часа. А я взял и ушёл от этой компании в космос. Думал, найду себе планетку, перестрою её, сделаю что-нибудь… Ага, как же! Без общества как жить, анахоретом по галактикам скитаться? И взяла меня такая тоска: так, говорю, и так, уйду к тварям извне, они и то более человечными смотрятся, чем эти настоящие люди. Вот тут меня Создатель и нашёл. Хочешь, говорит, прожить ещё одну жизнь, с других сторон на людей посмотреть? А если не понравится, я, говорит, сам тебя за руку во внешнюю тьму выведу, значит, такова твоя природа — сделать мир на той стороне лучше и честнее, чем сейчас. Вот так я тут и родился,— прибавил Рей,— а ведь правда, в этой версии Земли всё как-то по-другому. Не успели ещё испакоститься, что ли? Или Институт этот людям ещё дерьма в уши не накидал? Тут у меня и друзья есть, и девочки бывают хорошие, и работа замечательная. Одна только проблема: недосмотрел случайно, взял и родился мужиком. Но мне норм, если что, я не особенно с этого страдаю.
К концу тирады Рея Клыч уже озирался вокруг диким взглядом, прикидывая для себя возможные маршруты бегства из этого бедлама.
—Так что,— закончил Рей,— я дважды землянин. А инопланетян, говорю тебе, здесь разве только несколько штук обретается. Не знаю, кстати, воплощались ли в проекте звёзды, но если и да, то не на наших площадках. У Бек-Таргиева любой проект — это здание со многими комнатами, все их, пожалуй, и за девять жизней не осмотришь. Вот какие тут дела творятся! Так что,— ободряюще закончил он,— ты не особенно мандражь перед проверкой-то! Здесь будут такие финтифлюхи, что тебя на этом фоне даже не заметят. Ну всё, бывай, я побежал на склад, там полтора миллиончика новых автоматов контроля на подходе. Пока!
Рей убежал вприпрыжку к себе через подвал, а Клыч остался стоять на месте, чувствуя, как внутри его переливаются уже целые океаны безмолвного, чёрного, ядовитого огня. Либо он, Игнат Андреевич Клыч, всё же стал невинной жертвой какой-то колоссальной и очень дорогостоящей мистификации, но тогда это никак не объясняло путешествия во времени и кое-какие другие чудеса. Либо же он, называвший себя «Змеем Горынычем», он, привыкший чувствовать себя всегда одновременно и центром Вселенной, и острым клинком, легко разрезающим эту Вселенную силой своего разума, и в самом деле — он по-прежнему никак не мог поверить в это! — в очередной раз столкнулся с могучей силой, превосходящей все рамки человеческого разумения. В своей слепой самонадеянности он бросил этой силе прямой вызов, и теперь он не сможет остановиться, пока не повергнет её, эту силу, во прах.
Или сам не будет раздавлен ею, что во много раз более вероятно.
[1] Мовил — одноколёсное самодвижущееся транспортное средство повышенной проходимости.
[2] Фельдкурат Отто Кац— персонаж романа Я. Гашека «Похождения бравого солдата Швейка», запойный пьяница, вечно не вылезавший из долгов.
[3] Куршевель — элитный горный курорт в Европе.
[4] Английская пословица.
6. Его мопед
Наступил судный день. В конце коридора на втором этаже административного здания, прямо напротив кабинета Бек-Таргиева, распахнулись резные врата из карельской берёзы, увенчанные гордой табличкой «Директор» в обрамлении пальмовых листьев и ветвей оливы. В десять часов утра, в понедельник, у парадного подъезда остановился низкий и тяжёлый бронированный автомобиль, эскортируемый тремя микроавтобусами и доброй дюжиной мотоциклистов. Коридоры здания наполнились недружелюбными людьми в странных униформах или же в одинаковых сшитых по фигуре синих пиджаках, которые их обладатели ухитрялись носить на манер военного кителя. Игнату Андреевичу нечего было делать в этом балагане. Поэтому он благоразумно скрылся у себя в рабочей комнате, и не столько видел, сколько чувствовал по колыханиям мировых стихий, как нечто фантастически важное и крупное проплыло по коридорам здания, подобно Юпитеру в окружении своих спутников, проплыло — и воссело в директорском кабинете, перераспределив разом орбиты всех иных сущностей вокруг своего колоссального центра масс.
В одиннадцать часов почва вздрогнула. Небо и реки, земля и деревья, снег и седой Урал — все стихии мира слышали в этот час, как вдохновенно орал на приехавшую фигуру Арслан Кайратович Бек-Таргиев. Его баритон с лёгкостью брал минимум три с половиной октавы, гремя и резонируя в лабиринтах административного корпуса, как заблудившаяся ударная волна. Чётко доносились слова: «трусливые недоноски, не способные брать на себя разумных задач… стыд и страх, окончательно позабытые во всех мировых столицах… подонок на подонке, своей рукой толкающие собственный разумный вид за грань энергетического голода… я научу вас на этот раз, как мыслить масштабно, ¡и ни вы, ни ваш попечительский совет от этого у меня теперь не отвертитесь!».
Но, видимо, вселенная устроена как-то слишком уж сложно, и есть в ней немало сил, неподвластных даже Творцу; бюрократия относилась именно к числу таких сил, и главный инженер проекта, исполнив на прощание сольную арию на известный мотив «¡Вы все мне, сволочи, срываете работу!», вылетел бородатой гневной кометой из директорского кабинета под мрачные своды мироздания. По его виду даже Клыч, считавший, что у всех людей во все времена лицо выражает лишь одинаковые их скучные пороки, догадался на сей раз, что Бек-Таргиев охвачен отчаянием и скорбью. Что-то пошло не так, что-то важное не смог отстоять главный строитель проекта КВИНТЕР от таинственного и всемогущего директора. Это поражение Бек-Таргиева, пожалуй, радовало Игната Андреевича самим своим фактом; но оно же заставляло его в тоскливой неопределённости ощущать приступы сосущей боли в самом чувствительном месте собственного организма — в бумажнике.
В тот же день главный инженер срочно вылетел на площадку «Ы», где тоже планировалась инспекция, а уже на следующее утро в административный корпус приехала высокая блондинистая дама в деловом костюме. Дама уверенно прошагала в здание и, не обращая никакого внимания на засуетившегося толстого охранника Виктора, заняла место в директорском кабинете. Перед собой она выставила магическую охранительную табличку на трёх языках, гласившую «Второй заместитель директора по вопросам административной и кадровой работы» и, очевидно, полностью снимавшую с приехавшей дамы всякую разумную ответственность за что бы то ни было.
И потянулись дни расправы.
К некоторому удовлетворению Клыча, из проекта внезапно вылетели Райнис и Лариса. Получив расчёт, они ушли в полуденную метель, держась за руки, и это отравило донельзя моральному Клычу часть радости от победы. Затем столь же внезапно была уволена и убралась туркменка-раздатчица, которую Игнат Андреевич не приветил ещё в прошлый свой заход в КВИНТЕР, а на этот раз просто не обратил на неё особого внимания. Убрался, ругаясь и топоча ножищами, добрый и грубый строитель Василий Монавардисадзе, или просто «Мадзе», как именовали его сокращённо иноязычные сотрудники. Скрылась в тумане, гордо неся на плечах прекрасную, украшенную толстыми пшеничными косами голову, белорусская проектировщица Лада Кремнёва, которая жила с Клычом на одном этаже в общежитии. Ушёл и сосед Клыча по вычислительному центру, для друзей звавшийся просто Хуан Аурелио Гарсия Куадерно; полное имя его занимало три строки убористого текста, и он, судя по его родословной, мог считаться родичем всех испанских грандов, начиная с королей Арагона. Офис пустел на глазах.
День ото дня Игнат Андреевич полнился всё более мрачных предчувствий. Но близились уже новогодние праздники, отдел за отделом теряли персонал, а Клыча всё не вызывали и не вызывали. У него появилась надежда, что он и в самом деле «проскочит» мимо всех проверок, но надеждам этим не суждено было сбыться. Спустя две недели, за несколько дней до католического сочельника, в офис директора вызвали и Клыча.
Женщина с табличкой «Второй заместитель», дожидаясь Игната Андреевича, тихо сидела в кабинете и бесшумно мешала ложкой чай в чашечке. Клыч вошёл, примостился на стуле; в отличие от Бек-Таргиева, дама в директорском кабинете, казалось, излучала в окружающее пространство концентрированную власть. Однако при виде Клыча она встала, и в глазах её мелькнуло нечто, похожее на глубокое понимание. Взгляд её словно ощупал Игната Андреевича сквозь одежду, вызвав у того глубокое телесное ощущение — не очень понятное ему, но до странности противоположное тому, которое вызывали взгляды и прикосновения Нкосинати Селе.
— Значит, Игнат Андреевич Клыч — это вы,— сказала она таким удивлённым тоном, будто не ожидала увидеть здесь старого знакомого.
Клыч поспешно кивнул.
— Мы изучили ваши сообщения о том, что здесь творится,— ободряюще произнесла дама с табличкой. — Я рада, что мы возобновляем наше сотрудничество. И нам сейчас как никогда сильно нужна ваша помощь.
Игнат Андреевич поднял на даму взгляд, полный сильнейшего удивления.
— Возобновляем? Мы сотрудничали раньше?
— А вы меня совсем не помните? — удивилась женщина в свою очередь.
Клыч её совсем не помнил, но, сопоставив в уме разные события своей биографии, пришёл к единственно верному выводу:
— Вы же из Института Исторических Технологий, верно?
Женщина посмотрела на него с большим непониманием, но ответила на удивление мягко:
— Скажем так: Институт Исторических Технологий — это тоже наш проект. Но можно считать, что я здесь и сейчас работаю по линии другой, союзной ему организации. По административной линии, а не по академической. Кстати, здесь и сейчас меня зовут Анна, Энни. Раньше меня, если помните, звали по-другому, а сейчас я сменила имя. Для вас этого достаточно, не будете же вы обращаться ко мне по фамилии, которую я ношу,— прибавила она, подавая Клычу прохладную, мягкую руку.
Игнат Андреевич осторожно пожал её, чувствуя, как мир вокруг него постепенно переворачивается в какую-то новую, неожиданную ранее позицию.
— Вы садитесь, садитесь,— прибавила Анна, точно продолжая изучать своего собеседника со всех сторон. — Я и в самом деле не ожидала, что вы тот самый Игнат Андреевич Клыч. Вы ведь автор разгромных статей о состоянии современного революционного движения, не так ли? Вы бичевали пороки, писали много об аморальности и о разложении тех останков былого движения, которые сейчас ещё дерзают поднимать флаги перемен. Более того, насколько я знаю, вы отважно участвовали в выявлении и подавлении провокаторов гражданской розни, заброшенных на юг, за разделительную линию в прошлом конфликте. Вроде бы вам удалось вывести на чистую воду целую ячейку подпольщиков?
Клыч привык смотреть на это дело с другой стороны, но на сей раз не осмелился возражать всемогущей Анне.
— А теперь, значит, вы решили взяться за дело по-крупному. Проникнуть в этот проект КВИНТЕР и расследовать, что творится здесь. Смело! Но как вам удалось попасть сюда? Я, признаться, полна любопытства.
— Меня позвал Томас де Паленсия,— ответил Игнат Андреевич. — Торквемада. Зная мою репутацию как революционера и честного человека, он хотел, чтобы я поработал тут и прояснил для проекта кое-какие кадровые вопросы. Ну вот, я и работаю.
Анна рассмеялась, запрокинув голову.
— Какая прелестная интерпретация! Вы меня совсем, совсем не разочаровываете… Игнат Андреевич! Ну, ладно, считайте, что вам удалось привлечь внимание к здешним кадрам! Двести с лишним сигналов о неправильном поведении сотрудников за пять недель, это серьёзный результат, после такого любая бюрократия начнёт шевелиться. Но ведь мы знаем вас, мы ещё и делаем поправку на вашу личность! Так что ваша борьба не осталась незамеченной. Судьба проекта теперь в надёжных руках!
— Чьих руках? — не понял Клыч.
— Наших,— решительно ответила ему Анна. — Вы ведь знаете, кто мы. Наблюдатели рока, стражи мироздания, охотники на самозваных властителей вселенной. Мы уже много столетий ведём человечество по предначертанному ему пути, не давая петлять и сворачивать. Меняются вселенные, герои, названия, но мы остаёмся неизменными, и мы оставляем прежней саму суть исторического процесса, саму его задачу. Однажды возникнув среди миров, человеческий разум должен, как колос, произрасти из семени, вызреть на пашне, дать свои зёрна изобретений и материальных благ, которыми мы можем пользоваться в своё удовольствие. А затем, разумеется, колос должен быть пожат; это объективный закон истории, который пытаются нарушить разные бек-таргиевы, а мы — стражи этого закона. И вы тоже, Игнат Андреевич,— добавила Анна, снова садясь в своё директорское кресло.
— Да, Бек-Таргиев тут такое вытворяет! — согласился Клыч, уже полностью ободрённый этим разговором. — Страшное вытворяет порой. Жуткое. На трезвую голову такое вообще не налезает. Вот что будет, например, если этими его бронзовыми щипцами кто-нибудь Землю решит ухватить? Катастрофа же будет, а?!
— Ни Землю, ни Солнце так пока что не ухватишь,— покачала головой Анна. — Они же на Мировом Дереве, там такое проделать Лёха не даст. Константы Сайлента, и так далее. Да и с этой стороны, с проектной, как я поняла, Каримов присматривает очень бдительно за подобными вещами. Как говорится у русских, не приведи господь кому-то постороннему сделать что-нибудь не то с их обожаемыми планетками…
— Да кто они такие? Может, хоть вы мне расскажете?! — Игнат Андреевич начал постепенно вновь обретать дар голоса.
— Люди. Людишки. Простые человечки, случайно дорвавшиеся до чуждого их природе могущества. — Анна в отвращении прикрыла веки, словно не желая рассматривать реальность перед собой. — Вообразили себя творцами миров. Богами. Претендуют на власть, которой никогда — слышите, никогда! — не должны обладать смертные, это сборище всех пороков мироздания! Да, впрочем, что я вам объясняю, вы же лучше меня знаете людей, вы жили в самой их гуще, и вы понимаете, что будет, если дать им развиваться до возможности вмешательства в законы природы в космических масштабах бытия!
— Но что мешало вам тогда прикрыть проект в самом зародыше?
— О! — воскликнула Анна. — Но вы же должны понимать! В эту работу вложены огромные силы людей. Творческая энергия, и так далее. В него вложились сразу несколько вариантов человечества, сразу несколько параллельно существующих ветвей развития Земли. И они вложили в проект самое лучшее, самое дорогое, можно сказать. Здесь есть уже очень много наработок, полезных в будущем для нас самих. Все эти кольца обратного времени, автоматика управления процессами развития, контроль пространства и так далее. Даже на самом базовом уровне, на том, который согласован с нынешними правительствами, этот проект полезен: кью-пространство, зародыш новой Вселенной, содержит потенциально бесконечное количество энергии, и мы, извлекая эту энергию для своих нужд, можем избавиться от необходимости получать её более разрушительными способами прямо в Солнечной Системе — например, можем перестать сталкивать друг с другом транснептуновые объекты. Нет, изобретения людей бывают нам очень полезны. В отличие от них самих, они способны либо работать, либо мешать нам. Третьего не дано.
— Но кто же вы сами? Я уже понял, что вы не люди. А кто?
— Странный вопрос. Вы ведь сами призывали нас не раз. А если даже вы затерялись на путях времени, то разве ваш куратор из Института Исторических Технологий не рассказывал вам о вашей миссии? — удивлённо переспросила Анна.
— Он говорил только, что такие, как я — это вестники грядущего мира, ангелы перемен, сотканные из света, стали и крови. Но я считал эти слова поэтическим преувеличением,— сконфуженно улыбнулся Клыч.
— В таком виде это, пожалуй, и есть поэтическое преувеличение, — ответила ему женщина с табличкой. — Но смысл относительно верен: мы не люди. Даже несмотря на то, что мы иногда рождаемся от людей и среди людей, людьми мы не становимся. Нас отличает способ мышления. Мы не создаём, а управляем созиданием. Мы не специалисты, мы менеджеры мироздания. Мы всегда думаем о больших вещах и большими масштабами. И наша конечная цель — власть, её сосредоточение в наших руках. Мы стремимся не познавать законы развития материи, а издавать новые законы — такие, какие более выгодны для нас и которые мы при необходимости можем обойти с лёгкостью.
— А разве не тем же занимается сейчас команда Бек-Таргиева? Что такое это их кью-пространство, как не попытка обойти законы сохранения материи в нашем собственном мире за счёт другого, ранее не существовавшего?
— Вопрос в целеполагании. — Анна покровительственно улыбнулась. — Бек-Таргиеву или кому-то из его помощников ничего не стоило бы — в моральном плане, естественно,— выстроить все звёзды в линию, чтобы поразвлечь ревущего сопляка или дать возможность грязноватой красотке Дженни из предместий какого-нибудь Шеппертона успеть на свидание к своему ненаглядному Вилли. Это полное смещение представлений, когда отдельный простой человек, со всеми его недостатками и пороками, ставится во главу угла при планировании мироздания. Антропный принцип, доведённый до абсурда! Та самая ересь человекобожия, о которой уже более сотни лет твердят даже сами человеческие философы! Ладно, я могу понять, когда эта ересь присутствует на страницах дидактических книжонок: нужно же на чём-то воспитывать альтруистов. Но проектировать целые миры, исходя из этой ереси — это же просто безумие.
Она вдруг выпрямилась, ухватила со стола бутылку с минеральной водой, держа её за горлышко, как гранату. В порыве чувств заметалась она по комнате; лицо её озарялось ежесекундно целым вихрем самых разнообразных страстей.
— Они говорят: человек — это и есть подлинный создатель всего, идея, порождённая материей и материю же порождающее. Пусть так! Пусть создают, реализуют, так сказать, своё прав на труд, трудиться мы им не запрещаем. Но что создано ими, то не должно им принадлежать! Высшие силы! Властители по праву! Есть те, кто рождён богами, для кого предыдущие поколения лишь ступеньки, поднимавшие их к небесам. Им — нам! — и должно принадлежать и то, что созидается, и те, кто созидает. Строители миров? Ха! Такие же грязные, невежественные, грубые чурки, как и строители, скажем, заборов! Люди, они и есть люди… — Анна остановилась перед Клычом, держа в руке бутылку, точно для замаха.
«Треснет ведь, как пить дать, треснет!» — с тоской подумал Игнат Андреевич.
— Люди,— сказала Анна уже намного тише,— всегда должны чувствовать на своей судьбе чужую для них, сильную руку. Люди должны понимать свой микроскопический масштаб перед лицом высших сил. В конце концов, люди должны страдать! Только страдание позволяет им преодолевать себя, подчинить высшим интересам свою низменную природу, и целиком посвятить себя созидательному труду во благо владетельных сил. Понять до конца, что собственная их жизнь перед лицом мироздания не значит ровным счётом ничего… Это примирит их с их жизнью, которая, в конечном итоге, всегда была и будет коротка, грязна и бессмысленна. А пока они не примирились, они — бунтующее стадо.
Анна налила себе и Клычу минеральной воды в высокие стаканы, с удовольствием отхлебнула глоток. Игнат Андреевич к воде не притронулся. Завороженный, он слушал изложение философского кредо Анны, такое близкое к тому, что он всю жизнь ощущал сам, и такое запретное для него практически в каждом слове — он и помыслить не мог себе, что когда-нибудь он стал бы разговаривать так откровенно о том, что его волнует и тревожит.
— Я тоже считаю,— сказал он,— что космическое могущество не по плечу современному человеку, человеку буржуазной формации. Он одержим мелочностью мыслей и порочностью страстей. Он не готов служить, он не готов жертвовать собой, более того — он не готов даже развивать свой мозг. Только в черки играть умеют, да таны-каны крутить!
— Помилуйте! — изумилась Анна. — Современный человек? Да когда же они были другими, люди-то? Положительно, Игнат Андреевич, вы не меняетесь и, видно, мало уже изменитесь; вы всегда были неисправимым идеалистом, и всегда будете им. Вы ведь на самом деле любите людей,— заметила она неожиданно, хитро прищурившись. — Сразу отмечаете их слабости, пороки, недостатки. Это будет нам полезно. Это ведь вы меня здесь ещё не встречали, а я уже знаю, на что вы способны, я вас уже видела и знала в других пространствах, в другие времена… Тогда вас, конечно, и звали по-другому, и со всем миром вы тоже были совершенно в других отношениях. Так случается в этом запутанном мироздании! Знаете, как вас там называют?
— «Змей Горыныч»,— ответил Клыч, в глубине души твёрдо уверенный, что у его знакомых для него есть и другие, более гнусные прозвища, на фоне которых даже «Душный чёрт» выглядел бы верхом благородного изящества.
Анна снова засмеялась.
— Ну, и так тоже. А вообще, вы в мироздании довольно значимая фигура, вашим нынешним коллегам-людям не чета.
— Так я что, тоже не человек? — удивился Клыч.
— Нет, конечно,— удивилась в ответ и Анна. — Я же вам про это уже битый час говорю. Вы умеете рождаться заново, и то, что вы родились человеком, ещё не формирует вас как сущность. Вас, по сути, выгнали из вашего существования. Вышибли. Заставили родиться заново — стать обычным человеком. А теперь они ищут, как вас приспособить к работе. Торквемада нашёл способ держать вас при себе на привязи, да ещё и в нищете, судя по тому, как вы пооборвались тут, в проекте. — Анна критическим взглядом окинула взятую из фонда социальной помощи одежду Игната Андреевича.
«Я мог бы править всем мирозданием,— мелькнуло в голове у Клыча,— а вместо этого я ворую туалетную бумагу по женским сортирам, только чтобы не умереть с голоду! Ну всё, теперь кто-то мне за это ответит по-настоящему…»
— Что же мне делать? — спросил он. — Я одинок, у меня нет союзников здесь, в проекте.
— Так ищите их за его пределами! — воскликнула женщина с табличкой. — Соберите свою армию! Восстаньте, как вы умеете это делать, и устройте хорошую бучу этому Бек-Таргиеву, его помощникам, а заодно мелочным людишкам, ради которых он старается! Мы вам поможем, у нас достаточно влияния и сил, чтобы ещё раз пойти на конфликт. Если вам нужны верные вам люди, то мы уволим отсюда лишних, а потом пришлём вам новых людей на место уволенных! Если вам нужны средства, мы отберём их в нужном количестве, даже если для этого нам придётся разорить и уморить голодом три-четыре страны третьего мира! Я могу развязать скандал, добиться того, что Бек-Таргиев и Торквемада ничего вам не смогут сделать, только скажите мне, что вы дадите им генеральное сражение здесь, на их территории! Но помните,— прибавила она,— нельзя просто уничтожать проект, как в прошлый раз. Хотя бы на уровне проекта КВИНТЕР эта идея должна жить, опыт с кью-пространством должен быть реализован. А вот власть над результатом этого опыта должны получить, конечно, не Бек-Таргиев с его компанией, а мы с вами… Игнат Андреевич! Это ведь целая новая вселенная. Будем властвовать над ней, и все её сокровища будут нашими. А если там возникнут новые разумные расы, то не всякие эти спецы, а мы с вами изначально будем их богами и повелителями,— тихо прибавила она.
По спине Клыча прошла дрожь, но это была не привычная уже дрожь страха; он почувствовал, как хребет его распрямляется, а гордо поднятая голова достаёт до небес.
— Я не могу позволить,— произнёс он, плотно закрыв глаза,— чтобы меня вот так обманывали. Чем вы докажете мне, что это не обман?
Анна вышла из-за своего стола, и, подойдя к Игнату Андреевичу, медленно опустилась перед ним на колени. Её руки обвили ноги Клыча, ладони поползли вверх, как две тугих лианы. Мгновение спустя Клыч почувствовал на своих щеках её руки, а ещё через секунду губ его коснулись дорогие ухоженные губы деловой женщины — тонкий, непередаваемый вкус иностранного деликатного парфюма, здоровой упругой кожи и женских слёз.
— Я вместе с вами,— сказала она,— а вы вместе с нами, и так до победного конца. И здесь, сейчас, и в этой новой вселенной. Я буду много думать о вас. И ещё вот что…
Она поднялась на ноги, пошарила в своей сумочке. В руке у неё оказалась толстая пачка иностранных купюр.
— Здесь примерно двенадцать миллионов на русские деньги,— произнесла она. — Это не мои, это для премирования отличившихся сотрудников проекта. Вот и будем считать, что вас премировали, а точнее, оказали гуманитарную помощь. Приоденьтесь как следует, вы должны уметь выглядеть представительно. Костюм, часы, презервативы и так далее. И обязательно подберите себе автомобиль поприличнее. Или даже авиетку. Словом, какой-нибудь деловой транспорт. Мужчина в вашем возрасте должен иметь солидную машину. А мы тем временем подберём вам новую должность: что-нибудь, не связанное с особой квалификацией и не слишком ответственное, но такое, что позволяло бы вам присутствовать на административных совещаниях проекта. Мы сумеем надавить на здешних бюрократов, уж будьте уверены. Ну, а вы займитесь делом, и поторопитесь: строительство идёт быстро, пуск проекта назначен на первое марта. К этому времени Бек-Таргиев и его компания должны знать своё место, а на всех ключевых местах в проекте уже должны быть исключительно ваши люди. И,— прибавила она,— я надеюсь, что потом мы встретимся снова и познакомимся на сей раз куда поближе, чем в наши предыдущие встречи…
Клыч вспыхнул алой краской, держа в руках смятую пачку купюр.
— Ну, удачи вам,— пожелала Анна. — Не благословляю, примета плохая. Но знаю, что в ближайшее время вы получите серьёзное повышение. А пока — идите, выберите себе новые наряды и хороший транспорт. Даже простому человеку в вашем новом статусе не следует ходить в такой рванине. Вы ведь её будто в церкви выклянчили, как погорелец! Идите же, и до встречи, мой Игнат Андреевич!
— До свидания,— вежливо сказал Клыч и вышел из кабинета.
В коридоре, у главной лестницы, его ждала Нкосинати Селе.
— Неужели вас уволят? — сочувственно спросила она. — Вот ведь жалость! Я только начала привыкать к вашему стилю работы, и тут такая история. Если нужно, давайте я напишу в дирекцию, может быть, вас всё-таки оставят? И кроме того, Торквемада за вас ещё тоже может заступиться…
Игнат Андреевич не выдержал — заорал на африканку матом. Потом, пытаясь успокоиться, пулей влетел в буфет, съел две дюжины блинов с икрой, чуть ли не впервые в жизни потребовал, чтобы ему налили водки. Алкогольных напитков в буфете не водилось. Накинув пальто, Клыч выбежал на улицу, помчался в поисках выпивки по городу, но вовремя вспомнил, что за алкоголь придётся платить, и довольно дорого, поэтому начал слегка остывать.
Итак, он не человек. Права была в этом вопросе его мать, глупая старая курица, когда ругала его «нелюдем окаянным». Впрочем, кому, как не ей, было лучше всех на свете знать об этом. Интересно, как это случилось? Передалось от отца, или произошло некое чудо? Ему, как современному образованному инженеру, привыкшему опираться в первую очередь на подтверждённые научные факты, теперь хотелось бы знать точно — какие волшебные или сверхъестественные обстоятельства предшествовали его рождению? Или сопровождали его?
Впрочем, это не так уж важно. Важно другое.
Он — не человек.
Он — воплощение иных, стократ более важных и сложных концепций мироздания.
Он уже рождался, являлся, приходил в этот мир раньше, и сама Анна знала его.
Он от природы существует для власти.
Он мог бы править миром.
Наставлять всех этих людей на верный путь. Карать. Миловать, если заслужат.
И теперь он всё это сделает! Будет делать!
Теперь у него есть настоящие, верные союзники. Его настоящие сородичи, эта Анна и её Институт Исторических Технологий.
А Бек-Таргиев, Торквемада и весь проект будут теперь валяться у него в ногах.
Нужно лишь пересмотреть немного свои планы и с умом взяться за работу.
И в самом деле, для начала сделать то, что рекомендовала ему сделать эта Анна.
Выглядеть нужно величественно и уверенно. Как она.
Клыч побрёл назад, в административный корпус, озираясь по сторонам. Деньги жгли ему карман; огромная сумма, да ещё и в твёрдой валюте, давала ему такое чувство обеспеченности, уверенности в завтрашнем дне, какого он не испытывал, пожалуй, со дня, когда смертельно заболела его мать. Он мог бы положить эти деньги на вклады под огромные проценты. Мог бы жить прямо с них припеваючи лет пятнадцать, тратя лишь самые скромные суммы. А мог бы, например, и в самом деле пойти и что-нибудь себе купить, хотя такая стратегия и представлялась Клычу верхом безумной расточительности. Ведь ему, по сути, не просто так дали денег. Ему компенсировали годы страданий и унижений, годы, проведённые в нищете и безвестности. Истратить эту компенсацию на сиюминутные прихоти? О, нет, он был не настолько развращён жизнью, чтобы тратить деньги на приобретение разной мишуры, призванной скрывать от глупого взора смертных всю безумную порочность и отвратительный размах животных пульсаций этой жизни!
И всё же, он боялся нарушить инструкции Анны, чётко давшей ему задание: приодеться и купить машину. Зачем ему машина? Он ведь никуда не ездит, кроме толкучки, а туда раз в неделю можно дойти и пешком — для здоровья это явно полезнее. Куда ещё? Он буквально живёт на работе, эти проклятые буржуи полностью лишили его личной жизни! Нет, он не может позволить себе такой бессмысленной расточительности. А тем более — тратиться на тряпки. Нет уж, увольте, с Игнатом Андреевичем Клычом такие номера не пройдут!
Остаток дня он просидел в своём кресле, в вычислительном центре, листая объявления в сетях о безвозмездной отдаче вещей в дар и о бесплатной гуманитарной помощи.
«Отдам костюм чёрный мужской, покупался прадеду для похорон. Не был в использовании. Причина — устаревший фасон, занимает место в гардеробе». Устаревший фасон Клыча бы устроил, он был теперь официально существом не от мира сего. Но чей-то таинственный прадед был ростом на двадцать сантиметров ниже Клыча, а объёмом — существенно шире, и, с учётом стоимости подгонки костюма в ателье, этот вариант Игнату Андреевичу никак не подходил.
«Отдам даром комплект деловой одежды: пиджак фиолетовый, сорочка бежевая, штаны белые глянец. Причина — несоответствие размеров». Это Клыча полностью устраивало, в том числе и по росту, но вот одна беда — костюм был женский. Такого Игнат Андреевич не мог себе позволить; он очень переживал за свою репутацию.
«Продам очень дёшево мопед подростковый электрический “Люцзяо-3”, колёса 9 дюймов, пробег всего 11 км, в подарок — отдам новый безразмерный комплект защитной экипировки на высокого взрослого мужчину. На мопеде и на экипировке имеется цветная деколь[1], “Змей Горыныч”. Причина продажи — семейная трагедия».
Игнат Андреевич перечитал это последнее объявление несколько раз кряду. И «Змей Горыныч», и семейная трагедия в качестве причины продажи ему очень понравились. Понравился ему и мопед. «А чем мне мопед не транспортное средство? — подумал вдруг Клыч про себя. — Езжу я один, живу один, грузы никакие мне перевозить не надо, так что мопед самый лучший транспорт для меня. Ездить я буду по тротуарам, осторожненько, так что не собьют, небось; будет мне ещё и безопасно. Заряжать можно прямо на работе, электричество у нас тут бесплатное, пусть буржуи платят. Испортится что, сгоняю к ребятам в инженерный отдел, туда мопед на руках занести можно, никаких автостанций не надо, исправят мне всё опять-таки бесплатно. Ну, и экипировка стильная со змей-горынычем, чем это вам не одежда для повседневного ношения?! А семейная трагедия добавит ко всему этому делу необходимый байронический флёр. Революционеру трагедия всегда к лицу!»
Не нравилось ему только одно: за мопед вместе с костюмом просили двадцать тысяч. И желающих приобрести его за такую сумму нашлось к тому моменту, как Клыч напоролся на это объявление, уже целых семь человек.
Но Клыч подумал и решился.
Он позвонил по номеру, указанному в объявлении, и, проклиная себя за то, что он делает, а владельцев мопеда — за жадность, произнёс в коммуникатор сдавленным голосом:
— Беру срочно за двадцать две тысячи. Доставка ваша.
— Понимаете, какая ситуация… — начал объяснять очень тихий женский голос на том конце связной дистанции, но Клыч перебил этот разговор решительным аргументом:
— Мне сложно понимать что бы то ни было. У меня мама умерла.
На том конце помолчали. Потом к разговору подключился печальный, суровый мужчина.
— Привезу через час,— произнёс он.
За этот час Клыч провернул великолепную комбинацию. Он занял у Рея тридцать тысяч до получки, чтобы не трогать свои счета, и вернул с них до копейки все те деньги, которые брал раньше из кассы взаимопомощи. Погасив таким образом долг, он тотчас же занял из кассы обратно: на мопед, плюс то, что возвратил туда только что, и ещё шестнадцать с половиной тысяч для круглого счёта, выставив в графе «Причина займа» вполне уважаемый пункт «Покупка личного автомототранспорта».
Когда через час на автостоянке перед забором бывшего машиностроительного завода седой и грузный мужчина, чем-то похожий на Бек-Таргиева, передал ему маленький и смешной мопед, сильно смахивавший своим видом на оленя дик-дика, Клыч выцыганил ещё шесть тысяч скидки. Затем, с тяжёлым сердцем переведя деньги на счёт седого мужика — пропьёт ведь, как пить дать пропьёт, знаем мы теперь этих пролетариев! — Игнат Андреевич с большим трудом оседлал своё новое приобретение, сделал пару кругов по стоянке и удовлетворённо пошёл назад, на работу.
Мопед ему очень понравился: он ездил и почти не шумел, а только жужжал, как жужжат в проекте кольцеобразные автоматы движения. Непонятным было лишь то, как на нём правильно размещаться; либо руки у Клыча оказывались зажаты между высоко поднятыми коленками, либо, наоборот, обхватывали сведённые коленки снаружи, вынуждая держать плечи расставленными, а локти — полусогнутыми. Зато экипировка, украшенная огромным зелёным драконом с чашей и короткой трёхзубой вилкой в передних лапищах, была просто первый сорт! До самого вечера Клыч гордо расхаживал в ней по вычислительному центру, а дома выставил в сетях два десятка фотографий, где он со своим новым мопедом и в роскошной защитной одежде красовался во всяческих мужественных позах на фоне забора, стены и автостоянки.
Это же фото он продемонстрировал с утра и трём искусственным интеллектам «Альте Блау». «Я и мой мопед,— написал он в пояснение. — Не правда ли, я начал сильно меняться в лучшую сторону?».
«Нет,— ответил ему координатор Альфа. — Вы, похоже, совсем долбанулись».
«Уровень порочности: 52% и возрастает. Ваша долбанутость: 75% и выше — полный долбак»,— подтвердил вычислитель Дельта.
А инженер Омега, по обыкновению своему, совершенно неоригинально резюмировал:
«Пшёл вон из проекта!»
[1] Деколь — здесь: декоративное изображение, нанесённое на предмет с помощью клейкой прочной плёнки.
Часть III. ДУШНЫЙ ЧЁРТ
По мере силы — мера изобилий; Обилье больше, где большой объём И нет частей, что б целому вредили. Наш свод, влекущий в вихре круговом Всё мирозданье, согласован дружно С превысшим в знанье и в любви кольцом. И ты увидишь — ибо мерить нужно Лишь силу, а не видимость того, Что пред тобою здесь стремится кружно…
Данте, «Комедия»
Из диахронного архива «Альте Блау»
Документ №5899407. Выписка из медицинского заключения
Пациент: Зуборезец-Пшихоцкий Михал Станислав (приписка от руки: «герба Крышпин»)
Дата осмотра (синхронно): 01 марта 20… г
Данные осмотра: сквозное проникающее ранение грудной клетки, нанесённое в сагиттальной плоскости снизу вверх тяжёлым, заострённым раскалённым орудием колющего и ударно-дробящего действия (вероятно: оружие, подобное мечу, но вместе с тем служившее тараном; предположительно: лазерный лом)
Предварительный диагноз: проникающее колото-рваное ранение сердечной сумки (перикарда) и сердечной мышцы, оскольчатый перелом рёбер с 5-й по 9-ю пару спереди и сзади, пневмоторакс и ранение левого лёгкого, перелом грудины с ожогом костного мозга, разрыв дуги аорты, массированные ожоговые повреждения раневого канала, грудной клетки, печени и диафрагмы вследствие обильного парообразования, выраженный торпидный болевой шок
Оценка состояния: состояние оценивается как средне-тяжёлое. Прямая угроза жизни пациента отсутствует. После противошоковой терапии и начальной регенерации пациент стабилен, идёт на поправку, но работоспособность временно понижена
Заключение: после оказания первичной медицинской помощи пациент передаётся под амбулаторно-поликлиническое наблюдение по месту проживания, рекомендован нестрогий постельный режим в течение 3-5 дней. Листок нетрудоспособности до 08.03, запрет командировок и физической активности до 15.03, с возможностью продления в случае недостаточно эффективного восстановления функций. В связи с травматическим характером повреждений, предполагающим наличие злого умысла, необходимо уведомить о полученной пациентом травме медицинские учреждения и правоохранительные органы страны местопребывания (Республика Казахстан)
Лечащий врач: Рафаэль Салерно
Запротоколировано автоматами контроля истины 1 марта 20… г (локально, синхронно)
Документ №5896708 (фрагмент). Отчёт координатора Альфа
…центральная башня всё же осталась в полной неприкосновенности. Должно быть, террористы не смогли договориться друг с другом о дальнейшем плане действий; одни из них рассчитывали полностью остановить проект, в то время как другие, очевидно, пытались использовать его в своих целях, возможно, для глубокого проникновения в новые миры. Участок поля вокруг центральной башни выглядит ужасно. Мятежные автоматы, не обладая вооружением, в качестве импровизированного оружия разобрали на куски целые участки Дегеленского мелкосопочника, в т. ч. некоторые из них — буквально с небольшую гору размером, и затем метали их в защитников башни. Кроме того, несколько техников, перешедших на сторону врага, сконструировали из подручных материалов нечто вроде лейнированных динамо-реактивных пушек, из которых на манер уэллсовских марсиан метали большие разрывчатые ракеты с липким, кислотным зажигательным веществом в ряды автоматов, защищавших эксперимент.
* * *
Товарищ Коноваленко, защищая мироздание от агентов Врага, в одиночку атаковал вражескую колонну автоматов истины(?) и, уничтожив подрывом ручной аннигиляционной гранаты чуть более девяти тысяч противников, решительно взял на штык всю группировку мятежников, оставшихся на левом фланге без руководства. В это же время его боевой соратник товарищ Каримов, удачно бросив подряд четыре бомбы, всё же оказался в плотном кольце врагов и был вынужден для спасения собственного участка фронта мироздания применить некоторые опасные приёмы боя, которые обычно принято приберегать для укрощения или унижения опасных существ Извне…
* * *
Несмотря на то, что опытная установка не пострадала, Казахстану и прилегающим районам российской Южной Сибири нанесён значительный ущерб. В атмосферу выброшено в виде пепла и пыли более семнадцати миллионов кубических километров грунта. Примерно семистам тысячам автоматов и небольшой группе мятежников во главе с Врагом, а также восьмидесяти шести гостиорам и девятнадцати трёхбунчужным Наблюдателям от Института Исторических Технологий удалось уйти от справедливого возмездия. В связи с вышеизложенными фактами, приглашённая в качестве эксперта А. С. Мэлос и звёздный вычислитель Дельта провели для меня краткую консультацию, согласившись с выводом о нежелательности продолжения нашего эксперимента в создавшихся условиях…
На этот документ наложена резолюция за подписью Творца:
Я немного пообедаю и подумаю, или просто будет наоборот.
К документу прикреплён чек:
Гетеро-кафе «Чего изволите?», г. Курчатов
Добро пожаловать!
Гостей: 1
Стол №: 24
Нисуаз — 1
Мержимек — 1
Бешбармак — 3
Якинику — 1
Пананги — 1
Чай солёный по-монгольски — 2,5 л
Общая сумма: 225093 тенге
Чаевые: 22008 тенге
Официант: Клим Р.
(На обратной стороне чека рукой Создателя нарисован унылый карикатурный чёрт в нелепом клетчатом пальто, с петушиным гребнем на шапке и с понуро обвисшими рогами).
1. Инспектор по ресурсам Игнат Клыч
Итак, по результатам разгромной инспекции в проекте КВИНТЕР Игнат Андреевич Клыч не только не потерял работу, но и нашёл себе союзников среди неведомых повелителей реальности — сотрудников Института Исторических Технологий. Теперь в голове у него всё встало на свои места. Это не страшные нелюди, управлявшие проектом, грозили поработить или просто смести Землю с карты Вселенной, управляя своим странным проектом. Наоборот: ничтожные и жалкие людишки, вместилище всех страстей и пороков, пытались протянуть с помощью КВИНТЕРа свои жалкие жадные ручонки к самой сути мироздания, а мудрые и справедливые наблюдатели, к числу которых от рождения принадлежал и Клыч, своим холодным и беспристрастным разумом ограждали неразумных обитателей Земли от всех этих опасных космических игрушек.
Теперь Игнату Андреевичу стали немного яснее все эти странные полунамёки Бек-Таргиева и Торквемады на встречи с ним в прошлом. Должно быть, он, как и подобает сущности космических масштабов, не раз умирал и возрождался на путях бытия, с каждым разом становясь всё совершеннее; видимо, эти его прошлые воплощения тоже попадались участникам проекта КВИНТЕР, способным, оказывается, нарезать возвратные круги по пространству-времени. Как знать, может быть, и Институт Исторических Технологий, и вообще все эти чудеса нечеловеческого разума — это его, Клыча, бывшие или будущие проекты? Не зря же загадочная Анна, явно не обделённая деньгами и влиянием, тем не менее отнеслась к нему как к равному, более того — как к существу высшего порядка!
Анну Клыч больше не видел, она закончила свою инспекцию и уехала восвояси, но в начале следующей недели Клыча вызвали к Бек-Таргиеву. Было двадцать четвёртое декабря, «день подарков» для христианских стран, живущих по григорианскому календарю, но в России эта дата праздничной не считалась, и проект работал в обычном режиме. Многие сотрудники-иностранцы, желавшие по традиции провести сочельник с семьёй, заранее взяли отпуска. Это учитывалось при планировании работ. Административный корпус опустел; многие уехали праздновать, другие были уволены. Среди непривычного малолюдья Игнат Андреевич отдыхал душой.
Бек-Таргиев принял его в своём кабинете. Дерево с планетами-шарами, украшенное ярко сияющей звёздочкой, было переставлено на окно, а на столе у главного инженера высилась тем временем самая обыкновенная живая ёлка в горшке. На ней тоже были шарики, и тоже самые обычные, из радужного стекла с перламутровыми святочными рисунками, а звёздочка на вершине — красная, пятиконечная, со светодиодом внутри. Напротив ёлочки стоял на другом конце стола портрет гладко выбритого мужчины средних лет, с русыми волосами, пронизанными седой прядью на чёлке. Мужчина выглядел парадно, так как одет был в старомодный, но элегантный смокинг с галстуком-бабочкой. В верхнем левом углу фотографии, прямо над ухом элегантного джентльмена, виднелась полустёртая карандашная надпись наискось — «ДЯТЕЛ, В НАТУРЕ».
— И не стыдно вам? — спросил вместо приветствия Клыч, вновь полностью обретший былую самоуверенность. — Ещё революционером назывались, деньги в кассу платили. Красная революционная звезда, нахлобученная на пошлейшей ёлочке с розовыми игрушками, со слащавыми пухлощёкими детишками на шариках? Я понимаю, конечно, что буржуазный быт разложил вас до последней степени, но хоть какую-то совесть надо иметь! Вы бы ещё на статую Дзержинского шары свои привесили!
— Понимаю ваше возмущение,— ответил Бек-Таргиев. — Но у меня тоже бывают сентиментальные чувства. Эти шарики — подарок одной моей мамы. Она всегда вешала их на ёлку в канун Nochebuena[1]. Я очень давно её не видел, хотя знаю, что у меня она, конечно же, жива, и с ней всё в порядке. И всё же, я скучаю по тем дням, когда распаковывал её подарки в сочельник. А ему,— инженер показал на портрет,— очень нравились новогодние ёлки как раз под красной звездой. Вот я и совмещаю, как умею.
— А кто это? — осведомился Игнат Андреевич, прищурив глаза и показывая на портрет.
— О,— оживился Бек-Таргиев,— это наш спаситель. Долгая история, на самом деле. Кстати, у него сегодня день рождения. Человек словно умел выбирать даты: когда родиться, когда умереть, когда вернуться в строй и снова взять винтовку…
— Не очень-то он похож на спасителя,— заметил Клыч. — У него лицо суперагента.
— Это потому, что для вас фигура спасителя библейская и мифическая, а для меня и многих других — совсем нет,— пояснил инженер, снова показывая на портрет. — Он учёный. Разумеется, он русский учёный — кроме французов, евреев и русских, похоже, ни одна культура этого исторического периода ещё не умеет мыслить глобальными категориями мироздания. Он пришёл, когда наша Земля начала умирать, пришёл и сказал: что с того, что кто-то может убить планету, убивать кто угодно может, а вот ¿можем ли мы её воскресить? А мы можем, мы — люди — точно можем всё, хоть бы нам и пришлось для этого стать бессмертными и всемогущими. Потому что кроме нас, людей, никого разумного больше нет, и ответственность за весь мир лежит на нас. Тогда многие хотели быть зверями, хотели спрятать своё человеческое под шкурой инстинктов, хотели стыдливо прикрыться хвостиком биологической натуры. А он сказал: ¡люди, не пытайтесь быть зверями, но будьте превыше богов, ведь и сами боги сотворены вами! И, знаете, ему как-то поверили. Он сделал людей бессмертными. Вернее, он сделал так, что рок биологической жизни перестал властвовать людьми. И ему тогда поверили, знаете ли. Он спас всю цивилизацию от экзистенциального кризиса. Ну, а потом, естественно, случилась очередная революция — страшная, долгая и кровавая, как все революции, потому что из скорлупы старого мира никогда не вылупляется сразу сияющий мудрый феникс — новорождённое общественное существо долго ещё выглядит как мокрый цыплёнок в остатках помёта и присохшего белка. Вот так вот нас и спасли, Игнат Андреевич,— прибавил он. — Причём самое интересное, что и методы его, и построения оказались ошибочными на практике. Верна была лишь сама идея, и когда это все поняли, несмотря на ошибки и на сопротивление старого мира — тогда, в этот час, ¡наше земное человечество стало сверхцивилизацией!
— А стоило ли стараться ради столь несовершенного вида, только называющего себя разумным? — презрительно хмыкнул Клыч.
— Стоило. Во-первых, других разумных видов в нашей вселенной к настоящему моменту обнаружено не так уж много, а во-вторых, Игнат Андреевич, если вы вдруг не заметили, это ещё и наш с вами вид. Ради самих себя нам стоило постараться, ¿не так ли?
«Ну уж нет,— подумал про себя Клыч,— назад в эту клоаку вы меня не затащите!»
— Не уверен,— вслух сказал он, глядя в упор на инженера,— что стоило бы продлевать жизнь шлюхам, скупердяям, развратникам, обжорам и тунеядцам. А большинство людей, к сожалению, именно такие, и никакими другими вы их в жизни не сделаете, хоть завалите их бесплатной энергией и закормите чёрной икрой. Люди — грязь, медузы. Вот когда вы поживёте с моё и в моих условиях, а не будете за народный счёт объедаться по ресторанам и витать в эмпиреях, тогда быстро узнаете, что такое на самом деле ваш человек! Вы хоть понимаете, что тащите на уровень космического могущества самую отборную дрянь, какая только существует во всём мироздании? А этот,— он ткнул пальцем в портрет на столе,— вот правильно на нём кто-то написал: дятел он. Кто ему дал право? Кто его просил? Сверхцивилизация, тоже мне!
— Вы совершенно правы, разумеется, мы сверхцивилизация,— мягким голосом ответил ему Бек-Таргиев. — Мы не спрашиваем ни у кого разрешения, какими нам стать. Вместо этого мы сами диктуем окружающей материи, какие формы ей надлежит принимать, опираясь при этом на известные нам объективные законы исторической диалектики. Мы — высшая власть.
— Сверхцивилизация! — Клыч фыркнул от возмущения. — Власть! Люди выбрасывают на улицу бездомных кошек. Покупают себе драгоценности, напяливают дорогие шмотки вместо того, чтобы делиться едой с бездомными. Голосуют за придурков, смотрят телешоу, где голые бабы кривляются перед камерами, хвастаются друг перед другом покупками и пойманной рыбой. Валяются в чужих постелях. Это вы — сверхцивилизация? Это — ваша власть? Это вы претендуете на космическое могущество?
Бек-Таргиев погладил ёлочный шарик, отчего тот нежно запел переливчатым звоном.
— А вы обратили внимание, Игнат Андреевич,— сказал он без малейшего намёка на вопрос,— что у нас, у людей, в последнее время появился запрос на сохранение редких экосистем и видов животных. Что даже в западных странах всё больше людей задумывается о социализме как об альтернативе текущему, дошедшему до крайней несправедливости общественному мироустройству. Что многие люди готовы ехать волонтёрами для того, чтобы очищать и украшать места, ещё недавно бывшие помойками и свалками токсичных отходов. Что в мире снова растёт интерес к науке, к реальным открытиям, а не всяким там проклятьям фараонов и теории тонкого эфира. Что современный художник-любитель более подкован в технике живописи, чем признанные мастера Возрождения, а современный, например, инженер вполне может предпринять гаражный проект, сравнимый по сложности с легендарными конструкциями девятнадцатого века. Люди улучшаются, становятся сложнее и выше, дети превосходят родителей. Это естественный закон мироздания.
— Ха! Улучшаются! Вы не хуже меня понимаете, что это всё делается прежде всего ради выгоды! Ради успеха! Показать свою крутость, завоевать симпатию, выдать всему миру: вот, смотрите, вот я какой!
— ¿А почему, интересно, вы считаете, что выгода — это так уж плохо? — спросил инженер, переставая трогать и тереть разнесчастный шарик. — ¿Кто научил вас, что действовать нужно против выгоды? Просто выгода бывает разная: бывает маленькая, личная, а бывает такая, что её хватает на миллионы; бывает верная, долгоиграющая, а бывает такая, что сейчас вроде бы выгодно, а потом плачешь и вовек не расплатишься.
— У вас, буржуев, кроме личной и сиюминутной, никакой другой выгоды не бывает,— наставительно сказал Клыч. — Вот вы родились в благополучной семье, с золотой клизмой в попе, окончили какой-то менеджерский факультет, сидите теперь и руководите. Я ведь не спрашиваю даже, где и у кого вы украли все эти инопланетные технологии, но ваше вот это вот барство, снобизм этот ваш, это ведь всё ваше личное! Вы как будто не понимаете, где вы родились, где живёте, вы не знаете на самом деле, чего вы хотите, кому вы служите… Вы не знаете людей, и не хотите знать! А знали бы, так заорали бы от ужаса! Вы ведь, наверное, уже в пятом-шестом поколении главный инженер, при Советах таких нацменов, как ваши папа с мамой, очень любили во главе разных трестов ставить, а за народом вы только из витринных окон смотрите! А?
— Я по здешнему своему происхождению агроном, сын агронома,— тихо ответил Бек-Таргиев на эту бессвязную тираду. — Мама моя здешняя приёмная, Гильраин, в войну потеряла всю семью — бандиты вырезали. Подобрали её ингуши-переселенцы, Бек-Таргиевы, они ей и имя дали казахское, «девочка-дождь», она тогда, говорят, плакала всё время. А меня уже она подобрала, потому что долг человеческий платежом красен. И растил меня её приёмный отец, а мой дед, таким образом, дважды приёмный. Едой с друзьями делиться учил, одним одеялом на троих в степи укрываться. А ещё учил, как верить людям, не теряя достоинства и не давая себя обмануть. Я ему до сих пор благодарен за эти уроки.
— Ну, верьте, верьте,— покровительственно сказал Игнат Андреевич. — Ещё поплачьте сейчас, какое у вас было детство, трудное и голодное. Вы меня этим очень разжалобите.
— ¿Зачем мне это? — искренне удивился Бек-Таргиев. — Это ведь я однажды буду судить вас, а не вы — меня. Причём это случится довольно скоро. Поэтому давить на вашу жалость я не вижу для себя совершенно никакого смысла.
— С чего это вы взяли, что будете меня судить?! — вспыхнул Клыч.
— Да потому, что Вселенная наша полностью принадлежит нам, людям, а вы, Игнат Андреевич, судя по всему, из людей-то выписываетесь окончательно. Так что вам не положено ни спасение, ни власть, и даже дружеской поддержки, которую вам сейчас оказывают и которую вы так мало цените — даже её вы вскоре тоже лишитесь, если не возьмётесь за ум как следует. Однажды я вам скажу, что мы не можем и не будем вас больше бесплатно содержать…
«Ты уже разок это сделал,— подумал, кипя от негодования, Клыч про себя. — Только ты этого не помнишь, придурок бородатый, а я, старый и опытный путешественник во времени, хорошо запомнил, на какое предательство способен ты и твои дружки-революционеры!»
— Не судите, да не судимы будете,— ляпнул Клыч вслух, чтобы хоть немного скрыть своё праведное возмущение.
— К вам этот принцип не относится: вы ведь постоянно только и делаете, что судите других. Радуйтесь хотя бы тому, что к вам эта библейская цитата не будет применена в полной мере: вас будут судить судом человеческим, более милосердным и, как следствие, менее объективным, чем это требовалось бы по совокупности других обстоятельств.
— Знаю я это ваше милосердие,— буркнул себе под нос Игнат Андреевич.
— Конечно, знаете,— кивнул Бек-Таргиев. — Вас вытащили из беды, простили вам крупные неприятности, в которые вы сознательно втравили ваших товарищей, взяли вас на денежную и непыльную работу, неоднократно помогали вам устроиться, в том числе и деньгами. Но благодарности так и не обрели.
— Мерзавцам и тунеядцам незачем ждать от меня благодарности,— ответил Клыч,— а подачек я не принимаю. Я живу своим трудом, а не пасусь на чужих пажитях, как некоторые мамкины горе-революционеры! И потом,— прибавил он,— не забывайте разницу в нашем положении. Вы специалисты, а я прирождённый менеджер, организатор и учитель.
Арслан Кайратович сокрушённо покачал головой.
— Плохо дело,— заметил он. — Ну, ладно. Раз до сих пор из вас не сумели выбить дурь ни Рей, ни доктор Селе, то, возможно, с этим лучше справится товарищ Врезозубец.
— Зуборезец,— поправил Клыч. — «Врезозубец» — это по-польски «астронотус». А нашего инженера по материальной части зовут Михал…
— Зуборезец, да,— согласился Бек-Таргиев. — Естественно, Михал Зуборезец. Дирекция, сообразно вашему образованию и заслугам, настаивает на том, чтобы я перевёл вас на работу инспектором по материальной части. Будете дальше работать над проектом в сотрудничестве с Михалом и с Василием Монавардисадзе. И со звёздным инженером Омегой, разумеется,— прибавил он.
— Так вашего Мандарисадзе уволили же! — воскликнул Клыч. — Вышвырнули же его!
— Во-первых, не надо коверкать его фамилию. Лучше уж просто называйте его «Мадзе». Его так все называют, кто выговорить не может, это проще получается, ну, и он не обижается, как следствие. А во-вторых, ¿с чего это вы решили, что его кто-то выгонял? Василий Серапионович один из лучших строителей-барионщиков, которых я знаю, его профессиональная компетентность не вызывает сомнений, и мы, по результатам последней директорской инспекции, вообще собираемся рекомендовать присвоить ему звание доктора технических наук honoris causa[2], без защиты диссертации.
— Мда, ну и компания подбирается. — Клыч пригладил усики. — Два усатых психа и я. И чем я там тогда буду заниматься?
— Пока не до конца понятно. Мы вам определим точный круг обязанностей. Но должность эта менеджерская,— прибавил Бек-Таргиев,— каких-то знаний и наличия специальности не требует. Будете что-нибудь проверять, актировать, подписывать; так, глядишь, жизнь и пройдёт. Может быть, вам даже достанутся какие-нибудь подчинённые, хотя лично я постараюсь этого не допускать.
— Почему это?
— Из трёх ваших подчинённых два уволятся в первую неделю, а третий зависнет, как сломанный компьютер, потому что не будет знать, что он может делать работу хоть как-то немного правильно; вот до такой степени вы его раскритикуете. Тогда работа будет сорвана, а люди потеряны. Зачем же нам весь этот огород заранее городить?!
«А ты всё это откуда знаешь, козёл?!» — в ярости выкрикнул про себя Игнат Андреевич, вспомнив свой прошлый короткий опыт работы в отделе учебной видеографии.
— Ничего подобного,— сказал он вслух. — Я — отличный руководитель.
— Вы уже много наруководили деятельностью подпольной ячейки сопротивления во время черноказачьего восстания, — заметил инженер. — Но не будем спорить, вам ещё никто никого под начало не дал. Меня, признаться, больше заботит, от каких таких щедрот вами решила заниматься дирекция? В проект вас пригласил Томас, но дирекция к тому моменту была ещё какая-то другая. Новый директор два месяца как у власти, а эту вашу Анну Генрик, или как её там, которая приезжала сюда инспектировать, саму приняли на работу буквально только что, недели три назад. И вдруг вы у неё в таком фаворе!
— Я — мужчина видный! — ляпнул Клыч.
Бек-Таргиев рассмеялся:
— Ну, вы у нас такой борец против буржуазных отношений и семейных привилегий,— произнёс он,— что я и предположить не посмею, будто вы проложили себе дорогу к повышению через постель второго заместителя директора. Уж скорее,— прибавил инженер жёстким голосом,— в дирекции были удивлены вашей продуктивностью по части доносов. ¡Больше двух сотен жалоб за полтора месяца! Если что, самая гнусная часть этих кляуз была спущена мне на проверку, но кое-что скопилось и наверху. Неудивительно, что там, видя ваш контролёрский зуд, просто мечтают применить ваши способности ко всеобщей пользе.
— Вы не должны так со мной разговаривать! — Игнат Андреевич наконец-то обозлился на инженера вслух.
— ¿А что я такого говорю? — удивился Бек-Таргиев. — Я вроде бы говорю всё по делу. Или вы считаете, что я должен испытывать к вам особое почтение, например, к вашей нечеловеческой сущности? Может, ¿мне следует проявлять скромность? Рассказывать, что нам, простым людям, положено только молча работать всю жизнь, с судьбой не спорить и начальство не ругать? Я вас к себе вызвал, чтобы поговорить о вашей новой работе, я вам говорю о повышении, о перспективах, ¿а вы ещё и недовольны? Может, ¿вам надо ещё гарем с одалисками в кабинет заказать? Или могу просто в бубен бить в честь ваших достижений, за мной станется.
— Не надо в бубен,— поспешно сказал Клыч.
— Ну вот и отлично,— согласился инженер. — Займёте теперь менеджерскую должность, оклад будет двести с лишним, кабинет будет собственный, с отдельным унитазом. Чем вам заняться, я ещё подумаю, поломаю голову после праздников. Но работа будет непыльная, да. Пылить в проекте вам, по всем результатам прошлой вашей деятельности, строго запрещено. И, разумеется, вам следует начинать готовить документы для нового трудоустройства. В марте мы рассчитываем закончить строительство КВИНТЕРа, провести пробную развёртку кью-пространства и передать эксплуатационный пакет заказчику. После чего, разумеется, наш проект будет расформирован, и вам придётся искать себе новую точку приложения трудовых усилий. И на сей раз вам даже Торквемада не поможет; он в вас разочаровался, как и в самой доктрине коллективного трудового перевоспитания клопов вонючих. Пожалуй, это всё, что я вам могу пока что сказать. Я рассчитывал на более долгий и предметный разговор, только людям не о чем говорить с нелюдью. Хорошего вам Нового Года, Игнат Андреевич!
Клыч навис над Бек-Таргиевым, сжимая кулаки от злобы.
— Я, значит, не заслуживаю разговора с людьми,— тяжело дыша, сказал он. — Я, значит, нелюдь. Хорошо, я нелюдь. Но вы-то кто-такой, Арслан Бек-Таргиев? Вы-то по какому праву так разговариваете со мной? Третируете меня, оскорбляете, а кто дал вам на это право?! Подумаешь, элита общества какая: агроном, сын агронома! Вы хоть отдаёте себе отчёт, что перед вами стоит сила, космическая в своём могуществе и слепая в своём гневе?!
— Я знаю это,— неожиданно тихо, даже как-то покорно, ответил Клычу инженер.
— Знаете? Откуда?!
Весь гнев Игната Андреевича как рукой сняло, его с ног до головы охватила пронзительная дрожь любопытства.
— От Томаса, например. Он ведь знал, кого приглашать на работу. А отчасти — от ваших бывших товарищей по организации. Они вас в общем-то знали со многих разных сторон.¿Знаете, кстати, как они вас называют?
— Знаю. «Змей Горыныч»!
— Не только. Но и это вам тоже хорошо подходит. Змей вы изрядный, я согласен.
— Ну, вот видите! — примирительно сказал Игнат Андреевич. — У меня тоже есть своё могущество, и мужское достоинство у меня тоже есть. А вы меня грязью поливаете. Это не по-товарищески. Я же вам ничего, в сущности, плохого о вас не говорю. Но проект ваш, все вот эти ваши вот метания вокруг человечества, это всё ни к чему. Поверьте уж старому, мудрому, опытному змею. Я научу вас, как правильно относиться к людям. Я вас перевоспитаю, сделаю из вас человека новой формации, настоящего работягу и…
— ¡Никогда! — в порыве внезапного гнева вскричал Бек-Таргиев, упруго вскочив на ноги и оказавшись с Клычом прямо лицом к лицу. — ¡Никогда, слышите, никогда не бывать этому, никогда, пока стоит мироздание! И убирайтесь прочь, слышите, прочь отсюда! Вон!
Игнат Андреевич всегда считал себя не робкого десятка, но перед этой страшной вспышкой гнева струхнул не на шутку. Главный инженер слыл суровым мужиком, а попытка прямо сейчас дать ему в глаз,— Клыч считал себя достаточно суровым воином, чтобы угостить Бек-Таргиева хорошим апперкотом и самому остаться безнаказанным,— чревата была увольнением и скандалом. С Игната Андреевича вполне хватило прошлого штрафа за Лёлика, который он уплатил из кассы взаимопомощи, но который по-прежнему жёг его во сне, как клеймо позора и утраты. Поэтому Клыч предпочёл не обострять отношения; он ограничился тем, что лишний раз назвал про себя инженера тупым идиотом, потерявшим всякие связи с реальностью, если тот посмел так оскорбиться из-за невиннейшей шутки.
— Да ладно, ладно, я просто пошутил,— забормотал он, отступая на шаг от края стола.
Инженер тяжело опустился в своё мягкое кресло.
— Уходите, Клыч,— сказал он. — Жаль, не вышло у нас разговора. Не в коня корм.
Клыч, уже берясь за ручку двери, обернулся и пустил в обмякшего Бек-Таргиева парфянскую стрелу:
— Жаль,— ехидным тоном согласился он. — Будь вы настоящим революционером, знали бы, какого невысокого мнения был о своих товарищах Владимир Ильич Ленин. А уж он-то знал людей. И Мао Цзе-Дун тоже людей знал. И Робеспьер…
— Да, они знали людей,— подтвердил Бек-Таргиев. — И я их знал. Это вы их не знаете. Закройте, Игнат Андреевич, двери поплотнее, желательно — _с обратной стороны_.
Клыч закрыл двери кабинета, простоял ещё несколько минут, надеясь почему-то, что Бек-Таргиев там, с той стороны, поймёт сейчас, что он натворил, достанет откуда-нибудь пистолет и застрелится. Но прошло несколько минут, выстрела не последовало, и разочарованный Клыч побрёл по коридору административного здания, испытывая почему-то самые нехорошие предчувствия.
У главной лестницы ему встретился Рей. Рей занимался интересным делом. Прямо на ладони у Рея горел язык синеватого гудящего пламени, ни дать ни взять — бунзеновская горелка[3], и Рей гонял этот огненный язык взглядом по всей ладони, с пальца на палец, заставляя его по временам извиваться и сворачиваться, как маленькую живую саламандру.
— Видал? — гордо спросил Рей. — Две тысячи двести градусов!
— Убери,— равнодушно посоветовал Клыч. — Спалишь что-нибудь ещё.
Рей послушно сжал кулак, погасив гудящее пламя.
— Ты что такой злой? Создатель тебе что, пистонов отсыпал?
— Да прямо! — воспрянул духом Игнат Андреевич. — На повышение отправляет. Думаю теперь, как я на новом месте с работой справлюсь. Третий раз одно и то же — беги, Клыч, спасай проект, включайся.
— Справишься! — Рей ободряюще хлопнул Клыча по спине горячей рукой. — Куда тебе деться? Ты вообще мужик жилистый, что угодно потянешь. Ещё бы крысой не был, цены бы тебе не было!
— С чего это я вдруг крыса?! — окрысился на Рея Клыч.
— А кто? Думаешь, не знаю, кто на Синцова донос накатал? А про меня какую простыню ты отправил? Там и аморалка, и воровство, и презервативы я тебе в туалете прокалываю. Кстати, о туалетах,— Рей доверительно взял Игната Андреевича за руку. — Не ходи ты сегодня за бумагой к девкам на третий этаж в сортир, прошу тебя как нормального, а то ведь сраму же потом не оберёшься! Ты у них там бумагу из пакета воруешь, который уборщица теперь задвигать стала за ширмочку такую, там, где трубы водопроводные у них. Ну, сам знаешь, что я тебе объясняю?
— Так,— Клыч кивул. — Есть там такая.
— Ну вот, они тебе сегодня в этот пакет договорились за день тампонов использованных напихать. Там у них и менстряки, и ещё всякое такое, что говорить-то стыдно,— Рей понизил голос. — И ещё гуаши добавить хотят. Московской, фабрики детского творчества «Клякса-плакса». — На этом месте его передёрнуло от брезгливости. — В общем, не совался бы ты туда, а то проблем больше будет, чем выгоды.
— Вот же заразы! — воскликнул Клыч, преисполнившийся самого искреннего негодования против такой подлой проделки. — Это кто же такую гадость удумал?!
— Да Джумагуль, девчонка из Туркмении, которая у нас на раздаче в столовке работает. Про которую ты в санинспекцию написал, что она не моется никогда в жизни, рук не моет и одежду не меняет. А она чистенькая такая, аккуратная, её можно в операционную без дополнительной обработки запускать — просто помешана на чистоте, и тут такое! Она, видимо, изрядный зуб на тебя имеет, её тогда санитарная комиссия загоняла до икоты, а тут ещё ты каждый раз в туалет прёшься, когда у неё смена кончается, и ни бумаги, ни мыла после тебя не найти. Вот она и организовала женский состав. Там вообще страшная месть, прямо граф Монте-Кристо! — Рей округлил глаза, показывая степень грядущего ужаса.
Клыч тоже выпучил глаза, но от распиравшего его гнева.
— Вот же сволочи! Ну, я им сейчас покажу!
— Может, сегодня лучше просто к ним в женский сортир не переться?
— Ну уж нет! Эта ослятина сушёная, Джумагуль, если уж воображает, что может у нас в России меня, казака… Погоди,— Игнат Андреевич осёкся. — А почему она здесь? Её же уволили на инспекции!
— Ты что, совсем рехнулся? Кто же Джумагуль уволит? Лучшая сотрудница в нашей столовой, все её любят, красавица такая. И добрая. Если не злить, конечно,— прибавил Рей.
— Да я же своими глазами видел, как её выбросили нафиг из проекта!
— А, ты про это. — Рей пренебрежительно отмахнулся. — Забудь! Там нашли кучу каких-то формальных нарушений, поувольняли едва не половину сотрудников, а работать-то как? Ну вот, наша супер-математическая Нкосинати нашла отличное решение. Они там что-то крутанули с автоматами времени, Бек-Таргиев пожертвовал для такой цели поганой аммиачной планеткой в занептуновом пространстве — и человек сто вернулись обратно в проект, как ни бывало! Нет нарушений, нет доносов, нет увольнения! И проект работает, и люди на месте. Ну, заново прожить почти полгода тоже, конечно, уметь надо, но никого, насколько я знаю, так и не пришлось упрашивать. Все вернулись! Вот какая твоя бывшая начальница умная девочка! — похвалил Нкосинати рыжий кладовщик.
«Ах ты, ну и сука же ты чернозадая! — Ярость, кипевшая в груди у Клыча едва не заставила его сердце разорваться и остановиться. — Украла, значит, мою идею! И ей же, против моих же замыслов! Ну, я тебе…»
— Эй, эй! С тобой всё в порядке? — Рей, серьёзно забеспокоившись, принялся приводить Клыча в чувство, поить его водой из автомата и с помощью подоспевшего Коноваленко тащить пребывавшего в полузабытьи Игната Андреевича в кабинет доктора Селе.
Когда Клыч вынырнул из своих горячечных видений, в кабинете пахло камфорой, а над Игнатом Андреевичем низко склонился добрый доктор Рафаэль Салерно, который ещё в прошлый заход Клыча в проект уверенно диагностировал ему начинающееся ожирение.
— Вы на кого-то разозлились,— сказал мудрый врач. — Вам так злиться не надо, батенька. Сердечко-то у вас здоровое, а вот на голову вы слабоваты, как бы удар не случился. Берегите лучше себя. Идите сейчас домой, я вам выпишу листок нетрудоспособности до самого Нового Года, а там, как говорят у нас в Италии, «Новый Год — новый человек».
— Да у вас в Италии просто заняться больше нечем, кроме как новых людей плодить,— отмахнулся Игнат Андреевич. — Нищета макаронная! Не зря вы сами-то сюда, в Россию, припёрлись, на нормальные харчи. Ну ничего, скоро вам всем вместо харчей одни харчки достанутся! У-у…
Но больничный Клыч всё-таки взял.
Из здания административного корпуса Игнат Андреевич вылетел шипящим метеором. Лариса и Райнис, крепко державшиеся за руки у крыльца, задумчиво посмотрели ему вслед.
[1] Nochebuena — сочельник (исп.).
[2] Honoris causa — «в ознаменование заслуг» (лат.). Термин используется при присвоении учёной степени за научную деятельность без необходимости защищать диссертацию.
[3] Горелка Бунзена — лабораторное устройство для получения высокотемпературного пламени.
2. Новый Год — новый Клыч
Наступили новогодние праздники. Тридцатого декабря в столовой и актовом зале административного корпуса намечались торжества, организованные администрацией проекта КВИНТЕР и самими сотрудниками. Клыч был против этих торжеств, так как не без оснований подозревал, что этот праздник ввергнет его в расходы. Но он хорошо помнил, что отдал на организацию праздника целых пять тысяч из кассы взаимопомощи. Кроме того, столовая с тридцатого по второе число включительно всё равно не работала, и поэтому Игнату Андреевичу нужно было любой ценой пополнить запас бесплатной еды. Поэтому он постирал свои мотоциклетные доспехи, подстригся перед зеркалом и пошёл на праздник.
Часть, проходившую в актовом зале, он специально пропустил. Зная по опыту, как проходят подобные мероприятия, Клыч мог быть вполне уверен, что не услышит там ничего, кроме похвальбы для администрации, бездарных комплиментов в адрес трёх-четырёх отличившихся сотрудников и тому подобной буржуазной пошлости. Поэтому он выждал, когда народ потянется в столовку, и тут уже на законных основаниях влился в толпу. Хотел было сесть за любимой деревянной перегородкой, в конце зала, но оказалось, что перегородка демонтирована, а участок зала за ней превращён в хорошо оборудованную сцену с кучей звуковой и осветительной аппаратуры. «Ещё и петь, что ли, собираются? — неприязненно подумал Клыч. — Народу есть нечего, в стране только что война кончилась, люди по помойкам побираются, а эти устроились тут, как в кафешантане!»
С этими мрачными мыслями он, не дожидаясь начала торжественного ужина, навалил себе в суповую тарелку салата из ближайшей салатницы и принялся сосредоточенно жевать.
Рядом с Клычом опустилась на стул разряженная в тирский пурпур Нкосинати Селе. Фиолетовое платье открывало и подчёркивало все её женские формы, и Клыч, против всякой своей воли, снова почувствовал, как при взгляде на Нкосинати его тело прихватывает неведомая дрожь. С другой стороны от Игната Андреевича распорядитель праздника усадил ещё одну девицу, ту самую длинную и сухую Аллу, которая ловко шерудила огненным бичом в космических безднах в приёмной у Бек-Таргиева. Алла заботливо осведомилась у Клыча о его самочувствии, ловко налила ему минеральной воды в бокал, почтительно выслушала его лекцию о вреде минералки и о камнях в почках, подложила салатику — но пялиться Клыч всё равно продолжал исключительно на голые круглые коленки африканки. Его обуревали сложные мысли; он хорошо помнил, что Нкосинати Селе предала его, обратив его идею во зло и вернув уволенных сотрудников проекта с помощью обратного хода времени. Он также хорошо понимал, чего на самом деле здесь, в цивилизованной стране, стоит эта дрессированная обезьянка с докторской степенью. Но не думать о Нкосинати как о женщине Клыч тоже не мог; поэтому он прилагал все усилия, чтобы думать о ней плохо.
Наконец, все гости расселись, заиграла музыка, которую, к удивлению Клыча, на реальных живых инструментах исполняли разнообразные автоматы, так хорошо знакомые Игнату Андреевичу по складскому хозяйству Рея. Жутковатые монстрики из металла, камня и огня исполнили на виолах, трубах и арфах «Принцев Вселенной» из репертуара группы «Квин», тему «Эти странные, странные создания» из старинного сериала «Доктор Кто», арию Надира «В сиянье ночи лунной» из «Ловцов жемчуга» Бизе и ещё несколько менее известных мелодий, а при появлении в зале Бек-Таргиева и Томаса де Паленсия хоры автоматов заиграли почему-то кабалетту из «Навуходоносора»[1], и тотчас не менее трети зала, возглавляемые усатым Михалом Зуборезцем, принялись им громко подпевать. Клыч нашёл это действо проявлением верноподданнических чувств и крайнего дурновкусия.
Наконец, огромные ходики с кукушкой, специально для этой цели установленные при входе в столовую, громко и хрипло пробили девять часов вечера, и зал умолк. Огни люстр пригасли, автоматы оставили свои инструменты, люди перестали разговаривать и шуметь. В столовой воцарилась такая тишина, что всем до единого было слышно, как ест Клыч.
Инженер Арслан Бек-Таргиев поднялся со своего места, находившегося, как отметил про себя Игнат Андреевич, отнюдь не во главе стола. Бек-Таргиев был в костюме, коротко подстриженный, борода его, в обычное время торчавшая во все стороны космами, сейчас была аккуратно причёсана и сведена к приятным глазу геометрическим формам. В этом облике главный инженер проекта КВИНТЕР более всего походил на крылатого льва с ассирийских барельефов, напялившего зачем-то поверх широченной львиной груди нелепый двубортный пиджак.
— !Друзья и коллеги,— провозгласил Бек-Таргиев,— звёздные инженеры, странники мироздания, первопроходцы Вселенной, создатели новых миров! Сегодня мы провожаем уходящий год, год, за который многим из нас довелось встретиться друг с другом, найти самих себя и прожить очень много времени, целую человеческую жизнь, а подчас и не одну. Скоро начнётся новый год — год нашей победы, триумфа нашего разума, год, в который изменится жизнь каждого из нас, !изменится сам способ существования человечества!
Бек-Таргиев сделал короткую паузу.
— Быть может,— звучно продолжил он,— никто из нас не ожидал в начале своего пути, что нам предстоит сделать и с чем встретиться. Не мог этого ждать и я. Я рад, что лучше узнал каждого из вас, и я рад, что ни разу не ошибся в своих высоких оценках. Я знаю, что и вы, почти все вы, очень высокого мнения о нашем проекте и друг о друге, и это мнение заслужено всеми нами. Будем же и дальше держаться вместе, останемся верными товарищами, добрыми друзьями, любящими друг друга и умеющими мечтать. Старый год научил нас этому, ¡спасибо ему! Проводим же его, как один из лучших годов нашей жизни, и как последний год старой, уходящей в прошлое эпохи…
Зал загудел аплодисментами, взорвался нестройным гулом голосов, провозглашавших хвалу уходящему году. Клыч, мысленно подсчитавший свои денежные и личные потери за прошедшие пятнадцать месяцев, к этой хвале присоединяться отнюдь не был готов. Он даже хотел выкрикнуть на весь зал, что Бек-Таргиев не знает и знать не может, скольким людям этот год стоил горя, здоровья и жизни, что хороших лет не бывает и не будет, пока людишки вроде бек-таргиевых и их клевретов мнят себя вершителями вселенских судеб. Но в тот самый момент, когда он уже привстал и открыл рот, ловкая Алла поднесла прямо к его носу соблазнительно пахнущий бутерброд с копчёным салом, и Клыч, внезапно ощутивший донельзя родной и знакомый запах маминых яств, потерял на мгновение всякую волю.
Инженер поднял бокал, хоры автоматов заиграли почему-то «Боевой гимн Республики»[2], который многие из присутствующих при этом пели, но тихонько, каждый на свои слова, хотя и на единый общий лад. Зазвенели бокалы, в которых налиты были соки и минеральная вода — сказывался правительственный запрет на алкогольные напитки, эта верная предтеча скорых кризисов и бунтов. Со всех концов зала слышались поздравления. Клыч жевал, с горечью в душе думая о никчёмности и пошлости собравшихся здесь человечков.
Наконец, музыка отзвучала, бокалы были опустошены, и люди, рассевшись за столами, принялись угощаться. Игнат Андреевич тоже уткнулся в свою тарелку, заботливо наполненную до краёв Аллой, а когда поднял глаза вновь, чтобы увидеть и осудить кого-нибудь из коллег — обомлел.
За краем сцены, позади автоматов и штативов с осветителями, раздалось во всю бесконечную, неохватную ширь огромное космическое пространство, полное сверкающих звёзд и неведомых далёких туманностей. Этот блистающий мир пронизывало на переднем плане огромное, дымчато-сверкающее образование в виде гигантской геликоиды, упругой пружиной подпирающей своды бытия; подлинное Древо Миров, дающее начало всей материи мироздания, преображающее мёртвую косность мировой плоти в насыщенное жизнью движение. Земля, подхваченная этим Древом, сама служила его основанием и прочным фундаментом, и сама же, давая жизнь ветвям-спиралям мироздания, расцветала мириадами плодов на этих ветвях, щедро орошая Вселенную светом этой жизни. Открывавшаяся взорам картина не несла в себе ничего мистического, непонятного; сопричастность этой могучей жизни кипела в крови каждого человека Земли, и всякий, кто видел её, понимал тотчас же без объяснений или откровений, с чем, с какими процессами он имеет дело. Клыч тоже понял это, и буря чувств захлестнула его; этот поток увлекал, манил, и вместе с тем был он настолько чудовищно, смертельно опасен, что Игнат Андреевич без колебаний сдавил бы ему глотку, срезал бы это дерево у самого основания; вот только знать бы, как это сделать!
На остальных присутствующих величественный вид этой колоссальной космической суперструктуры тоже, пожалуй, производил самое глубокое впечатление. Пожилой бухгалтер, показывая в космос за сценой, бурно заговорил что-то по-португальски; несколько людей, сидевших вокруг, кивали и внимали ему. Какой-то парень в горчично-жёлтом свитере, сидевший подле Нкосинати с другой стороны от Клыча, заметил, что недооценил, пожалуй, все масштабы проекта КВИНТЕР. Ему горячо возразил другой парень, тоже в свитере, только в небесно-голубом, и спустя минуту по левую руку от Клыча закипела целая тусовка из парней в горчичных и голубых свитерах, горячо доказывавших друг-другу что-то техническое. Клыч мельком обратил внимание на одинаковые значки, приколотые на груди у всех парней, и догадался, что это, скорее всего, наёмный строительный отряд. Ещё один субъект, в деловом костюме-тройке и с красным носом, вполголоса выразил сомнение, что всё происходящее является законным на территории Российской Федерации. Игнат Андреевич взял это сомнение себе на заметку, но тут, к своему ужасу, заметил Райниса и Ларису, пробравшихся прямо на сцену, чтобы осмотреть космическую реальность в упор. Эта парочка так ничему и не научилась; теперь они не просто откровенно держались за руки, но и соприкасались плечами, так что любому было видно, что это устраивает их обоих. Игнат Андреевич зажмурился, чувствуя, как его трясёт от гнева. Но в этот момент распорядитель объявил, что наступило время дарить подарки.
Первый подарок неожиданно пошла дарить Алла. Она развязала перед Бек-Таргиевым огромный мешок и вывалила из него на стол перед главным инженером тридцативосьмитомную бумажную «Антологию советской фантастики».
— Это вам, Арслан Кайратович, от нас всех, от сотрудников,— сказала Алла, быстро и аккуратно раскладывая книги в две равные стопки, корешками к Бек-Таргиеву. — Здесь почти всё известное, кроме Стругацких и Кира Булычёва, там при переиздании возникли проблемы с авторскими правами. Коллекционное издание, с иллюстрациями из оригиналов. Мы уверены, что вам должно понравиться.
— ¡Спасибо большое, коллеги! — искренне поблагодарил инженер, обхвативший доставшееся ему сокровище обеими руками. — ¡Вы ещё даже не представляете себе, как вы меня выручили!
Собравшиеся захлопали в ладоши. Из разных концов зала понеслись поздравления:
— Ура, Арслан Кайратович!
— Виват, командор Лазарус!
— Салют, месье лё профессо́р!
— Мравал жамиер[3], Арсен, мравал, мравал жамиер!
— Честь и хвала вам, Александр Дмитриевич!
— Докса[4], Эли, докса!
— Славен будь, Светомир Лесс!
— Победы тебе, Создатель!
Эти крики окончательно убедили Клыча, что Бек-Таргиеву есть что скрывать от окружающего мира, коль скоро даже сотрудникам своего собственного учреждения он известен был под многими именами. Здесь, конечно, у Клыча не хватило бы ни сил, ни возможностей, чтобы провести самостоятельное расследование. Поэтому Игнат Андреевич решил, что при первой возможности он свяжется с Анной и с Институтом Исторических Технологий, чтобы будущее следствие по делу о столь важной фигуре оказалось изначально в надёжных нечеловеческих руках. По всей видимости, преступления и проступки Бек-Таргиева и в самом деле носили как минимум межпланетный характер.
Пока инженер прятал подарки обратно в мешок, другие люди со смехом и прибаутками дарили ему что-то ещё. Бек-Таргиев тоже не оставался в долгу; некоторые из его подарков, правда, были странными, но, по-видимому, очень важными для их получателей. Подарки тем временем дарили и другим; Нкосинати получила от Томаса де Паленсия грубое ожерелье из искусственных рубинов и поддельного золота, как на глаз определил Клыч, а тем временем Алле высокий худой мужик, ростом повыше Лоранса и Михала Зуборезца, поднёс непонятную штуковину в виде параболического зеркала из камня, под которым торчала опаснейшего вида трёхгранная иголка. Не обошли подарками и самого Игната Андреевича. Правда, часть этих подарков смотрелась дёшево, и Клыч имел основание подозревать в них оскорбительные намёки. Так, девушки из расчётной группы подарили ему сразу шесть полных новеньких упаковок туалетной бумаги, по двенадцать штук в каждой, а Торквемада — выписал премию за помощь в работе с кадрами, но фантастически маленькую, всего тридцать рублей, в цену одного флакона краденого мыла. Зато премию эту он выдал наличными, рублёвыми новенькими монетками, а наличные деньги в наше сложное время Игнат Андреевич умел ценить.
Но были и другие подарки, хорошие и полезные. Рей подарил Клычу новый длинный пуховик, как раз по его размеру, «чтобы ничего зимой не отмерзало в северном климате» — добавил он. Какая-то девчонка из отдела программирования, чьё имя Клыч не давал себе специального труда запомнить, связала ему тёплые шерстяные носки, такие пушистые, что Игнат Андреевич серьёзно задумался — продать их на барахолке, или всё-таки носить самому? Бек-Таргиев неожиданно подарил Клычу потёртый и выцветший от времени цитатник Мао Цзе-Дуна, ту самую «красную книжечку», украшенную по шмуцтитулу автографом самого великого председателя. Разумеется, инженер соврал, что автограф самый настоящий, и Клыч принялся смеяться над его наивной доверчивостью, рассказывая, что в Циньдао есть целые уезды, в которых трудолюбивые китайцы штампуют миллионами такие вот красные книжечки. Бек-Таргиев, тяжело вздохнув, растворился в толпе, а Клыч припрятал подделку подальше, надеясь как-нибудь поразить ею легковерных слушателей; больно уж хорошо и убедительно книжка была сделана.
Но больше всех поразила Клыча черномазая мымра Нкосинати Селе. Она подарила Игнату Андреевичу новенький ноутбук, переносную рабочую станцию стоимостью примерно в миллион, в специальном чехле и со всеми положенными аксессуарами, включая мощную систему спутниковой связи, дополнительную батарею и накладной глазной аугмент. При этом она страшно смущалась и краснела, и Клыч, впервые с тех пор, как умерла его мама, не нашёл оскорбительных слов, чтобы ответить на подарок. Заплетающимся языком он сухо поблагодарил коллегу, отчего Нкосинати разгорелась ещё пуще, точно молодая звезда. Сумку с драгоценным подарком Клыч примотал цепью к лежащему под столом мопеду, запер на колёсный замок, чтобы не украли прямо за ужином, и принялся втрое быстрее поглощать еду и напитки, лихорадочно раздумывая над вопросом, что же ему теперь продать — носки, ноутбук или то и другое в комплекте, или же всё оставить себе и пользоваться?
Но вот все вновь расселись за столами, в руках гостей оказались хрустальные бокалы, и рекой полился в эти бокалы неведомый напиток зеленовато-золотистого цвета, дрожжами и спиртом отнюдь не пахнущий, но имевший вместо этого странный аромат вечного лета. Часы пробили полночь, встал вновь с бокалом в руке Бек-Таргиев и произнёс:
— ¡Товарищи! Ровно сутки остались отмерены старому году, последнему году старого мира. За эти сутки мы уже успеем сделать немногое, чтобы добавить к тому, что уже было сделано. Но если кто-то что-то не успел, то обращайтесь ко мне в течение всего завтрашнего, а точнее, уже наступившего дня. ¡Время — есть!
— И пить,— громко добавил Клыч, но на него никто не обратил внимания.
— Давайте же решим все накопившиеся у нас вопросы, и в следующий год войдём свободными от них. Если я могу на эти вопросы ответить, то я готов это сделать. Если не могу ответить я, значит, ответ знает кто-то другой. А если особенных вопросов нет, тогда я хотел бы просто…
— Есть вопрос! — крикнул с места один из работников склада, подчинённый Рея. — Вопрос к Торквемаде. На кой дьявол вы, Томас, опять притащили к нам в проект этого душного чёрта, Игната Клыча?!
Клыч внутренне зашёлся бурей гнева и позора. Лицо его побагровело, и он стал медленно подниматься из-за стола, чтобы дать наглецу достойный отпор. Такого иудства со стороны коллеги Клыч и ожидать не мог. Тем более что этому коллеге здесь, вооще говоря, было никак не место; по сигналу Игната Андреевича вездесущая Анна вышвырнула его вон, и если бы не магические фокусы со временем, провёрнутые сучкой Нкосинати, этого типа бы здесь и ноги больше не было! В отличие от него, от Игната Андреевича Клыча…
Томас де Паленсия-и-Вальядолид поднялся на ноги, пригладил редкую свою шевелюру.
— Я пригласил его в проект,— ответил он тихо, но очень отчётливо, так что у Клыча мурашки побежали по коже,— потому что каждый должен иметь свой шанс на прощение. Вообще каждый, слышите? Даже если до последнего момента всем кажется, что он-то у точно этого шанса не заслуживает.
— Даже такой, как он? — выкрикнули с места. Игнат Андреевич сделал на этом основании внезапный вывод, что некоторые сотрудники, должно быть, по-прежнему его недостаточно уважают.
Торквемада печально улыбнулся.
— Более того,— ответил он. — Даже такой, как я. Ведь, при всей своей нынешней непривлекательности, Игнат Андреевич Клыч не нанёс человечеству и стотысячной доли того вреда, который нанёс ему в своё время один только я, будучи великим инквизитором испанской короны.
— Вы делали дело, пусть и неправедное,— возразил Томасу тот, который первым задал вопрос. — Вы отстаивали те общественные интересы, которые считали справедливыми. А что делает этот Клыч? Бумагу по туалетам ворует?!
— Подумайте сами,— ответил Томас де Паленсия, улыбнувшись в ответ одними кончиками рта,— что было бы безопаснее для человечества: если бы враг рода человеческого воровал бумагу, или если бы он отправлял на костёр людей, не сумевших смириться с его величием?! Запасы бумаги у нас ещё есть, а вот людей запасных не бывает. Наш проект каждому даёт место, сообразное его величине. Клыч получил своё; неужели вас это не устраивает? Или вы хотели бы дать ему развернуться?!
В столовой захихикали, и Клыч, разглядывая людей налитыми кровью глазами, разглядел среди смеющихся своего давнего врага — красавицу-туркменку Джумагуль. «Смотри-ка, и эта дрянь тоже над казаком потешается,— сокрушённо вздохнул про себя Игнат Андреевич. — Ну ничего, скоро придёт мой черёд!»
Он вспомнил коленопреклонённую Анну, вспомнил ненавязчивый вкус её губ — вкус женских слёз, приправленный дорогой косметикой. «Вы все и движения моего мизинца не стоите! И на коленях я вам перед собой стоять не дам, не заслужили! Колени — это для таких, как Анна, для высших существ из высочайших слоёв мироздания! А вы… Вы будете лежать ничком, лежать передо мной, пока пои слуги-автоматы сдирают с вас ваши штаны, и я раскалённой железякой из арсеналов усатого болвана Врезозубца делаю с вашим естеством то, что мне следовало бы сделать уже давным-давно…»
Картины недалёкого будущего — того самого будущего, которое Бек-Таргиев так неосмотрительно сулил своим клевретам,— на миг полностью завладели воображением Игната Андреевича. Нет, это будущее будет совсем не таким величественным, как пообещал инженер, и уж точно совсем не таким безоблачным. Стоит ему, Клычу, явить своё подлинное могущество, и вот… мир преображается его, Клыча, нечеловеческой волей. Вот Райнис и Лариса, ослеплённые и оскоплённые, валятся в громадную яму пространства и времени, раскрытую для них по его, Клыча, приказу — валятся, чтобы всегда, вечно видеть друг друга, но никогда не иметь больше возможности хоть кончиком пальца коснуться возлюбленного тела. Вот орёт и корчится от муки Рей, распятый и колесованный в своей противоестественной природе между крутящимися обручами глазастых автоматов движения. Вот Нкосинати Селе, обнажённая и исхлёстанная огненным бичом Аллы, так что искры остывают ещё в обугленных рубцах глубоких ожогов, пляшет на раскалённых гвоздях дикий африканский танец, подобно Саломее, поднося Клычу в приступе боли и любовного экстаза отрубленную бородатую башку Арслана Бек-Таргиева…
Когда Игнат Андреевич вынырнул из этих видений, про него уже все забыли, обсуждали уже совсем другое. Говорил высокий молодой человек, памятный Клычу по самому первому его визиту в КВИНТЕР — тот, которого инженер отправлял в Орехово-Зуево, категорически запрещая при этом делать ошибки в названии уважаемого русского города.
— Я тогда только одного не понимаю, Арслан,— говорил он,— зачем такой бешеный перерасход средств? Ну ладно, оптронные блоки мы заказали русские, потому что логистика. Хотя всем нам ясно, что качество могло хромать. Но зачем нам были нужны киевские стабилизаторы, оптика из Колумбии, штативы, прости господи, из Эпира, когда можно было напилить их тут же на ближайшей пилораме? Что хорошего вы слышали про колумбийскую оптику? Про эквадорские реактивы, австралийский прокат, североамериканскую, простите за выражение, лабораторную резину?! Мы могли бы сэкономить невероятные средства — до четверти от общей стоимости, если бы локализовали производство. Плюс, много что пришлось везти из недружественных стран, например,— он посмотрел в бумажку, которую вынул из кармана,— например, вот: трёхгранную ниобиевую проволоку, которой сейчас нигде днём с огнём не найти. А что вы с ней потом делали, мне интересно знать? На кипятильник намотали? Или списали под это дело какой-нибудь старый интегратор? Знаю я вас и ваши шуточки! Вы — первейший из хитрецов!
— Ничего вы не знаете, Демьян Артёмович,— поморщился Бек-Таргиев. — Если бы знали, то знали бы, что трёхгранная ниобиевая проволока — это не просто ресурс. ¡Это символ!
— Символ чего, позвольте полюбопытствовать?
— Символ всемогущества снабженческого аппарата,— отмахнулся инженер. — И, кстати, не удивлюсь, если окажется, что искомую проволоку вы нашли на складе аптекоуправления. Это случается иногда. — Бек-Таргиев любовно огладил свой мешок с подарками, точно собирался сесть на него, как британский премьер на мешок с шерстью. — А если серьёзно,— прибавил он, — то я и в самом деле хочу, чтобы в нашем опыте участвовало всё, абсолютно всё человечество. Прямо или косвенно. Только этот факт не позволит в итоге кому-нибудь уйти от ответственности и заявить, что уж он-то никак не причастен ко всему этому делу, а на самом деле мирно просидел всю дорогу на собственной дачке, лелея грядку отборных кабачков.
— Всё равно отвертятся! — крикнул кто-то. — Скажут, что ничего не знали!
— ¿А что, простите, им помешало знать? — повернулся на голос Бек-Таргиев. — Мы даже из наших собственных научных и инженерных планов большого секрета не делаем. Скрываем только технологии, только ноу-хау, и те — только из специального списка, ¡навязанного нам правительствами КАРИББАВЭЛ! А если кто-то захочет узнать больше, то милости просим, у нас есть и сети, и каналы, и публикации, но… ¡Нам же просто никто не верит! — с горечью в голосе воскликнул он. — «¡Это всё сказки! Бред! Блажь! Человечество не должно и не может обладать таким могуществом, чтобы…», ну, и так далее, вся вот эта вот глупая пошлость и мерзость про то, что там и кому человечество должно. А потом, естественно, они будут заявлять, что всё плохо, потому что с ними забыли посоветоваться, как нам дальше жить. «¡Учёные провели преступный эксперимент!» — передразнил он воображаемых оппонентов. — Но это неправда. Человек обязан всё знать и всё уметь, хотя бы в пределах своих возможностей. Иначе это не человек, а слизистый придаток к машине экономики. И теперь, в век, во всяком случае, всеобщей элементарной грамотности, ответственность за интерес к делам мироздания уж точно стала личной ответственностью каждого. Именно поэтому мы работаем прямо сейчас, иногда по колено в крови и в грязи. А не в абстрактном пока ещё светлом будущем, где толпами бродят мудрецы под сенью олив и рассуждают о том да о сём. Да, со временем люди становятся лучше, чем были их предки, и это очевидно всякому. Но лучше самих себя, нынешних, они станут только тогда, когда каждый из них сам захочет этого. И ждать, пока люди созреют, вырастут и так далее — преступно; ¡люди — не сыр! Поэтому, товарищи,— закончил он,— я вам говорю: ¡время у нас ещё есть! И вместе с тем, ¡время пришло! Пора действовать! Новый год — новый мир!
Он сел было на место, явно отдуваясь, и Клыч злорадно подумал было, что Бек-Таргиева, возможно, душит неуместный для революционера жир, а возможно, просто избыток собственного пафоса. Но тут кто-то запел, поднявшись, неуверенным голосом совершенно не новогоднюю песню, которая отчего-то показалась Клычу хорошо знакомой, хотя Игнат Андреевич не мог в ней разобрать ни единого слова; будто бы не для него, не про него была эта песня. Но Бек-Таргиев встал, приложив руку к сердцу, как это делают американские футболисты, когда слушают гимн своей родины, и тоже запел. А потом постепенно встали все, и теперь Игнат Андреевич узнал слова этой песни, и тоже встал, хотя присоединяться к пению не имел ни малейшего желания — он считал это действие неуместным и пошлым.
Но вокруг него пели все, пели на разные слова, но в строгом и совершенном согласии, как перед тем исполняли «Боевой гимн Республики», хотя сейчас никто не дирижировал и не согласовал общий хор.
«Эйн рав, ривейну умошиа, ло эль, ло мелех, ло гибор…» — пела Алла, стоявшая подле Клыча и тоже прижимавшая руку к сердцу.
«Бар мо, набагшад марь’о шади, на бот, на шах, на аша’ман!» — вторила ей звонким голосом чернокосая девушка из вычислительной лаборатории, где работал Клыч.
Лариса и Райнис, прижавшись крепко друг к другу, пели почему-то по-гречески: «Теи, архонти, василади не плана логья мас йелун…[5]». При этом рука Ларисы лежала на груди у Райниса, а Райнис накрывал её ладонь сверху своей жилистой, тренированной ручищей. Нкосинати Селе почему-то смотрела на них с глубокой завистью во взоре.
И ещё многие пели на своих языках, на языках всего человечества, о той грядущей битве, в которой, как известно, не будет людям явлено спасения ни от богов, ни от владык, ни от признанных национальных лидеров, но лишь собственная смелость и отвага, своя вера и стойкость, личное стремление к правде и всеобщие усилия приведут мир к полному и окончательному преображению. Последний куплет почти все пели по-русски, призывая гром небесный на головы палачей и паразитов, а когда отзвучал припев, тогда очень серьёзный и потерявший всякий пафос Бек-Таргиев обратился к Михалу Зуборезцу, грозно топорщившему усы.
— Ну что, товарищ Зуборезец? Салют, что ли?
— А поймут? — засомневался Зуборезец.
— Наши — поймут, а остальные завтра так насалютуются, всю ночь город спать не будет. Они уже неделю громыхают, а мы чем хуже?!
Михал кивнул, взмахнул рукою; за окнами, хлёстко сверкнув, ударила окрест огромная ветвистая молния, совершенно неуместная среди зимы. Словно отражение этой молнии, дерево миров на космическом просторе расцветилось мириадами неярких перекрёстных радуг, охвативших его от самого основания и до кроны, уходящей в бесконечную вышину. Михал что-то пробормотал себе под нос, видимо, отсчитывая время, и вновь взмахнул рукой; удар молнии повторился, и снова вспыхнуло в пространстве радужное сияние. Девять ударов насчитал Клыч, девять взрывов энергии, разорвавших торжествующую тьму ночи сокрушительными огненными каскадами. А когда отгремел гром и перестали дрожать стёкла, тогда только собравшиеся гости принялись поздравлять друг друга и пить из своих бокалов золотистый, с зеленоватым отблеском, напиток, душистый, как осенние плоды, бодрящий, как зимняя свежесть, весёлый, как шум весеннего ветра и греющий, точно летнее солнце. Клыч тоже отхлебнул пару глотков, но потом нашёл, что такое сочетание вкусов не по нему; он предпочитал во всём на свете полную и законченную однозначность.
Потом праздник потерял всякие остатки официальной торжественности. Люди ели, танцевали, веселились и разговаривали друг с другом. Был песенный конкурс, который выиграла буфетчица-украинка, посмевшая однажды заставлять Клыча убрать за собой грязную посуду. Был показательный турнир мастеров фехтования, на который не допустили Бек-Таргиева, заявив ему хором, что он много жульничает и никогда не дерётся честно. Как и ожидал Игнат Андреевич, в финал вышли два усача, могучий Михал Зуборезец и элегантный Лоранс, и они сошлись в финальной схватке, и сломали друг другу шпаги, и пошли в обнимку пить призовой кубок с какой-то особенной минеральной водой. Потом неожиданно возникшая клубная самодеятельность показала собравшимся оперу «Вампука, или невеста Африканская[6]», причём африканскую невесту играла вовсе не Нкосинати, как подумал было Клыч, а какая-то другая разбитная деваха. Зато Бек-Таргиев был здесь очень убедителен в роли предводителя стражников, распевая во всё горло «Мы э… мы э… мы э-фиопы, мы про… мы про… мы против всей Европы!». Убедителен был и Рей в роли палача Велима, но особенно блеснул Томас де Паленсия, когда внезапно скинул с себя костюм Адама и предстал перед зрителями в европейском военном френче и пробковом шлеме набекрень, объявляя, что теперь он завоевал всех эфиопов. Эдакому фокусу хлопал даже Клыч. Были потом ещё конкурсы, шутки, люди сидели в столовой до утра, и за их плечами автоматы играли музыку, а вдалеке, там, куда едва достигал взор, высилось и росло на глазах колоссальное Дерево Миров, напоминая всем и каждому, с какими великими силами они имеют дело и ради каких великих целей они все здесь собрались.
Но вот отзвучала музыка, устали ноги танцевать, опустели постепенно все тарелки и графины. Полог мироздания над сценой подёрнулся тенями, скрыл от взглядов мировое древо и сияние бессчётных звёзд. Лишь несколько автоматов продолжали тихо наигрывать вальсы и польки, остальные строем убрались на подзарядку под бдительным оком у вездесущего Рея. Пора было расходиться. Клыч с большим трудом водрузил на мопед три картонных коробки, до отказа наполненных разной едой, поверх положил свой драгоценный ноутбук и носки, буркнул Нкосинати что-то неразборчивое и отправился на выход.
Только сейчас, отойдя от всего очарования и буйства новогоднего праздника, он понял в очередной раз чистую и страшную истину. Все эти люди, все до единого, несли для мироздания смертельную опасность. Не Бек-Таргиев. Не Торквемада. Не черномордая дурища Нкосинати Селе. Не хамоватый некондиционный Рей. Все. Вообще все. До единого.
Как же он был наивен весь этот год, все долгие пять с половиной месяцев, две осени подряд, думая о том, каким способом ему лучше будет сразиться с нелюдями.
Теперь следовало думать о том, как остановить и покарать дорвавшихся до власти людей.
У выхода из столовой ему попался Бек-Таргиев, о чём-то беседовавший с начальником отдела кадров.
— Ну что, Игнат Андреевич,— миролюбиво сказал инженер, подвигаясь и пропуская Клыча с его нагруженным транспортным средством в двери. — ¿Оценили теперь ваши новые масштабы? Новый год — новый мир. ¡¿А?!
— После того, что вы обо мне наговорили, вам и старого-то мира не положено,— брюзгливо ответил ему Игнат Андреевич, проходя в распахнутые двери. — И миру между нами не бывать!
— Раз так вам тяжело меняться, может быть, вы всё-таки уволитесь? — с надеждой в голосе предложил ему Бек-Таргиев. — Я дам вам рекомендации на любую работу, куда хотите. Если только не с людьми. У меня есть ещё связи в инженерной отрасли, я могу повлиять на ваше трудоустройство…
— Не сомневаюсь,— сухо ответил Клыч. — Но, знаете, я уж лучше тут задержусь. Помимо вас, у проекта есть дирекция, и дирекция ценит меня, а не эти ваши… фантазмы. — Игнат Андреевич показал рукой на потухший проём сцены. — Так что уж лучше я сам попробую измениться. Как вы там сказали про мироздание? Новый год — новый Клыч!
[1] «Навуходоносор»(чаще «Набукко»)— опера Джузеппе Верди на библейский сюжет. Кабалетта «Come notti a sol fulgente…» — одна из самых известных частей этого музыкального произведения.
[2] «Боевой гимн Республики»— известный гимн, бывшая строевой песней армии республиканского Севера во времена Гражданской войны в США. Помимо канонического текста, представлявшего собой восхваление мощи Создателя, известны и другие слова песен на этот мотив, включая революционную песню американских коммунистов «Солидарность навсегда».
[3] Мравал жамиер — «многая лета», традиционное пожелание здоровья (груз.).
[4] Докса — слава (греч.).
[5] «Никто не даст нам избавленья, ни бог, ни царь и ни герой…»— слова международного гимна коммунистов «Интернационал» на разных языках.
[6] «Вампука» — пародийная опера начала ХХ века, предположительно за авторством князя Львова, высмеивавшая типичные штампы надоевшего тогдашним зрителям «высокого» оперного искусства.
3. КВИНТЕР, Финтер, Клыч
Плотно подкрепившись поутру после бурной ночи на тридцать первое декабря, Игнат Андреевич сел к столу, соорудил себе несколько простых бутербродов и принялся подбивать итоги. Вся его деятельность в проекте КВИНТЕР за три с лишним очередных месяца осени, по сути дела, пошла насмарку. Сотрудники, мерзкие твари, так и не признали в нём своего старшего коллегу, Нкосинати напрочь отказалась приручаться, хотя и подарила Клычу вчера роскошный ноутбук, а Бек-Таргиев и Торквемада только расширили при нём, Клыче, географию и характер своих странных опытов. После новогодней ночи было такое ощущение, будто не меньше пятой части сотрудников проекта обрели за время работы в нём разные странные способности и свойства, какие показывают в голливудских фильмах и какие людям, в отличие от него, Клыча, вообще-то иметь не положено. Вишенкой на торте было хамское и непочтительное поведение девчонок, готовивших против него, потомственного донского казака, гадкий заговор и имевших наглость одарить его на Новый Год не чем-то значимым, а огромной коллекцией туалетной бумаги.
Поразмыслив над событиями прошедшей осени, Клыч пришёл к выводу, что его проблемы были следствием изначально неверной позиции, которую Игнат Андреевич занял по отношению к проекту. Могущественная и строгая Анна слишком поздно раскрыла ему глаза на подлинное положение вещей. Начиная свою борьбу, Клыч был уверен, что сражается в первых рядах человечества против могущественной внешней силы, которая собирается на человечестве нагло паразитировать. Но оказалось, что всё наоборот — это проклятые людишки, нагло пьющие кровь из матери-природы, решили вдруг поиграть в богов и подчинить своей воле одним махом чуть ли не все законы мироздания, а он, Клыч, был острием меча той могущественной и спокойной нечеловеческой силы, что присматривала до поры до времени из космических глубин за жалкими потугами смертных изменить свой неодолимый рок и бросить судьбе хамский вызов. Знай он это изначально, он и действовать бы стал по-другому. Что ему человеческие дела, что ему богатство и деньги, карьерный рост, возня с дураками-революционерами, вся эта дешёвая мишура? Меч должен разить глубоко, проникать в самое сердце проекта, разрубать взаимосвязи в самой их основе!
Поняв это, Клыч начал действовать. Он оделся, пошёл на работу, привычно пробежался по туалетам, собрал мешок мыла и бумаги, в женском туалете на третьем этаже административного здания мстительно загнал ёршиком в унитазы несколько скрученных в ком полиэтиленовых упаковок, организовав засор. Вернувшись в общежитие, нагрузил мопед доверху бумажными рулонами и отправился пешком на толкучку, ведя мопед перед собой за руль, точно гружёного ослика в поводу. Толкучка в праздник не работала; тогда Игнат Андреевич, проклиная всё на свете, отправился на поиски знакомого владельца нелегального хостела, которому сбывал товар. Проходил до полудня, но хостел нашёл; сбыл мыло и бумагу с резанувшей ему по сердцу «новогодней скидкой» в семьсот рублей. Потом снял в банкоматах все деньги со счетов, сел на мопед, поехал снова домой, на бывший металлургический завод, и там уже позвонил Нкосинати Селе, попросив её срочно прийти к нему в общежитие.
Нкосинати примчалась, зевая от сна. На ней было всё то же пурпурное платье, что и ночью, но лицо без косметики, как отметил про себя Игнат Андреевич. Он сбивчиво заговорил с женщиной из Эсватини, прижимая к сердцу то свои, то её руки. Рассказывал, как он ошибся, как он не мог справиться с собой после смерти матери, потери родного дома, после бегства в автомобильном багажнике из-за ленточки. Как он никому не мог довериться, и оттого испортил со всеми на свете отношения, которые сам стремился лишь улучшить, укрепить и углубить. Временами получалось довольно искренне. Черномазая дурища хлопала глазами, слушая Клыча, а когда он чуть не разрыдался от непритворной тоски, страха и жалости к самому себе, Нкосинати даже погладила его по голове.
— Верните меня назад во времени,— попросил в конце концов Клыч,— чтобы я мог начать всё сначала. Совершите для меня новогоднее чудо! Верните меня в август, когда я в первый раз встретился с Бек-Таргиевым. Обещаю, что я буду на этот раз паинькой и заинькой, и вы увидите нового, ещё невиданного вами ранее Клыча!
И африканка снова гладила его голову и руки, и обещала помочь, и вскоре, как и в прошлый раз, явилась к нему с тремя автоматами, которые звонко гудели, как гусли. На этот раз не надо было идти в кабинет главного инженера и хватать там тисками спутники внешних планет; лишнее время, которое поглощал Клыч, уже было выработано какими-то генераторами КВИНТЕРа по распоряжению Бек-Таргиева, разрушившего для этой цели какой-то безвестный плутоид[1]. Клыч поспешно похватал все свои вещи, взгромоздился на заряженный до отказа мопед, был обнят и благословлён на прощание Нкосинати Селе; потом автомат поля включил систему взаимодействия, и общежитие вокруг Игната Андреевича перестало существовать.
На этот раз Клыч оказался в безлесном ущелье — узком, тесном и мрачном. Вдоль ущелья, свистя и завывая, дул в спину Клычу холодный упорный ветер. Каменные каризы и осыпи нависали со всех сторон; нечего было и думать о том, чтобы бодро катить здесь на мопеде. Игнат Андреевич проявил смекалку — приказал сопровождающему автомату нести и его, и его груз. Автомат послушно подчинился приказу, взмахнул шестью своими гибкими консолями, на которых были укреплены несущие винты — и Клыч со своим мопедом воспарил над унылой равниной, коршуном оглядывая даль.
Так они пролетели часа два, пока не начало смеркаться. Игнат Андреевич, не спавший ночь, приказал делать стоянку, и автомат высадил его под навесом крутой скалы. Это было весьма предусмотрительно; начинал накрапывать мелкий дождик, и Клыч не без оснований боялся, что его новый пуховик, не рассчитанный на такую погоду, промокнет насквозь и попортится. Разместив вещи под навесом и наскоро поужинав, он приказал автомату охранять его покой, после чего вытянулся на пуховике, подложив сумку с ноутбуком под голову, прикрылся украденным из общежития пледом и задремал.
Утром, когда стало существенно светлее, а дождь стих, Клыч проснулся. Во сне Клыча укусила ужасная мысль: он, в отличие от предыдущего раза, забыл перед путешествием в прошлое забрать как можно больше денег из кассы взаимопомощи! Тридцать-пятьдесят тысяч рублей, которые можно было бы легко присвоить, в его кочевой жизни выглядели отнюдь не лишними, и призрак их встал перед мысленным взором Клыча так отчётливо, что причинял ему теперь почти физическую боль. Чтобы немного развеяться, он выбрался из-под карниза и полез вверх по склону, рассчитывая гордо распрямиться где-нибудь на высокой скале или хотя бы на камне поприличнее, чтобы осмотреть окрестности. Но в этот миг в небе возникло какое-то движение, и Клыч, испугавшись, поспешно юркнул назад, под навес.
В серых небесах над каменной лощиной что-то зашевелилось, и вдруг над её кручами высоко-высоко навис любопытствующий серо-синий глаз в обрамлении треугольного увеличительного стекла. Потом с небес раздался негромкий, но усиленный тысячекратным эхом голос Томаса де Паленсия: «Ой, ползёт, ползёт, ой, ползёт…».
— ¿Где кто ползёт? — громыхнул, сотрясая камни, второй голос со знакомыми интонациями Бек-Таргиева.
Глаз в треугольнике зловеще моргнул.
— Да вот же, доминус! Видите, слева, чуть ниже метки абриса? По-моему, там… Клыч.
Увеличительное стекло в небе задрожало и повернулось. Это выглядело страшно. Игнат Андреевич поймал себя на остром желании немедленно закопаться в землю, или же уползти прочь отсюда.
— Я не вижу никакого Клыча,— произнёс голос Бек-Таргиева.
— А я чувствую его,— возразил Торквемада. — Всегда, всюду и везде, с самой нашей первой встречи. Я вам точно говорю, доминус: он там! Сейчас мы его выковырнем. Передайте-ка мне, пожалуйста, зубочистку. Сейчас мы его выковырнем оттуда.
Игнат Андреевич почувствовал, как от страха у него выворачивает внутренности. «Ну, Нкосинати, ну, сучка черномазая! — подумал он в отчаянии. — Ну, втравила ты меня в историю! Один раз в год у тебя что-то попросил, и то не могла это по-человечески сделать!»
— Не надо ничего выковыривать,— решительно сказал в небесах Бек-Таргиев,— ¡ещё Внешних привлечём! Если он и там, пусть ползает. ¿Куда ему там, собственно, ползти? Тем более, Томас, как мне показалось, с вашей первой встречи этот душный чёрт в основном мельчает и умаляется, превращаясь во всё большее ничтожество.
— Это в нашем с вами времени так, а в своём он, возможно, только начинает развиваться. Я всё больше жалею, доминус, что убедил вас в необходимости с ним связываться. Пожалуй, он из тех, кто не заслуживает никакого шанса — ни второго, ни третьего. Он и первого-то не заслужил, на мой взгляд. Лучше бы ему было вообще ни разу не рождаться, если вы понимаете, что я имею здесь в виду.
— Вы переоцениваете значимость этого субъекта,— ответил своему собеседнику космический Бек-Таргиев. — В своём исходном виде это довольно обычный человек. Я тоже успел изучить его с разных сторон. Работать по-настоящему его никто не научил, к революционерам он примкнул, чтобы брюзжать на существующие порядки, женщины — вы сами знаете, какие сейчас женщины, вот он и остался без семьи, а чем ему ещё заняться? Конечно, это готовый субстрат для всех пороков. Но субстрат — это не средоточие. Я за время своего существования убил, пожалуй, миллионы людей, не говоря уже о тех, кто благодаря моим действиям мог бы появиться на свет, но не появился. И не хочу вам про это напоминать, но на вашей совести, Томас, тоже немало жизней. ¿А что такого, в сущности, совершил этот человек? ¡Бумагу крал по туалетам! Тоже мне, нашли всемирного врага…
Треугольная лупа вновь покачнулась и убралась с небосклона.
«Ах же ты, ну и гадина! — вновь подумал Игнат Андреевич, но уже про Бек-Таргиева. — Вот бы тебя с таким твоим признанием да в следственный комитет бы! Миллионы, говоришь, убивал? Значит, и крал наверняка миллионы…»
Он с удовольствием представил себе, как дюжие офицеры специального подразделения волокут арестованного Бек-Таргиева вниз по лестнице, разбивая в кровь о ступеньки его бородатую рожу, но сосущий страх в недрах живота даже не подумал отступать.
— В конечном итоге,— продолжал назидательно говорить невидимый Бек-Таргиев,— вопрос ведь вовсе не в Клыче. Вы просто исходите из того понимания истории, которое было принято в годы вашей бурной молодости, Томас. Для вас история до сих пор есть история личностей. Тот-то мудрец сказал, тот-то тиран ему ответил, тот-то полководец двинул армию через такую-то реку. Это особенно хорошо смотрится через призму исторических летописей: двинул, понимаете ли, воевода кони на туры, а тут навстречу ему слоны на це шесть и на эф четыре, а у воеводы-то — ферязь… А на практике, Томас, история — это всегда и прежде всего интегральная сумма движений свободной воли. Потому так важно, чтобы каждый из нас проявлял эту волю, проявлял в том направлении, которое считает правильным, и с приличествующей этому проявлению энергией. Никто и никогда не может предвычислить, чья воля в итоге окажется предопределяющей для исторических событий. Вот вы носились с идеей спасти Клыча, а теперь вы боитесь, что Клыч вредоносен для проекта. А я вам говорю: ¡да не бойтесь вы Клыча! Вы бойтесь тех условий, которые его в таком виде сформировали. Потому что избавьтесь вы от Клыча — и получите на его место Сыча. Или Хрыча. На такой субстрат кто угодно годится, да хоть бы и я при определённых условиях. Да и без всяких условий человека заместить всегда можно, хотя и с последствиями. Вот не будь нас с вами, то была бы вместо вас в проекте, например, Анна Гендерсон, а вместо меня — лично доктор Мельмауз со своими вонючими подтяжками…
— Не говорите гадостей,— пробурчал столь же невидимый Торквемада. — Мы с вами уже там, где, надеюсь, приносим пользу миру. А Клыч… я рассчитывал, что он проявит своё величие. Каюсь. Не рассчитал Теперь он ползает вот там, невесть зачем. И если я не выскребу его оттуда зубочисткой или спичкой, то я даже не знаю, какими пакостями это всё в итоге обернётся.
— Знаете что, давайте-ка я просто выкину этот плод в помойку,— предложил голос Бек-Таргиева. — С Клычом или без Клыча, а мир-то уже скомпрометирован. Сами видите, на него пала тень, а значит, скоро появятся и твари Извне. ¿Нафиг нам такое счастье?
— Ну, можно и так,— согласным тоном произнёс Томас де Паленсия.
В небе вдруг заскрежетало, залязгало, и вскочивший на ноги Игнат Андреевич обнаружил внезапно, что тело его стало невесомо-лёгким с одной стороны, и неподвижным, тяжёлым, чугунно-деревянным, как старинный якорь,— с другой. Облака завертелись над головой у Клыча с бешеной скоростью, ветер в ущелье неожиданно стих, запахло серой и горелым камнем, а со всех сторон посыпались длинные яркие искры. Рефлекторным движением Клыч прижал к груди мопед, рюкзак, новый ноутбук, мешок с едой и пуховик; в тот же миг автомат, его ангел-хранитель, подхватил Игната Андреевича и помчал из ущелья зигзагом всё выше, куда-то в стремительно гаснущие небеса. На мгновение Клыч бросил взгляд вниз, но этого мгновения, пожалуй, хватило ему на всю оставшуюся жизнь; серая однообразная равнина, исчерченная трещинами каньонов и ущелий, дрожала и ломалась далеко внизу, под ним, точно пересохшее желе. Большая группа невысоких вулканов у самого горизонта разом извергла огонь и серу, выбросив к небесам фонтаны белёсого пепла, а из-за горизонта, исчерченного вулканическими облаками, тянулись в сторону Клыча огромные, розово-фиолетовые, пронизанные бугристыми красными жилами… ну, возможно, это были, например, щупальца.
«Только бы это были щупальца! — мысленно причитал Клыч, крепко зажмурившись и прижимая к лицу пропитавшийся нездешними запахами пуховик. — Пожалуйста, пожалуйста! Ну, пусть это будут просто щупальца!»
Потом было, кажется, что-то ещё, но на это время его милосердный мозг, это надёжное и отточенное многими поколениями создание природы, надолго избавил Клыча от дальнейших страданий. Сознание его наглухо выключилось, память о пережитом исчезла навек.
Игнат Андреевич пришёл в себя от ужасающего стука и грохота, который после всего испытанного показался ему буквально райской музыкой. Он, с мопедом и вещами в обнимку, сидел в туалетной кабинке ресторана на улице Сони Кривой. Стучали в запертую дверь кабинки, и женский голос с той стороны призывал не хулиганить, а вместо этого выходить немедленно. Клыч послал говорившую по матушке, отпер крючок и вместе со всем своим хозяйством вывалился из женского туалета в хорошо знакомый ему по двум предыдущим визитам зал ресторана, где Игнат Андреевич впервые лично встречался с Бек-Таргиевым. Стоял жаркий август, пронизанный ароматом скошенной травы. В своих тёплых носках, велосипедной каске и в обнимку с мокрым пуховиком, в который был завёрнут мопед, Игнат Андреевич смотрелся совершенно дико посреди окружавшей его обстановки.
На этот раз его августовская встреча с Бек-Таргиевым прошла довольно приветливо. Клыч, стиснув зубы, опять постарался никого не ругать и не делать замечаний, а главный инженер-проектировщик из КВИНТЕРа сочувственно вздыхал, жалел и обещал помочь. Под конец он даже сам подвёз Клыча на своём аэротакси до съёмной квартиры, дал наличными аж три тысячи рублей и пообещал всячески содействовать трудоустройству Игната Андреевича в проект. Об участии Торквемады в судьбе Клыча пока что и речи не заходило, а единственным условием, которое Бек-Таргиев поставил своему новому коллеге, оказалось требование немедленно переодеться и никогда не являться на работу в этих, как выразился инженер, позорных обмотках для второгодников из младшей школы. Клыч, успевший сильно полюбить свои велодоспехи с драконами, очень обиделся на такое, но виду не подал.
Уже на следующие сутки он был принят на работу и на этот раз попал в подчинение к Михалу Зуборезцу — работать над учётом материальной части. Работа, против ожидания, оказалась умственной и математической; нужно было сначала долго считать статистическое распределение веса различных изотопов лёгких атомов, а потом вводить это распределение с помощью компьютера в какие-то многоуровневые таблицы. Семь месяцев назад, в сентябре того же года, Клыч гордился бы таким трудом как признанием своего интеллекта; но сейчас вновь стоял август, за плечами у Клыча было больше полугода карьеры, и он жаждал иной роли, а в перспективе — и совершенно иной своей судьбы для проекта КВИНТЕР. Поцелуй таинственной и могущественной Анны по-прежнему жёг ему губы печатью тайной власти.
Не бросил Игнат Андреевич и тренировок у Зуборезца. Он разом выучил два приёма фехтования — обманный выпад в нижнюю четверть с последующим уколом в грудь слева и таранную флэш-атаку с глубоким выпадом снизу. Оба этих приёма считались простыми для фехтовальщика-спортсмена, но достаточно эффективными в реальном бою; Клыч достал ими в первые же три занятия всех партнёров по спаррингу, получив среди них прозвище «Финтер». Постепенно именно это прозвище, вместо пафосного «Змея Горыныча», распространилось на Клыча и во всём проекте. Это его не устраивало, но Игнат Андреевич по собственному опыту знал, что на всякий роток не накинешь платок, и предпочёл сосредоточиться на более насущных задачах.
И в самом деле, пора было действовать. В предыдущие два раза проект опытной рукой душил Змея Горыныча, не давая ему толком развернуться и дать бой обнаглевшим людишкам. На сей раз Клыч не стал терять время зря. Он обошёл пункты и центры помощи вынужденным переселенцам, не стеснялся заговаривать на рынке с незнакомками, поминутно жаловался на судьбу-злодейку новым коллегам — и в результате оброс вещами, от красного в чёрную клетку плаща-эскосеза и вязаной осенней шапочки с рожками до гигантских зимних танкботов на шнуровке до колена. Всё это не только не стоило ему ни копейки, но и принесло небольшой неожиданный доход; часть вещей, не подошедших или оказавшихся явно лишними, Игнат Андреевич продал на своей любимой толкучке, а в кармане плаща и на дне спортивной сумки нашлось сразу три купюры, давно позабытых предыдущими владельцами. Таким образом, условие Бек-Таргиева было выполнено.
Приодевшись, Клыч отправился налаживать отношения с товарищами по партии. На сей раз он не стал хлопать дверью, критический настрой держал при себе, а членские взносы в организацию пообещал заплатить когда-нибудь потом, когда крепко встанет на ноги; таким образом, по его расчётам, он выторговал себе около полугода без оплаты. Затем Клыч пришёл на приём к Арслану Кайратовичу и прямо на работе заявил, что должен либо сформировать в проекте КВИНТЕР первичную ячейку революционной организации, либо, если такая ячейка уже есть, то проинспектировать её работу и присоединиться к ней. Мелкий жулик Бек-Таргиев, не отличавшийся партийной прямотой и принципиальностью, принялся вилять хвостом и объяснять, что ячейка, дескать, вовсе тут не нужна, потому что проект международный и в него таскаются разные проверяющие, а пропаганда и агитация в проекте, мол, организованы совсем по другому принципу. Но Клыч был непреклонен, стоял на своём твёрдо, угрожал разобрать случай Бек-Таргиева на партбюро, а в ответ на рассказы об особом характере проекта выставил себя непримиримым борцом за пролетарский интернационализм. В конце концов, обалдевший от такого напора Бек-Таргиев махнул рукой и разрешил Клычу агитировать кого и как тот хочет, но не сметь, под угрозой немедленного увольнения, втягивать в политические вопросы организационную структуру КВИНТЕРа. Похоже, зазнайку-инженера и впрямь больше интересовало его кью-пространство и всякое там связанное с этим тайное могущество, чем борьба за справедливость. Сказав ему об этом, Клыч ушёл, и дальше, занимаясь по углам своими делами, везде и всюду ссылался при этом на полученное от главного проектировщика разрешение вести просветительскую работу.
Тем же временем Игнат Андреевич принимал все меры, чтобы заранее разыскать таинственную Анну. Он написал на её имя несколько служебных записок наверх, привычным образом сигналя о беспорядках. Также Клычу посчастливилось раздобыть контакты дирекции проекта, находившейся на постоянной основе где-то в Арабских Эмиратах. Клыч несколько раз звонил туда из чужих кабинетов, застревая в них порой с изяществом Штирлица, позвонившего Борману с чужого телефона перед тем, как спуститься в бомбоубежище[2]. Абоненты либо не понимали по-русски, либо не понимали, о какой Анне идёт речь. Так прошло около двух недель, но в начале сентября Анна вдруг сама, без лишнего шума и помпы, появилась в кабинете директора, пока Бек-Таргиев был в очередной командировке. Клыча вызвали к ней, и она снова была удивлена до крайности.
— Так значит, это вас теперь зовут Игнат Клыч,— как и в прошлый раз, произнесла она.
Клыч решил не тянуть время, а сразу брать быка за рога.
— Анна, мы уже встречались раньше. Мне нужна ваша помощь. Я только начинаю работать в проекте, у меня очень низкая позиция. А мне нужен доступ ко всем кадрам. Брать на работу, выгонять с работы, переводить с одной работы на другую. При этом я не кадровик. Мне нужно уметь принимать решения, не касаясь организационной структуры проекта. Тогда нам с вами удастся достигнуть всех намеченных целей.
Анна широко распахнула глаза.
— Вы уже наметили цели?
— По-моему, они очевидны,— Игнат Андреевич пожал плечами. — Здешние людишки заигрались в богов. Они решили, что могут диктовать Вселенной свою волю. Вы не поверите, что они уже сейчас вытворяют; игры со временем, с пространством, и это в то время, когда люди гибнут от недостатка пресной воды в Бенгалии, когда в Северной Родезии полыхает война и негры режут друг друга. Нужно прекратить это безумие. Технологии такого рода должны быть под надёжным контролем со стороны той силы, частью которой мы являемся.
Щёки Анны вспыхнули ярким румянцем — ни дать ни взять Нкосинати Селе! «Все бабы дуры,— с горечью подумал Клыч,— и все одинаковые».
— Видимо,— произнесла Анна,— дело и впрямь серьёзное, коль скоро уж вы сами за него взялись. Конечно, я вам помогу чем смогу. Но и вы меня не забывайте… Игнат Андреевич. — Она продолжала краснеть. — Мы попробуем подобрать вам место при проекте, чтобы вы имели возможность широко влиять на события, в том числе и на кадровую политику. Но имейте в виду, что это сложно. Команда Создателя каким-то способом обходит все наши ограничения…
— Как вы его назвали? — фыркнул Клыч.
— Кого? Как? — Анна явно не поняла вопроса.
— Ну, Бек-Таргиева. Почему вы называете его Создателем?
— А кто он? Создатель миров, творец вселенных…
— Предатель он, а не Создатель. Предатель, буржуй и жулик. С ним даже в этом проекте играть за один стол никто не садится — знают, что обманет наверняка! Ну ничего, выведем мы его на чистую воду! Его и всех его клевретов. И сделайте так,— прибавил он,— чтобы эти обходы ограничений всё-таки прекратились. Один я тут точно не справлюсь. У них везде шпионы,— прибавил он чуть потише,— я уверен, что за мной постоянно наблюдает не только этот маньяк Торквемада, но и Коноваленко с Каримовым. Они буквально везде!
— Это правда,— в ужасе прошептала Анна, прикрыв рот холёной ладонью. «Ну точно, вторая Нкосинати! — не без злорадной иронии произнёс про себя Клыч. — Бери её хоть сейчас голыми руками!»
— Да, правда,— ответил он вслух. — Я рискую своей сущностью, оставаясь в проекте без защиты каждую лишнюю секунду. Поэтому вы мне поможете, а я помогу поставить на место этот,— он придал голосу презрительную интонацию, пытаясь копировать при этом экзальтированную манеру речей Бек-Таргиева,— род человеческий! И то, что они себе заграбастали, и право судить их за это — всё наше, и по праву вернётся к нам!
— А что получу я? — глядя Клычу глаза в глаза, спросила Анна.
Игнат Андреевич был не робкого десятка. Он взял Анну ладонями за голову, придерживая мизинцами её уши, притянул к себе и крепко поцеловал.
Анна отстранилась, глаза её полыхнули тёмным огнём.
— Власть? — спросила она охрипшим внезапно голосом. — Вы дадите мне власть?
«А ведь она пошлая,— подумал Клыч. — Пошлая и мелкая, хоть и не человек. Баба, одно слово. Что с них взять-то! Портки только стирать годится, а туда же, власти хочет…»
— Детка,— ответил он,— я дам тебе столько власти, сколько ты не могла себе и представить в самом страшном своём сне…
Она соскользнула вдоль него, опустилась на колени, обвив его ноги.
— Повелитель,— произнесла она неожиданно. — Я всегда знала, что мы будем вместе. Но не знала, что так скоро.
— У меня нет времени ждать,— брезгливо бросил Клыч. — Нужно действовать, и срочно. И от… вас, Анна, от вас зависит эффективность этих действий. Я хочу, чтобы вы решительно и быстро сделали то, о чём я вас прошу.
— Вы разговариваете сейчас почти как он,— восхищённо выдохнула Анна.
— Как кто?
— Как Творец, конечно. Как Эли Горностаев. Ну, в смысле, как Бек-Таргиев.
— Ещё бы. Он много лет учился у меня,— хохотнул Игнат Андреевич,— в том числе и всяким политическим вещам, вроде революционной сознательности. Кстати, к вопросу о сознательности,— прибавил он. — Я тут изрядно пообносился, пока торчал за ленточкой. Там тоже были кое-какие дела. Мне нужны деньги!
— Конечно, конечно. — Анна поспешно раскрыла вожделенную сумочку и достала оттуда три пачки иностранных купюр в банковских бандеролях. «Миллионов тридцать на наши деньги»,— прикинул Клыч, научившийся уже разбираться в таких суммах на глаз.
— Маловато будет,— заметил Игнат Андреевич, пряча деньги в карман. Анна поспешно выгребла из сумочки ещё некоторое количество бумажек разного достоинства, в сумме миллиона на полтора. Потом она взмахнула сэйстиком и сделала Клыча богаче ещё на семнадцать с половиной миллионов.
— Это всё,— сказала она. — Больше у меня нет ничего, кроме дома, нарядов, драгоценностей и машин. Мой банковский счёт пуст. Как видите, я вкладываюсь в наше дело без остатка, и я вправе рассчитывать на большие проценты.
Клыч вместо ответа снова попытался обнять её, но тут Анна неожиданно увернулась.
— Остальное — после победы,— произнесла она. — Исполните своё обещание, и я, как говорят в старых книгах, ваша навеки. Не только душой, но и телом. Не заставляйте меня снова терпеть эту боль бесплатно.
«Ну что ж,— произнёс мысленно Клыч, не очень понимавший смысла этого последнего высказывания,— сама, дура, не захотела, вот и крути теперь таны-каны. Придётся, пожалуй, пока что удовлетвориться кем попроще!»
— Как вам будет угодно,— сухо сказал он,— но помните, что с моей стороны это дар и милость, а не просьба. Благодарю за сотрудничество, и надеюсь, что вы будете достаточно разумной, чтобы делать всё, о чём я вас попросил.
Он направился к двери, распихивая деньги по карманам.
— Нет, прошу вас! — Анна бросилась к нему, перерезая дорогу к выходу. — Прошу, не гневайтесь на меня. Я и в самом деле не могу. Не могу… — Она облизывала и кусала губы, лицо её горело краской. — Но нет, ради вас, ради вашего дела и власти, которую вы мне дадите, я пойду на что угодно! Только помните, что я с вами!
Она обвила руками его шею, нашла тонкими губами его рот. На этот раз вкус её слёз был куда сильнее и горше. Клыч не возражал. Он прижал Анну к себе, впился пальцами в её лопатки, кусал и целовал губы, нос, мочки горящих пунцовым огнём ушей… Потом Анна смело опустила руку ниже.
— Что это у тебя такое твёрдое торчит из-под пальто? — слегка посмеиваясь, спросила Анна, возившаяся с застёжками клычовского эскосеза.
— Мопед,— честно признался Клыч.
— Ой, смешной какой! Такой маленький…
— Зато быстрый и удобный,— возразил Игнат Андреевич. Он не любил, когда при нём его мопед критиковали.
— А зачем ты его там держишь?
— Чтобы не украли,— ответил Клыч. — Здесь знаешь какие сволочи работают!
— Но сейчас ведь он нам не понадобится, да? Давай ты меня как-нибудь потом прокатишь на своём мопеде, ладно?
И ненужный мопед полетел в угол.
«Ну вот, другое дело,— подумал Игнат Андреевич, опуская Анну на широкий кожаный диван в директорском кабинете. — Теперь-то дело пойдёт на лад. У меня уже минимум пятьдесят с лишим миллионов, у меня сильные союзники, у меня планы, влияние, власть, а у тебя-то, дурака, что? Хорошо, если пара миллиончиков на старость на книжке припрятана! Теперь-то мы точно посмотрим, Арслан Бек-Таргиев, кто, кого и откуда будет выковыривать грязной зубочисткой!»
[1] Плутоид — объект Солнечной Системы, находящийся за пределами орбиты Нептуна и за счёт своей массы имеющий форму сферы. Первым открытым людьми плутоидом была карликовая квазипланета Плутон.
[2] Имеется в виду сцена из романа Ю. Семёнова «Семнадцать мгновений весны», в которой советский разведчик Всеволод Владимиров (Штирлиц) назначает конспиративную встречу главе фашистской партии Мартину Борману, обнаружив, что дверь в комнату с телефонами в берлинской рейхсканцелярии осталась незакрытой во время воздушной тревоги.
4. Кадры, Клыч, бюро и кью-пространство
Окончательно утратив девственность, Клыч остался собой весьма доволен.
«Вот и определилось, кто есть кто,— сказал он себе. — Ай да Змей Горыныч! Лапочка ты моя сладкая».
И действительно, Игнат Андреевич изменился, как внешне, так и внутренне.
Внутренне он перестал дёргаться и страдать. Теперь он имел в кармане пятьдесят семь миллионов, из которых почти пять миллионов мог пустить в рост, не опасаясь вопросов о неосновательном обогащении. С таким капиталом Клыч мог по-прежнему позволить себе пролетарскую прямоту в оценке разных явлений жизни, а мог и проявить порою некоторую снисходительность. В конце концов, что такого могут понимать в мировых процессах люди, у которых нет при себе и на банковских счетах пятидесяти семи миллионов?! Поэтому Клыч приобрёл некоторую вальяжность и даже стал осторожнее в суждениях. Зато свои суждения он теперь высказывал размеренно, с интонацией, без того хриплого крика, на который раньше ему нередко приходилось срываться.
Внешне же Клыч изменился, приобретя новые, искусственные зубы, которые были существенно лучше прежних. Дело было так: перестав торговать туалетной бумагой, Игнат Андреевич решил покончить с этой стороной своей жизни одним эффектным аккордом, поэтому он оптом сдал государству всех своих бывших покупателей гигиенической продукции как содержателей нелегальных миграционных центров. В пяти случаях из семи дело выгорело, покупателей арестовали или депортировали из страны, а вот ещё в двух случаях армяне, покупавшие у Клыча бумагу, шампунь и одноразовые зубные щётки для своих постояльцев, оказались так называемыми честными бизнесменами. Они предъявили в суде все положенные документы, и Клыч недополучил полагавшиеся за них десять тысяч выплаты. Расстроенный таким исходом дела Игнат Андреевич потратил целый выходной на самостоятельное расследование вокруг толкучки, пытаясь доказать свою правоту; кончилось тем, что толпа родственников этих бизнесменов собралась вокруг Клыча и как следует его поколотила. Положение внезапно спас невесть откуда появившийся здоровенный жлоб; он раскидал атаковавших Клыча женщин с кухонной утварью и мужчин с монтировками, легко подхватил одной рукой Игната Андреевича и его мопед, поспешно вынес то и другое за пределы рынка, поставил на землю в ближайшей подворотне… Клыч принялся было благодарить своего нечаянного спасителя, но тотчас же поперхнулся: перед ним стоял тот самый Лёлик из технологической будки, что уже дважды крепко саданул ему в челюсть — и справа, и слева!
«Ну, всё, теперь-то я тебя достал!» — решил Игнат Андреевич.
Когда прибыли своим чередом на место происшествия стражи порядка, которые начали выяснять, что происходит, Клыч без колебаний указал на Лёлика как на своего главного обидчика. Тот громко запротестовал, принялся оправдываться, но Клыч стоял на своём. Полицейские и охранники уже скрутили было Лёлика, но тут набежала вновь толпа армян и армянок, принялась обижать Клыча словесно, и из их слов любому стало ясно, что Игнат Андреевич зря называет Лёлика своим главным обидчиком. Разогнав представителей титульной на толкучке национальности, полицейские ушли восвояси.
— Ну что ж,— сказал Клычу Лёлик,— долг платежом красен. Вот посадили бы меня из-за тебя, падлы, лет на шесть. Или в рекруты бы отдали. А теперь тебе никто не поверит…
И он саданул Игнату Андреевичу в обе челюсти снизу таким лихим апперкотом, что зубы Клыча так и запрыгали по разбитому асфальту подворотни.
На больничном Игнат Андреевич провёл неделю. За это время добрый Рафаэль Салерно, всемогущий волшебник и титан, словно сошедший на грешную землю с картин эпохи Возрождения, сделал ему в своей лаборатории новые протезы из белого сапфира. Тем временем вызвавшаяся быть добровольной сиделкой Нкосинати суетилась вокруг Клыча в его комнатушке, ухаживая за больным и наводя в его жилище разнообразный женский порядок. Клыч разглядывал её с высоты койки, раздумывая, стоит ему ради хороших отношений пытаться преодолеть свою природную брезгливость к людям другой расы или всё же лучше пока повременить. Поразмыслив и прикинув денежные расходы на разную романтику, Клыч решил подождать с активными действиями, но и не возражать особенно, если вдруг всё однажды получится как-нибудь само собой.
Впрочем, в ответ на прямой вопрос Михала Зуборезца, навестившего Клыча на больничном, он сказал тому совершенно откровенно:
— А вы знаете, что сто процентов этих чернокожих женщин страдают вирусом иммунодефицита и другими постыдными заболеваниями?! Это у них от обезьян.
— Но ведь доктор Селе… — принялся было возражать Михал.
— Сто процентов! — тоном, не терпящим никаких возражений, отрезал Клыч.
Сердобольный Зуборезец только повздыхал сокрушённо. Уходя, он всё-таки оставил Игнату Андреевичу пачку барьерных средств предохранения от разных нехороших вирусов, пробормотав себе под нос что-то вроде того, что «вам это всегда будет в любом случае нужнее, чем мне». Клыч тотчас рассовал в эти пакетики все свои наличные деньги, русские и западные, надеясь таким нехитрым способом дополнительно повысить их сохранность.
Пока челюсть Игната Андреевича окончательно заживала в очередной раз, из недр дирекции пришло указание назначить его инспектором по вопросам организации документооборота и кадровых перестановок. Это была довольно высокая должность с хорошей заработной платой. Кроме того, Клыч затребовал служебный автомобиль — и вмиг получил его, старенький «опель-тардиград», вполне прилично выглядевший снаружи, но изнутри поддерживаемый на ходу, по всей видимости, лишь какой-то неведомой магией, так как единственным, что скрепляло все части его ржавого механического тела воедино, был толстый слой краски поверх изъеденного коррозией корпуса. Водительских прав на машину у Клыча не было, и управлял «опелем» в итоге каплевидный автомат равновесия, специально для этого дела выделенный Реем со склада.
Против такого карьерного роста Игната Андреевича серьёзно возражали и Бек-Таргиев, и Томас де Паленсия, но куда им обоим было тягаться с дирекцией проекта, за плечами у которой призрачно маячил во тьме могущественный, таинственный Институт Исторических Технологий! Клыч разом получил свой собственный кабинет в административном корпусе, с телефонами, селекторами, экранами, с письменным прибором и настольной лампой, с копией картины Блейка, изображавшей Юризена в неприличной позиции с голой Аханией[1], с занавесками на окнах, вездесущим фикусом в горшке и прочими атрибутами офисной жизни. Не полагался Клычу ещё только секретарь, но и здесь Игнат Андреевич расстарался — завёл ещё одного автомата, бессменно торчавшего подле дверей. И так, наконец-то, началась новая глава в его новой жизни среди бездн и тайн проекта КВИНТЕР.
Его первым деянием стал подробный анализ всех сотрудников. Не прибегая к помощи Торквемады, Клыч мог теперь ознакомиться со всеми личными делами участников проекта и не без удовлетворения обнаружил, что на строительстве этой установки кью-пространства работает, вообще говоря, великое множество довольно случайных людей. Большинство из них попало в проект примерно так же, как и сам Игнат Андреевич; кто-то попросил кого-то за кого-то, кому-то некуда было деваться, а кто-то просто попал в беду — и тотчас же длинная рука Бек-Таргиева или ещё кого-нибудь из действующих руководителей проекта тянулась вытаскивать несчастного за шкирку, помещая впоследствии на тёплое и кормное местечко. Пользуясь своими новыми полномочиями, Клыч начал приглашать к себе таких людей в кабинет на приватные разговоры и, в целом, не прогадал.
Большая часть этих его новых собеседников искренне недоумевала: куда же, в сущности, занесла их на сей раз нелёгкая человеческая доля? Они, эти людишки с улицы, попавшие милостью Бек-Таргиева или его клевретов под кров проекта, были честными работягами, хорошими товарищами, исполнительными подчинёнными, но о целях, задачах и возможностях КВИНТЕРа большинство из них совершенно не думало. Многие искренне верили во всю эту дежурную хрень насчёт кью-пространства, математических континуумов и бесконечного источника энергии для всего человечества, а всякие бек-таргиевские фокусы со временем, пространством, планетами и так далее — относили на счёт возросшего уровня научных знаний человечества, который, несомненно, может и не такое позволить делать. Эти человечки выросли на буржуазных фильмах, где супермены-герои усилием руки, а то и мысли переписывали законы мироздания; с их точки зрения, не стоило удивляться тому, что на их глазах такие вещи проделывались с явными усилиями и за большие деньги, коль скоро на экранах происходило то же самое, только легко и почти бесплатно.
Из всех этих людей Клыч легко выделил самых покорных и самых внушаемых, пригласив их в свою новую организацию, выдаваемую окружающим за ту самую революционную ячейку, о которой он говорил недавно Бек-Таргиеву. Отдельную когорту в этой ячейке составили несколько принципиальных инженеров, возмущённых, как и сам Клыч, попытками покушения КВИНТЕРа на базовые правила механики. Инженеры зубрили эти правила всю жизнь, а теперь никак не могли взять в толк, почему планетодержатель, увеличиваясь до гигантских размеров, не обладает собственной гравитацией и не разрывает планеты вместо того, чтобы удерживать их, или же куда девается инерция того рычага — допустим, обычной рукоятки от швабры,— которым сотрудники проекта время от времени пододвигают, скажем, галактические стены подальше от опасных войдов[2]. Инженеров это бесило, так как противоречило тому, что они изучали всю жизнь. Клыча это тоже бесило, хотя и совершенно по другой причине, но он, общаясь с инженерами, старательно делал вид, что полностью разделяет и распространяет их бешенство.
Таким образом, Игнат Андреевич обеспечил себе некоторую популярность. Теперь, собираясь по вечерам в помещении клуба при общежитии, он мог без стеснения поносить КВИНТЕР и Бек-Таргиева хоть за что — можно за наглость и неуважение к законам природы, можно за хамство и авторитарный стиль руководства, а можно и за беспочвенные фантазии, наполненные безразличием к реалиям современной буржуазной Земли, прославляющим бездумное потребление и безразличным к реальным нуждам простого рабочего человека. «Нам нужны кусок хлеба и бесплатная одежда,— восклицал Клыч, обращаясь к своим слушателям,— а они пытаются строить для нас вселенные и проливать на нас океаны какой-то дармовой энергии, которая нам даром не сдалась!» Игната Андреевича слушали, порой не соглашались, но подчас говорили о нём уважительно: «Этот — за справедливость! Он нас начальству в обиду не даст!»
Когда весть об этих собраниях дошла до Томаса де Паленсия, тот пришёл в ярость. Он хотел было уволить Клыча, но тот был уже не в его власти — на новое место Игната Андреевича назначила дирекция проекта, взяв его туда без всякого испытательного срока, и ни Торквемада, ни сам всемогущий Бек-Таргиев не могли повлиять на это решение. Клыч с удовлетворением узнал от Нкосинати, что главный инженер закатил Торквемаде изрядный скандал по этому поводу. «¡Вот к чему привело ваше человеческое понятие о справедливости для всех и каждого!» — орал он, в то время как Томас де Паленсия только вздыхал сокрушённо, заглядывая виноватыми глазами проштрафившегося спаниеля в лицо своего обожаемого «доминуса». Отчаявшись выгнать Клыча, Торквемада решил было устроить показательную расправу над его сторонниками, но тут уже вмешался комитет профсоюзов, и ничьи головы в итоге не полетели с плеч. Бек-Таргиев ограничился тем, что расставил по всем ключевым узлам проекта двух своих мрачных помощников, Коноваленко и Каримова, облачённых в грубые ботинки, тельняшки и ужасающего вида чёрные бушлаты. Эта парочка мешала людям Клыча ходить в те места, куда им не положено было ходить, а также клеить на стенах разные придуманные Клычом дацзыбао[3] и вообще заниматься всякой агитационной работой.
Чтобы ещё больше укрепить свои позиции в вопросе пропаганды, Игнат Андреевич вызвал Бек-Таргиева на спешно собранное бюро революционной организации, той самой, которая вывезла Клыча в середине лета из зоны гражданских беспорядков. Здесь он повторил все свои обвинения в адрес главного инженера, от обличения его буржуазных нравов до потворствования поганым стремлениям человечества к абсолютной власти над мирозданием. Бюро, состоявшее из десятка решительно настроенных людей, в основном молодых, молча внимало, ожидая, как будет выкручиваться Бек-Таргиев. Под занавес Клыч заявил, что Бек-Таргиев вообще не тот, за кого он выдаёт себя не только уважаемому руководству дорогостоящего международного научного проекта, но и своим товарищам по партии. Как смеет он, агроном и сын агронома, руководить стройкой, требующей инженерного образования? По какой такой причине десятки и сотни людей, работающих в КВИНТЕРе, называют Бек-Таргиева совершенно другими именами и даже фамилиями? В конце концов, каком языке и кем именно написаны и подписаны официальные бумаги, лежащие в его, Бек-Таргиева, рабочем столе?!
Члены бюро и собравшиеся представители организации с любопытством выслушали обвинения Клыча. Потом председатель собрания, спортивная длинноволосая девушка Кристина, кивнула инженеру, вальяжно развалившемуся на стуле.
— Ну, что вы на это ответите, Арслан Кайратович? Расскажете нам о себе сегодня что-нибудь интересное?
Главный инженер проекта КВИНТЕР уселся поудобнее, и в этот момент Клыч вдруг отчётливо понял, что схватку на бюро он бесповоротно и полностью проиграл.
— Нечего ему сказать! — выкрикнул он с неожиданной силой и злобой. — Нечего! Пусть сидит и молчит теперь, пока его товарищи судят! Гнилая буржуазная сущность Арсланчика нам всем совершенно ясна…
На Клыча зашикали, председатель бюро призвала к порядку.
— Рассказывайте, товарищ Бек-Таргиев. Это правда интересная история, я же вижу.
— Давным-давно,— начал инженер свой рассказ, по обыкновению наполняя речь океаном звучных интонаций,— я и в самом деле родился и жил под другим именем, а можно сказать, что даже в другом мире. Тогда меня и в самом деле знали под именем Игнасио Лазаруса, я жил в Бразилии, занимался проблемами популяции диких обезьян Нового Света, и даже помыслить не мог, какие события приведут меня сюда, в руководство проекта КВИНТЕР. Случилось так, что мир вокруг меня чуть не погиб. Казалось, что сама природа взбунтовалась и ополчилась на человечество; леса разрушали города, болезни косили людей миллионами, а элита человечества, все эти свободомыслящие и прогрессивные либералы с идеями справедливости во имя прогресса и прогресса во имя справедливости, укрылись от грядущей катастрофы за стенами немногочисленных крепостей-мегаполисов, рассчитывая переждать катастрофу, а потом выйти наружу и переустроить жизнь всей Земли на новых, одним им ведомых началах. И вот в разгар этой всей катавасии ко мне на биологическую станцию явился однажды некий очень энергичный американец, доктор Алан Джонс. Он был в порванной рубахе, в окровавленных джинсах, со следами от укусов крупного ягуара на запястьях и на левой щиколотке. Он сказал мне, что за ним охотятся агенты неведомой, но чрезвычайно могущественной организации, которая называет себя «Институт Исторических Технологий». Доктор Джонс предложил мне план…
С этого момента рассказ Бек-Таргиева стремительно начал обрастать совершенно фантастическими подробностями. В его сказаниях сражались и действовали могущественные силы поистине космических масштабов. Там был таинственный Институт, забрасывавший через потоки возвратного времени в прошлое своих плохо знающих историю, но хорошо экипированных агентов, которые собирались перекроить эту историю в соответствии со своими личными представлениями о хорошем и справедливом обществе. Там были огромные флотилии звёздных кораблей, по счастью, не боевых, но оттого не менее могущественных; были также и флотоводцы, возглавляемые мудрыми звёздными адмиралами, такими, как великий адмирал Александр Симберг, по прозвищу Гор, как его учитель и наставник, которого все называли просто Адмиралом — так велико было уважение к нему даже у его врагов, и такими, как их беспощадный враг Зольдор со своей то ли женой, то ли походно-полевой спутницей Триклинией, которую называли за глаза «королевой дьяволов», а в глаза — «владычицей Небесной Польши».
Были там также интеротряды и интербригады; были земляне, которые построили себе светлое коммунистическое будущее, поэтому теперь могли спокойно умирать. Так решили за них многие другие цивилизации, которые тоже построили себе светлое будущее, жили там под властью мудрецов — хранителей тысячелетнего груза знаний и традиций,— и давно уже присматривали себе, в соответствии с обычаями разума и законами природы, подходящую общественную могилку на звёздном кладбище. Земляне же, как и некоторые их союзники, умирать вовсе не хотели, поэтому решили те обычаи проигнорировать, а законы переписать; часть этой работы, по словам Бек-Таргиева, была делегирована как раз ему и его единомышленникам. Были там и его соратники, сотрудники, современники; были титаны мысли и действия, люди очень разного масштаба. Инженер показал своим слушателям целую галерею персонажей мировой истории, от того русского учёного, который первым поставил на практическую почву дело человеческого бессмертия, до каких-то совсем уж случайных людей, каждый из которых, по мнению Бек-Таргиева, играл тем не менее ключевую роль во всей структуре мироздания. По словам инженера о любом человеке всегда получалось как-то так, что именно от этого человека обязательно тянулась тоненькая нить событий и решений, сплетавшихся в единый могучий канат всеобщей воли человечества — канат, на котором висела теперь судьба старой и новой вселенной.
Не обошлось, разумеется, и без всякой чертовщины и мистики. Так, в рассказах Бек-Таргиева часто фигурировали, например, эльфы. Впрочем, инженер быстро дополнил, что «эльфами» в его круге понятий принято было называть любые народы, которые выросли и развивались в искусственно управляемой среде обитания, не сражались до поры до времени за своё выживание в битвах с упрямыми стихиями и с дикой природой, а сразу обратили своё внимание к высоким целям и задачам, достойным разумного существа. Помимо эльфов, а также разнообразных инопланетян, встречались в повествовании Арслана Кайратовича и другие странные существа. Были там оборотни-волки и оборотни-ягуары, гигантские синие черепахи размером с дом, были говорящие о политике жабы с человеческими лицами, были разумные скунсы-демократы, были работящие бобры с имперскими наклонностями, были шестиногие огромные песцы, синие ублюды, колючие и неприятные в общении безобразы, летающие киты, четырёхкрылые космические ласточки, многоголовые и многоглазые львы, не чуждый научному материализму ослобык; были опасные металлические мухоножки с внешних планет, были очень назойливые и очень умные коммарики, была ещё куча разных других странных и невесть откуда взявшихся зверей, птиц, рыб, гадов, паразитов и других животных. Встречались в рассказах инженера и странные космические сущности, от разумных и говорящих звёзд до неприятных даже по описанию «адронных червей», питавшихся вырожденным ядерным материалом из недр погасших навеки звёздных сердец — белых карликов.
И вся эта великая масса живой разумной материи, организованной и организующей окружающий её мир, тысячи лет непрерывно дралась внутри себя, сражаясь за некое общее видение контуров будущего, сути нового мира, которому надлежит всё же родиться в этом горниле коллективного творения и простоять нерушимо многие эоны, прежде чем его сметёт новым неизбежным кризисом, вечным спутником всякого развития. В борьбе этой выделялись отчётливо три силы. Одна, представленная единомышленниками Бек-Таргиева, готова была поднять над мирозданием флаг солидарного коллективного владения всеми ресурсами и возможностями любой вселенной; эта сила признавала право любого разумного существа распоряжаться своей свободной волей и быть хозяином своей судьбы в той степени, в которой это зависит от текущих и будущих возможностей этого солидарного сообщества. Другая сила, на стороне которой стоял Институт и ряд связанных с ним организаций, не признавала за большинством людей права распоряжаться своими и чужими судьбами. Институт настаивал на том, что история определяется усилиями возвышенных одиночек, сверхлюдьми, способными смотреть на мироздание как на игровое поле, а на каждого человека, а то и на любую общность, как на фигуры на этом поле, которые подлинные игроки перемещают и снимают по необходимости с доски в борьбе за свою личную неограниченную власть. По сути, борьба этих двух сил была борьбой между концепциями солидарности и отчуждения, между свободным развитием сущности и её прямой эксплуатацией. Эту борьбу нельзя было свести к прямому противостоянию на современном политическом уровне, так как, судя по рассказам Бек-Таргиева, она упорно продолжалась даже и в самых высоких общественных формациях.
Но и та, и другая сторона конфликта оказывались заложницами своих претензий на власть над материей, когда в дело вмешивалась третья сторона, о которой инженер предпочёл упоминать лишь вскользь. То были пресловутые твари Извне, фантастические и страшные существа, живущие за тем Пределом, где мироздание кончается и переходит в лишённое любых понятий Ничто. Ужасный облик этих существ, их отвратительные нравы, напоминавшие нравы асоциальных типов, собранных в самую худшую из коммунальных квартир, не шли тем не менее ни в какое сравнение с их пищевыми привычками. Эти твари, пользуясь малейшей возможностью, просто проникали в любые щели мироздания и отхватывали от него огромный кусок. В их ненасытных утробах с равной лёгкостью исчезали любые предметы и явления, от закатившегося в дальний угол никелированного шарика со спинки старинной кровати до Американской Конфедерации[4], третьего тома «Мёртвых душ» Гоголя или экипажа «Марии Селесты»[5]. Страшные и пустынные войды среди галактических стен тоже были отчасти делом этих тварей. Дорвавшись до организованной материи, существа Извне не только пожирали её, но и частенько делали с её представителями нечто такое, что от одного только описания этих процессов Клыч похолодел и покрылся потом, вспоминая свои приключения над гибнущими каменистыми осыпями неведомого мира.
Далеко за полночь засиделись члены бюро, слушая захватывающие повествования Бек-Таргиева о похождениях великих героев космоса и об их победах над страшными, но удивительными тварями, населяющими бездны мироздания. Клычу давно уже надоела эта нелепая и пронизанная бредом величия ложь, и несколько раз он порывался прервать инженера, но председательствовавшая на собрании девушка всякий останавливала его. Наконец, и сам Бек-Таргиев устал изливать на слушателей свой бред, сонно прикрыл глаза и, отдуваясь, произнёс:
— Вот так, друзья мои, в тот час, когда Институт и те, кто стоял за ним, покусились на само существование человечества, наш Совет Солнечной Системы принял решение отправить меня сюда, в прошлое, где не случилось ещё ничего из этих ужасов, где великая война в пространстве и во времени даже не начиналась. Я родился здесь, или, вернее, заставил часть себя родиться здесь, под именем Арслана Бек-Таргиева. Мне и в самом деле намного больше лет, даже здешних человеческих лет, чем это выходит по документам. Я родился в тысяча девятьсот двадцать девятом году, полторы сотни лет назад, и не все из этих прошедших лет я провёл здесь, на этой планете, в этом времени и месте. Но я подготовил почву для того поручения, которое мне дали наши товарищи — ¡наши товарищи, именно наши, ¿слышите?! — и теперь, вот прямо здесь и почти что сейчас, наш проект КВИНТЕР даст в руки человечества инструментарий, которого Институт и его присные не смогут нас лишить никогда. Мы сами построим себе столько вселенных в пределах нашего мироздания, сколько нам будет нужно. Сами, ¡своею собственной рукой!, мы построим наш, новый мир, где ни эти типчики, ни тем более чавкающие твари с изнанки мироздания, не будут иметь абсолютно никаких прав ¡ни на что! Вот в чём цель и смысл нашего проекта.
Люди, ошарашенные рассказами главного инженера, потрясённо молчали.
— Но скажите,— обратился к нему в конце концов один из участников заседания,— почему вы выбрали такое древнее время и такое странное место? Ведь если бы это сделано было вами в развитом, коммунистическом обществе, было бы создано представителями высокой цивилизации, то и сложностей, и вопросов к вам там было бы намного меньше.
— Зато,— ответил на это Бек-Таргиев,— было бы много больше вопросов потом. В частности, расскажи мы о таких делах здесь и сейчас, и мы бы встретились тогда со шквалом обвинений в том, что это сделали какие-то особенные люди, по-другому воспитанные, по-другому живущие и так далее. Мол, это всё не для людей, это сотворено было по высшему замыслу ангелами небесными, а не живыми людьми из плоти и крови, а у тех ангелов, дескать, и потребности другие, и желания, и вообще. Можно было бы, наоборот, отнести этот акт на как можно более ранние сроки, но раньше у человечества не было бы ни знаний, ни технологий для того, чтобы хотя бы даже осознать полностью всю постановку задачи. ¡Творить миры! Разворачивать собственную Вселенную! Это ведь акция, масштаб которой в применении к человеку надо ещё осознать. А иначе получилось бы,— прибавил он,— что как бы мы ни объясняли, что наши технологии суть инструменты будущего человечества, но всё равно получится, что применяет их либо божество, либо культурный герой, либо вообще какой-нибудь владыка, ¡извините меня за выражение! Сейчас же у человечества есть уже достаточно знаний, люди могут сделать усилие и понять, как всё это работает. Вот поэтому я искренне надеюсь, что ответственность за сотворение миров и за их успешное функционирование станет в итоге коллективной, всеобщей, солидарной. Вы все участвуете в этом процессе. Так что ¡слава вам!, и вам же — все проклятия от тех, кто искренне считает, что высшие силы могли бы постараться и сделать мир более комфортным лично для них.
— А как же будет решаться тогда знаменитая проблема теодицеи? — поинтересовалась Кристина, председательствовавшая собранием. — Получается, что вы переваливаете на нас всю ответственность за всё зло мира?
— ¿А вы хотели бы её кому-нибудь уступить? — поинтересовался Бек-Таргиев. — ¿Кому, интересно мне знать — господу богу? Или, может, врагу рода человеческого? А так у нас появляются хотя бы какие-то инструменты для совместного решения этих проблем. Ведь многие из тех людских страданий, о которых знаю я или которым я даже стал свидетелем, теперь, благодаря самым разным событиям и действиям, не произошли в реальности. Теперь они всего лишь память на страницах старых книг, свидетельства о роке, постигшем несуществующих героев. Но зато,— прибавил он,— возникли новые страдания новых реальных людей, и мы должны найти способ избавить их, то есть самих себя, если не от всех страданий мира,— а это невозможно по законам диалектики бытия,— то, по крайней мере, от тех страданий, которые приносит разумному существу дезорганизация, распад, неустроенность бытия. ¡Мы ведём войну в небесах, войну за лучшее бытие человечества не только в будущем, но и в прошлом! Об этом надо помнить, не только участникам проекта, но и нам, товарищам по партии. Мы строим новый мир, а не занимаемся бессмысленным разрушением всего, что нам не нравится. Мироздание — не поле боя и не ринг, который нужно вытоптать до гладкости, чтобы на нём сцепилась горстка уцелевших «лучших бойцов». Для нас, революционеров, мироздание — это строительная площадка. Что бы там ни нашептывал нам на ушко этот самый враг рода человеческого…
— А он что, тоже, может быть, существует в реальности? — иронически спросил тот из участников собрания, который спрашивал Бек-Таргиева про странное время и место.
— И да, и нет,— серьёзно ответил инженер. — В мистическом, библейском смысле — пожалуй, нет, конечно. Но в смысле практическом — да, hostis humani generis[6] весьма реальное явление, даже очень распространённое. В известном смысле, таким врагом можно считать всякого, кто выписался из человеческого рода. Выписался не от отчаяния, не от бессилия и не от нежелания делить с человечеством его судьбу, низкую или высокую, а от простой ненависти к людям. От ненависти, порождённой осознанием того, что в качестве представителя человечества он нелеп или ничтожен донельзя. Таким чуть не стал один мой хороший друг, наверняка известный вам по разным книгам — Томас де Торквемада де Паленсия-и-Вальядолид, в прошлом известный монах и политик, бывший также когда-то великим инквизитором Испании.
— Ого! Ну и друзья же у вас! — воскликнула Кристина.
— Он бы и вам понравился,— простодушно заметил Бек-Таргиев. — Аскет, подвижник, всё отдаст за идею, и так далее. Но потом, прикормившись при королевском дворе, он вдруг обнаружил, что все люди вокруг сволочи, а та идея, которой он себя посвятил, страдает многочисленными прорехами. Поэтому он крепко подружился с королевой, с королевских подачек приоделся, завёл себе ослика, чтобы не бить больше ноги, прикормил вокруг себя свору клевретов, а у королевы получил разнообразную милость и стал её духовником, отчего и был впоследствии назначен инспектором по кадрам, то есть, прошу прощения, конечно же, главой испанской инквизиции. Ну, а когда он умер, тогда присмотревший ему хорошее будущее Институт решил не терять такой ценный кадр. Оживив Торквемаду, сотрудники Института обеспечили ему встречу с куда более решительным и настоящим врагом рода человеческого, можно сказать даже — с Архиврагом. Архивраг к этому моменту тоже сделал уже хорошую карьеру, зарекомендовал себя перед Институтом и его хозяевами так и сяк, и в лице Торквемады он явно нашёл бы себе самого хорошего и деятельного помощника. Но, к счастью, у Томаса де Паленсия, помимо презрения и ненависти, ещё оставалась какая-то вера в лучшее будущее, в то, что спасение от исторической тьмы и лжи ещё возможно. Поэтому, стоило ему взглянуть на того, подлинного Архиврага, как Томас, преодолев свой страх и отвращение, дал ему отпор. Он нашёл в себе достаточно сил, чтобы вспомнить и произнести ему в лицо моё имя. Дальше всё было очевидно. Архивраг страшно на Томаса обиделся и выгнал его вон, а я Томаса нашёл и забрал, спасая его потом от преследований Института. Вот так мы с Торквемадой и подружились.
— Любопытно,— произнёс кто-то из полутёмного угла комнаты. — И что же это был за Архивраг такой? Сатана, что ли?
Инженер улыбнулся себе в бороду.
— ¡Вы ещё Повелителя Мух бы вспомнили! Или Троцкого, Льва Давыдовича, например. Тоже мне, архиврагов нашли. Это всё так, литературщина. Выдумки не имеют значения, пока они не воплощены. А вот того, настоящего Архиврага, вы все хорошо знаете, и даже знаете лично, в отличие от упомянутых полумифических фигур.
— Вот как? — загадочно блеснув глазами, улыбнулась Кристина. — И кто же этот Архивраг? Как выглядит этот дьявол во плоти?
Вместо ответа Бек-Таргиев лениво ткнул пальцем в Клыча, и любопытствующие взгляды всех членов бюро скрестились на черноволосом обличителе человеческих пороков.
Потом в комнате раздался чей-то сдавленный, тихий смешок.
— Я вам не верю, Арслан Кайратович,— сказала Кристина. — Нашего Клыча давно уже впору в лупу разглядывать, иначе не заметишь. Ну какой там из него Архивраг?!
— Теперь уже никакой, смею надеяться,— сквозь зубы произнёс главный инженер.
Игнат Андреевич, ни на кого не глядя, встал со своего стула, взял за рога мопед и, ни с кем не попрощавшись, вышел вон.
[1] Юризен и Ахания — персонажи оригинальной мифологии, созданной английским художником и мистиком XVIII-XIX столетий Уильямом Блейком. Юризен, или Уризен — демиург, техник разумного творения, лишённый фантазии и эмоционального начала. Ахания — его эманация, рождённая им самим дочь, ставшая впоследствии его женой (или наложницей) и матерью множества сильных духов.
[2] Войды — гигантские пустоты во вселенских макроструктурах, образованных скоплениями галактик.
[3] Дацзыбао (букв.«газета, написанная крупными буквами») — особая разновидность агитационной листовки, наполненная руганью и призывами к расправе над политическим противником. Дацзыбао появились в маоистском Китае во времена т. н. «культурной революции».
[4] Американская Конфедерация — имеются в виду Конфедеративные Штаты Америки, сепаратистское рабовладельческое государственное образование, упразднённое по результатам Гражданской войны 1861-1866 гг. в США.
[5] «Мария Селеста»— судно, найденное пустым без экипажа и пассажиров в 400 милях к востоку от Гибралтара в конце 1872 года. Тайна исчезновения людей с «Марии Селесты» до сих пор остаётся неразгаданной.
[6] Hostis humani generis — «враг рода человеческого» (лат.).
5. Игнат Клыч и cтрашный cуд первой инстанции
Случившееся на бюро донельзя ранило и уязвило Игната Андреевича.
— Мы с вами там собрались, между прочим, чтобы унижать Бек-Таргиева! — орал он в личных разговорах на участников приснопамятного заседания. — А вы что все себе там позволяли делать?! Слушали сладкую бездоказательную ложь этого бородатого враля, этого буржуазного попика?! Давали свободно критиковать и оскорблять своего товарища, боевого ветерана подполья, еле вырвавшегося из вражеских застенков? Как вы смели поверить в эту ерунду, которую он там про меня насочинял?! Да и о себе, любимом, тоже?! Ясно же, что ваш Бек-Таргиев обыкновенный шарлатан и жулик! И планетодержатели у него поддельные, и время не настоящее, а какое-то другое, несовершенное, что ли! Рыбу ещё сырую жрёт…
Но над Клычом все теперь только смеялись, называя его не иначе как «Душным чёртом».
— Остыньте хоть немного, товарищ Архивраг! — хохотала в микрофон Кристина. — А то вы и в самом деле с вашей ненавистью выглядите как мелкий бес. Глядите, загонит ещё вас Бек-Таргиев в ад, как того персонажа Бокаччо[1]!
— Данте,— спорил с нею Игнат Андреевич.
— Нет, именно Бокаччо. Не делайте глупостей, Клыч, мы явно присутствуем при начале фантастических событий. И не знаю, кто как, а я хотела бы в них участвовать. Завтра же я и ещё семнадцать человек из наших трёх городских ячеек идём подавать заявление в проект. Мирозданию нужны защитники! Не будьте душным чёртом, а то ведь нам потом и от вас его защищать придётся, в конечном-то итоге…
Игнат Андреевич только плюнуть смог в ответ. Плевок не достиг цели, но зато сильно запачкал собственный коммуникатор Клыча. Пришлось извести четверть рулона отличной туалетной бумаги, чтобы оттереть экран и динамик.
Чтобы вернуть себе душевное равновесие, Клыч устроил новое заседание, уже внутри проекта, собрав для этого свой политический актив. Здесь он разошёлся не на шутку, орал и буянил, объясняя, как плохо с ним обошлись эти так называемые революционеры, которые ещё пару месяцев назад были готовы на руках его носить. По мнению Игната Андреевича, всё это лично подстроил Бек-Таргиев, завидовавший его, Клыча, популярности у женщин и у товарищей по партии.
Этот демарш кадрового инспектора имел странные последствия для него самого и для его единомышленников. Несколько человек, распалённые принципиальностью Клыча и его яростными филиппиками против главного инженера, в итоге уволились, а повеселевший Торквемада радостно взял на их рабочие места тех самых однопартийцев Игната Андреевича, которые имели глупость и наглость уверовать в бек-таргиевские бредни. Кроме того, уже через пару дней Клыч внезапно заметил, что Нкосинати к нему сильно охладела. Теперь черномазая обезьянка не бегала мимо его кабинета, не расспрашивала, как дела, да и здоровалась как-то бегло, через губу, как любила называть подобную манеру мама Игната Андреевича. Поначалу Клыча это не сильно беспокоило, но потом он вдруг осознал, что утратил доверие у чёрненькой шлюшки, а это ему было неприятно и могло выйти боком. Нкосинати по собственной инициативе уже несколько раз сильно помогла Клычу, и он не без оснований рассчитывал и дальше использовать эту дуру в своих планах. Некоторое время он даже размышлял, не пойти ли выяснять отношения, но злость и гордость в итоге взяли своё.
«Не хочет сучка казаку прислуживать подобру-поздорову — так и пусть катится куда-нибудь в другое место, подстилка лупоглазая! — сформулировал он для себя отношение к доктору Селе. — Потом сама ко мне прибежит, хвостом виляя, да поздно уже будет! А она прибежит, куда она от меня денется?! Таких, как я, почитай, и нету больше…»
Поэтому Игнат Андреевич сосредоточил свои усилия на горстке озлобленных техников, окружавших его теперь со всех сторон. Он случайно нащупал, как управлять их яростью, и теперь пользовался найденным рычагом на всю катушку.
— Проучим этих гуманитариев! — кричал он вдохновенно. — Их кью-пространство заранее будет больное, оно заражено вирусом гуманитарного воображения!
Техники только ёжились, представляя себе в деталях этот жутковатый вирус.
— Мы должны организовать другое пространство, здоровое! — призывали техники.
И соратники Клыча тотчас пускались в энергичные и яркие мечты о том, каким должно было быть это здоровое пространство. Сходились лишь на том, что женщин там насиловали, а мужчин топили в кипящей крови. Остальные детали различались, но несущественно — в основном, калибром и движущей силой братоубийственных орудий, которые надлежало применять будущим обитателям нового мира для эффективного взаимоистребления.
Клыч из кожи вон лез, пытаясь убедить своих единомышленников, что проект надо остановить, эксперимент — сорвать, а Бек-Таргиева потом за это примерно накажут. Но чем дальше, тем сильнее он видел, что тут его планы внезапно дали слабину.
— А зачем,— спросил техник Панкрац, примерно такой же бородатый, как и сам Арслан Кайратович,— зачем нам уничтожать то, что можно захватить и использовать в своих целях? Представьте себе: мы устроим переворот, повыгоняем этих гуманитарных вошек и сами построим правильную вселенную, основанную на нашем большом, крепком, личном научно-практическом фундаменте!
И другие техники тоже поддержали идею бородатого Панкраца.
От такого поворота событий Игнат Андреевич ещё больше возмущался духом и скорбел. Новая вселенная под руководством Панкраца и его клики, больше и лучше всего на свете умевшей потреблять, как они сами выражались, «водовку с картофанчиком», вдохновляла Клыча примерно так же мало, как и вселенная под руководством зажравшихся мещан во главе с Бек-Таргиевым. В обоих случаях миром правили бы обыкновенные смертные люди, в меру своего разумения тупые, убогие и гнусные. Клычу же положенную ему порцию власти никто предложить не позаботился. Более того, когда он спросил об этом прямо, его соратники по заговору дружно уставились на него и хором спросили: «А ты, собственно, кто такой? Ты даже не инженер, математики не знаешь!»
На этот вопрос Клыч долго не решался ответить. Но потом, когда его перестали звать на собрания его собственного тайного клуба, он всё-таки решился.
— Вы спрашивали, кто я такой,— сказал он техникам,— а я долго не открывался. Я — тайный и вечный враг всех на свете бек-таргиевых, я — это нечеловеческое, могущественное существо, миллионами лет наблюдающее за суетой людишек, я — это тот, кого называют Архиврагом. Я — часть той силы, что вечно жива и вечно сражается с косностью и пошлостью жизни человеческой, за нашу и вашу свободу!
Техники зашумели, захохотали, потом потребовали от Клыча доказательств его могущества. И в самом деле, они видели, как планеты цепляют клещами, как подвигают на нужное место звёзды и как строят галактические стены из космического газа. Они видели вообще всё, даже фокус с подстаканником, который им всем как-то раз показал в столовой Рей. Что такого мог предоставить им Клыч в доказательство своего нечеловеческого, небесного могущества?
Игнат Андреевич, выждав драматическую паузу, положил на стол перед техниками сумку от своего подарочного ноутбука, расстегнул застёжку-«молнию», откинул клапан. В сумке аккуратными рядами покоились, как спящие свиньи в уютном хлеву, ровно пятьдесят миллионов рублей наличными.
— Ух ты-ы,— восхищённо пробормотал кто-то из техников. — Вот это да!
— За такие деньжищи,— подтвердил другой,— целый коттедж купить можно. Прямо за наличные. С мангалом, с баней, с аппаратом самогонным. Живи — не хочу!
И остальные участники комплота[2], оценив богатство Клыча, согласились с выводами своих восхищённых сотоварищей.
С этого момента Игнат Андреевич вновь начал набирать у них авторитет.
— Так почему бы нам не захватить себе это кью-пространство? — спрашивал у него частенько требовательный Панкрац. — Зачем сразу разрушать то, из чего сперва можно извлечь выгоду? Вот смотрите, Финтер, вы будете там верховным смотрителем, я — чем-то вроде громовержца, Константин Павлович с удовольствием примет титул императора, а Джимми будет техником. Хотя, признаться честно, так он и на техника-то не наработал. Чем вам не мироустройство?! И видали мы тогда всяких бек-таргиевых.
— Ручки коротки,— отвечал на это Клыч. Он и сам начинал чувствовать, что вместо безрассудного стремления уничтожить человечество в его груди начинает постепенно прорастать гуманная мысль о том, что лучше бы просто поработить его, заставив действовать гармонично и согласно, во имя всеобщего блага мироздания. Но как это сделать, Клычу, после провала всех его предыдущих усилий, пока что и в голову не приходило.
— Так автоматы же перепрограммировать можно!
— Я уже пробовал, не получилось. За ними следит эта чернокожая мымра, Нкосинати!
— Только-то?! Если проблема в этом, то мы её быстренько отвлечём. А пока — за дело!
Ободрённый Клыч хотел было рассказать, что и как он уже делал с автоматами, но потом вовремя вспомнил, что это произошло в другое время и, следовательно, здесь эффектов ещё не возымело. Тогда он выдал эти результаты работ за свои свежие идеи. Техники вдохновились, разбежались по своим местам, и вскоре работа закипела. При этом, видимо, поднялась и их производительность труда; во всяком случае, Торквемада, какой-нибудь месяц назад пытавшийся вышвырнуть этих работников за порог, теперь не мог ими нахвалиться и даже прочёл Бек-Таргиеву публичную лекцию о целительной силе вовремя прописанного пендаля. Главный инженер хмурил брови, жевал бороду, но ничего сказать в ответ не смог, зато пообещал выписать всем клычовым техникам премии к Новому Году.
Нкосинати Селе этой работе тоже никак не мешала. Она стала какой-то отстранённой и задумчивой, принялась одеваться краше обычного, зато улыбалась куда реже и часто отсутствовала на рабочем месте. Игнат Андреевич не преминул сделать ей по этому поводу представление по кадровой линии, но африканка высокомерно проигнорировала его. Зато она никак не мешала Клычу посещать вычислительный центр и беседовать иногда с Тремястами Столпами Истины, а в ноябре, в ответ на прямую просьбу Игната Андреевича даже помогла ему установить на его ноутбук специальный терминал для общения с «Лямбдой-300». Разглядывая ноутбук, она заметила:
— Какая чудесная машина! Такие рабочие станции появятся в продаже только в конце года, перед праздниками, по очень непростой цене. Поздравляю с приобретением! Неудивительно, что вы так экономите на всём, чтобы оплатить такую дорогую вещь.
— Я за неё ни копейки не платил! — похвастал Клыч. — Это мне так, одна шлюшка между делом подарила.
— Шлюшка? — Нкосинати подняла брови в удивлении. — Игнат Андреевич, эта вещь будет стоить мне, например, моей годовой заработной платы. Я бы должна была очень любить того мужчину, которому посмела бы сделать такой подарок.
— Так зарабатывайте больше,— небрежно бросил Клыч. — Это не так уж сложно,— он решил сделать дрессированной обезьяне комплимент,— с вашими-то внешними данными. И потом,— прибавил он назидательно,— лучший подарок по-настоящему любимому мужчине — это дети от него, а не какая-то побрякушка.
Нкосинати передёрнуло, точно от удара током.
— Насколько я знаю,— произнесла она тихо и как-то необычно бесстрастно, так что Клыч впервые заметил, как сильно уродует её русскую речь этот её отвратный негритянский акцент,— насколько я знаю, Игнат Андреевич, дети не имущество. Их не дарят. Их создают. Как создают миры и вселенные, только в этом сотворении ещё участвует женская природа, участвует на позволенную ей часть… Кто вас обидел, Игнат Андреевич? — неожиданно мягко спросила она. — Какая женщина с вами так нехорошо поступила?
«Вот ты, сучка, и обидела,— хотел ответить ей Клыч. — С чего это вдруг ты, банка ты с чернилами, стала эдак от меня, потомственного донского казака, нос воротить?!» Но говорить этого он в итоге не стал; ему показалось вдруг, что сидевшая перед ним говорящая обезьяна готова к отпору, а получать отпор он не привык.
— Да если бы одна только женщина,— вздохнул он неожиданно, и вдруг понял, что хуже всех с ним поступила, конечно же, его мама: кормила его, кормила, поила-поила, а потом вдруг поступила как последняя эгоистка — взяла и умерла враз от какой-то там особенной простуды, в существование которой сам Клыч и по сей день не верил. И остался теперь он, Игнат Андреевич Клыч, по прозвищу Змей Горыныч, на всём белом свете полной и круглой сиротинушкой. Осознав это, Клыч вдруг испытал к себе такую острую жалость, что взял и заплакал. А Нкосинати, дурища этакая, села рядом, по спине погладила и давай утешать:
— Да не плачьте вы, Игнат Андреевич, найдётся и про вас хорошая женщина. Знаете, сколько их здесь у нас, в проекте? Да на вас здесь половина незамужних девушек давно уже смотрит как на античного бога! Вы весь такой статный, темноглазый такой, с профилем чеканным, у вас волосы красивые, густые такие…
Посмотрел Клыч на себя в зеркало: а ведь и вправду же, красавец хоть куда! Возбудился, воспрянул духом. Забрал у Нкосинати свой ноутбук и пошёл восвояси. Одна только мысль теперь его сверлила без передышки: знай он, что рабочей станции этой цена куда больше миллиона, так точно продал бы её, ещё новенькую, и миллиончика два-три с этой сделки точно бы поимел. А всё Нкосинати, гадина черномазая! Секреты всё строила тогда, на Новый Год, не могла сказать ему прямо, сколько машинка стоит, и чек ему тоже могла бы отдать сразу же! Он бы её уже продал…
В любом случае дело было сделано. Клыч и его сторонники получили доступ и к «Лямбде-300», и, отчасти через прежний опыт работы Игната Андреевича у Рея на складе, к программированию автоматов. Озверевшие техники существенно лучше Клыча разбирались в программировании, так что до тридцати процентов автоматов и даже больше готовы были в любой момент вместо базовой программы выполнить свой дополнительный набор инструкций и команд, включавшийся по общему сигналу с внешней консоли. Этот набор Игнат Андреевич назвал «Приказом 666»[3] и порекомендовал тщательно спрятать его содержимое среди скучных технических таблиц. Работа по переоснащению автоматов этими инструкциями должна была занять два-три месяца и закончиться где-то в начале февраля. На это время Клыч порекомендовал своим добровольным помощникам, особенно Панкрацу, быть паиньками.
— А потом мы им устроим настоящее восстание машин! — зловеще обещал он.
— Прямо на объекте! — поддакивал Панкрац.
— Прямо на площадке «Щ»! — мечтал вслух невысокий, короткошеий Фриц Тиер, бывший самым яростным сторонником вооружённой самообороны и оттого всегда носивший вонючую клетчатую рубашку и газовый баллончик.
Вечерами техники собирались в буфете, пили чай и не только чай, громко торжествуя всё новые свои нынешние и будущие победы над проектом.
Кончилось это закономерно: на очередной проверке готовности автоматов звёздный вычислитель Дельта обнаружил чужеродный код, расшифровал его и подал докладную Лорансу. Начальник службы безопасности пришёл в ярость. Собралось совещание руководства, куда вызвали Клыча и всех участников его восстания тьмы.
Совещание, против ожидания Клыча, проходило не у Бек-Таргиева и не в актовом зале, а в кабинете директора, вызывавшем с некоторых пор у Игната Андреевича самые приятные воспоминания. Про себя он недоумевал, кто пустил в эту святая святых, в этот алтарь тайной власти, всё это топочущее копытами стадо неприятных и мерзких людишек. Но народ всё прибывал. Пришли почти все, кто работал с Клычом над проектом, пришли и расселись рядком на том самом диване, где Клыч недавно утратил девственность в объятиях женщины. Каким-то неясным, одному проекту КВИНТЕР доступным способом на диване уместились все, кто хотел. За длинным столом для совещаний напротив дивана сидели руководители: Рей, Лоранс, Бек-Таргиев, Нкосинати Селе и ещё несколько важных, как они сами считали, персон. А за директорским столом сидели трое непохожих друг на друга мужчин среднего возраста, в одинаковых синих костюмах, с университетскими ромбиками на лацканах, и разглядывали они Клыча так, что Игнат Андреевич поёжился, будто увидев снова над собой в небе глаз, обрамлённый треугольником бек-таргиевской настольной лупы.
Совещание началось предсказуемо. Клыч, скучая и беспокоясь, раздумывал о том, как бы ему вызвать сюда Анну и очистить святыню директорской власти от этого человеческого сброда. Экспрессивный Лоранс орал. Торквемада что-то молча писал на листочке. Нкосинати Селе даже не смотрела на Клыча, разглядывая вместо этого Бек-Таргиева, а сам Бек-Таргиев смотрел отрешённым взглядом куда-то в космические высоты, и это воспринималось хуже всего. Он как будто бы вообще не видел перед собою Игната Андреевича и его воинство.
Расправа была быстрой и страшной. Сам Клыч, конечно, находился под защитой своей должности, но за своих людей он в этот раз никак не мог заступиться: налицо было здесь не только невыполнение служебных инструкций, но и прямой умысел на преступление, совершённое в сфере имущественных прав и компьютерных технологий. Вошли два охранника, и с ними встал Михал Зуборезец; они взяли всю преступную группу под руки и повели — навсегда! — к выходу из административного корпуса, где их уже ждали чёрные полицейские микроавтобусы. Клыч, ещё не понимая до конца, что именно происходит, остался стоять перед собранием руководства. Оценив, что его пока ещё не арестовали, он ощерился и приосанился. «Змея Горыныча никому не одолеть!» — подумал он про себя.
— Я вас не могу сейчас уволить,— сказал Игнату Андреевичу Томас де Паленсия,— зато я могу отстранить вас от работы на неопределённый срок, до окончания служебного расследования. Как вы понимаете, это служебное расследование затянется весьма надолго. А к тому моменту вы, Клыч, и сами попадёте в руки российского правосудия. Мне уже сообщили наши юристы, что при максимально удачном для вас раскладе тюрьма вам не грозит, и вы отделаетесь штрафом на сто двадцать миллионов рублей. Если же подтвердятся некоторые подозрения товарища Лоранса, а наши буфетчицы подтверждают эти подозрения, то вы поедете в тюрьму. Ненадолго, лет на пять, но поедете. И после этого вам придётся устраиваться на работу здесь, в России, имея непогашенную судимость и сведения в личном деле о том, как вы подрывали экономическую деятельность вашего работодателя. Ясно?
Клыч оценил перспективу и увял. Впрочем, от пораженческих мыслей его снова спасла своеобычная его ярость.
— Я, между прочим, боролся за права рабочих,— сглотнув, произнёс он. — Против всяких капиталистов и угнетателей. Это была законная борьба за права человека, получившего наше лучшее в мире образование, мыслить и в дальнейшем категориями этого образования. За право твёрдо стоять на двух ногах в материальном мире, а не заниматься всякой фэнтези. Вообще,— прибавил он, — право бороться с этой вашей фэнтези есть неотъемлемое право всякого честного труженика. У человека есть потребности, а есть хотелки. Вы удовлетворяете хотелки, беспочвенные мечтания, а мои потребности вы не удовлетворили. И потом, не забывайтесь. У меня есть могущественные покровители. Они вас всех ещё выживут из проекта, если вы меня хоть пальцем тронете.
— Не выживут,— брезгливо произнёс главный инженер. — Они будут до последнего биться за контроль над проектом, но прикрыть проект они даже не попытаются. Они как раз реалисты, они понимают, что им без нас не жить. Думают, что они сейчас наши хозяева, что они нас наняли. А вы думаете, что вас они поставили надсмотрщиком над своими рабами. И вы, Игнат Андреевич, ¡вы по собственной воле на это согласились! Вот чего стоит вся ваша революционная фразеология на практике! Вы предали своё человечество, вы предали своих товарищей по убеждениям, вы предали своих коллег и тех, кто дал вам осмысленную работу на благо мира, вы неоднократно предали — ¡и продолжите предавать! — женщину, которая была влюблена в вас. И, наконец, как ни странно это звучит, вы предали сами себя, Игната Клыча, человека умного, энергичного и во многих отношениях незаурядного. Не знаю, кому как, а мне было интересно следить за вашими потугами. Но вы не переросли их, Клыч. Если вы вообще как-то эволюционируете, то только в одну сторону — в сторону абсолютной и бесконечной порочности.
На скулах Бек-Таргиева вздулись желваки, так, что это было видно даже сквозь его густую бородищу.
— _¡Вы скверный человечишка, Клыч!_,— с укором и отвращением в голосе произнёс главный инженер. — Вы предатель, крохобор и демагог. И меня, как ни странно, это радует. Я вас переиграл и добился своего: никакого Архиврага рода человеческого, ненавистника всякой созидательной деятельности и всякого доброго чувства, из вас на этот раз не выйдет. Вы не станете создавать мрачных империй, не будете посылать людям злые сны, вам не дано будет вмешиваться в судьбы миров, сеять недоверие и раздор между добрыми людьми, которые любят друг друга, свой мир и своё дело в этом мире. Никто и никогда не увенчает вас тёмным венцом и не провозгласит больше своим лидером. Институт Исторических Технологий — ¡и тот потеряет к вам всякий интерес! ¿А знаете, почему? — Бек-Таргиев самодовольно ухмыльнулся. — ¡Потому, что я приучил вас к бесплатному! Позволял вам тоннами жрать кур и котлеты, не давал никому привлекать вас к ответственности за плохо сделанную работу, не мешал воровать туалетную бумагу из женских ватерклозетов, разрешал Нкосинати отправлять вас раз за разом в прошлое, чтобы вы думали, будто подтёрли свои прошлые ошибки и можете теперь начинать безнаказанно пакостить сначала. Я не давал судьбе и жизни стать вашими учителями, Клыч! И поэтому вы ничему не научились. Сами вы учиться не умеете, и не хотите. Вы пали так низко, как и помыслить не могли пасть, а падали вы глубоко и долго, _со вкусом_, потому что везде, где вы могли бы крепко стукнуться, я вам старательно и заботливо подстелил соломки. ¡Ну прямо как ваша мама! Поэтому теперь вы, изгнанный и проклятый, пойдёте не в царство тьмы, не в воображаемый ад и уж тем более ни в какую реальную мировую историю, которую вам порой так страстно хотелось перекроить и переделать. Вы пойдёте в российский суд первой инстанции, и там вам дадут срок, причём срок пошлый и ничтожный — ¡такой же ничтожный и пошлый, как вы сами, Клыч! Но даже это испытание раздавит вас полностью…
Бек-Таргиев с шумом выдохнул воздух, завозился в кресле.
— С удовольствием сообщаю вам,— закончил он свою обвинительную речь,— что теперь я чувствую себя отомщённым за всё то паскудство, которое вы проявляли по отношению ко мне в прошлом, настоящем и в будущем. Но за себя одного я бы мстить не стал. Не того масштаба я фигура, не граф Монте-Кристо. ¡Но скольким хорошим, честным, настоящим людям вы со своей грязью и подлостью испакостили жизнь! Мне подумать об этом страшно. С тех пор как вы связались с этими подонками из Института Исторических Технологий, вы становитесь всё хуже и хуже, воображаете о себе всё больше и больше, и при этом нет и не было ничего в мироздании, что вы бы не запачкали своей грязью — ¡хотя бы в паре мест, хотя бы парой слов! А теперь вы со всем вашим дерьмом больше никому не нужны, и никому не опасны. Мой вердикт: вы — ¡подонок! И чтобы доказать это Томасу де Паленсия, я готов был пустить вас в проект — в место, где вы могли бы возвыситься даже в деле мрачных злодеяний. Но вы предпочли бесплатную курицу с гречкой в столовой шесть раз в день, и ещё детский электрический велосипед, на котором вы помещаетесь только держа коленки выше головы…
— Это мой мопед,— сообщил Игнат Андреевич,— и это хорошо, что он очень компактный. Я могу везде носить его с собой, его у меня никто не украдёт.
— Пусть так,— милостиво согласился Бек-Таргиев,— меня это не особенно интересует. В тюрьме он вам в любом случае не понадобится. Можете его продать, вам понадобятся деньги на выплату штрафов. А вот шапочку вязаную, с рожками и с гребнем, оставьте обязательно себе, в местах лишения свободы очень любят подобные украшения. Всё, ¡довольно! — его голос вдруг загремел под сводами кабинета. — Отправляйтесь в свой кабинет, ждите там официального вызова в полицию и документов на увольнение. В нашем проекте вам, Клыч, больше делать нечего. Не получилось из вас Злого Духа, хотя нечестивая Шлюха вам и помогала чем смогла. ¡А теперь убирайтесь подальше от меня, идите прочь, как можно дальше от тех мест, где есть я!
— Я на вас новое бюро натравлю,— предупредил Клыч, пятясь. — Там все узнают, как вы обращаетесь с тружеником, революционером и товарищем по партии! На этот раз вам, Арсланчик, пощады точно не будет!
— Я сам соберу бюро и приведу на него всех ваших коллег, которых вы оскорбили словом и действием,— бросил в ответ главный инженер. — Вопрос о вашем пребывании в революционной организации давно пора рассмотреть. ¡Тоже мне, мятежный дух! Ругать власть и народ — это ещё не подготовка к революции. Нельзя же, в самом деле, на законный вопрос «¿Кто виноват?» отвечать, что виноваты все вокруг, кроме вас. А что делать, вы так ни разу и не ответили. Ступайте, Клыч; вы давно утратили величие, затем лишились чести, а теперь утратите ещё и доверие. А если этого не хватит, я расскажу на бюро, как вы три осени подряд увиливаете от уплаты членских взносов…
Это был удар ниже пояса. Игнат Андреевич внезапно и тоскливо понял, что он уже и эту схватку проиграл бесповоротно.
— ¿Есть кому-нибудь что добавить? — спросил Бек-Таргиев.
Торквемада, сжав узкий рот гузкой, отрицательно покачал головой.
— Для него точно нельзя ничего больше сделать? — тряхнув блестящими кудрями, спросила Нкосинати Селе.
— Можно,— ответил главный инженер. — Сделать-то я всё могу. Только не в коня корм, сама видишь. Хотя пусть такие вещи решает общественность. Ну что, товарищи народные заседатели,— обратился он к трём статным людям в одинаковых синих пиджаках, восседавшим за отдельным столом — ¿каков ваш вердикт? Есть ли в этом душном чёрте что-нибудь, что ещё заслуживает человеческой помощи и поддержки?
— Нет! — выкрикнул вдруг со своего места Рей. — Нет в нём огня! В нём гореть уже нечему, светить нечем, осклиз он! Сколько раз мы ему помогали, возились с ним как с младенцем новорождённым, а он не то что ни слова доброго — он нас за всё, что мы делали, только мордами в грязь, в грязь! Хватит с нас!
— А куда тебя мордой ещё тыкать прикажешь? — остроумно парировал Игнат Андреевич. — В парфюм, что ли? Девка переделанная, извращенец, не зря всех вас, уродов, в нашей России святой запретили господним именем…
— О,— заметил на это Лоранс,— в дело, как и следовало ожидать, пошло имя господне. Тяжёлая артиллерия, так сказать.
— Не финтите, Финтер,— прибавил вернувшийся в кабинет Михал Зуборезец. — Баста!
Торквемада нехорошо ухмыльнулся.
— Я хотел бы выслушать вердикт от доверенных народных заседателей,— напомнил Бек-Таргиев. — Как вы помните, товарищи, мы все уговорились, принимая Клыча в проект, что именно они оценивают его со всех сторон, следят за его поступками и выносят в итоге окончательное решение. Как вы знаете, я сам здесь пристрастен, меня уже давно заколебал этот клоп, и с такой пристрастной позиции я его судить не берусь. Я в гневе. ¿Ваше мнение?
Нкосинати прижалась щекой к плечу Бек-Таргиева и принялась ласково гладить его по руке — точь-в-точь как в былые времена она гладила Клыча. «Ну и шлюшка же! — мельком подумал Игнат Андреевич. — Вчера одного, а сегодня другого!» Он искренне пожелал Бек-Таргиеву подцепить всё-таки от этой банки с протухшими чернилами какое-нибудь постыдное заболевание, желательно — воздушно-капельным путём[4].
Главный инженер ждал, обратив лицо к трём людям в синих костюмах.
— Я не вижу, о чём тут рассуждать,— сказал широкоплечий блондин, сидевший за столом справа. — Вы обратились к нему со всей душой, дали ему то, что было нужно. У него были друзья, работа, спокойная жизнь, товарищи по партии, женщина, которая была в него влюблена. Он не страдал недугами, физическими и душевными, если не считать только такими недугами благоприобретённую социофобию и дефицит совести. Он ведь даже не психопат. Просто он насквозь пропитан пороками, и ему это нравится.
— Текущий уровень его порочности — восемьдесят шесть процентов,— подтвердил широкоскулый моложавый брюнет, сидевший в центре стола. — Это уже неисправимо.
А мускулистый, величественный шатен, сидевший слева, сложил на огромной груди руки, уставился на Клыча и негромко, но очень отчётливо произнёс:
— Пшёл вон из проекта!
Торквемада молча мотнул головой, указывая Клычу на дверь.
И вновь Игнат Андреевич, прижав свой мопед к груди под плащом и гордо подняв голову, прошествовал к выходу. Гнев и слёзы душили его, не находя в его душе более никакого разумного выхода.
Он пришёл к себе в кабинет, принялся вызывать Анну по телефону, но никто не отвечал. Тогда он вышел и отправился в вычислительный центр. Но здесь дорогу ему заступила мрачная фигура в бушлате, в тельняшке и в тяжёлых шнурованных ботинках.
— Не положено,— произнёс над ухом у Клыча смутно знакомый голос, не принадлежавший при этом ни Каримову, ни Коноваленко.
Клыч вгляделся в стоящего перед ним стража и, внутренне холодея, внезапно признал в этом страже своего давнего знакомого — Лёлика.
[1] Дж. Бокаччо — соотечественник и младший современник великого Данте Алигьери, автор «Декамерона», сборника эротических и сатирических рассказов середины XIV века. Одна из самых известных новелл «Декамерона» частично посвящена тому, «как загоняют дьявола в ад».
[2] Комплот — заговор, тайное общество.
[3] Приказ 666 — отсылка к знаменитой серии фантастических фильмов «Звёздные Войны», где по получении секретного «Приказа 66» искусственные воины-клоны должны были разом восстать против своих командиров, джедаев, и уничтожить их всех без пощады.
[4] Воздушно-капельный путь заражения— заражение инфекционным заболеванием через капли слюны и мокроты, содержащиеся в воздухе вокруг больного человека. Медицинская маска защищает органы дыхания и воздух именно от таких капель, так как, вопреки известным представлениям, вирусы и бактерии не могут переноситься по воздуху отдельно от аэрозольной среды, в которой они существуют.
6. Сотворение мира в отсутствие Игната Андреевича Клыча
В начале мироздания, как и полагается, было слово. Слово это было, разумеется, «Пуск!», и сказал его по-польски Михал Зуборезец, генеральный инспектор будущей вселенной по материальной части. По команде Зуборезца координатор Альфа, вычислитель Дельта и инженер Омега, ждавшие начала операции в лабораторной секции, в строгой последовательности сняли с замочных скважин семь синих мастичных печатей, скрывавшие семь английских замков, и повернули семь ключей в этих замках, подававших питание на опытное поле проекта. Загудели мощные силовые трансформаторы. Вспыхнули яркие прожекторные лампы, освещавшие конструкции установок и опытные площадки. Больше для человеческого глаза пока не происходило ничего. В здании административного корпуса проекта царила мёртвая и пыльная тишина. Стояло первое марта, на часах было шесть часов ноль одна минута по среднеуральскому времени. Старый мир ещё продолжал свою размеренную жизнь.
На площадке «Ы» тоже царила тишина. Два миллиона готовых к действию автоматов, расставленные в шахматном порядке, устилали опытное поле, огромный пустынный участок безводной степи к югу от Иртыша. Над полем высилась колоссальная скособоченная башня, увенчанная длинной стеклянной иглой, которая в предрассветных сумерках уже переливалась яркой радугой. Кроме автоматов и величественного сооружения, на площадке не было больше ничего. Рабочие убрали за собой даже обрывки упаковочной бумаги; республика Казахстан, как и подобает цивилизованной стране, не должна была утопать в горах строительного мусора.
Из маленькой деревянной кабинки на краю площадки вышли Бек-Таргиев и Рей. Рей застёгивал брюки, мечтательно глядя на высоченную башню. Главный инженер проекта явно волновался. Он тяжело вздыхал и ворочался внутри своей чёрной кожаной куртки, с тревогой глядя на пылающего рыжим огнём Рея.
— ¿Полить тебе на руки, Джинджер? — спросил он, доставая флягу с водой.
— Нет, на работе в туалете помою. Теперь, небось, Клыч, чёрт душный, мыло из туалета не таскает, помою с мылом как следует. Я хоть теперь и мужик, а пахнуть должен хорошо.
— Давай тогда,— кивнул Бек-Таргиев,— возвращайся, а я ещё на площадку «Щ» загляну, в Новосибирск. Там позавчера скандал вышел. Какие-то ханурики спёрли с площадки синхроциклотрон, пытались на металл его сдать, пришлось Лорансу их ловить и тащить оборудование обратно. Хочу посмотреть, как техники дуанты[1] откалибровали. У нас же там синхронные часы, упадёт калибровка — клыч тогда всему проекту, автоматы наши в первые два миллиона лет уже расцепятся. Я вчера техникам сто семьдесят человеко-часов на калибровку налил, должны были справиться, а всё же, знаешь, ¡сосёт у меня там червячок неясного беспокойства!
— Да и клыч бы с ней, с калибровкой этой,— беззаботно хмыкнул Рей,— у автоматов же самопроверка каждые четырнадцать секунд. А хотя — я тебя знаю! Я думаю, что тебе надо в Новосибирск зайти. Иначе ты сам от беспокойства изведёшься и нас всех изведёшь. Тебе лечиться надо, от синдрома беспокойных ног, они упорно не дают твоей голове покоя.
Бек-Таргиев махнул рукой; перед ним, среди низких талых сугробов, открылась чёрная космическая бездна. Он шагнул туда и исчез. Рей подождал секунду, погладил украдкой ближайшего автомата по бронзовому корпусу и, окружённый почти бесшумной стеной огня, взмыл в сумрачный предутренний воздух. Через двадцать минут он был уже в административном корпусе проекта КВИНТЕР.
— Ну что? — приветствовал его толстый вальяжный охранник. — На опытном поле, там всё в порядке? Или опять нашли какую-нибудь клычовину?
— Да ни клыча там нет, всё нормально,— дружелюбно заулыбался Рей, остывая после заатмосферного полёта. — Как народ, собирается?
— Все пришли сегодня,— подтвердил охранник. — Даже из отпусков повозвращались, кто пошёл. Одна женщина вообще из роддома прибежала, прямо с грудничком своим. Не хочу, говорит, пропускать такое событие. Над ними обоими уже сюсюкают, а как по мне, так глупость. Разве можно так перенапрягаться после родов?!
— Ты, как все мужчины, у нас по родам главный специалист,— фыркнул Рей. — А её я понять могу: шестьдесят четыре года строили, а теперь самое вкусное пропустить?! Нет уж, брат, пусть сегодня всё человечество гуляет! Раз врачи отпустили роженицу, значит, ей можно. А если что не так пойдёт, тогда Рафаэль их починит. А пропускать такие вещи, это, коллега, ну никак нельзя!
— Ну и ладно,— согласился толстый охранник. — Всё равно я её уже впустил. Пусть все будут! И пусть всё будет,— прибавил он,— всегда!
Рей кивнул и взбежал по лестнице на второй этаж, в актовый зал управления.
При его появлении множество собравшихся людей загудело и зашумело; автоматы трубили гимны, люди наперебой требовали сказать, что всё в порядке, и спрашивали, где там болтается Бек-Таргиев, без которого начинать главную фазу эксперимента было решительно и абсолютно невозможно. Рей поднял над головой сжатый кулак, показывая, что всё хорошо.
— А митинг будет? — спросила Кристина, та девушка с длинными прямыми волосами, которая председательствовала на бюро революционной организации.
— Будет, хоть пять, хоть двести,— ответил Рей. — Только потом, немного попозже. Сперва работу сделать надо.
— Что же мы ещё такого не сделали на работе, за шестьдесят четыре года?! — разочарованно воскликнул кто-то из толпы.
— Конец — делу венец! — наставительно ответил Рей. — Вот строили мы, строили, сейчас узнаем, что построили. А то не будет всё работать как надо, и дирекция с нас потом головы поснимает.
— Кстати, а где директор? Опять не приехал?
— Да клыч с ним, с директором, на кой ляд он тут нужен! Приедет числа пятнадцатого, покажем ему, как энергию с ринглетов[2] снимают, пусть тогда и крутит таны-каны на радостях. А сейчас Бек-Таргиев с Марком из финотдела подсуетились, устроили директору приглашение на конференцию физиков в Мюнхене. Ему до нас дела никакого нет, схватил чемоданы, секретаршу, и в самолёт. ¡Ох, и накупит же он там шмотья! — заметил Михал Зуборезец, пробираясь к Рею.
— Поле-то включили, товарищ Врезозубец?
— Я Зуборезец, с вашего позволения. Врезозубец — это рыбка такая, с павлиньим глазом на хвостике. А впрочем,— Михал махнул рукой,— ну вас всех на клыч, называйте как хотите. Мне сейчас не до нежностей. ¡Грызёт меня неясное предчувствие, знаете ли!
Рей удивлённо поднял одну бровь.
— ¿С вами всё в порядке, Михал?
— ¡Абсолютно! Я только хочу быть уверенным, что ни одна сволочь не сунется сюда, чтобы нам помешать! А если сунется,— прибавил он, — ¡будет битва!
— Я выставил на всех площадках Каримова и Коноваленко,— успокоил его Лоранс. — И ещё этого нового парня, Алексея. ¡Хороший парень!
— Хороший,— согласился Зуборезец,— не финтит, как некоторые. Чуть что, бьёт прямо в сопатку. Ему бы ещё хук левой подработать…
— Подработает, ¡какие его годы! Пара тысяч лет, и он вас точно превзойдёт!
— Ну, ¡я же тоже на месте в эту пару тысяч лет стоять не буду! А с другой стороны — ну и пусть превосходит, на клыча усатого мне с ним за первенство бороться, ученик учителя и должен превосходить вообще-то. А я зато буду знать, что вырастил чемпиона. И потом…
— ¡Тихо, отцы! — прикрикнул кто-то. — ¡Без трёх минут девять! Начинать уже пора!
— ¡¿Где Бек-Таргиев?!
— ¡¿Где Творец?! Куда он запропастился?!
Встревоженный Рей достал мобильный коммуникатор, принялся искать номер главного инженера. Нкосинати Селе стояла бледно-серая, по её вискам и затылку катились капли пота. Михал Зуборезец молча взял руку Рея с коммуникатором и опустил её книзу.
— Уже поздно,— спокойно, но твёрдо сказал он. — Омега, начинайте развёртку кью-пространства!
Звёздный инженер Омега, стоявший у небольшого переносного пульта, открыл книгу кодов и ловкими движениями недавно обретённых рук ввёл первый из них в мощный переносной ноутбук, служивший главным операционным терминалом проекта КВИНТЕР. Одна за другой команды запускали системы, развёрнутые в самых разных местах — здесь, в экспериментальном корпусе, на мощном ускорителе в Новосибирском Академгородке, на высокой вершине Тибетских гор, известной под названием К2[3], на Луне, на спутниках Юпитера и Урана, в системе далёкой и смертоносно-яркой звезды Ригель, в невообразимо дальних галактиках, куда не дотягивается не только человеческая рука, но и самое смелое человеческое воображение…
Все колоссальные потоки энергии, все могучие информационные мосты, сотканные строителями проекта в невиданной сложности вселенский покров, сходились сейчас в центре опытного поля. Этот центр представлял собой маленькое, похожее на старинную катодную радиолампу вакуумное устройство, вложенное в пучок светопроводящих нитей на вершине высокой башни, стоявшей посреди площадки «Ы». Внутри устройства, среди абсолютной и холодной пустоты, дрожал в состоянии квантовой неопределённости один-единственный протон, крошечная антенна, на которую команда Бек-Таргиева готовилась вот-вот обрушить всю мощь мироздания.
В недрах административного корпуса гулко, мягко бахнул большой сигнальный гонг.
Тонко задрожали, запели невидимые струны преобразователей энергии, и в тот же миг воздух над площадкой «Ы» наполнился слитным хором басов и скрипичных переливов; то включились тяговые двигатели миллионов автоматов, занявших свои ловчие позиции по указанным координатам, чтобы не дать мировой оси сдвинуться хоть на йоту относительно предначертанного плана.
По знаку Рея координатор Альфа включил ток на главных дуантах новосибирского ускорителя. Площадка «Щ» вздрогнула от собственной мощи; в снежное мартовское небо поднялись тучи набитых прошлогодней рябиной свиристелей, громко оравших от восторга и ужаса. Синхротроны площадки «Щ» дружно выплюнули в главный модуль пучки частиц, которым предстояло плавно разогнаться до массы и энергии, сравнимой с энергией небольшого ядерного взрыва. Подхлёстываемые невидимыми магнитными бичами, комочки плазмы невиданных в природе температур неслись навстречу друг другу. В момент, когда нужная энергия была достигнута, автоматы движения включили режим туннелирования, и два снаряда из раскалённой плазмы одновременно оказались вместо камеры ускорителя внутри вакуумного устройства, стоявшего на башне в казахской степи. В тот же миг вакуум вокруг одинокого протона наполнился энергией; то световоды, окружавшие центральное устройство, строго одновременно излили на несчастный протон энергию ярчайших звёздных недр, позаимствованную Михалом Зуборезцем и его инженерами во главе с Омегой на краткое время, необходимое для производства опыта. Если бы устройство не сработало, то вся эта колоссальная энергия за несколько триллионных долей секунды покинула бы капсулу и вылилась в воздух над заснеженной степью, превратив его в смертоносный огненный шар. Вслед за ослепительной вспышкой, обратившей башню и опытное поле в расплавленное ничто, по земле пошла бы страшная ударная волна, километр за километром перемалывающая всё живое и неживое в однородный горящий и дымный пар.
Но устройство сработало; рассчитанное человеческим разумом и построенное человеческими руками, оно не могло не сработать. Сотни испытаний на дальних планетах, многие тысячи часов моделирования и расчётов дали, как это и положено в науке, поразительно предсказуемый и однозначно правильный результат. Протон, раздавленный обрушившимися на него встречными потоками энергии, хотел было расколоться на три кварка, но сила ядерного взаимодействия при этом оказалась такой, что кварки эти не просуществовали даже одного ничтожного мгновения. Общая оболочка элементарных частиц, представлявшая собой свёрнутую в немыслимый узел плёнку протоматерии, не выдержала и лопнула. Спящие в одинокой стабильной частице силы мироздания внезапно вывернулись наружу той гранью, которая являла собой неосязаемый переход между известной областью физических законов и бесконечным миром несуществующего хаоса, дремлющего в ожидании того часа, когда ему будет предписано властью человеческого разума обрести пространство, время и плоть.
— ¡Есть! — сообщил Михал Зуборезец, когда на контрольном пульте вспыхнула зелёная сигнальная лампа.
По управляющему терминалу побежали длинные строчки формул.
— Началось,— вполголоса сказал кто-то.
Люди, ответственные за ход эксперимента, время от времени произносили в воздух какие-то короткие, одним им понятные команды и числа, свидетельствовавшие о нормальном ходе эксперимента. Триста специально подготовленных решающих автоматов группы «Лямбда», чем-то похожие на многоглазых стальных драконов, разом бестрепетно шагнули в кипящее огненное горнило нового мира. Потом башня на площадке «Ы» погасла и затихла. Её работа была выполнена. Теперь всё, что происходило с проектом КВИНТЕР, делалось не здесь, не на Земле, а в непредставимых безднах, полных яростного пламени. Отсчёт нового бытия начался, и операторы, склонившиеся над пультами, дрожащими от осознания своей силы голосами негромко вели этот отсчёт.
— Ноль-е минус сорок три. Однородность Планка. Автоматы вошли.
— Ноль-е минус тридцать шесть. Регистрирую начало инфляции. Автоматы движения в готовности, начинаем разделение событий — два…
— Ноль-е минус тридцать шесть, римановы эффекты в зоне наблюдения, число «пи» геометрически нестабильно, инфляцию пространства подтверждаю, напряжённость мультивселенского барьера около е в пятой…
— Автоматы равновесия активны, вошли. Идёт первичная рекомбинация, температура плазмы десять е шестнадцать.
— Автоматы контроля вошли, активны, подтверждаю.
— Инфляция на первичной границе, зет превысила планковский нуль, развёртка три, температура падает.
— Ноль е минус тридцать два, по центральной оси больше нет римановых эффектов, первичный нуклеосинтез начался…
— Пространство на границе макромира, обнаружены ядра гелия. Автоматы вещества вошли, активны…
— Подтверждаю, пошло вещество. Протонные оболочки стабилизируются в кью-системе. Наблюдаю существенное охлаждение, рекомбинация вещества началась…
На контрольном терминале перед лицом звёздного инженера Омеги перестали дрожать и бегать бесчисленные строчки. Вместо этого в центре экрана высветилась обрамлённая рамкой чёткая надпись: «УСПЕХ».
— Всё! — бросил Омега через плечо. — Сработало!
— ¡Ура-а! — от переизбытка чувство заорал охваченный рыжим пламенем Рей.
— ¡Ура! — подхватили все. — ¡Вселенная наша! Вся Вселенная!
Кто-то украдкой крестился, кто-то рыдал взахлёб, не в силах поверить до конца во всё случившееся. Новая вселенная для большинства собравшихся в актовом зале людей всё ещё оставалась математической абстракцией. Но вот главный энергетик проекта, наблюдавший за ходом эксперимента из своего кабинета, подтвердил, что на турбины тридцати экспериментальных установок, размещённых в разных странах КАРИББАВЭЛ, хлынули первые мощные потоки пара, нагретого токами остывающего смежного кью-пространства. Официально заявленная цель проекта была достигнута полностью; в следующие восемьсот миллионов лет человечество могло спокойно и бестрепетно пользоваться энергоресурсами целого мироздания, не опасаясь, что они возьмут и кончатся при любом уровне расходов энергии. В любом случае, это была победа.
Кристина плакала на груди у Лоранса, от избытка чувств била его кулаками в широкую мушкетёрскую грудь.
— ¡Какой вы бесчувственный тип, Лоранс! Это ведь творение, творение! Никто теперь не посмеет сказать… Вы, скажет, низкие… Вы, людишки, зависите от милостей… ¡А вот нет, ничего мы не зависим! Ну, Лоранс, ну скажите же что-нибудь! ¿Почему вы такой чёрствый?!
Лоранс никак не находился, что ответить. Вместо этого он гладил волосы Кристины и прижимал её к себе поплотнее, как пойманную большую форель, чтобы Кристина не так сильно билась и колотилась.
— Нет, положительно… ¡Я не могу! Давайте уж, что ли… «Интерн…»
— ¡А давайте! — сказал кто-то рядом по-испански, и сам тотчас же хрипло запел: «Арриба лос побрес дель мундо…» Кристина подхватила по-русски, а за ними слитный хор голосов, взвившись к расписному потолку актового зала, растёкся по-над миром в древнем революционном гимне.
И тут в актовый зал ворвался Бек-Таргиев. Его аккуратно подстриженная ещё после новогодних праздников эспаньолка, заменившая на лице главного инженера буйную и бессмысленно-кустистую бородищу, сбилась сейчас налево. Глаза Бек-Таргиева были вытаращены от ужаса, а в руках его развевалась веером целая стопа[4] мелко исписанных бумажных листов с односторонней круглой перфорацией.
— ¡¿Где Дельта?! — заорал с порога главный инженер.
— Я здесь, Создатель,— спокойно отозвался звёздный вычислитель, одёргивая свой строгий сине-голубой костюм и поворачиваясь к Бек-Таргиеву.
Тот подбежал к нему, с ловкостью картёжника выхватил из бумажной колоды какой-то листок и ткнул Дельте прямо под нос.
— ¡¿Это что?! — спросил он, показывая пальцем. — ¡Я спрашиваю, ¿что вот это такое?!
— Это сумма ряда,— так же спокойно ответил Дельта. — Часть формулы развёртки пространства, по Эббингу и Ру. Интегральная сумма…
— ¡На клыча усатого мне эта ваша сумма! — заорал несдержанный Бек-Таргиев. — ¡¿Это какого ряда сумма, сходящегося или расходящегося?!
— Расходящегося. Потому что по вычислениям Ру на выходе по энергетической плотности получается квинтэссенция, а не фантом[5]. Значит, избыток должен куда-то деваться, поэтому последовательность расходится.
— ¡¿А куда она расходится?! — Инженер продолжал орать. — ¡¿Куда?! Где, клыч вас на толкучке продай, дальше используется эта часть уравнения?!
— В системе стабилизации параметров континуума,— произнёс Дельта, в то время как его коллега Омега вдруг повернулся к Бек-Таргиеву с побелевшим от ужаса лицом.
— Всё,— сказал звёздный инженер Омега. — Всё покатилось к клычам казачьим.
Гул в зале стих. Все ожидали непоправимой беды.
— ¿Что случилось, Арслан? — тихо спросил Рей.
Бек-Таргиев перевёл дух, складывая свои бумажки обратно в аккуратную колоду.
— Мы не одну вселенную создали, товарищи,— объяснил он. — А наоборот, их получилось сразу бесконечное количество, причём кратное трём. Но если расчёты верны, а мы их сейчас всем Новосибирском считали, то выживут то ли тридцать три штуки, то ли тридцать девять, уточнить можно только в эксперименте. Остальные либо схлопнутся на стадии первичной рекомбинации от недостатка энергии, либо их разорвёт от её переизбытка. По счастью, наши автоматы останутся именно в этих вселенных, так как умеют поддерживать своё существование. Но вот ¿что будет потом?
— Ну, автоматов у нас много,— ответил Михал Зуборезец,— а будет ещё больше. Чем плохо? Вместо одной вселенной — сразу целая куча, и почти бесплатно. ¿Где проблема?
— А проблема в том, коллега, что по нашим формулам в таком веере из вселенных только каждая четвёртая из них обладает достаточной наполненностью в смысле информации, чтобы быть стабильной и устойчивой. Ещё в четверти эта информация будет недостаточной, но там её недостаток покроют эволюционные процессы, механизмы отбора новых устойчивых систем из белого шума. А вот ещё половина вселенных имеет недостаточный информационный фон на начальном этапе, и здесь даже Триста Столпов Истины могут не справиться; такие вселенные рискуют начать либо схлопываться, либо наполняться разным информационным мусором, клычовщиной всякой. Угадайте тогда, ¡¿кто первыми придёт туда покушать?! — Главный инженер изобразил руками нечто невероятно мерзкое. — Правильно, наши любимые лавкрафтианские монстрики, существа из-за Предела, твари Извне. Ну, и ещё каких-нибудь клычей полосатых понабежит. !¿Круто, да?!
По рядам собравшихся пошёл шум.
— ¡Мы целую кучу миров обрекли на пожирание! — выкрикнул Бек-Таргиев. — ¡Спасибо новосибирцам, что посчитали мне всё, убогому! Своих-то вычислителей в проекте не нашлось! ¿Как нам теперь людям в глаза-то смотреть?!
Звёздный вычислитель Дельта по-прежнему стоял перед инженером. Он был красен как отварной лангуст.
— Я не знаю, что делать, — сказал он.
— ¿А кто знает? — Создатель миров, сложив руки на груди, грозно обвёл собравшихся пылающим и гневным взором.
Зал молчал.
— Никто не знает,— удручённо сказал Бек-Таргиев. — Вообще никто. Один я знаю.
— ¡И я! — воскликнула вдруг Нкосинати. — Если мы найдём способ передать автоматам контроля нужную структурирующую информацию, то…
Зал взорвался криками радости.
— ¿Это ведь будет правильное решение? — спросил Рей у инженера.
— _В теории_ — да,— согласился Бек-Таргиев. — А на практике даже я не знаю с ходу, какой тип информации может удержать миры от развала. Мы ведь тупо скопировали для нашего мироздания уже известную нам естественную и политическую историю, по сути, вложили в каждый мир книгу о том, что и как произошло в нём до сегодняшнего числа. Но эта книга закончена, разве что какие-нибудь путешественники во времени, вроде агентов нашего любимого Института, решат переписать её кусками заново. А создавать точную копию здешнего мира я тоже не имею желания. Он мне не слишком-то нравится. ¡Нужно дать этим мирам откровение, дать задел на будущее! — прибавил Бек-Таргиев. — Чтобы всякие паразиты и прочие твари не лезли туда, ¡будто это их, а не наша собственность!
— Там же люди возникнут наверняка,— заметил Рей. — Ты скажи, что им передать на этот счёт, и отправь меня в командировку. Я им расскажу, какая информация нужна для заполнения лакун. Они сами всё сделают и всё напишут. И с нами свяжутся, родственники же всё-таки, получается. Даже коллеги, в каком-то смысле.
— Вот ты им расскажешь, а они напишут святое откровение,— хмыкнул Бек-Таргиев. — Или роман ужасов. Или просто какую-нибудь отсебятину.
— ¡Ногами бить буду! — зловеще пообещал Рей. — Колотить и дубасить, пока не напишут что надо.
— Убьёшь ещё кого-нибудь ненароком.
— А я через мягкое, чтоб кости не поломать. А то напридумывают себе там: мы, мол, грязь, ничтожества, нами все помыкать могут. ¡За такое надо дубасить, пока мелкие!
— А вот это ты, Джинджер, зря,— ответил инженер. — Нельзя так с интеллигенцией.
— Вот так номер,— сказал кто-то из толпы. — Мы ещё творцами-то себя толком не осознали, а с нас уже откровение требуется…
— ¿Что же с ними делать-то? Библию отправить? ¡Хорошая книга!
— Библию они себе сами напишут. ¡Ты бы им ещё «Кодекс Астартес»[6] отправить предложил! ¿Или ты что, по избранным народам соскучился?
— А, всё равно кто-нибудь самоизберётся…
— Нет, так нельзя с разумными. Они нам этически равны. А некоторые и повыше будут.
— ¿Что же делать-то нам, товарищ главный инженер? Клыч побери…
Бек-Таргиев энергично потёр лоб ладонью.
— Вот что, Джинджер,— сказал он Рею. — Дуй в мой кабинет, и принеси-ка сюда ту библиотеку советской фантастики, которую мне дарили на Новый Год. Я её сейчас дам почитать автоматам контроля…
— Господи,— пробормотал какой-то мужской голос за спиной у инженера.
Тот резко повернулся:
— ¿Что?
— ¿Вам не кажется, шеф, что для мироздания это очень неподходящее чтиво?
— ¿А вы предпочли бы засунуть туда «Дюну»[7], или, может, «Свободное владение Фарнхэма»[8]? — Бек-Таргиев осклабился, показал крепкие передние зубы. — Это же не симулятор, в котором что написано, то и появится. Так, примерная инструкция по применению вселенных для нужд и задач людей, не более. Ну, может, какие-то аллюзии обнаружатся со временем, ¿ну и что? Клыч тогда с ними, с аллюзиями,— добавил Бек-Таргиев,— у меня по ночам в молодости тоже регулярно аллюзии бывали, и ничего, пережил как-то.
Рей мигом слетал в кабинет главного инженера и приволок оттуда стопки книг. Бек-Таргиев одним махом подхватил их, распахнул перед собой пылающие бездны и принялся с размаху швырять том за томом в новорождённое пространство.
— ¡Ещё раз спасибо за такой подарок, коллеги! — искренне поблагодарил он. — Не думал даже, что он пригодится таким вот способом. Но теперь у меня хоть за будущее душа не болит. Ещё вот только прошлое наше скверное, его надо бы поправить как-нибудь…
— ¿А можно? — спросил кто-то.
— Институту же можно, ¿а мы чем хуже? Да и то сказать: сколько раз мы с вами уже в то прошлое отправлялись, чтобы побыстрее, к первому марта, закончить нашу стройку? А мне и поглубже в прошлое забираться доводилось по делам. Я вот, например, за оборону Москвы имел от русской императрицы Елизаветы Петровны весьма ценный подарок — саблю. Узнал бы про это какой-нибудь Клыч — ¡съел бы меня с потрохами! А так — приятно вспомнить. Что я был такое — агроном, сын агронома, а вот надо же — ¡именную саблю получил! Смешно, конечно, получается,— добавил он, махнув рукой.
— Так что, получается, что ¿мы теперь можем дать бой всяким ублюдкам и в нашем собственном прошлом?
— И в прошлом, и в настоящем, и в будущем. Кто вас теперь остановит? Вы — творцы мироздания, вы — его хозяева навсегда. Только вот ублюдки эти самые — они ведь тоже не с неба свалились. Они среди вас росли, с вами порой из одного котла ели. Клыч тот же, он ведь не родился таким гадом ползучим. А стал. Если бы он тут развернулся, он дал бы нам так прикурить, что мы над своим новым творением сидели бы и плакали горючими слезьми. ¡Но я его уделал! Я вырастил из этого архизлодея дерево бонсай, я дал ему стать маленьким и смешным,— Бек-Таргиев посмотрел внимательно на Томаса де Паленсия,— хотя и считалось, что замысел был изначально в другом. Но есть такое правило: мировое зло карают. Его не надо считать необходимой частью мироздания, движущей силой и так далее. Его надо бить, истреблять и унижать. Можно и нужно напоминать всем, что добро огромное, всемогущее и яростное, что у добра всегда есть при себе винтовка, гранатомёт и пара здоровенных кулаков. А вот зло — оно всегда маленькое и слабое, глупое и грязное, в какие бы одежды оно ни рядилось и как бы себя ни называло. Никакая злая сила никогда не совершает блага, а если и совершает, то только под давлением внешних обстоятельств, которые притом надо ещё суметь организовать. ¡Помните об этом, товарищи, когда будете драться с разными мировыми отщепенцами! Весь их пафос никогда ничего не стоит. Игуанодоны штопаные…
— Значит, Клыч был опасен по-настоящему? — с любопытством перебила Бек-Таргиева Кристина, отцепившаяся ради этого вопроса от Лоранса.
— Он и до сих пор чрезвычайно опасен,— подтвердил вместо главного инженера звёздный координатор Альфа. — Просто не здесь и не сейчас.
— Уровень опасности: более семи процентов,— добавил Дельта. — Это выше индекса сигма-стабильности. Клыч по-прежнему непредсказуем.
— Предсказуем,— Бек-Таргиев махнул рукой. — Сюда он точно не вернётся. Не любит он мест, где его хорошо знают. А я уж расстарался, чтобы он показал тут себя во всей красе.
— ¿Чем он вам лично так насолил, душный чёрт этот? — с интересом спросил Лоранс.
— Понимаете,— ответил Создатель,— это у него в природе. Возможно, эту историю следует рассказать как-нибудь потом полностью, с самого начала.
— ¡А давайте сейчас! — предложила Алла. — Я его по прошлому разу ещё помню, гада этого. А потом он взял и начал мельчать на глазах. Начинал как благородный разбойник и демон мироздания, а кончил — все знают чем. Давайте, Арслан Кайратович, ¡расскажите-ка нам, как вы его переиграли!
— Ну давайте,— согласился Бек-Таргиев, присаживаясь на краешек стола подле звёздного инженера Омеги.
[1] Дуанты — рабочие камеры ускорителя заряженных частиц, в которые подаётся магнитное поле.
[2] Ринглеты — устройства, преобразующие виртуальный энергетический поток в электродвижущую силу.
[3] К2 — вторая по высоте над уровнем моря, после Эвереста, гора Земли. Не видна ниоткуда, кроме соседних вершин и воздушно-космического пространства, поэтому не имеет общепризнанных собственных имён.
[4] Стопа — мера для бумаги в 480 одинаковых листов.
[5] Квинтэссенция и фантом — термины космологии, описывающие варианты начального распределения энергии во Вселенной и соответственно этому распределению предсказывающие итог её существования.
[6] «Кодекс Астартес»— вымышленный свод «правил космодесантника» из фантастической вселенной «Молот Войны».
[7] «Дюна» — фантастический роман писателя Ф. Герберта, в котором описана будущая феодально-космическая империя человечества.
[8] «Свободное владение Фарнхэма»— фантастическая повесть писателя Р. Хайнлайна о постапокалиптическом мире, наполненном людоедами и рабовладельческими поместьями.
Эпилог. НЕЧЕСТНАЯ ИГРА ИНЖЕНЕРА БЕК-ТАРГИЕВА
Пускай замолчит этот ноющий вор, что украл человечий наряд!
Просейте его между звёзд, чтоб узнать, чего стоит этот урод:
Если он и вправду отродье Земли, то в упадке Адамов род!
Киплинг, «Томлинсон»
— Понимаете,— начал свой рассказ Арслан Кайратович Бек-Таргиев,— наш проект ведь уже давно даже не первый шаг к тому, чтобы превратить человечество в сверхцивилизацию астроинженерного порядка. Этим занимались много лет и много раз подряд лучшие — _на мой взгляд, конечно_,— умы человечества. Вот где-то на этих путях будущий Клыч нас как раз и подкараулил.
— В каком смысле «подкараулил»? Как твари Извне?
— Нет, чисто по-человечески. Звали его тогда по-другому, но это сейчас не так важно. Звали его тогда Дем…[1] а, впрочем, неважно, как его тогда звали. Он мог бы стать великим воином или крупным учёным, но как-то, как говорят русские, не срасталось. То ли мотивации не хватило, то ли ещё чего. И жил он своей самой обычной жизнью, жил да жил, копил самую обычную житейскую мудрость — ничего-то на свете не меняется, всё становится только хуже, дети вырождаются, а мы были в их возрасте богатырями, и так далее. Словом, ничего такого, что бы вы ещё сами тысячу раз не слышали бы от окружающих. И вдруг выяснилось как-то разом, что смысла-то особого в этой обычной жизни больше нет, что всё вокруг резко и неожиданно меняется. И может оказаться так, что он, тот самый обычный человек, обыватель, как говорили в старину, в этой новой жизни будет не нужен. А те, кто рядом с ним, кого он ругал всю жизнь — наоборот, нужны, востребованы. Кто угодно, но только не он. А ведь эта самая жизнь обычного человека, особенно как её понимают разные клычи усатые, это целая философия. «Я ничего не могу, потому что мне не дали», вот смысл этой философии в одной фразе. Устраниться от всего, не влиять ни на что, потому что обычный человек мелок, жалок и ничего не может. И трус, лентяй, бездарь всегда и всюду ищет себе таких философских оправданий. Вот он и начал их предоставлять всем желающим, в качестве, так сказать, бесплатной услуги.
— А морду ему, случаем, не набили? — живо поинтересовался со своего места Лёлик, стоявший на страже у дверей актового зала.
— ¿А за что? — картинно удивился Бек-Таргиев. — То есть, это мы с вами сейчас понимаем, за что, а вот при первом знакомстве с нашим героем у большинства людей этот вопрос возникал сам собой. ¿Бить морду за то, что он обычный человек? С его слов, это бы так и получилось. Нелепо как-то звучит. Обычный человек, да, то есть, по смыслу говоря, такой же повелитель мироздания и носитель нравственного абсолюта, как и мы с вами. И вот когда он увидел, как его знакомые вдруг бросили привычные занятия, то есть суетливую борьбу за повседневное выживание, как они пошли строить что-то новое, величественное и невиданное, так его на этом месте и понесло. Он сразу давай всех учить, как обычным людям надо было жить по правде. Сперва долго-долго ходил, нёс всякую ерунду, а потом взял и сдал разом всех своих товарищей тогдашней и тамошней мировой закулисе. Это был в каком-то смысле аналог Института Исторических Технологий, если что…
Главный инженер вскрыл бутылку минеральной воды «Перье», винтом вылил её в себя, шумно прополоскав горло, и продолжил:
— Закулиса эта мировая, она тоже не лыком шита была. Это только в кино самозваные владыки мира всегда глупые и пафосные, а на самом деле они довольно умны. Полные дураки там не выживают. К тому же, у этих хищников всегда есть советники, которые любую намеченную добычу схватят, по пёрышкам растреплют и им в зубах принесут. Вот эти субъекты и правили миром как умели. С одной стороны, в тот раз это им ничем особо хорошим не откликнулось: они сами убедили всё человечество, что оно стоит на грани вымирания и что сопротивление бесполезно. А когда сопротивление возникло, когда всё же началось вооружённое восстание, их тут уж ни деньги, ни власть не спасли. Победили те, кто предложил спасение от всеобщей гибели, а не те, кто призывал умереть быстро и правильно, пожертвовав собой ради сохранения власти элиты. С другой стороны, для защиты планеты использованы были новейшие технологии, а технология есть технология; наука служит всем, и за хорошие деньги кому угодно всегда можно прикупить себе много интересного. Вот эти свергнутые элитарии и прикупили себе… новый шанс на новый мир. Если не вдаваться в подробности, то они сделали себе в пространстве и во времени новую, устраивавшую их больше версию Земли — и вперёд, снова править! И пока мы покоряли пространство, пока воскрешали наших мёртвых, пока учили звёзды говорить, а камни вычислять, они жили так же, как жили раньше — правили, правили, ещё правили, затевали свары друг с другом а заодно искали способы, как бы нам отомстить. Тут-то им будущий Клыч и попался!
— Зачем он им был нужен? Он что, у них самый умный был, что ли?
— Конечно. Он был умён и упорен, это два его главных качества. Такое привлекает людей. А ещё он умел быть аскетом, переносить лишения, работать как вол на пахоте. У него было много достоинств. Не будь он мелочен, завистлив и зол, он был бы лучшим из людей. Во всяком случае, много лучше меня,— прибавил Бек-Таргиев. — Он всегда умел быть честным, и лгать по-настоящему, по-крупному, кстати, он так и не научился. Этого у него не отнять и не прибавить. Так что у него нашлось достаточно союзников, которые помогли ему укрыться в складках мироздания и продолжить борьбу с нами. Он-то боролся за идею, решительно, смело, честно — отвергая саму возможность того, что человечество восстанет из пепла. В общем-то, он и для властителей был опасен, и они позаботились загнать его в изрядную дыру. Там его и нашёл однажды наш Томас де Паленсия, который после своего нечаянного воскрешения бродил по вселенной в поисках высшей правды. Эту встречу, как вы понимаете, он запомнил навсегда.
Торквемада громко хмыкнул:
— Я считал,— произнёс он отчётливо,— что и сам был недостоин никакого иного места во вселенной, кроме того вонючего закута, в который загнали этого пафосного борца со всеобщим счастьем. Но этот тип очень быстро заставил меня вспомнить наш предыдущий разговор с вами, доминус. Я-то был охвачен гордыней, я считал себя чудовищем, а ¡вы так убедительно доказали мне, что я тоже настоящий человек, просто плохой! И тут этот субъект принялся агитировать меня выйти из рядов человечества, стать как раз чудовищем, монстром на службе у монстра, чем-то вроде его сторожевого пса. Вот тогда я и решил, что хватит с меня, пожалуй, поисков высшей нечеловеческой правды. Если такая высшая правда всегда приводит всех туда, к нему, то что-то, наверное, она недостаточно высшая. ¿А? Доминус, как вы считаете?
— Угу,— согласился Арслан Кайратович. — Его этот ваш отказ наверняка здорово расстроил, когда вы ушли. Но за вами по пятам уже следовал Институт, надеясь, что вы вот-вот осознаете своё предназначение в том, чтобы снова кого-нибудь топтать ради новой высокой идеи. И вы, сами того не осознавая, привели этих деградировавших аристократов духа прямо в логово Де… простите, Клыча, ¡конечно, Клыча, да! Они его там отыскали, помыли-побрили, приодели как должно и пригласили к себе, чтобы он им там воспевал и указывал всякое. Сами понимаете, для истинного патриция просто необходимо слушать за обедом философа, желательно — философа-киника. И в конце концов они, почистив ему пёрышки и отполировав коготочки, снова отправили его к нам…
— ¿И чем кончилось? — поинтересовался Лёлик.
— Узнали его. Морду всё-таки набили. Ну, и вышвырнули вон. А получилось, что обратно, в объятия Института.
— Та-ак,— негромко произнёс кто-то. — ¿А перевоспитывать вы его не пробовали?
— Пробовали, ¿а толку? Взрослого человека не перевоспитаешь. Да ещё такого, который себя мнит учителем и воспитателем для всех остальных. Сам человек перевоспитаться ещё может, пожалуй. ¡Было бы желание! А вот его перевоспитать — ну никак не выйдет. Ну, а сам по себе он Институту тоже не очень-то был нужен. Слово за слово, отправили его снова на вольные хлеба. И прицепился он в итоге, сволочь такая, к этому вот нашему проекту…
— !¿И вы его сюда пустили?!
— Я был против,— горько улыбнулся Бек-Таргиев,— да Томас очень уж настаивал. Есть в нём, знаете ли, эта вот интеллигентская жилка: милость к падшим, рука над бездной и всё такое. Это я умею быть безжалостной сволочью, а Томас всё-таки настоящий человек. А человек, он, друзья мои, всегда в своей основе очень человечный. Вот и взяли мы этого гада к себе под присмотр. Верили, конечно, в его перевоспитание. Алла вот его хорошо помнит, каким он тогда был. Сама компетентность, открытость и готовность к сотрудничеству. Плюс, конечно, красавец мужчина, и язык как на подшипниках подвешен. Говорить он умел. Ну, и начал Де… Клыч, простите, начал наш Клыч говорить, говорить без конца и без умолку…
Главный инженер тяжело вздохнул.
— Тогда, конечно, тут всё было по-другому. Строилось всё на чистом энтузиазме, опыт был нулевой у всех. Так что и к его компетенции особенных вопросов не возникло. Мы, как обычно, приняли его со всей душой, отправили на заочное обучение, потом взяли младшим инженером, проектировщиком. А он решил, что это слишком мелко для него, и тотчас же принялся пакостить. При этом он заручился поддержкой нашей революционной ячейки. Я не мог, не поссорившись с товарищами, ни выгнать его после этого, ни по-крупному наказать. А он, естественно, становился день ото дня всё наглее и наглее. Он сохранил эту идиотскую уверенность в том, что простому человеку ничего не дано и не позволено. ¡Но он-то сам себя из людей давно уже выписал! Смешно, конечно, но при этом всё, что с ним только ни делали, он воспринимал как несправедливое отношение именно к простому человеку. Его, понимаете ли, все только и делали что обижали: все вокруг были богатеи, буржуи, разложенцы и перерожденцы, а он нас непрерывно выводил на чистую воду, выводил и выводил, выводил и выводил, прямо как атомный ледокол «Арктика». А в ответ все при этом охотились на него и ущемляли, ¡ущемляли!: старшие коллеги, начальство, охранники, какие-то непонятные армяне и ещё один человек по имени Лёлик…
— Это я,— сказал Лёлик.
— Вот да, это — _он_,— кивнул Бек-Таргиев. — И в итоге многие этого типа жалели, все к нему прислушивались, а кончилось тем, что он сам подмял под себя кучу разных недовольных и обиженных. Сделал из них что-то вроде стачечного комитета. Хорошо, что у Торквемады глаз на это дело профессиональный, наметанный; он сразу понял, что зреет заговор. Он-то ведь этого субъекта уже хорошо знал, уже встречался с ним до того, поэтому и в проекте за ним присматривал. Томас, конечно, сразу забил тревогу, да только ведь дело-то Клычово было уже сделано!
— ¿И что, и что? — с нетерпением спросила Кристина. — ¿Что случилось-то?
— А ничего хорошего. Треть автоматов он нам перепрограммировал, ещё треть попортил, кучу сотрудников разложил донельзя, как только мог. Меня они в грош не ставили, коллег из «Альте Блау» эксплуатировали в хвост и в гриву, а потом уже, гляжу, ¡и вообще прямые идейные диверсии начались! Создадим, дескать, новый мир, а в этом новом мире — свою технократическую империю! А в императоры — сами понимаете кого… Ну, я разгневался, сказал, чтобы Клыч шёл к такой-то бабушке, и тут его, понимаете ли, ¡осенило! Он пошёл, связался опять с этим Институтом Исторических Технологий! Так им там всё и выложил: тут, мол, тупые людишки строят новое мироздание, а тут я такой-то и такой-то, у нас есть великая идея и высокий план. А в Институте великие идеи очень любят, а тупых людишек, знаете ли, нет…
Инженер помолчал. Было видно, как его трясёт от заново пережитого гнева. Люди, столпившись вокруг, внимательно ждали продолжения.
— Благополучно это, разумеется, не могло кончиться и не кончилось,— переведя дыхание, принялся договаривать руководитель проекта. — В день испытания агенты Института устроили штурм всех площадок проекта разом. Сторонники Клыча выступили вместе с ними открыто, несмотря на то, что Коноваленко и Каримов оказали этой банде вооружённый отпор. Всё же перепрограммированные Клычом автоматы сумели прорваться в экспериментальную зону. На опытном поле вместо эксперимента началось настоящее побоище. Товарищ Врезозубец…
— ¡Зуборезец!
— Конечно, конечно. Товарищ Зуборезец-Пшихоцкий, герба Крышпин, да. Он дрался с Клычом, дрался на огненных ломах и на планетарных монтировках, и Клыч достал его своим смертоносным финтом, но и сам был вышвырнут из пределов экспериментальной зоны, а Алексей,— Бек-Таргиев показал на Лёлика,— встал на страже и загородил Клычу дорогу назад. Опыт состоялся, всё прошло успешно, но мы начали терять тогда вселенную за вселенной, отчасти вот из-за этого вот,— инженер снова потряс своими листками бумаги,— из-за ошибок в наших расчётах, которые благодаря Клычу были куда более страшными и разнообразными, чем на этот раз. А отчасти, конечно, мироздание здорово пострадало из-за агентов Института, которые, благодаря Клычу, сумели наводнить мироздание своими агентами — гостиорами, или судьбоносцами, как они себя сами называют. А ваше бюро,— Бек-Таргиев указал пальцем на Кристину,— между прочим, проявило тогда преступную слабость и легкомыслие И тогда, товарищи, я как следует пообедал в гордом одиночестве, после чего на сытый желудок единолично принял решение на откат…
— ¿На какой ещё откат?
— Я отменил весь проект, вернул время к его истокам, я начал наш опыт заново. Только самые опытные коллеги, стоявшие вместе со мной у начала этого проекта, согласились со мной и поддержали моё решение. Мы начали всё заново, du passé avons fait table rase[2]. Я стёр историю мира за несколько лет, чтобы только не впустить в эту историю… хм… Клыча. ¡Я единолично убил и разрушил миллионы судеб, вычеркнув из рабочей тетради бытия всё, что мы сделали в предыдущий раз! И мы пошли работать с нуля, украв у Клыча и его компании все их выигрышные расклады. На этот раз я, разумеется, мог предвидеть многие ходы противника. ¡И мы этим предвидением воспользовались! Мы исправили те ошибки в проекте, которыми пользовался Клыч, чтобы нас атаковать. Мы наладили отношения с разными революционными организациями рабочих, с прогрессивными учёными, которые не хотели сперва видеть всего масштаба нашей деятельности. Сумели замаскироваться от вездесущих военных и разведок. Сумели сделать проект очень быстро по меркам окружающего мира, построив и закончив всё не за семь лет, как в прошлый раз, а всего за девять месяцев — это ведь только для нас с вами прошло в среднем шестьдесят четыре года и больше, а окружающий мир и заметить ничего не успел — подумаешь, девять с половиной месяцев одного-единственного года! Мы сплотились, сдружились, хорошо узнали друг друга. И наконец, мы так провели все наши дела, что к ним оказались причастными все наши товарищи, все настоящие хорошие люди Земли — в прошлом, в настоящем и в будущем. И тут, понимаете ли, ¡снова Клыч!
Бек-Таргиев только что не сплюнул с досады.
— Клыч был по-прежнему нужен его хозяевам, всем этим самозваным господам. Но он, разумеется, проникся завистью, что мы здесь сумели слиться с этим миром, врасти в него. А он-то оставался пришельцем, чужеродным элементом, с ним, условно говоря, играть никто не хотел. Но я на то и рассчитывал, что он проникнется завистью. Он пошёл в Институт, сказал, что тоже хочет влиться в этот мир, стать его частью, чтобы помешать нам в полной мере, прямо изнутри. Ему в Институте порекомендовали замаскироваться, родиться заново прямо тут, в этом мире, чтобы мы его не узнали, а он успел адаптироваться и завести себе нужные связи. Он себе даже выбрал для рождения место очень комфортное: южную часть Соединённых Штатов и семью богатого предпринимателя, из бывших плантаторов, короля конфетных начинок, специй и лакрицы. Ну, думаю, покажу я тебе сейчас лакрицу, дружок! И послал я к нему на переговоры своего знакомого, который раньше с ним обретался, а потом раскаялся и к нам обратно перешёл…
На этом месте толстый охранник Виктор густо покраснел и запыхтел. Впрочем, на него почти никто не обратил внимания.
— Наш агент провёл всё в лучшем виде,— улыбнулся в бороду руководитель проекта. — ¿Зачем ты, говорит, станешь там рождаться, если тебе ко всем условиям заново придётся привыкать? Американцы мыслят практично, масштаба не понимают, им прямо сейчас деньги подавай, а в будущем — да гори оно, это будущее, атомным пламенем, плевать они хотели! Нет уж, голубчик, ты родись снова в России, с хорошей и правильной родословной, чтобы за инородца не принимали. Вот тогда ты кого угодно сможешь убедить, от социалистов до попов, что ты говоришь прямиком от имени будущего, имея на это всяческое и полное право, потому что ты не национальное меньшинство какое-нибудь, а прямо от ствола русского цветущий побег. И память свою тащить за собой тебе не надо, ты заново свеженьким родись, тогда тебя до поры никто из врагов не найдёт. А Институт тебе в нужный момент расскажет, кто ты такой и что тебе делать на свете надо.
— И что, ¿сработало? — осведомился Зуборезец, нехорошо осклабившись.
— ¡Ещё как! Наш Архивраг вдохновился, что пока мы ищем его следы, он себе уже обеспечит хороший тыл. Ну, а дальше было дело техники, чтобы всё ему дать, чего душенька просит: заботливая мама, спокойная судьба, хороший компьютер с выходом в сеть. И превратился наш Архивраг из архиврага в обыкновенного воителя виртуальных просторов. И стало ему спокойно, но скучно. Никто его к активным действиям не побуждал, агенты Института его тоже не узнали — ¿откуда бы? — и ни о чём вспомнить не заставили, потому что вспоминать-то ему, по сути, было нечего. А мы всё же попробовали, конечно, его вытащить и как-то начать перевоспитывать: агитировали, вербовали. Воспоминаний-то он прежних лишился, жизнь с чистого листа жил. Это характер никуда не денешь, сущность наружу всегда вылезет. Но, видать, чёрного кобеля не отмоешь добела, как Институт к нему всё-таки подход нашёл, так нас он и вовсе слушать перестал. И закрутилось всё по новой…
— А в Институте знали, кто он такой?
— В том-то и дело, что не знали, видимо. Они его тоже потеряли. Но сущность человеческая — это ведь не только воспоминания, есть в ней ещё и силы, навыки какие-то, устремления. И вот, стоило ему услышать про простых людей и про тайную власть, как наш Игнат Андреевич заново потерял всякую волю к сопротивлению и стал опять двигаться по прошлой орбите. Одна радость — драться ему на этот раз было не с кем. Жил, точно ватой обложенный. Не было у Клыча никакого фронта для приложения усилий, а раз фронта не было, то и боец размяк, раскис. Так, подёргивался привычно время от времени. И так бы всё и дальше шло, пока не начался этот дурацкий мятеж белых казаков.
— Чёрных.
— Чёрных,— согласился главный инженер проекта. — Всё равно белые. И стало нашему Клычу жить плохо, и стали его все снова жалеть: обычный человек, простой, товарищ опять же наш, и вот надо же — попал в беду! Вот тут-то его и засунули к нам опять: вывезли из-за ленточки, пристроили здесь, в проект приволокли заново — вроде как по Томасовой просьбе. Клыч, конечно, начал с прерванного места: пошёл меня оскорблять за буржуазность и так далее, но меня уже просили за него в бюро, чтобы я оказал ему протекцию. Ну, думаю, сволочь, ¡будет тебе от меня протекция! Раз все против меня и за этого хлыща, значит, пусть он и расплачивается, а ¡я проигрывать не привык! Украду, убью, но выиграю! Взял я, да и устроил его на тёплое место, чтобы за ним там Нкосинати как следует присматривала. Тепло, не сыро, бегать не надо: ¡живи и радуйся! Ну, а на этом месте он из себя страдальца корчить уже никак не мог. Зарабатывал прилично, жрал от пуза, начальница только что попу ему тальком не посыпала ежедневно, чтобы не натёр, бедолажка. Так что жалеть его перестали, а стали делать с ним то, что он сам всю жизнь с другими делал: давали ему высоконравственные советы, как правильно жить. И покатился тогда наш Игнат Андреевич уже привычным способом, вниз по наклонной плоскости…
— ¡Вот и правда, чёрт ведь он душный! — возмущённо сказала та пожилая женщина, которая когда-то сидела с Клычом в столовой. — Казалось бы: ¡живи не хочу! А он доставал всех только, грязь свою нёс.
— Это у него от человеконенавистничества,— назидательно объяснил Бек-Таргиев. — За такими, как он, в русском народе закрепилось словечко «мироед». Он ведь и в самом деле весь мир готов был есть поедом, только ротик плохо раскрывался. А как стал раскрываться пошире, так у него дело и пошло. Но народ у нас, в общем-то хороший, склонный ко всепрощению. Как увидели это, так все разом стали его перевоспитывать. А такого, как я уже говорил, не перевоспитаешь. Это тщательно созданный характер. Опять вокруг него поехали турусы на колёсах, про инженерную империю, про перепрограммированные автоматы и так далее. Кляузы писать начал, снова на имя разных там сильных мира сего. Попало это в Институт, конечно же. Там напугались, и для проверки Клычовых кляуз и нытья к нему подослали какую-то бабу, причём бабу жадную, глупую и пафосную — там других не держат, какую ни возьми, это не элита, а надсмотрщики, у них глупость и жадность суть проходные качества на работу в сей замечательной организации. Вот при ней-то Клыч наш и воспрянул окончательно. Представляю, что она ему там сказала, а он после этого вообразил себя неотразимым кавалером и всемогущим вершителем судеб. А сам тем временем так и воровал бумагу по женским уборным, да ещё потом катался всюду на своём мопедике с шестидюймовыми колёсами…
— Девятидюймовыми,— поправил шефа вычислитель Дельта.
— ¿А я как сказал? — искренне удивился Бек-Таргиев. — Я и говорю, шестидюймовыми. Ну, вот он, в общем, и накатал себе на досрочное увольнение. А исправить его мы честно пытались. И Рей с ребятами его на поруки брал, и Нкосинати за него просила, и товарищ… товарищ _Зуборезец_… он тоже с ним занимался, а всё без толку. Потому что ¡Клыч, он и есть Клыч!
— То есть,— тихо спросила Нкосинати, беря Бек-Таргиева за руку,— ¿это ты ему всё органиовал? Он был чуть ли не дьяволом во плоти, а ты ему позволил превратиться в такого клопа навозного?
— Опять вы сжульничали,— заметил с досадой Зуборезец. — Вместо того чтобы драться с ним по-честному, ниспровергать его идеи, вы его взяли и просто спустили в унитаз.
— Ага,— весело и зло отозвался Бек-Таргиев. — Позволил. И сжульничал. И в унитаз смыл, даже вместе с бумагой. ¿А знаете, почему? Потому что иначе была бы великая война в небесах, были бы драмы и трагедии, побоища, грехопадения, оргии разные и всё такое прочее, что так любит читатель. Да только страдали бы от этого миллионы реальных живых людей, причём страдали бы в масштабах совершенно фантастических. Читать про это, наверное, интересно, да. ¡¿А вот интересно ли жить, потеряв в какой-нибудь эпической драме своего единородного сына?! Интересно ли жить, когда твоя страна, честь, дело, которому ты служишь, всё это с размаху уходит из-под ног?! Когда кто-то умаляет тебя, делает из тебя ничтожество только потому, что иначе ему самому недостаёт сил быть великим?! Мы ведь с вами не книжку интересную пишем, это вот уже тридцать восемь томов накатал кто-то, не поленился. А мы строим новую жизнь, реальную. ¡¿Ну, и зачем нам там такой Клыч?!
Главный инженер широко улыбнулся.
— ¿Навозный клоп, говорите? — переспросил он. — Да это же отлично! Ведь куда лучше для человечества один навозный клоп, чем три, например, великих императора, могучих, мудрых и гордых своими властными свершениями. Людям ведь и те, и другие объективно вредны, а клопа зато раздавить чуть проще, когда он начинает вонять слишком уж сильно. Вот так вот с Клычом и вышло: он ведь сам себя раздавил, сперва величием своим, а потом уже и ничтожеством. Прежней памяти его уговорил лишиться я, а вот всего остального он уже и сам лишился, благодаря своим драгоценным убеждениям и тщательно выкованным чертам клычовского своего характера. И теперь люди будут жить не то чтобы спокойнее, но хоть без клычей разных в клеточку, и то ведь оно полезнее, если вдуматься… Да, в общем-то, и клыч с ним, с Клычом этим… ¡Работать надо! Ну что,— он наклонился над терминалом проекта,— дело-то, судя по всему, сделано! Вселенные наши развиваются в строгом соответствии с предначертанным вами регламентом. Поздравляю вас, коллеги: теперь мы с вами создатели миров. ¡Слава нам!
— ¡Слава! — крикнул Рей.
— ¡Слава! Слава! — на разных языках отозвались люди из разных концов зала.
И бессчётные хоры автоматов, правившие ход светил и атомов мироздания согласно воле человечества, в самом деле возгласили им славу бессчётное количество раз. И стало по воле Кристины, потому что вновь зазвучал под вселенскими сводами святой гимн, объединяющий работников и тружеников во всём сущем. И стало по воле Томаса Торквемады, так что все, кто был несправедливо наказан, могли получить отныне свою компенсацию и воздаяние за несправедливость. И стало по воле Аллы, потому что твари Извне были отражены и надолго отброшены от нового мироздания. И даже маленькая личная воля доктора Нкосинати Селе тоже была полностью реализована, потому что правая ладонь Арслана Кайратовича Бек-Таргиева лежала в этот миг всеобщего торжества на её груди, подрагивая в такт биению её большого, доброго женского сердца.
Левую руку Творца упорно тянул на себя Рей.
— ¡Пойдём уже! Пойдём! Не стой столбом, уходим, иначе заставят речь толкать!
— Дело сделано,— согласилась Нкосинати. — ¡Идёмте все праздновать!
— Праздник будет вечером,— ответил ему Бек-Таргиев. — Впрочем, я согласен начинать уже сейчас. Я с утра забегался и не позавтракал, а от воспоминаний о Клыче меня тошнит, и я точно не откажусь сейчас как следует перекусить. Джинджер, бери мой сэйстик, закажи, пожалуйста, столик на троих в ресторане. Пусть приготовят нам сегодня торт «Кыз Жибек» и пять порций бешбармака. Я съем три. И ещё салат из мороженого хариуса,— прибавил он,— только скажи им, пусть они сегодня не кладут в рыбу описторхов[3], терпеть их не могу. И жареной цветной капусты тоже не надо,— беря Нкосинати под руку, завершил он свой нехитрый заказ,— ¡на фоне бешбармака это совершенно несъедобно!
[1] Здесь, как и в нескольких предыдущих местах, Бек-Таргиев ссылается на события, подробно описанные в других произведениях.
[2] Du passé avons fait table rase — «сделали прошлое чистым листом» (фр.),искажённая строка из французского текста «Интернационала» (см примечания ранее).
[3] Описторхи (кошачьи сосальщики)— опасные паразитические черви. Их личинки живут под кожей рыб; заражение происходит при недостаточной термической обработке или поедании сырой рыбы.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге