Резонанс

Пролог

Семь лет.

Семь лет я сижу тут, на этой промерзшей и богом забытой метеостанции. Они отправили меня на Купол-4 в надежде, что я, быть может, сломаюсь, замерзну или, вероятно, стану одной из шестеренок механизма, который мне поручено обслуживать? Что я пропитаюсь насквозь льдом, дизельным выхлопом и дымом от печки? Не знаю. Но уже явственно ощущаю: я – часть этого места. Ну, или оно – часть меня.

Моя дневная рутина не могла назваться простой, но была уже отточена до автоматизма. Подъем в семь утра по будильнику, кружка цикория из пакета – настоящий кофе Зубов привозит разве что под Новый год, да и то не всегда. Дальше – обход. Натягиваю тулуп, валенки, ушанку и выхожу в заснеженную пустыню. Обслуживать антенну Гроза-М. Здоровенная махина, которая слепо смотрит куда-то ввысь, куда-то очень далеко. А я слежу, чтоб так оно дальше и оставалось. Проверяю уровень масла в редукторах поворотных механизмов, которые не поворачивались аж с семьдесят девятого, счищаю снег и наледь, прогреваю двигатель резервным дизель-генератором. А после всех этих нехитрых процедур пишу в журнал неизменные слова: «Давление в норме. Температура в норме. Отклонений нет». И так каждые 4 часа. Работа, в общем-то, не сложная, но монотонная.

«Монотонная»… Это как девиз моей нынешней жизни. Каждый божий день одно и то же… С тех пор, как Виктора Сергеевича упекли бог знает куда, изменилось почти все – сотрудников раскидали по разным предприятиям и понизили в должности, премии отобрали, а контракт заставили продлевать на многие годы чуть ли не под дулом автомата.

А меня вызвали в тихий кабинет на Лубянке. Никаких криков. Никаких угроз. Просто человек в сером, безликом костюме с такими же безликими глазами. Он молча положил передо мной два документа. На одном — приказ о моём назначении инженером-смотрителем на объект «Купол-4» сроком на десять лет. На другом — ордер на мой арест по статье «Разглашение государственной тайны и антисоветская деятельность».

Вот так я тут и оказался. Метеорологическая, значит, станция. На базе бывшего оборонного объекта. Проверяю счетчики, прогреваю двигатели, встаю по будильнику, жую консервированное хрючево и раз в полгода езжу на двухнедельный отпуск в родной город. Жалование, по правде сказать, было весьма и весьма нескромным, однако тратить его было совершенно некуда. Авто, недвижимость – зачем, если я все равно нахожусь тут, вдали от цивилизации? Оставить потомкам? Что ж, семью с таким графиком все равно не сколотить. Оставалось надеяться, что когда срок контракта выйдет, меня, наконец, отпустят в чистое поле, а до того момента можно было бы отложить солидную сумму. Вряд ли, конечно, оно так будет, но именно этой мыслью я порой себя и успокаивал.

Да, это была капитуляция, унижение. Но… Все эти мысли о деньгах и повседневности – так, жвачка для ума в перерывах между циклами дневной рутины. Один из способов занять голову. По-настоящему вдохнуть получается лишь ночью.

Когда последний обход сделан, запись внесена в журнал, а до следующего будильника еще три с половиной часа, я запираю двери своей каморки на все возможные засовы и замки. Мир снаружи перестает существовать, а я наконец могу вспомнить кем я был до… этого всего.

Я достаю из-под кровати пыльный деревянный ящик. В нём — всё, что осталось от прошлой жизни. Несколько уникальных германиевых транзисторов. Потрёпанная тетрадь Виктора Сергеевича в клеточку. И пожелтевшая фотография. На ней мы с ним стоим у первого прототипа. Учитель что-то увлечённо мне объясняет, а я, молодой идиот, смотрю на него с благоговением.

«Знал бы ты тогда, Аркаша, куда приведёт тебя эта дорожка. Подписал бы тот контракт? Или выбрал бы тюрьму, как он? Нет. Струсил бы. Как и тогда».

Я отодвигаю фотографию в сторону. Нечего бередить старые раны. Я надеваю наушники ТДС-3. Щёлкаю тумблером. Привычное шипение. Белый шум Вселенной.

Моя задача, казалось, одновременно проста и одновременно невыполнима. Учитель считал, что где-то в этом бесконечном шуме радиоволн и частот есть некое эхо. Сигналы из… дополнительных измерений. Слабые, едва заметные. Он полагал, что их возможно вытащить только в том случае, если удастся подобрать так называемый «резонансный ключ». Вот, семь лет я и пытаюсь найти этот самый ключ. Кручу настройки, перебираю частоты. Фильтры меняю. Порой кажется, будто я и правда что-то слышу: ритмы, структуры в хаосе.

Вот оно! Кажется, есть...» — мысль вспыхивает в голове, сердце замирает. Я замираю, записываю на ленту, часами анализирую на осциллографе.

«Идиот. Опять. Это же просто гармоника от передатчика с Диксона. Ты её уже сто раз слышал».

Каждый раз — разочарование. Горькое, как остывший цикорий. Иногда хочется всё бросить. Разбить эту проклятую аппаратуру топором, который стоит у печки, и до конца своего срока просто тупо смотреть в стену.

Периодически я открываю останки дневника Виктора Сергеевича, но… содержание оставляет больше вопросов, чем ответов. Точнее, оставляет лишь загадки.

Так проходят недели. Месяцы. Зима сменяется коротким, яростным летом, когда тундра взрывается красками, а потом снова уступает место бесконечной белизне. Прилетает и улетает Зубов. Я получаю письма от сестры, в которых она пишет о племянниках, о новом телевизоре, о жизни, которая идёт где-то там, без меня. Я отвечаю короткими, стерильными фразами.

Глава 1

Я заканчивал очередной из тысячи обход, когда внезапно нагрянул Зубов на своем неизменном фирменном вертолете. На секунду ощутил что-то похожее на облегчение - хоть какой-то живой человек в этой ледяной тайге, пусть даже это и... Зубов. Пахнущий перегаром, солярой, но и... Большой землей.

- Подзадержался, - подумал я, щурясь на темную точку в белесой дымке. И впрямь. Неделю назад должен был прилететь, двадцать восьмого числа. Ну, припасов вполне хватало, поэтому и не критично.

Вертолет устало плюхнулся на нерасчищенную посадочную площадку, взметнув тучу снежной пыли. Дверь открылась, и из нее вывалился тучного телосложения мужчина. Краснолицый, плотный мужик лет пятидесяти – это был Зубов.

- Здорово, отшельник! – прогремел он, протягивая мне свою широченную ладонь. Его голос, усиленный эхом от построек, показался мне оглушительным. – Не замерз тут к едрене фене-то?

- Привет, Егорыч. Держимся, - стандартно ответил я. – Чего с опозданием? Неделю уж как должен был прибыть. Погодка, поди, нелетная?

Зубов отмахнулся, и мы усердно, скользя на снегу и кряхтя, принялись таскать ящики с консервами и мешки с крупой на склад. Воздух наполнился забытыми запахами: картона, типографской краски с газет, даже едва уловимым ароматом свежего хлеба, который он, наверное, ел перед вылетом.

- Да уж, погодка так погодка, - сказал он. – Ты ж радио слушаешь, да? Значит, небось, слыхал, нет? В Киеве, вон, переполох какой-то. Всех вывозят, эвакуация. А по телевизору молчат, вроде как и не происходит ничего. Нас вот и держали, не давали на вылет разрешения. Чегой-то в Припяти там у них произошло, по слухам.

Что-то произошло? Странно. В эфир последние несколько дней я не выходил - апатия и усталость искать то, чего, скорее всего, и не существует вовсе. Возможно, потому и не слышал ничего.

Он вытащил из вертолета ящик водки – свой неизменный презент, чтоб, как он выразился, «со скуки тут мне не помереть», хотя с таким подходом я тут скорее сопьюсь, чем помру со скуки. Да и хрен бы с ним. Чего за инцидент такой, что аж эвакуацию объявили? Хотя меня уже ничем не удивишь…

С Егорычем мы посидели где-то с час, выпили по стакану беленькой, пообщались. Наконец-то станция хоть немного ожила: шум, суета, запах табака - то, чего я так долго не ощущал, ворвалось в мою жизнь кометой. Немного, конечно, стыдно признавать, но я был рад прилету Егорыча.

- Ну, за встречу, Петрович! — Зубов с видимым удовольствием опрокинул в себя граненый стакан. — Как ты тут один кукуешь, ума не приложу. Я бы через месяц волком завыл. Даже не волком - я бы с белками уже б заговорил!

- Привык, куда деваться... да и белок тут все равно нет, - хмыкнул я, сделав глоток. По пищеводу и дальше, в желудок, разлилось приятное жгучее тепло. – Тут тихо, не лезет никто. Мыслей много думать можно.

- "Мыслей", — передразнил он меня. — Знаем мы эти мысли. От них только седина да тоска. Я вот когда в отпуск ездил, в Сочи, так там знаешь какие мысли? Где пива холодного достать да на какой пляж пойти, чтоб девки позагорелее были. Вот это мысли, я понимаю! А ты... Эх, Петрович, Петрович... Закопал ты себя здесь.

Я промолчал. Что ему ответить? Что эти "мысли", которые он презирает, — единственное, что у меня осталось? Что каждую ночь я погружаюсь в мир частот и модуляций, пытаясь докричаться до... до сам не знаю чего? Что эта "тишина", которую он боится, для меня наполнена шумом, помехами, сигналами, в которых, может быть, что-то есть? Он бы не понял. Для него я — чудак, ссыльный, добровольный зэк. И, в общем-то, он прав. А с другой стороны - что мне оставалось делать? Впрочем... я уже привык - родственники такого же мнения обо мне. Разве что они не знают всей истории.

- Тихо ему, — хмыкнул Егорыч, нарезая сало прямо на газете. — А бабы? А кино? А футбол, в конце концов! "Спартак" опять "Динамо" натянул, слыхал?

- Слыхал-слыхал, - ответил я. – Да только у меня тут свой футбол, с антеннами и отчетами. Я скоро этой книжицей, - я указал на отчетный журнал. – Буду как заправский футболист чеканить.

Егорыч издал небольшой смешок.

- А всё-таки, Егорыч, что там у вас говорят про эту... Припять? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно безразличнее.

- Да черт его знает, Аркадий, - вздохнул Зубов, разливая еще по одной. – Народ шепчется, что вроде как все еще хуже, чем нам рассказывают. Много хуже. У меня сосед вон на скорой работает, так он, говорит, хотели их всех туда направить, под Киев. В полной, вроде как, защите.

- Защите? – не сдержав удивления спросил я. – Защите от чего?

- Вот и я о том же! Пойди разбери, чего у них там. Может болезнь новая какая, а может еще чего. Люди-то вон хворают.

Он залпом опустошил стакан и крякнул.

- Кстати! – вдруг сказал он, залезая в свой рюкзак. – Вот, держи!

Он вручил мне крепкую пачку пожелтевших газет, перевязанную бечевкой.

- Свежак! – довольно улыбнувшись сказал он. – «Правда», «Труд», «Советский Спорт»… Тут такое, поди, у тебя на вес золота, хе-хе!

- Спасибо, Егорыч, выручил, – искренне поблагодарил я. - Будет хоть чем печку растапливать, когда дрова кончатся.

Некоторое время посидели молча. Я вертел в руках новоприбывшие газеты, осматривая их на предмет чего-либо интересного, пока Егорыч доедал сало. Естественно, по интересовавшей меня теме найти что-то не представлялось возможным.

- Ладно, Петрович, - сказал он. – Пора мне дальше лететь, у меня тут еще две точки.

- Ну, удачи! – сказал я, пожимая ему на прощание руку.

Я стоял на промёрзшей земле, пока рокот винтов не затих вдали, и Ми-8 не растворился в бескрайней белизне неба. И тишина, которую он разорвал своим прилетом, вернулась. Но теперь она была другой. Не спокойной. А звенящей, тяжелой, давящей. Будто из комнаты, полной людей, все разом вышли, и ты остался один. Холод пробрался под тулуп мгновенно, словно только и ждал своего часа. Я вернулся в свою каморку, сел за стол и невидящим взглядом уставился на остывающий стакан. Темнело. После этого обхода, пожалуй, не будет лишним проверить эфир. Может, будет хоть какая-то информация о событиях с большой земли... Потому что это все, мягко скажем, весьма и весьма необычно. Да и предчувствие какое-то... ну, недоброе.

Последний обход я совершил на автомате, мысли путались. Снег скрипел под валенками с каким-то особым, зловещим хрустом. Ветер выл в проводах антенны, и мне казалось, что это не ветер, а чей-то плач. Вернувшись, я запер дверь по старой привычке. Налил в стакан водки, которую сегодня привез Зубов, но... пить не стал. Пусть пока рядом будет - на всякий случай. Итак, цель на сегодня была относительно простой и понятной — пробиться сквозь помехи к какому-нибудь «Голосу Америки» или поймать служебные частоты, чтобы узнать, что на самом деле стряслось. Я надел старые, потертые наушники ТДС-3. Их амбушюры, когда-то мягкие, давно задубели от времени и холода. Щелкнул тумблером питания. Загудели трансформаторы, ожили лампы в усилителях, заливая каморку теплым, янтарным светом. Это был мой ритуал. Медленно, очень медленно, я повел ручку верньера, вслушиваясь в привычное шипение. Белый шум Вселенной. Для кого-то — просто помехи. Для меня — музыка. В этом хаосе звуков мой тренированный слух различал всё: далекие грозовые разряды над Атлантикой, гул полярных сияний, морзянку какого-нибудь рыболовецкого траулера, заблудившегося в Баренцевом море. И где-то среди всего этого я искал... другое. Долго и упорно я крутил ручки, щелкал тумблерами, но большинство частот молчали или были забиты ровным, низким гулом, похожим на гудение гигантского трансформатора. Я уже почти отчаялся, когда на одной из закрытых правительственных волн стрелка амперметра дрогнула… Я замер, прислушиваясь. Сквозь треск и помехи пробивались обрывки фраз:

«…зона три… уровень зашкаливает… дозиметры отказывают…» «…сбрасывайте бор и песок… повторяю, бор и песок…» «…семьсот рентген в час… верная смерть… запрашиваем эваку…»

Я слушал, и по спине пробежал колючий холодок. И чего ж там такое стряслось? Семьсот рентген? Неужели … мирный атом… дал сбой? Техногенная катастрофа на электростанции? Быть такого не может...

Но дальнейшее прослушивание лишь уничтожило мои сомнения. Картина, которая вырисовывалась из этих обрывков, была чудовищной. Я машинально потянулся к магнитофону и нажал на запись. Эта информация была слишком важна, чтобы просто упустить её. Переварить это… было нелегко. Сколько людей уже погибло и погибнет еще? Да, вот тебе и мирный атом… Я сидел, откинувшись на стуле, и слушал эти отчаянные голоса, чувствуя себя абсолютно беспомощным. Моя работа здесь, на этом замерзшем краю света, казалась такой бессмысленной по сравнению с тем, что происходило там. Я уже не пытался разобрать слова. Я слушал общую картину — хаос, треск, панику, застывшую на магнитной ленте. Но в какой-то момент посреди всего этого хаоса мое профессиональное ухо уцепилось за некую… деталь, если так можно выразиться?

Это было почти незаметно. На долю секунды, поверх криков и статических разрядов, промелькнул посторонний гармонический обертон. Чистый, почти математически выверенный. Будто кто-то ударил по крошечному камертону. Он прозвучал и тут же утонул в общем шуме. Я лишь мотнул головой. Скорее всего, то был акустический обман, порожденный недосыпом и, возможно, паленой водкой Зубова. Но, тем не менее, ради интереса я решил мотнуть ленту на то самое место, где, вроде бы, послышалось что-то необычное. Треск, снова треск. Крики, стоны... Ужас. И... И вот… опять. Тот же самый чистый тон. Но он… не напоминал фон, шум или помеху. Он вообще не был похож ни на один из известных мне сигналов. Он был… каким-то чужеродным, что ли? Это странно. Залпом опрокинул стакан, который я на всякий случай поставил рядом. Пригодился.

Забыв про все, я наклонился к приборам. Я включил осциллограф, вывел на него сигнал с магнитофона и начал раз за разом прокручивать момент записи со странной помехой. На экране, посреди хаотичных «гор» и «ущелий» человеческой речи и шумов, я увидел её. Тончайшую, едва заметную волну, которая пронзала весь этот шум. У неё была строгая, повторяющаяся структура. Это не было случайностью. По крайней мере, так мне казалось. Я пытался отфильтровать сигнал, старался как-то усилить, прогнать через фильтры, но… тщетно. Он был слишком слаб, слишком похоронен в этом всем шуме. Все, чего я добился, это возможности прослушать его более-менее изолированно. Но это не было музыкой или речью. Это были три коротких тональных сообщения с идеальной паузой между ними и разной высотой. Раз-два-три. И все.

За окном светало, а я все думал, что же это такое было. Военный передатчик? Побочный эффект от какого оборудования ликвидаторов? Редкий атмосферный феномен, вызванный выбросом радиоактивных частиц в воздух? Я перебрал десятки логичных и рациональных вариантов, но… уверенности по-прежнему не было – это могло быть все что угодно, да хоть все вместе и сразу. И все же ни один из них не объяснял чистоты этого сигнала. Его идеальной, математической природы. Он был слишком... правильным.

Последующие несколько суток я буквально работал на износ – весь мой режим ускорился в несколько раз. Сон стал роскошью, еда - топливом, а монотонная работа - досадной помехой. Я старался максимально быстро закончить обходы, чтоб подольше посидеть за оборудованием. Раз за разом старался я уловить тот самый таинственный сигнал, но теперь на этих частотах не было ничего – ни ликвидаторов, ни криков, ни даже шума. Просто пустота. Видимо, переключили или зашифровали канал связи. Я прочесывал соседние диапазоны, надеясь, что они просто сменили волну. Но и там была лишь мертвая, безжизненная тишина. Я сидел в наушниках часами, до боли в ушах, до ряби в глазах от созерцания ровной зеленой линии на осциллографе. Ничего. Оставалось лишь сидеть и гадать, что же это было. Да и было ли вообще. Кто знает, что со мной могло произойти за столько времени в изоляции...

А потом, на третий или четвертый день этого безумия, когда я уже был готов сдаться, я заметил кое-что еще. То, что ускользнуло от меня в первые дни, заслоненное отчаянной надеждой. Тот низкий, ровный гул, который я списал на помеху от ЧАЭС, тот самый фон, на котором, как на холсте, проявился странный сигнал — он тоже исчез. Не сразу. Я отмотал записи предыдущих дней. Он угасал постепенно, час за часом, словно затухающее эхо огромного взрыва, становясь все тише и прозрачнее, пока не растворился в общем шуме окончательно. Я снял наушники… Хм. А что, если…

В памяти всплыли строчки из тетради Виктора Сергеевича, которые я раньше считал поэтической метафорой: «Прямой переход материи, вероятно, пока невозможен. Но возможно просачивание энергий, сигнатур, полей… Для этого требуется не только мощность передатчика, но и подходящая среда. Некий катализатор, который на время сделает ткань бытия более… проницаемой».

Катализатор, значит… Похоже, что некая авария им и стала. Рискну предположить, что… он на несколько дней изменил фоновое излучение на тех самых «резонансных частотах», о которых писал учитель. Вероятно, выброс изотопов в воздух? Он создал идеальные условия. Я вернулся к столу и включил магнитофон. Три ноты. Раз-два-три. Они стали моим наваждением, моим проклятием и единственным доказательством того, что я не сошел с ума от одиночества. Я вычерчивал их осциллограмму на миллиметровой бумаге, снова и снова. Они были слишком идеальны, чтобы быть случайностью. Слишком чисты. Одна часть меня говорила: «Оставь ты это дело, Петрович. Гоняешься не пойми за чем. Просто помехи. Забей, забудь, оставь». Но другая сопротивлялась: «здесь все не просто так. Ты же слышал. Видел».

Этот внутренний спор выматывал меня до предела - что же все-таки делать? И однажды утром, заполняя вахтенный журнал расхода топлива, я замер. Цифры не сходились. Мои ночные бдения требовали энергии. Я сжег лишние двадцать литров дизеля... Попал. Мелочь, которую Зубов при поверхностной проверке мог и не заметить. Но я с ужасом осознал, что оставил след. Физический, измеряемый след своей тайной деятельности. Я сидел над открытым журналом минут десять, не меньше. Ручка в руке дрожала. Вспомнились слова отца, старого инженера: "Что угодно, Аркаша, но с документами не шути. Бумажка — она не врет. И не прощает". Я всю жизнь следовал этому правилу. Честность в расчетах, точность в отчетах. Это было частью меня, частью моего профессионального кода. И сейчас я собирался его нарушить. Предать. Из-за чего? Из-за чепухового сигнала? Из-за тени на экране осциллографа? Возможно, глупо, но... дрожащей рукой я впервые в жизни подделал запись в журнале, «размазав» перерасход на несколько дней. И в этот момент меня будто колом пронзили. Я почувствовал себя преступником. Риск стал осязаемым, горьким, как тот самый дешевый цикорий из пакета.

Вьюга стихла. Третьи сутки я почти не спал. Кофеин из цикория давно перестал действовать, оставляя во рту лишь горький привкус. Я сидел за столом, тупо глядя на ровную зеленую линию осциллографа. Пустота. Тишина. Сигнал ушел, словно его и не было. А может, и не было? Может, это все — все-таки игра моего измученного разума, акустический мираж, рожденный водкой Зубова и недосыпом? Но те самые болезненные три ноты продолжали играть в голове. Стучали в висках, не давая покоя. Раз-два-три... Раз-два-три... Нет, я так не могу. Надо отвлечься.

Глава 2

На столе, среди раскиданных схем и листов с расчетами, лежал нераспечатанный конверт. Почта. Я совсем про нее забыл. Машинально, чтобы хоть чем-то занять руки, я вскрыл его ножом. Знакомый почерк сестры. Я пробежал глазами по строчкам, выхватывая осколки чужой, невозможной жизни.

«...Витька твой, племянник... дразнят, говорят, что у меня дядька — шпион, на Севере прячется...»

Шпион… Я издал тихий, похожий на стон смешок. Если бы этот мальчишка знал...

Я откинулся на стуле, представив на мгновение их квартиру. Запах маминых пирогов, вечный гул старого холодильника "ЗиЛ", смех Витьки. Ольга, наверное, пишет это письмо, сидя на кухне, под желтым светом абажура. А за окном у них — жизнь. Деревья, машины, другие люди. Целый мир, который продолжает существовать без меня. И я для них — почти как космонавт. Далекий, непонятный, пишущий редкие, стерильные письма. Они даже не представляют себе эту тишину, эту бесконечную белизну, этот запах дизеля, въевшийся в самую душу.

«...купили цветной „Рубин“, всей семьей смотрим... мама просила передать, чтобы ты валенки носил и шапку не снимал...»

Я отложил письмо. Оно было теплым, настоящим. И от этого — невыносимо далеким. Словно весточка не из родного города, а с другой планеты. Мир, где главным событием был новый телевизор, а главной заботой — отмороженные уши.

И все это, весь этот теплый, простой мир, сейчас казался таким же неправильным и больным, как та звенящая тишина в моих наушниках.

Взял в руки ручку, положил перед собой лист бумаги, собираясь с мыслями. Но так и не придумал, чего бы написать в ответ. Минут десять сидел – не высидел. Между мной и ними будто была какая-то пропасть, которая расширялась все эти семь лет. А в последние дни – так вообще стала размером с Гранд Каньон. Врать не хотелось, да и смысла не было. Отложил ручку – потом отвечу.

Достал тот самый старый ящик – в нем меня интересовала тетрадка Сергеевича. Он столько лет жизни положил на алтарь во имя этих исследований… Скорее всего, если внимательно все изучить, все сопоставить, то, может, что-то и выйдет. Но… не уверен. Хотя попробовать явно стоило. Поэтому сейчас я собирался внимательно все вычитать от корки до корки. Я зажег настольную лампу, отчего тени в каморке стали густыми и глубокими. Налил в кружку остатки остывшего цикория и раскрыл тетрадь учителя. Я знал ее почти наизусть: пожелтевшие, ломкие страницы, исписанные убористым, скачущим почерком Виктора Сергеевича. Я читал ее раньше от скуки, от тоски по прошлому, как читают старые письма. Сегодня я читал ее как инструкцию. Как единственный учебник по предмету, которого официально не существовало.

На первых страницах у нас – история проекта «Струна». Гордость за первые успехи, отчеты, чертежи прототипов Резонатора. Я с горечью смотрел на все эти схемы и чертежи, которые мы когда-то делали в составе одной команды с талантливыми людьми. Помню, как мы с Сергеичем и Лешкой Синицыным, нашим главным схемотехником, до трех ночи сидели над первым прототипом "Резонатора". Лешка, вечно небритый, с папиросой в зубах, что-то там паял, матерясь сквозь зубы, а Виктор Сергеевич, с горящими глазами, чертил на доске формулы, объясняя нам, что мы стоим на пороге новой эры. Мы тогда не спали сутками, жили на этом кофеине и энтузиазме. Мы верили... А далее следовали куда менее радостные главы – нехватка мощностей, недоверие комиссии, обвинения в лженаучности…

Я листал страницы, и в памяти всплывали дни нашей работы. Для меня, как и для всей нашей группы, «Струна» была амбициозной, но вполне материальной задачей. Мы пытались создать новую систему неуловимой военной связи. Теория Виктора Сергеевича, как он её нам излагал, была изящной: радиосигнал можно передавать не напрямую, а через так называемые «резонансные частоты», транслируя их через иную среду, делая его невидимым для средств перехвата. Сложно, на грани фантастики, но в рамках науки. За это мы и бились.

Ох…

Я закрыл тетрадь. Она была бесполезна. Учитель не мог дать мне ответ, потому что сам его не нашел. Полагаю, что он столкнулся с тем же, что и я – необъяснимая аномалия, которую ни повторить, ни доказать. Значит, я остаюсь один на один с этой тайной. Хм. Три ноты. Раз-два-три.

Я встал и прошелся по своей каморке — три шага туда, три обратно. Хм. Три ноты. Раз-два-три. Они стучали в висках, как метроном. Хорошо… Отбросим все, что я знаю. Начнем с нуля. Пусть это будет не природный феномен. Пусть это будет искусственный, рукотворный сигнал. Но тогда… Кто и зачем мог его послать?

Военные? Вряд ли бы они стали использовать такую странную систему, когда есть более традиционные методы. Наши, по крайней мере, любят простые и надежные решения, как кувалда. Морзянка, к примеру. Они никогда бы не стали использовать такую странную, почти эзотерическую систему для передачи сообщений. Слишком странно. К тому же, я действительно пытался применить к этому сигналу все знакомые мне методы расшифровки, но на протяжении недели ничего успешного не случилось. Американцы? Эти, конечно, любят всякие диковинки, но... Но сигнал был слишком... чистым. В нем не было агрессии. Он был похож не на приказ или угрозу, а на вопрос. На приглашение к диалогу. И тогда я подумал… А если это все-таки… кто-то еще? Я откинулся на скрипучем стуле, глядя в покрытый инеем потолок. Ну хорошо, пусть так. Допустим, есть «кто-то еще». Но кто? И почему сигнал был именно таким? Слишком просто и примитивно для другой жизни. Инопланетяне? Звучит как заголовок из дешевого американского журнала. Но кто бы они ни были, почему сигнал был именно таким? Опять же, слишком просто и примитивно для цивилизации, способной на такое. Я ожидал бы чего-то невероятно сложного: потока данных, изображений, целой энциклопедии... Я бился над ним неделю, пытался применить к нему все методы дешифровки, которые знал. Фурье-анализ, корреляционные функции... все впустую. Эта простота сводила с ума. Это как если бы гениальный математик вместо доказательства теоремы Ферма просто написал на доске "2+2=4". Что это значит? Он издевается? Или он пытается сказать что-то фундаментальное? Полагаю, что если бы…

Притормози, Аркаша…

«Слишком просто и примитивно» …

Я замер, услышав собственный мысленный окрик. Мозг, разогнанный усталостью и кофеином, несся вперед, строя одну фантастическую теорию за другой. А нужно было вернуться к самому началу. К фактам. А факт был один: сигнал был простым.

Все это время я пытался увидеть в сигнале часть какого-то сообщения, разобрать его на части, найти в нем сложность… Попробую пойти от обратного. А что, если не было никакой сложности? Никакой другой части? Что если эти три ноты – и есть все сообщение? А я, старый дурак, пытался применить к нему все известные стандартные и нестандартные методы дешифровки… Все оказалось куда легче.

Это было похоже на первый контакт с диким, неизученным племенем в джунглях. Вы не знаете их языка, значит и не будете кричать им сложные фразы. Вы просто поднимете ладонь с растопыренными пальцами, показывая "пять". Это не язык. Это демонстрация. Но демонстрация чего? Я снова посмотрел на свои расчеты. Высота тонов, образующая идеальную музыкальную гармонию. Паузы, равные по длительности самим тонам. Это была демонстрация… порядка. Демонстрация знания фундаментальных законов математики и физики, которые лежат в основе и музыки, и времени. Кто-то, кроме нас… Это невозможно осознать сразу, но факт был фактом – есть что-то еще. И хотя это все еще можно опровергнуть тем, что я поехал кукушкой в изоляции и одиночестве или чем-нибудь еще, для меня все было более-менее ясно. Ну, насколько это все могло быть ясным. В конце концов, как бы там не было на самом деле, у меня появилась рабочая гипотеза, которая могла это объяснить. Это был, своего рода, тест – «Мы разумны. А вы?». Похоже, что Виктор Сергеевич действительно был прав, пусть даже и косвенно. Судя по всему, от меня ожидали ответа.

Но как ответить? С этим вопросом я носился дня два, не меньше. Уже даже во время привычных обходов мои мысли крутились лишь возле этого. В перерывах между ними я сидел и думал, искал различные способы ответа.

Повторить последовательность? Вдруг они подумают, что я всего лишь какое-то эхо? Я должен доказать, что не просто получил сообщение, а еще и понял его. Вот только как? Битый час я сидел, листая тетрадь учителя, но потом меня как будто осенило. Единственный вариант, к которому я пришел – это продолжение последовательности. Я снова и снова проигрывал в голове их мелодию. Три ноты. Она была незавершенной, оборванной, просила продолжения. Я, радиофизик, а не музыкант, почувствовал это на интуитивном уровне. Я взял лист бумаги и начал чертить. Добавил к трем нотам завершающую четвертую ступень, которая завершала их простую мелодию до полного, законченного и устойчивого мажорного аккорда. Затем, после введения четвертого тона, я сделал паузу длительностью в два раза длиннее самого тона. Умножение. Новая математическая концепция. Мой ответ будет звучать так: «Я понимаю ваш язык равенства и гармонии. Вот завершение вашей фразы. А вот моя собственная концепция — умножение. Ваш ход». Звучало бредово. Но в любом случае, лучше попробовать сделать хоть что-то. Я посмотрел на набросок сигнала. Простая, элегантная идея. Но между ней и ее воплощением лежала пропасть. Я знал, ЧТО сказать. Но у меня не было рта, чтобы это произнести. Передатчика у меня не было. Что же делать?

Глава 3

Первые несколько дней я провел в подвале, среди стеллажей с запасными частями и инструментами. Я пытался собрать какой-никакой передатчик из подручных средств, используя транзисторы из своего тайника и детали, которые валялись тут и там. Но… Результат был, честно скажу, удручающим. Мои самоделки годились разве что для того, чтоб потягаться с начинающими радиолюбителями из соседнего поселка, но явно не для того, чтоб пробиться туда, куда не смогла пробиться мощнейшая антенна целого НИИ с государственным финансированием. Тут нужно было что-то более мощное. Увы, ничего не выходило. После недели бесплодных попыток я сдался. Спрятал свой хлам, вернулся к журналам и обходам, пытаясь убедить себя, что всё это было лишь игрой уставшего воображения. Но те три ноты, казалось, въелись мне под череп. Они звучали в унисон с гудением дизеля, со скрипом моих валенок по снегу. Они были повсюду. Пусть я и помешался, но я чувствовал это нутром — я стоял на пороге чего-то, рядом с чем вся моя прошлая жизнь, все мои амбиции, казались детской игрой в песочнице. И вот, однажды ночью, выходя на очередной обход, я остановился прямо перед тарелкой Грозы-М. Вот он, мой возможный шанс. Стоит тут уже несколько лет, ржавеет. Инструмент, который, возможно, сумел бы докричаться до звезд. А я даже ничего не могу сделать.

Но тогда я впервые подумал: а что, если…

Я тут же отогнал эту мысль. Самоубийство. Трибунал. Расстрел. За несанкционированную активацию объекта особого назначения... да меня даже судить не будут. Просто спишут на несчастный случай на производстве. Упал с вышки, замерз в тундре. И никто никогда не узнает правды.

Но тем не менее, дальнейшие дни эта мысль возвращалась, порой не давая уснуть. А я хотел доказать себе, что это безумие и успокоиться, и это была настоящая борьба с самим собой.

Днем "Аркадий-инженер" был на стороне страха. Он доставал из архива пожелтевшие, пахнущие пылью папки с технической документацией на "Грозу-М". Десятки килограммов бумаги, исписанной формулами и покрытой схемами. Он раскладывал их на полу своей каморки, ползая между ними, как детектив на месте преступления. "Скачок энергии будет колоссальным, система защиты пожжет все генераторы к чертовой матери", — бормотал он себе под нос, тыча пальцем в схему блока питания. "Вот, смотри, идиот! Контуры управления заблокированы на аппаратном уровне, опломбированы! Их не обойти без ключей, которые хранятся где-нибудь в сейфе на Лубянке", — убеждал он себя. Он искал техническое "невозможно", как ищут спасения.

Но ночью просыпался "Аркадий-одержимый". Он сидел при свете тусклой лампы, и в его голове шла другая работа. Он искал не препятствия, а лазейки. "А что, если запитать не от основного генератора, а от резервных аккумуляторов? Дать не постоянный сигнал, а короткий, полусекундный импульс? Перегрузка будет адская, но, может, система выдержит? А что, если согласовать сопротивление через самодельный трансформатор, который примет на себя основной удар и сгорит, как камикадзе, спасая источник питания? Это возможно... теоретически..."

Нет. Я понял, что просто так оставить это не получится. Похоже, я зашел слишком далеко.

«Выбор за вами, Аркадий Петрович. Либо вы приносите пользу Родине на Крайнем Севере, либо... будете приносить пользу в другом месте» … Эта фраза всплывала в памяти раз за разом. Надеюсь, больше со мной такого не случится…

Паранойя стала моим вторым дыханием. Я начал перепроверять свои же записи в вахтенном журнале, ища в них ошибки, которые могли бы меня выдать. Каждый раз, когда я подливал лишнюю солярку в бак резервного генератора для своих ночных бдений, я чувствовал себя преступником, заметающим следы. Я жил в постоянном ожидании стука в дверь. Не дружелюбного баса Зубова, а тихого, вежливого стука людей в штатском. Но… Ночами, между обходами, я сидел в каморке и уже не искал причины, почему это невозможно. Я поддался искушению, и все мои мысли занимало только – как это сделать. Однажды я очнулся с планом на руках. На бумаге были схемы и расчёты – это была прямая инструкция к государственной измене.

Примерно неделю я затратил на тщательную подготовку. Это была тайная, тонкая работа, во время которой я вздрагивал и озирался от каждого скрипа половицы. Я будто бы готовился к побегу из тюрьмы. Мне пришлось вытащить старый силовой кабель из подвала. Я проложил его от резервных аккумуляторов к пульту управления Грозой. Собрал из частей сложный согласующий трансформатор – уродливая самоделка из меди. Именно она должна была защитить мой генератор от разрушительного импульса. И каждый мой шаг был риском. Одно неверное движение – и всему конец.

Но «Гроза» была спроектирована как гигантское «ухо», а не как «рот». Её передающий контур был законсервирован, а системы управления заблокированы на уровне железа. Моей задачей было не просто включить её — мне нужно было провести хирургическую операцию на мозге спящего гиганта. Было тяжело решиться, ведь я видел пломбы комитета, но… В конечном итоге, я, сверяясь с документацией, обошёл все автоматические предохранители и блокировки, требовавшие активации с большой земли. Вместо сложных систем управления я впаял напрямую в цепь пуска обычный высоковольтный тумблер. Это было грубо, опасно и лишало меня любого контроля. У меня не будет возможности настроить или отменить передачу. Будет лишь один, слепой, полусекундный импульс. Один щелчок, который либо откроет мне дверь, либо сожжёт всё синим пламенем. Впрочем, я еще не знаю, что для меня будет лучшим исходом...

Все было готово. Оставалось только ждать сигнала. Я не знал, появится он или нет, но я сидел и ждал. Так терпеливо, как только может ждать человек. И хотелось бы верить, что это произойдет до прилета Зубова. Каждый шорох, каждый порыв ветра – все это я принимал за людей в штатском. Почти не спал, лишь проваливаясь в короткие, липкие сны, где зелёная линия осциллографа превращалась в кардиограмму умирающей Вселенной.

И вот, на третью ночь, я услышал. Тихий, едва уловимый. Раз-два-три. Они звали.

Сердце ушло куда-то в пятки, по спине пробежал холод. Глубоко вздохнув, я еще раз перепроверил все системы. Положил палец на тумблер. В голове была лишь одна мысль: «Это конец, Аркаша».

Я щелкнул тумблером.

Глава 4

Станцию тряхнуло. Лампочка над головой моргнула и погасла. В ушах раздался высокочастотный оглушительный вой, а я почувствовал запах озона. Импульс ушел. А затем наступила тишина. Я сидел в темноте, оглушенный ею. Ничего. Ни ответа, ни привета. Кажется, это провал. Горький, как остывший цикорий.

Семь лет ожидания. Риск, на который я пошел. Государственная измена, по сути. И все ради чего? Ради минуты оглушительного воя и сгоревших предохранителей? Я сжег все мосты, поставил на кон свою жалкую жизнь ради призрачной надежды… и проиграл. Я почувствовал, как к горлу подкатывает волна отчаяния. Хотелось выть. Хотелось разнести эту проклятую аппаратуру топором, который стоял у печки.

Но тут в мертвых наушниках раздался щелчок. А за ним звук. Но не тот, который я ожидал услышать…

Это была не речь, это была… музыка. Колыбельная. Тихая, простая мелодия, которую напевал женский голос… Без слов. В ней не было тепла. Она была холодной, как иней на стекле. В ней слышалась печаль.

Вдруг мелодия закончилась. И тот же женский голос начал читать:

«...ночь, улица, фонарь, аптека, Бессмысленный и тусклый свет. Живи ещё хоть четверть века — Всё будет так. Исхода нет».

Голос читал стихи Блока. Он был ровным, почти что металлическим. Без особой интонации. Неужели… Я что, попал на какую-то местную радиостанцию?! Издеваетесь?

- Кто вы? – спросил я в микрофон, сдерживая гнев. – Зачем вы это делаете?

Пауза. Было слышно только ее прерывистое дыхание.

- Потому что больше некому, - печально сказала она. – Это все, что осталось. Помехи.

По коже побежал леденящий холод. Я не ошибся…

- Помехи? – спросил я. – Это же музыка, стихи. Искусство.

- Для них это помехи, - в ее голосе была слышна горечь. – Неоптимизированные колебания. Ошибка в системе.

Это был не диалог… Это был сеанс связи… с призраком?

- Меня зовут Аркадий, - сказал я, пытаясь вернуть диалог в рациональное русло. – Я поймал ваш сигнал. Я ответил.

- Ясно… - задумчиво сказал голос.

Вдруг уши пронзил оглушительный звон, писк. Я резко сбросил наушники с головы, но звук не прекращался. Я упал на пол, оглушенный, пытаясь закрыть руками уши, но это не помогало. Он был не снаружи, не в ушах. Он был... внутри. Ужас охватил меня. Я в панике катался по полу, надеясь, что этот противный шум отстанет, оставит меня в покое… Но он не…

…

Я не стоял и не лежал. Я просто... был. Вокруг — бесконечная, угольно-чёрная пустота. Не было ни верха, ни низа. Не было звуков. Но я не был один. Я чувствовал чьё-то присутствие. Спокойное. Внимательное. Древнее.

А потом передо мной начали возникать образы. Не как на экране. Они рождались прямо в моём сознании, яркие и реальные.

Широкий, залитый серым, безразличным светом проспект. Идеально ровные, одинаковые здания из бетона, уходящие в небо, за облака. Ни одной вывески. Ни одной машины. По проспекту движутся люди, их много, но они не толпа… Они будто узор. Движутся в идеальном темпе и ритме, никогда не сталкиваясь. Лица их пусты. Спокойны.

Я вижу космонавта в шлеме с надписью «СССР». Он парит в густой черноте космоса. Перед ним – нечто. Огромное, неправильной формы. Темнее самой пустоты. В центре его горит тусклая, красная точка. Рука космонавта медленно тянется к этому… нечто. В этот момент лицо человека под шлемом расслабляется. Все мышцы и морщины разглаживаются, приходят в покой. Неестественный, нечеловеческий покой.

Теперь я вижу тайгу. Бескрайние заснеженные леса. Дикие, нетронутые. Небо разрывает огненный след. Это нечто борется с атмосферой. Оно останавливается, приземляется на землю, выжигая под собой все, оставляя только проплешину посреди леса… Спустя годы… Из этой же точки в небо ударяет оглушительный столб слепящего света, и темный силуэт поднимается ввысь. Я вижу обожженные скелеты людей, выгоревший лес, огонь повсюду…

Я хотел закричать, но у меня не было рта. Хотел отшатнуться, но у меня не было тела.

Дальше я увидел силуэт женщины… Она говорила со мной.

— Теперь ты видишь? — прошептала её мысль, полная бесконечной печали.

— Что... что это было? — сумел «подумать» я в ответ.

— Гагарин… Он был первым…

С оглушительным треском всё исчезло.

Я рывком поднял голову. Я сидел в своей каморке. В нос ударил резкий запах горелой изоляции. В наушниках стояла мёртвая тишина. Я посмотрел на свои руки. Они были настоящими, плотными. Я был дома.

Глава 5

Я сижу на холодном полу. Голова раскалывается, ужасный звон стоит в ушах и не думает куда-то уходить. Я будто в вакууме, где существует только неприятный аналоговый писк. Пахнет горелой изоляцией. Кажется, я перегрузил системы… твою мать. Этот инцидент КГБ и Ко просто так не оставят. Это я знаю точно. Запах смешивается с чистым ароматом электрического озона. Хм. Кажется, все это время я сидел в наушниках.

Я сорвал их с себя и небрежно отбросил в сторону. Осознал, что я все еще держу глаза закрытыми. Открыл. Кромешная тьма, даже собственного тела не видно. Похоже, что импульс вырубил почти все. Ну, или совсем обесточил станцию. Стало холодно. Наощупь вожу рукой в области досягаемости и натыкаюсь на что-то продолговатое. Кажется, это фонарь. Нажимаю кнопку. Еще раз. Еще. Еще. Наконец-то! Тут мой световой луч выхватывает из темноты ужасающую картину разгрома. Все мое творение сгорело и теперь было не более чем грудой бесполезного железа. Блеск. Просто какая-то мешанина проводов и транзисторов. Аккумуляторы, судя по всему, мертвы. Ох, нет… Нет… я был столь близок к этому всему… Эксперимент не удастся повторить…

Твою мать. Нужно восстановить жизнеобеспечение, эта простая, ясная мысль становится спасательным кругом в океане паники. Иначе я просто замерзну. Шатаясь, несу свое тело в машинное отделение. Действия знакомы до боли: проверить уровень топлива, открыть вентиль, дернуть рычаг стартера. Рев двигателя оглушает. Но, пожалуй, за все это время он стал чуть ли не родным. Понемногу на станции начинают загораться тусклые лампы. Вроде все налаживается.

Вернувшись в каморку, первым делом бросаюсь к магнитофону, который все это время вел запись. Единственная надежда и доказательство. Дрожащими пальцами перематываю и нажимаю на кнопку воспроизведения.

Слышу свой напряженный голос: «Кто вы?». Печальный, далекий женский голос. Какие-то помехи, треск, щелчки. Дальше – оглушительный, рвущий динамики шум статического разряда. А потом – тишина. Просто… ничего. Ничего не слышно. Ничего не происходит. И… запись не обрывается, нет. Она прокручивается дальше, но, похоже, магнитофону ничего не удалось записать… Ни серого проспекта, ни человека в скафандре…

Получается, это все мне привиделось?! Так, что ли?! Галлюцинация?! Да… да не может быть! Я же видел! Своими глазами! Нет… Я не хочу верить в то, что это была не связь. Не хочу верить в то, что это все недосып, стресс, водка от Зубова. Что я на мгновение тронулся умом. Психика отчаянно отказывалась принимать эту данность, но… Похоже, что так оно и было на самом деле. Больная фантазия одержимого человека сыграла со мной злую шутку. Признаться, я и вправду не могу отличить, в последнее время, где правда, а где заблуждение.

Подхожу к умывальнику, чтоб хоть немного прийти в себя. Плещу в лицо ледяной водой. Поднимаю голову и смотрю на свое отражение в маленьком зеркале с трещиной в углу. Мое лицо. Спокойное. Безмятежное. Без страха. А глаза… Пустые. Оно как… маска?

Быстро-быстро моргаю. В зеркале вижу перепуганного мужика, нервного и изможденного. Игра света. Но по спине пробежался холодок. Нет, это же не…

Ладно. Нужно, как учил Виктор Сергеевич, отбросить эмоции и мыслить рационально. Есть несколько фактов: первое – я поймал-таки сигнал. Второе – я что-то слышал и видел. Скорее всего, он вызвал у меня аудиальные и визуальные галлюцинации. И третье – скорее всего, за мной скоро придут.

Я вновь достаю тетрадь Виктора Сергеевича и начинаю лихорадочно листать страницы в поисках хоть чего-то. Ищу данные, результаты экспериментов. Открываю раздел «Журнал аномальных показаний установки». Последние записи перед закрытием проекта. И большинство из них – просто сухие цифры, всплески фонового шума, которые комиссия объясняла вспышками на солнце или помехами от военных радаров. Листаю дальше, дальше, дальше.

На последних страницах нахожу несколько графиков активности, обведенных красной ручкой. Под ними едва разборчиво написано: «Аномалия. Повторяется. Странная корреляция. Появляется в присутствии Волкова А. П. в качестве оператора. Статистически незначимо? Перепроверить».

И что же это могло значить? Я никогда не придавал этому значения, так как во время испытаний было много разных аномалий и помех, которые по итогу оказывались какой-либо ерундой. Но… похоже, что некоторые из них показались учителю странными. И они связаны со мной. Значит ли это, что…

Виктор Сергеевич так и не смог понять, в чем же тут дело. Это был необъяснимый факт. Он зафиксировал странную аномалию, но объяснить и доказать ее не мог, хоть и был уверен, что это не просто очередная «помеха».

Но я, кажется, понял… С той стороны… они ждали меня? Искали? Отправляли сигнал и выжидали, пока я на него отвечу? Но не бред ли это? Может ли это значить, что я никогда и не был исследователем? Вдруг я был лишь недостающей частью их оборудования… Когда сложились все факторы – мощный всплеск энергии, мощный передатчик – осталось добавить к ним лишь меня в качестве оператора. Тогда все сходится – это не я их нашел, это ОНИ нашли меня, и теперь, наверное, чего-то ждут. И я даже боюсь подумать, чего именно.

Глава 6

Час.

Целый час я просто сижу в тишине, не двигаясь, не шевелясь. Смотрю в одну точку на пыльном полу моей каморки. Дизельный генератор мерно гудит за стеной, но я его не слышу. Вернее, не слушаю. Звон в ушах, наконец, стих окончательно, и на его место пришла тишина. Но… какая-то иная, что ли.

"Только в присутствии Волкова А.П.".

Фраза, написанная в дневнике Виктора Сергеевича. Он ведь что-то подозревал… но не смог это ни доказать, ни рассказать. Фраза… она просто есть. Как факт, как данность. Факт, который рождает новый вопрос – а кто же я такой на самом деле? Аномалия? Дефект?

Скоро ко мне в дверь постучатся. И это будет явно не добродушный Зубов. Размышления необходимо оставить на потом. Сейчас время максимально замести следы. Придумать легенду.

Страх – отличный мотиватор. Скованность сменяется лихорадочной энергией. Работаю методично и быстро, словно хирург. Сначала необходимо спрятать останки моего пульта – плоскогубцами выдираю то, что осталось от транзисторов и конденсаторов, а обугленные провода сгребаю в старое ведро. Все это отправляется в ящик с ломом, который Зубов заберет при следующем прилете. Не должно быть ничего лишнего и подозрительного.

Следующий шаг – журнал. Открываю его. Сердце стучит как бешеное. Смотрю свои поддельные записи – «расход топлива». Не слишком ли все гладко? Хм… нет… Беру карандаш и вношу еще пару правок, создавая иллюзию совсем небольшого перерасхода в дни вымышленной пурги. Это мелочь, но лучше перестраховаться.

Работаю на пределе, а в голове прокручиваются слова из записей учителя. Я… ставлю под сомнение свою… жизнь. Тяга к радиофизике, ссылка на станцию – мое ли это? Или это все кто-то подстроил? Каждый выбор кажется теперь подозрительным.

С журналом покончено, нужно перевести дух и собраться с мыслями, придумать дальнейший план действий. Монотонно гудит генератор, иногда постукивая с привычным звуком. Но на долю секунды мне показалось, что я слышу в нем сигнал – те самые три ноты. Это, конечно, бред – я ведь буквально почти помешался на нем. Поэтому эти отклонения почти не удивляют.

Ладно, теперь дело за легендой. Что мне сказать им, когда они прилетят? А они точно прилетят, я это знаю. Мой импульс не мог остаться незамеченным. Они наверняка запеленгуют источник и прилетят.

Я сажусь за стол и начинаю придумывать. Вот они прилетели, высадились. Люди в штатском с серыми лицами.

- Гражданин Волков, что здесь произошло такого-то числа в такое-то время?

Что же я отвечу? Версия первая – что сразу пришло в голову: ничего не случилось, ничего не знаю. Глупо. Они не дураки. Версия номер два: был скачок напряжения, авария. Уже лучше, но… нуждается в доработке. Чем он был вызван? Попадание молнии? Нет, не то… Нужна более научная версия. Наиболее правдоподобная. Я беру чистый лист бумаги и начинаю набрасывать план. Итак... Во время планового прогрева резервного генератора произошло короткое замыкание в силовой цепи. Из-за износа изоляции. Это вызвало резкий скачок напряжения, который пошел по сети и спалил часть оборудования в моей каморке и резервные аккумуляторы. Импульс? Это был побочный эффект от дугового разряда на главной антенне "Грозы-М", которая сыграла роль гигантского конденсатора.

Я встаю и иду в машинное отделение. Мне нужны доказательства моей лжи. Я нахожу старый силовой кабель и намеренно делаю на нем несколько глубоких надрезов, имитируя ветхость. Затем беру кусок наждачной бумаги и зачищаю до блеска контакты на клеммах сгоревших аккумуляторов, будто я пытался их реанимировать. Я даже разбрызгиваю немного машинного масла на пол возле генератора, создавая картину нештатной ситуации, суеты. Каждый шаг — это мазок в картине моего будущего допроса. Я должен быть убедительным. Я должен поверить в эту ложь сам.

В шуме генератора вновь и вновь слышу эти навязчивые три ноты. Но это все не на самом деле – это все только в моей голове. В такой обстановке свихнуться очень даже легко. И, похоже, что со мной происходит именно это. Что ж…

Ладно. Сидеть и ждать – чистое самоубийство. С КГБ-шниками более-менее понятно – действуем по заготовленному плану, а если что-то будет не так, то в дело пойдет импровизация. Но есть еще более масштабная проблема – связь с… с кем? Я даже, в общем-то, не знаю, кого я слышал и что я видел, но я уверен, что мне нужно еще раз выйти на них. Но только как? Почти все оборудование погорело. Аппаратура уничтожена. Но… это ничего. Пора вновь порыться в моем ящике, вдруг чего полезного найдется.

Лезу под кровать, достаю пыльный деревянный ящик, в котором лежит все, что осталось от прошлой жизни. И среди всего прочего – несколько германиевых транзисторов. Возможно, с их помощью получится что-то соорудить. Нет, не настолько мощное, как Гроза-М, но, возможно, что теперь… мне хватит и небольшого передатчика. Высыпаю их на стол. Кладу рядом катушку медной проволоки и… старый ферритовый стержень. М-да. Из этого передатчик не выйдет. Но, быть может, получится собрать простейший приемник. Пусть это будет грубая поделка уровня первого курса ПТУ, но, если я правильно все понимаю, теперь оно должно сработать и так. Включаю паяльник. Запах канифоли заполняет каморку. черчу схемы на обороте старых карт, паяю контакты. Я снова инженер. Но это не научный поиск, а нечто вроде установки контакта с призраками.

Несколько часов спустя на улице установился густой и непроглядный мрак. Моя самоделка почти готова, осталось лишь запустить. Надеваю наушники. Подаю питание. Нихрена не работает. Ну блеск. Просто отлично…

Перебрать устройство… Этот провод сюда, а этот… ну, пусть сюда… И попробуем ткнуть другую батарейку… Ну, и треснуть от души по корпусу, как завещала русская смекалка… Так, вроде заработало. Включаем. И-и-и… Оп! Заработало, отлично.

Но вместо заветных (хотя я даже не знаю, чего я мог ожидать) сигналов я услышал лишь… шипение помех. Я оставил приемник включенным и отправился ходить по каморке взад-вперед, надеясь что-то поймать. Так прошел час, два… И когда я уже почти заснул, откинувшись на стуле…

Раздается голос, печальный, но абсолютно ясный женский голос. Тот… самый.

«Нужно торопиться».

Глава 7

- Кто вы?! – в панике кричу в воздух. – Что вам нужно?! Зачем вы это делаете?! ОТВЕТЬТЕ!

Зря трачу воздух, нервы и ресурс голосовых связок – у меня даже микрофон не подключен, не говоря уже о том, что передавать сигналы я вообще не могу. Они меня не услышат, кем бы они ни были. У меня лишь глупый самодельный приемник, а не рация. Бесполезно. Твою мать!

- Да что вообще за бред?! Что происходит?! Каждый раз что-то не так! – опять сыплю словами в пустоту. Нервы не выдерживают.

В отчаянии я уже готов было сорвать с себя эти бесполезные наушники и разбить об стену, покончив с этой трагикомедией одного актера раз и навсегда. Но в этот момент тихий женский голос продолжает говорить. Она будто бы зачитывала заранее заготовленное сообщение…

- Если ты это слышишь… - продолжает говорить женщина. Быстро, четко, без пауз. – Канал односторонний. Мы знали, что ты ответишь. Он… был уверен. Ты должен получить пакет данных.

- Какой еще пакет?! Кто «он»?! – не могу сдержаться. Мой мозг лихорадочно пытается анализировать. Голос молодой, но уставший. На фоне — едва уловимый гул, похожий на работу какой-то сложной аппаратуры или какого-то генератора. Это не какая-то студия. Это подвал. Убежище.

- Твой приемник его не примет, - продолжает она. – Но… сможешь ты. Ты должен стать антенной. Тебе нужно записать сигнал. Осциллограф. Подключи его к себе. Один электрод на висок, другой на левое запястье.

Я обомлел. Что за дичь? Что она такое вообще несет? К… себе? И как это должно помочь? Это даже не бред, это за гранью. Мой научный склад ума восстает, кричит, что это антинаучная ересь.

- Вы что, с ума там посходили?! Зачем мне это делать?! – я чувствую пульсацию вен на голове от ярости и непонимания.

Голос в наушниках продолжает, невозмутимо и неумолимо, словно запрограммированный автомат:

- Это единственный способ. Он проверил расчеты. Это должно сработать. Если ты готов... если ты с нами... сделай это сейчас. Мы начнем передачу через шестьдесят секунд. Отсчет пошел. Пятьдесят девять... пятьдесят восемь...

Вот оно… Обратный отсчет. Как удар ниже пояса. Шантаж. Манипуляция. Меня разрывает на две части. Одна из них говорит: «Беги, Аркаша! Пока еще не совсем поздно! Они тебя убьют или сведут с ума». И отчасти я с ней согласен. Но вторая будто шепчет на ухо: «А какой у тебя выбор? Сидеть сложа руки и молча дожидаться, пока за тобой придут те самые люди в серых костюмах? У тебя нет нормальной жизни и уже никогда не будет. Это твой единственный шанс понять что происходит».

- Тридцать пять… тридцать четыре… - голос в наушниках продолжает отсчитывать, не давая времени на размышления.

Да что же делать-то?! Я и представления не имею, что сейчас со мной будет и чего они там задумали! А-а-ай, к черту! Я действую как в лихорадке, как автомат. Руки движутся сами по себе, пока мозг пытается осознать происходящее. Беру паяльник. Запах горячей канифоли на мгновение заземляет.

- Двадцать три, двадцать два…

Рву фольгу от пачки индийского чая, вырезая ножом два кривых, неровных кружка. Пальцы не слушаются. Кусачками отмеряю два куска медного провода. Руки дрожат так, что когда я пытаюсь припаять провод к фольге, олово ложится уродливым, пористым бугром. Плевать. Лишь бы был контакт.

- Десять… девять…

Нахожу кружку, выливаю остывший цикорий. Наливаю воды из бака, сыплю щепотку соли из солонки. Размешиваю пальцем. Смачиваю самодельные электроды. Прикрепляю их к коже — один к виску, другой к запястью. Они холодные, липкие, отвратительные. Подключаю провода к клеммам осциллографа.

- Я готов! – ору что есть сил.

- Три…

Я не знаю, что сейчас произойдет. Насчет готовности я соврал. Лишь бы жив остался…

- Два…

В наушниках наступает оглушительная тишина. Я успел. Я сижу, вцепившись в край стола, смотрю на ровную зеленую линию на экране прибора и жду, сам не зная чего.

- Один…

В следующий миг мир перестает существовать.

Щелчок.

Не звук, ощущение. Будто внутри черепа что-то сломалось, откололось, рассыпалось на части и теперь блуждает по всей коробке. Зеленая линия на осциллографе взрывается беззвучным фейерверком. Я вижу тысячи символов. Незнакомых. Они складываются в спирали последовательностей. Затем я проваливаюсь в ледяную, гудящую тьму.

Белое.

Снег. Бескрайний. Мертвый. Что-то темное, неправильной формы, лежит в центре этой леденящей душу белизны. Оно не отражает свет – напротив, оно будто питается им. От него исходит мороз, который пробирает до костей.

Серое.

Геометрия. Прямые линии, уходящие куда-то далеко. Люди. Тысячи. Движутся в идеальном, выверенном ритме. Никто не смотрит по сторонам. Лица спокойные. Женщина роняет сумку. Апельсины катятся по асфальту. Никто не оборачивается. И она тоже.

Красное.

Тусклая, пульсирующая точка в черноте космоса. Внутри – решетка, сложная, как кристалл. Рука в перчатке тянется к ней. Медленно. Касание. Вспышка. Ослепляющая. Красная. Боль. Не физическая, нет… Будто от тебя оторвали кусок, а на его место поставили… ничего.

Шепот.

...уровень зашкаливает... дозиметры отказывают... ...когерентное выравнивание... протокол активирован... ...найти уязвимость... в логике... в самой основе... ...он не должен был вернуться таким...

Зеркало.

Я вижу лицо. До боли знакомое. Похожее на мое. Только… какое-то старое, усталое. Изрезанное морщинами, которых у меня еще нет. Он смотрит на меня. Я чувствую его отчаяние как свое собственное. Отец? Не помню. Брат? У меня никогда не было братьев.

Узор.

Все образы, все звуки и ощущения схлопываются. Сворачиваются в одну-единственную, невероятно сложную фигуру. Она отпечатывается на внутренней стороне моих век. Она холодна. Она симметрична. Она — чужая.

Поток обрывается.

Прихожу в себя на полу. Холодно. Не могу вдохнуть. Мир возвращается медленно, кусками. Металлический, железный привкус крови во рту. Что-то теплое растеклось под головой. В голове – абсолютная тишина. Штиль.

С трудом, цепляясь за стол, я поднимаю голову. Смотрю на экран осциллографа. На замершем, фосфоресцирующем экране застыл последний кадр — тот самый узор. Он реален.

В наушниках, которые слетели с головы и валяются на полу, — тишина. А потом, перед тем как связь окончательно обрывается, из них доносится еле слышный, искаженный помехами другой голос — усталый, глубокий, мужской. Где-то я его уже слышал…

- Надеюсь, все прошло успешно…

Глава 8

Крепко же приложился! Осторожно дотрагиваюсь до затылка. Там что-то теплое и липкое – кровь. Рану надо обработать… Кое-как, опираясь на ножку стола, я поднимаюсь на ноги. Комната плывет. Я хватаюсь за стену, чтобы не упасть снова. Первым делом — к зеркалу. Вид, прямо скажем, не для слабонервных. Бледное, как у покойника, лицо. Под носом — запекшаяся кровь. А на затылке, в спутанных волосах, — приличная такая ссадина. Выгляжу как человек, переживший удар молнии. А может, я его и пережил?

Достаю из аптечки ватку и перекись. Шипит, жжет, возвращая меня на землю. Теперь надо умыться – смыть кровь и… след чего-то чужого.

Приведя себя в относительный порядок, я все же решаюсь посмотреть на осциллограф еще раз. Да… Узор действительно есть и никуда не пропал. Значит, это все было взаправду. Но есть одна проблема. Фосфор скоро погаснет, и узор исчезнет навсегда. Все мои мучения, весь этот ужас — все будет зря.

Ну вот, опять. Меня обдает жаром, а разумом завладевает паника. Я должен как-то сохранить это доказательство. Я бросаюсь к своему шкафчику, отчаянно роюсь в нем, отбрасывая в сторону горы старых журналов и газет. Да куда ж я его… Вот он! Старый, но надежный фотоаппарат «Зенит». Лихорадочно меняю объектив. Что ж, штатива у меня нет, поэтому придется снимать с рук. Выставляю выдержку на максимум, диафрагму открываю полностью. До помутнения в глазах задерживаю дыхание и делаю несколько щелчков затвором в разных ракурсах и положениях, молясь, чтоб хотя бы один из снимков получился более-менее четким.

Но нет, это все не то. Даже самая качественная фотография вряд ли сможет передать всю сложность этой загадочной фигуры, все ее изгибы и тонкости. Тут нужна точность, масштаб. Надо собраться, подумать…

Иду в кладовку. Открываю дверь, зажигаю свет. Надо выпить. Так будет лучше думать. Глазами ищу один из тех ящиков, что Зубов периодически завозит… Вот оно. Достаю одну бутылку, отворачиваю крышку и делаю несколько плотных глотков прямо из горла. Жгучее, тянущее тепло прошло по телу. Так-то лучше.

Возвращаюсь в каморку и смотрю на то, как узор, пусть и понемногу, но все же угасает. Итак, водка прояснила мысли, избавила от паники и дрожи в руках. Как его сохранить? Как перенести на бумагу? Как-то скопировать? Что, если…

Мой взгляд падает на то, что все это время лежало в ящикестола. Рулон кальки, который я использовал для копирования чертежей из журналов и миллиметровую бумагу, привезенную мной очень давно, из последней поездки в город. Что ж, это будет долго и муторно. Очень.

Я беру большой лист кальки, аккуратно прикладываю его к экрану осциллографа. Закрепляю по углам кусочками синей изоленты, стараясь не дышать на стекло. Беру самый острый графитовый карандаш, который у меня есть, затачиваю его лезвием до игольной остроты. И начинаю.

Адски ювелирная работа. Я обвожу каждую линию, каждый изгиб, каждую точку этого чужого, нечеловеческого узора. Фосфоресцирующий свет тускнеет, и мне приходится работать все быстрее, прищуриваясь, почти вслепую, доверяя больше памяти пальцев, чем глазам. Я боюсь моргнуть, чтобы не сбить линию. Час, два, три... я теряю счет времени. Спина затекла и превратилась в одну сплошную ноющую боль. Глаза слезятся от напряжения. Каморка наполняется тихим, медитативным скрипом карандаша по кальке. Спустя какое-то время я наконец заканчиваю работу. Узор на экране практически пропал, оставив после себя едва заметное послесвечение. Но теперь он есть у меня на полупрозрачном листе. Первый шаг сделан, осталось сделать и второй – перенести его на миллиметровку. Ощутимо клонит в сон, но… надо доделать. Перемешиваю водку с цикорием и залпом глотаю эту ужасную жижу. Отступать поздно. Я… я должен.

Я накладываю кальку на лист миллиметровой бумаги, снова закрепляю. И теперь, используя линейку, циркуль и лекала, я не просто копирую — я измеряю. Я перевожу этот инопланетный чертеж на язык земной геометрии. Вычисляю координаты каждой ключевой точки. Измеряю углы, радиусы кривизны. Каждый сегмент, каждая дуга получает свое числовое значение в моей записной книжке. Это уже не искусство. Это математика.

…

… Я не знаю, сколько времени прошло к моменту как я поставил последнюю точку. Может, часа три. А может несколько дней. Вьюга за окном сменилась штилем, а потом началась снова. Я перестал следить за часами, перестал делать обходы. Мой мир сузился до кончика карандаша, листа миллиметровки и цифр, которые плясали у меня перед глазами. Я разговаривал с этим чертежом, материл его, умолял раскрыть свою тайну. Иногда мне казалось, что линии на бумаге начинают двигаться, складываясь в новые, невозможные фигуры. Я тер глаза, и наваждение проходило. Я был на грани.

Откидываюсь на спинку стула. Руки бьет тремор, как у заправского алкоголика. Во рту – вкус перегара и цикория. Я окидываю взглядом свое изделие, но… не чувствую ни радости, ни облегчения. Лишь… понимание. Понимание того, что теперь у меня есть чужое, возможно, нечеловеческое знание. Чуждое этому миру. Не отсюда. Пока что я не могу сказать, что именно оно в себе несет, это мне еще предстоит понять. Может, это карта, схема, координаты. Трудно сказать. Ясно лишь одно.

Это знание несет в себе либо спасение, либо погибель.

Глава 9

Тьму в кабинете разрывала лишь небольшая лампа на потолке. Своими морщинистыми, сухими руками я четко вывожу каждую букву, каждую цифру. Перьевая ручка интенсивно скрипит при соприкосновении с пожелтевшей, шершавой бумагой. Причудливые формулы, которые я понимаю уже на каком-то интуитивном уровне. Суставы ощутимо ноют, мешая сосредоточиться, а ладонь периодически простреливает судорогой. Вдруг ко мне в кабинет заходит девушка. Молодая, с короткими темными волосами и тревожными глазами. Она что-то говорит, жестикулирует, показывая на большую звездную карту на стене. Созвездия не такие, какими я привык их видеть. Сдвинутые. Она просит меня о чем-то. О риске. Но… я не могу. Качаю головой. Слишком опасно, слишком много неизвестных. Разочарованная, она хлопнула дверью и ушла. Я… я так устал от этого всего. Столько лет – и все впустую. Я уже и не надеюсь, что у нас что-то получится, но все же отчаянно пытаюсь не сдаваться и делать все, что могу. Все, что от меня зависит, все, что у меня так хорошо получается… но результатов нет. Наверное, это и есть безумие. Мне жаль ее. Ох… Иду в уборную, чтобы умыться и взбодриться. Смотрю на себя в старое, в деревянной раме, зеркало. Уставшее, испещренное морщинами лицо с поседевшей бородой, а в глазах – вселенская грусть, меланхолия. Окропляю лицо ледяной водой из под крана…

Низкий рокот, сотрясающий всю станцию и прилежащую округу, вырывает меня из царства морфея. Рывком поднимаю голову со стола. Сердце колотится как пойманная птица в клетке. Я не понимаю, где я. Запах канифоли возвращает меня на землю. Мой взгляд падает на стол. Чертежи, расчеты, пустая бутылка. Твою мать! Я совсем забыл все убрать! Меня прошибает холодный пот. Улики… Заснул, оставив все следы напоказ… Лихорадочно, неуклюжими движениями, я сгребаю все листы, запихиваю их вместе с тетрадкой учителя и остатками своего приемника в ящик и прячу под кровать.

Рокот… Звук… Узнаю. Вертолет.

Ну нет, нет! Это либо Зубов… Либо они. Зубов по расписанию должен прилететь еще очень нескоро…

Я бросаюсь к окну, ладонью стирая с замерзшего стекла ледяную корку. Далеко на горизонте, над ослепительно белой пустыней, я вижу темную точку. Она не летит к посадочной площадке. Она делает широкий, оценивающий круг, изучая станцию с расстояния. Как хищник, который готовится загнать свою добычу…

Вот черт! Они здесь. Может, все-таки Зубов?.. Может пронесет?.. Да нет, к черту!

Они ведь даже не торопятся – знают, что я никуда отсюда не денусь. Знают, что я их слышу и вижу. Показывают, что я в ловушке. Уроды!

Я мечусь по каморке, как зверь в клетке. Проверяю, все ли спрятано. Снова и снова прокручиваю в голове свою легенду про короткое замыкание. Но все мои заготовки кажутся теперь детскими, наивными. Мой взгляд падает на топор у печки. На мгновение возникает безумная мысль. Я тут же отгоняю ее. Бесполезно. Я не Родион Раскольников – не смогу так просто взять и… А даже если и смогу, надолго ли меня это спасет? Просто отсрочу неизбежное – за этими придут другие, только вот последствия будут в разы хуже… Думай, Аркадий, думай!

Я стою у окна и смотрю на эту зависшую в небе точку. Я почти физически ощущаю на себе взгляд мощной оптики. Представляю себе людей внутри. В форме или в штатском. Они смотрят на меня, на мою станцию. Они обсуждают меня. Они уже все знают. Каждая минута ожидания растягивается в вечность.

Вертолет пошел на снижение, но… кажется, они собираются сесть не на посадочной площадке? Так и есть. Спустя пару минут вертолет приземляется метрах в ста пятидесяти от станции, взметая тучу плотного, колючего снега. Двигатели… не глушат. Дверь сдвигается в сторону, и на фоне ослепительно белого снега появляются две темные фигуры. Они не бегут, они шагают медленно и уверенно. Они даже не торопятся. Их синхронная походка показывает - они знают, что я здесь. И что мне не сбежать.

Стою в своей каморке, вцепившись в подоконник до белых костей. Я слышу ровный, мерный хруст снега под их сапогами. С каждой секундой они все ближе и ближе. Я уже слышу, как они подымаются на крыльцо. Скрипение половиц. Они замирают около моей двери. Я слышу неясный, глухой шепот.

В наступившей затем тишине я слышу вежливый, тихий стук в дверь.

Тук-тук-тук.

Глава 10

В голове роится миллион мыслей. Что делать? Прятаться? Бежать? Куда, мать твою?! Бежать в тайгу и замерзнуть к чертям? Или, может, не открывать? Чтоб они через две минуты снесли эту дверь к чертям собачьим, а меня без разговоров запаковали и на каторгу? Не-е-е-т… Так просто не получится. В этой ситуации… просто НЕТ простых выходов. М-мать… Ладно, придется разыгрывать клоунаду, которая, вопреки всем моим надеждам, все же пригодилась. Притворюсь полярным затворником-отшельником, который спился с одиночества, деградировал и утратил остатки благоразумия. Идея ужасная, реализация, скорее всего, тоже не удовлетворит гостей, но… Ну, а есть другие какие-то варианты?! Включаю идиота.

Делаю несколько глубоких вдохов, стараясь унять бешено колотящееся сердце. Взъерошиваю волосы, чтоб выглядеть максимально неопрятно и жалко. Натягиваю на лицо маску вселенской усталости и алкогольной апатии. Медленно, с наигранной ленью открываю дверь – будто меня оторвали от чего-то очень важного.

- Ну, кого там еще черт принес? – бурчу нарочито грубо, так, чтоб было слышно за дверью.

В ответ – максимально спокойный и холодный, вежливый голос… На фоне тайги он звучит абсолютно чужеродно.

- Аркадий Петрович Волков? Майор государственной безопасности Ковалев. Разрешите войти? У нас есть к вам несколько вопросов.

«Майор»… Даже не «товарищ», как они обычно любят. Официальщина, значит… Ну все, приплыли. Дело явно серьезное. Это точно они… Чувствую как по спине пробегает мерзкий холодок, но продолжаю играть свою роль. С нарочитым скрипом и грохотом неторопливо открываю засов.

На пороге двое. Один – тот самый Ковалев. Мужчина лет сорока, в идеально сидящем штатском пальто, которое выглядит на фоне этой заснеженной пустоши как смокинг в Африке. Глаза – как два осколка серого льда, пустые. Второй – гигант в военном тулупе, ростом на голову больше чем Ковалев и я сам. Он стоит на крыльце, не шевелясь, как скала. От него веет морозом и… угрозой.

Сделав максимально непонимающий вид, пропускаю гостя в свою каморку. Ковалев принес с собой запах дорогого одеколона и чего-то еще, неуловимого. Ходит, значит, осматривается. Вроде бы непринужденно, но я всеми фибрами ощущаю, как его взгляд скользит по обстановке в поисках чего-то выбивающегося из общей картины. Стопка консервных банок, пара водочных бутылок, осциллограф, старая печка, моя койка. Будто пытается просканировать местность. Пауза затягивается, молчание становится невыносимым, напряжение растет с каждой секундой. Что он сейчас скажет? В груди давит.

- Да, Аркадий Петрович, - наконец сказал он. – По-спартански у вас тут.

Ну, здесь он не соврал. Так оно и есть. Он садится на единственную свободную табуретку в комнате. Жестом, будто мы в его кабинете, приглашает меня встать или сесть напротив него.

- Как служба, товарищ Аркадий? – решил начать издалека, урод. – Не скучно тут одному? Зубов вовремя припасы доставляет?

Ага, как же… Соскучишься тут с вами… Я сажусь на край своей койки, которая жалобно скрипит под моим весом. Стараюсь выглядеть максимально расслабленно, развалено. Играю свою партию.

- Да какая уж тут служба, гражданин начальник… - бурчу я намеренно устало. – Сижу вот, отбываю. Скука смертная. Зубов-то прилетает, да… Да только вон кофе нормального не завозит. А цикорий этот… горький, зараза. А сахара в поставках мало. Вы, может, передайте туда, на верхушку, чтоб чего-нибудь наладили, а?

Ковалев кивает, натягивая маску сочувствия. Глаза не меняются – лед.

- Понимаю, гражданин Волков… Тяжело это так – в отрыве от цивилизации. Но вы же ученый, верно? Вам, наверное, и здесь есть чем заняться? Мысли думать… О природе вещей…

Он делает многозначительную паузу. Достает из внутреннего кармана пальто пачку сигарет. Предлагает мне. Я отказываюсь. Он закуривает сам, медленно, с чувством и расстановкой. Специально, гад, время тянет, давит.

- А что у вас с резервными аккумуляторами? – спрашивает он буднично, выпустив в потолок сизую струю дыма. Вопрос брошен как бы невзначай, так, между делом. – Нам тут сигнал прошел, что у вас на станции сбой в энергосистеме был пару дней назад.

Сердце ушло куда-то в пятки, но я пытаюсь держать роль. Настало время моей легенды.

- А, это, что ли… - машу рукой, изображая крайней степени досаду. – Так, херня вышла, гражданин начальник. Замыкание. Изоляция-то старая уж, при царе Горохе делали. Как коротнуло, так и эт-самое… Аккумуляторы к чертям-то и выгорели. Дизель главный – еле запустил ведь! Думал, околею тут к едрене-фене.

Я говорю уверенно, вставляя для достоверности пару матерных слов, как и положено простому, спившемуся работяге.

- Замыкание… - повторяет Ковалев, будто смакуя это слово, пробуя на вкус. – Интересно… А наши специалисты из центрального узла связи зафиксировали в это же время короткий, но чрезвычайно мощный широкополосный импульс. Специфической, так сказать, формы. Говорят, от такого импульса вся электроника в радиусе километра должна была отказать. А у вас вот… лампочка горит. Осциллограф ваш не пострадал.

Он смотрит на меня. Прямо. Не мигая. И я понимаю, что моя легенда рассыпалась, не успев родиться. Он не просто знает. Он, сука, издевается.

— Вы ведь радиофизик, Аркадий Петрович, — продолжает он своим тихим, вежливым голосом, который сейчас страшнее любого крика. — У вас нет гипотез на этот счет?

Ну все, приплыли. Все, пиши пропало… Здравствуй, каторга, а то и расстрел, может... Ну нет! Еще повоюем. Надо менять тактику.

- Импульс, значит? – тру подбородок, изображая какого-никакого, но ученого. – Ну, в теории-то, при дуговом разряде такой мощности на антенной решетке… ну, она ж эт-самое, как большущий конденсатор работает, вот… Экранирование же, епт! Ионосферные отражения… Тут, товарищ гражданин начальник, считать надо сидеть. На пальцах-то просто не объяснишь…

Пытаюсь нагрузить его терминами. Специально говорю сложно, путано, как и положено человеку, который давно не общался с людьми и слегка помешался на своей науке. Я пытаюсь утопить его в этой словесной шелухе, а он… слушает. В его глазах – ничего. Ни веры, ни недоверия. Просто холодная оценка. Он не купился… но и докопаться напрямую не до чего. Патовая ситуация, однако… Они знают, что что-то не так, но… кроме показаний приборов у них ничего и нет. Тем не менее, расклад дел это не меняет.

Ковалев тушит сигарету о подошву ботинка. Он понимает, что дальше разговор вести бессмысленно. Он не выбьет из меня ничего нового.

— Что ж, Аркадий Петрович. Благодарю за уделенное время. Видимо, и правда сбой оборудования. Нашего. Бывает.

Он направляется к выходу. И что, все? Так просто? Нет. Так не бывает. Они никогда не уходят ТАК просто. У самой двери Ковалев оборачивается. На его лице — ни тени разочарования. Лишь холодная, вежливая маска.

— Чуть не забыл, — говорит он тихо, почти по-дружески. — Мы тут недавно с Виктором Сергеевичем вашим беседовали. Интереснейший, знаете ли, человек. Переживает за вас. Просил узнать, как вы тут.

Вот сука!

- Он в добром здравии, условия хорошие, не жалуется. Государство заботится о ценных специалистах, даже если они ошибаются. Он очень надеется вас скоро увидеть. Говорит, вам есть, что обсудить.

Обещает встречу с учителем… Угроза, пусть и непрямая. Намек на то, что судьба Виктора Сергеевича зависит от меня? Я стою и молчу, не в силах переварить это и что-либо ответить. Любое слово здесь будет лишним и сыграет против меня.

- Всего доброго, Аркадий. Не скучайте тут, - сказал он, удовлетворенный полученной реакцией.

Он выходит, дверь за ним закрывается. Слышу, как хрустит снег под их сапогами. Как метроном – ровно и четко. В одну ногу. Нарастает рокот вертолета. Через какое-то время все стихает. Эти уроды ушли ни с чем… Но это еще не конец. Они так просто с меня не слезут, это уж точно. Я выиграл битву, но вся война еще только начинается. Они обязательно придут.

Вопрос только – как скоро?

Глава 11

Больше нельзя было медлить. Нельзя сидеть, сложив руки. Нельзя ждать чего-то свыше. Надо было переходить к действию, чем скорее – тем лучше. Раз уж товарищ начальник Ковалев решил сам заявиться ко мне с визитом, да еще и с охраной, дело приобрело явно очень серьезный оборот. В любом случае, один неверный шаг – и меня, считай, нет и не было никогда. Спишут на несчастный случай, как и всегда, мол, мужик просто крышей в одиночестве тронулся, спился и замерз насмерть на пьяную голову. Банально, однако.

Во мне вспыхнула небывалая ярость. Именно она на пару со страхом наполняла меня, когда этот хмырь в погонах пытался из меня тут что-то выдавить. Я изо всех сил ударил ногой табуретку, на которой сидел Ковалев. Она с грохотом отлетела в стену. Спокойно. Посиди, Аркадий, подумай спокойно.

Я решил кое-что проверить. Прошелся по своей каморке, оглядел ее холодным оценивающим взглядом, прямо как Ковалев. Вскрыл розетку, осмотрел ее, раскрутил патрон лампочки, простучал стены – вдруг оставили какой-нибудь… жучок или прослушку? Но… ничего. Они ничего не оставили? Ну, конечно, они же профессионалы своего дела. Если бы что-то и оставили, я бы это ни за что не нашел. И это отнюдь не действовало успокаивающе – напротив, напряжение возросло, и теперь мне казалось, будто вся станция – это один большой микрофон, через который меня слушают. Слушают прямо сейчас, через гудение генератора, через скрип половиц. Паранойя… Моя крепость стала моей тюрьмой.

Так… Я сел за стол. Достал начатую бутылку водки, налил в старый замызганный граненый стакан. Долго смотрел на мутноватую жидкость, но пить так и не стал – голова нужна была кристально ясная. Вряд ли стоит в действительности становиться тем отшельником, которого я несколькими моментами ранее тут разыгрывал. В которого он не поверил.

Что ж, нужно проанализировать угрозу, как учил Виктор Сергеевич. Разложить, так сказать, все по полочкам. Итак, что у нас имеется? Первое: они знают, что это был мощный импульс. Аномальный. И в байку мою они не поверили. Их приборы слишком точны, а актер из меня никудышный. Второе: они связали этот инцидент со мной, с учителем и всем проектом «Струна». Третье: угроза через давление на Виктора Сергеевича будет, скорее всего, одним из их главных козырей. Они будут давить на эту точку, заставляя меня проколоться, сдаться, выдать себя с головой. Действовать необходимо прямо сейчас.

Сидеть и месяцами расшифровывать "снежинку" с миллиметровки — это непозволительная роскошь. Столько времени у меня уже не будет. Значит, мне нужна помощь. Помощь извне. Учитель мне уже никак не поможет – вся документация по проекту делась неизвестно куда. А в тетрадке ничего подобного нет и быть не могло, ибо так далеко в своих исследованиях, готов поспорить, Виктор Сергеевич еще не заходил. Цель ясна. Мне нужно вновь выйти на связь. Только в этот раз канал должен быть двусторонним – мне нужно будет говорить. Не орать в панике: «кто вы?!», нет. Мне нужно найти… подобие словаря для расшифровки этого объекта. Но пока что это вряд ли возможно – я под очень пристальной слежкой. Получается, что я в тупике.

Я откинулся на спинку стула и потер виски. Голова гудела. Нужно было сосредоточиться, начать работать с тем, что есть. С чертежами "снежинки".

Я разложил на столе листы миллиметровки. Этот узор... он притягивал и отталкивал одновременно. Я заставил себя смотреть на него, пытаясь найти хоть какую-то логику, симметрию, отправную точку для анализа. Я сидел так, может быть, час, водя карандашом по линиям, пытаясь разбить сложную фигуру на простые геометрические элементы.

И тут это случилось в первый раз.

Я отвел взгляд от чертежа, чтобы посмотреть на белую стену. И на ней, как после вспышки фотоаппарата, отпечатался призрачный, зеленоватый негатив "снежинки". Он висел в воздухе долю секунды и медленно растаял. Я замер, а потом лихорадочно заморгал. Переутомление. Нервы. Просто остаточное изображение на сетчатке. Да. Точно.

Я снова заставил себя работать. Но сосредоточиться уже не мог. В ушах, на фоне привычного гула генератора, начал пробиваться посторонний звук. Тихий, но навязчивый. Не просто звон, а чистый, идеальный синусоидальный тон. Одна из тех трех нот, которые я слышал в самом начале. Я зажал уши ладонями, но звук не исчез. Он был не снаружи. Он был внутри. В моей голове.

Паника начала возвращаться липкой, холодной волной. Я вскочил, прошелся по каморке. Нужно было чем-то занять руки. Я взял со стола карандаш, чтобы сделать пометку в журнале. И в тот момент, когда мои пальцы коснулись его граненой деревянной поверхности, я почувствовал не дерево. На мгновение мне показалось, что я держу что-то теплое, гладкое и едва заметно вибрирующее.

Я в ужасе швырнул карандаш. Он с сухим стуком упал на пол. Обычный карандаш. Я посмотрел на свои руки. Обычные руки. Но ощущение было абсолютно реальным.

Нет… нет-нет-нет… Что происходит?!

Я сел на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Все. Это шизофрения. Ковалев своего добился, урод… Я сидел, обхватив голову руками, слушая этот монотонный, сводящий с ума писк в черепе. И тут, в этом хаосе, в этом отчаянии, мой разум, привыкший к анализу и поиску закономерностей, сделал то, единственное, что умел. Он начал систематизировать.

Звук в голове. Писк. Узор на стене. Картинка. Ощущение в руке. Дрожь.

Совершенно разные, непонятные и ужасающие симптомы какой-то неизвестной болезни. Но если они все-таки связаны? Что, если…

Если это…

Одно и то же?

До меня дошло с такой ошеломляющей ясностью, что я перестал дышать – они передали мне не просто чертеж, нет… Это было куда мощнее простого чертежа. Это был… информационный удар! Эта «снежинка» была выбита на корке моего мозга. А теперь он отчаянно пытался ее «воспроизвести». Похоже, именно поэтому я все так ощущаю. Звук, который я слышу, - это звук определенной линии на чертеже. Призрачный узор на стене – ее прямое изображение. Вибрация – это чувство определенного сигнала. Определенной частоты.

Возможно, я все же не схожу с ума, и мне стоило бы порадоваться такому повороту, но… Легче не становилось. Становилось только хуже, страннее и непонятнее.

Я медленно поднялся с пола. Подошел к столу. Паника ушла, но на ее место пришла не решимость, а какая-то холодная, отстраненная пустота. Я посмотрел на чертеж "снежинки" уже не как на проклятие, а как на вскрытую грудную клетку — свою собственную. Взял карандаш. И когда в голове снова зазвучал тот самый тон, я, не отрывая взгляда от схемы, начал искать на ней сегмент, который, как мне показалось, отзывался на этот внутренний звук. Вот он. Эта короткая, изогнутая линия. Я обвел ее красным карандашом и рядом, на полях, сделал первую пометку. Не научную формулу. Просто одно слово, которое описывало все, что я чувствовал: «Звенит». И все.

Я уже ближе к разгадке. Намного ближе. Кажется, словарь был уже во мне. Осталось только… разобраться и все прочитать. И я боялся представить, что же я прочту в итоге.

Глава 12

«Звенит".

Это слово, нацарапанное на полях миллиметровки, стало… моей отправной точкой. Страх никуда не делся, но теперь у него появился вектор. Я больше не был слепым котенком, тычущимся в стену. У меня был метод. Безумный, опасный, разрушающий мой собственный разум, но это был метод.

Работа началась. Не завтра. Прямо сейчас. Времени не было. Ковалев мог вернуться в любой момент, и, вероятно, не один, а со всей своей веселой компанией в лице спецназа.

Следующие двое суток я не спал. Я превратился в одержимый автомат, подпитываемый адреналином и горьким цикорием, в который я теперь, не морщась, подливал водку. Днем я, пошатываясь, выходил на обязательный обход, механически заполнял журнал, а в голове у меня звучали чужие тона и плясали призрачные узоры. Я стал идеальным актером поневоле — мой вид спившегося, изможденного полярника был теперь не маской, а чистой правдой, как бы противно и отвратительно не было это признавать.

Но как только я запирал за собой дверь каморки, начиналось главное. Я садился за стол, расстилал перед собой чертеж "снежинки" и начинал слушать. Слушать себя и свое тело.

Это была пытка. Чтобы вызвать "приход", мне приходилось доводить себя до предела. Я подолгу смотрел на сложный узор, пока глаза не начинали слезиться, а потом резко переводил взгляд на стену. На ней на долю секунды вспыхивал зеленоватый негатив какого-то фрагмента. Я тут же находил его на схеме и делал пометку: "Сектор Гамма-7. Визуал».

Я заставлял себя концентрироваться на тишине, на гуле генератора, пока в голове не начинал пробиваться тот самый чистый, синусоидальный тон. Это было похоже на настройку радиоприемника внутри собственного черепа. Как только я "ловил" его, я искал на чертеже откликнувшийся сегмент. "Контур Эпсилон-3. Аудио».

Самым жутким было вызывать тактильные ощущения. Я брал в руки разные предметы — холодный металл ложки, шершавое дерево карандаша, гладкое стекло стакана. И ждал. Ждал, когда реальность даст сбой. Когда я почувствую не то, что должен. В какой-то момент, сжимая в руке плоскогубцы, я вдруг ощутил не холодную сталь, а легкую, щекочущую вибрацию. Я тут же нашел на схеме соответствующий "вибрирующий" контур и пометил его: "Шина Дельта-1. Дрожь".

Каждый такой "успех" оставлял после себя след. Металлический привкус во рту. Ноющая боль в висках. Но я продолжал. Пометка за пометкой, я заполнял белые пятна на этой чужой карте. И вот, н а исходе второго дня почти вся схема была испещрена моими пометками. "Аудио", "Визуал", "Дрожь". Это был словарь безумца. Набор разрозненных фактов. Я смотрел на него мутным взглядом и ничего не понимал. Я просто каталогизировал свой собственный распад разума и личности.

В отчаянии я встал и отошел от стола. Подошел к окну. Вьюга стихла, и над заснеженной пустыней раскинулось чистое, черное небо с миллиардами холодных, равнодушных звезд. И тут, глядя на эту карту неба, я посмотрел на свою карту на столе. И увидел.

Не было никакого хаоса. Была система. Все пометки "Аудио" сгруппировались в самом центре узора. Все "Визуалы" — на периферии, как лучи. А "Дрожь" — соединяла их, как кровеносные сосуды.

Центр. Периферия. Соединения. Источник. Фокусировка. Передача.

Это было… некое устройство. Ужасно сложное и непонятное на первый взгляд. Я не знал, что это за вещь и каково ее предназначение, но я точно и ясно мог видеть ее структуру. Дрожащей от возбуждения и усталости рукой, я взял красный карандаш и обвел на своей схеме эти три зоны. Мой взгляд прикипел к центру. К "Источнику". К геометрии этого блока. Это хитросплетение катушек и контуров... оно было до боли знакомым. Но не может же быть такого, что они… или может?

Ошарашенный, я бросился к ящику, вывалил из него все, нашел потрепанную тетрадь Виктора Сергеевича. Открыл на нужной странице. Схема экспериментального "Резонатора" проекта "Струна". Я положил тетрадь рядом с тем, над чем я работал с ужасной спешкой.

И…

Нет… не может быть…

Они не были копией друг друга, нет… Чужая схема отличалась множеством непонятных мне деталей, да и в целом была сама по себе в разы сложнее, чем та, над которой работала команда Виктора Сергеевича. Но… принцип-то ведь был один и тот же… Да, с небольшими отличиями, но в целом схемы были почти идентичны…

И что же это могло значить?

Я откинулся на спинку стула, и меня прошиб холодный пот, не имеющий никакого отношения к температуре в каморке.

Глава 13

Темно. Холодно. Страшно.

Я не сплю, но и не бодрствую. Я – где-то на грани, где-то между. Вязкое, безвременное пространство. Нет ни звуков, ни образов, ни чувств, но… я чувствую.

Тяжесть. Свинцовая, глухая усталость во всем теле. Будто бы его залили бетоном. Это… не мое тело. Оно старше. Намного. Кости ноют тупой привычной болью. Каждый вдох – усилие. Это усталость не от бессонных ночей, нет… она будто от десятилетий, прожитых в бегах, в панике, в бессмысленной борьбе с чем-то, без какой-либо надежды на победу.

Я чувствую… прикосновение. Чувствую, как чужие, сухие пальцы касаются некой прохладной, шершавой поверхности. Похоже, это мел. Я не могу видеть, но я… ясно знаю, что это он. И что эти пальцы выводят им что-то на доске. С большим трудом. Какие-то сложные формулы. Чувствую скрип мела о доску. Чувствую… вибрацию. Будто в собственных костях.

Теперь я слышу голос. Но он не снаружи. Он внутри. Внутри этой, абсолютно чужой мне головы. Он бормочет не слова, а цифры. Координаты. «ноль-ноль-три… нестабилен».

Но… кажется, кто-то есть рядом. Я ощущаю тревогу. Я не вижу никого, но чувствую ее страх как свой собственный. Обрывок фразы, произнесенный быстрым женским шепотом: «слишком опасно… они узнают»…

Мое «чужое» тело вздрагивает. После недолгого кашля я слышу четкий голос:

«Другого шанса не будет».

Рывок.

Я просыпаюсь, ударившись лбом о стол. Сердце колотится как пойманная птица в клетке. Я не понимаю, где я. Запах канифоли и остывшего цикория возвращает меня на землю. Я в своей каморке. На своей станции. Мое тело — мое. Но фантомное ощущение чужой усталости и боли в суставах остается со мной еще на несколько мучительных минут. Я растираю свои собственные, молодые руки, пытаясь избавиться от этого наваждения.

Это был не просто сон. Я знаю это.

Я встаю и начинаю ходить по каморке. Из угла в угол. Три шага туда, три обратно. Мозг лихорадочно работает, складывая куски головоломки. Что это было? Воспоминание? Прямой перенос сознания? Это не дало мне ответов. Это дало мне ощущение невероятной спешки и отчаяния.

Мой взгляд падает на стол. На две схемы, лежащие рядом. "Снежинка" и чертеж "Резонатора" из тетради учителя. Принцип один и тот же. Какое, однако, невероятное совпадение.

Хм…

Я пытаюсь зацепиться за эту мысль. Пытаюсь найти простое, безопасное объяснение. "Может, это и правда просто совпадение? Основные принципы физики универсальны. Любая цивилизация, работая над резонатором, пришла бы к похожей схеме. Как колесо — оно же ведь и в Африке колесо".

Но я не могу в это поверить. Слишком много всего. Сигнал, пришедший на фоне Чернобыля. Пришедший ко мне, бывшему сотруднику "Струны". И в нем — чертеж, основанный на том же принципе. Нет. В такие совпадения верят только идиоты. Или те, кто боится посмотреть правде в глаза. А я смотрю.

Я смотрю, и холодное, липкое осознание начинает расползаться по моим венам.

Это не просто совпадение. Это выбор. ИХ выбор. Они выбрали меня не случайно, нет. Не просто так. Не потому что я случайно оказался у приемника. Они все знали. Что я работал над Струной, что у меня есть базовые знания и возможности, ключи к установке контакта и понимания их технологий.

Но… если они знали это… что они могут знать еще?

Знают ли они про мой разговор с Ковалевым? Про его угрозы? Знают ли они, что за мной следят? Или их связь со мной — это слепой, отчаянный выстрел в темноту?

И… тот сон. Говорят, сны – это сигнал из подсознания. И в нем я был будто не в своем теле. Но в чьем тогда? Может быть, это тот самый таинственный «он», о котором говорила Алина?

Алина? Что?

Кто это?

Я… не знаю. Просто не могу сказать.

Они… знают обо мне все. А я о них – ничего. И тем не менее, они помыкают мной как им вздумается.

Да кто они такие вообще?! Террористы? Спасатели? Черт их знает. Вряд ли они мне расскажут это просто так.

Я снова смотрю на схему "снежинки". На этот чужой, холодный узор. Это ключ к спасению? Или чертеж бомбы, которая уничтожит все?

Я не знаю. И никогда не узнаю, если буду просто сидеть и копаться в своих думах. Так только окончательно с катушек получится съехать.

Единственная теория, которую я сейчас могу выдвинуть – кто-то поставил на меня в этой игре. Я не знаю кто. Я не знаю зачем. Мне попросту не сказали. Понятно, что меня хотят использовать.

Я подхожу к разобранной печке, где лежат остатки сгоревшего ТЭНа. Беру в руки кусачки. Я не знаю, что я строю. Я не знаю, кому я помогаю. Я не знаю, во что я ввязался.

Я… уже поздно отказываться, поздно отступать.

Другого шанса не будет…

Я собираюсь сыграть свою партию.

Глава 14

Я уже не думал. Я действовал.

Решение, принятое в отчаянии, стало программой, выжигающей все остальные мысли. Страх, сомнения, паранойя — все это отошло на второй план, вытесненное холодной, инженерной яростью. Первым делом — инвентаризация. Необходимо найти ресурсы для столь безумного проекта. Я обошел свою крохотную империю — каморку, склад, машинное отделение — но смотрел на все уже не глазами полярника, а взглядом одержимого мусорщика, ищущего сокровища на свалке цивилизации.

Старая печка. Я безжалостно выломал из ее нутра сгоревший, почерневший ТЭН. Это не просто кусок железа. Это — вольфрам. Сердцевина будущего Ядра. Ящик с запчастями от Грозы. Я рылся в нем, отбрасывая в сторону новенькие реле и тумблеры. Моя цель — старые, советские высоковольтные предохранители. Их толстые, белые фарфоровые корпуса — это керамика. Кости для моего творения. Трансформатор от старого блока питания. Я распорол его ножом, сматывая с гудящего железа витки тонкой медной проволоки. Каждый метр — на счету.

В голове не было мыслей. Пустота. Только монотонный скрип наждака и гул генератора. Но иногда эта пустота прорывалась. Реальность начинала "течь". То мне казалось, что керамическая пыль, оседающая на столе, складывается в тот самый узор "снежинки". То в реве горелки я слышал обрывки чужого, женского шепота. Я не обращал на это внимания. Это был просто шум. Помехи.

Через час на моем рабочем столе выросла гора хлама. Обугленный металл, битый фарфор, мотки проволоки. Любой другой увидел бы здесь мусор. Я видел комплектующие. Пусть качество оставляло желать лучшего – собрать высокотехнологичное устройство из ржавого хлама было задачей не из легких.

Я разжег газовую горелку. Синее, ревущее пламя наполнило помещение жаром и гулом. Зажал ТЭН в тисках и начал выжигать из него вольфрамовую спираль. Это была грязная, вонючая работа. Металл сопротивлялся, шипел, испуская едкий дым. Я работал в толстых брезентовых перчатках, пот заливал глаза, но я не останавливался. Потом пришел черед керамики. Я взял молоток. Звонкий удар — и белый фарфоровый корпус разлетается на несколько крупных осколков. Еще удар. И еще. Мне нужны были заготовки определенной формы. Осколки летели во все стороны, царапая руки, но… плевать.

Затем — самая муторная часть. Я зажимал кусок керамики в тисках и брал в руки наждак. Ш-ш-шорк. Ш-ш-шорк. Час за часом. Монотонный, изматывающий, сводящий с ума звук. Я обтачивал грубые осколки, придавая им форму, указанную на схеме. Керамическая пыль забивала нос, скрип наждака о фарфор отдавался в зубах. Я не чувствовал усталости. Я сам стал станком, выполняющим программу.

В голове не было мыслей. Я лишь время от времени боролся с галлюцинациями, которые приобретали все более общий и обширный характер.

На исходе второго дня, когда Ядро было почти готово, я понял, что мне не хватает еще одного компонента. Согласно схеме, в центре конструкции должен был находиться кристалл. Не драгоценный камень, а монокристалл определенной структуры. Где, к черту, я его возьму? Я в отчаянии осмотрел свою каморку. И мой взгляд упал на старые наручные часы "Электроника-1", подарок отца. Я снял их, вскрыл заднюю крышку. Вот он. Маленький, почти незаметный кварцевый резонатор. Тот самый, что задавал ритм моим часам. Подойдет ли он? Я не знал. Но выбора не было. Я аккуратно выпаял его, стараясь не повредить хрупкие контакты.

На третий день Ядро было готово. Уродливое, собранное на коленке из говна и палок. Почерневший от горелки вольфрам, белая, грубо обточенная керамика, блестящие капли олова на пайке. И в самом центре — крохотный, почти невидимый кристалл от моих часов. Я поставил его на стол. Оно было холодным. Мертвым. Но писк в моей голове стал заметно слабее. Значит, я все ближе к цели. По крайней мере, так мне казалось.

Но… на этом я не остановился. Я не знал, зачем я это делаю и почему. Сейчас я уже попросту не задумывался над этим. Я просто брал и делал то, что от меня требуется. Вопросы «кому?», «для чего?» и «зачем?» в это время меня не беспокоили.

Следующей частью были "Линзы". Система фокусировки. Согласно чертежу, это были сложные конструкции из полированного металла, образующие своего рода параболический отражатель.

Полированный металл... И где ж такую роскошь найти? Я обошел станцию. Мой взгляд упал на старые прожекторы, которые использовались для освещения посадочной площадки. Их рефлекторы были сделаны из толстого, качественного алюминия, покрытого слоем серебра для лучшего отражения. То, что нужно. Годится.

Я снял один из прожекторов, притащил его в каморку. Разбил стекло. Началась новая пытка. Мне нужно было вырезать из этого рефлектора несколько сегментов сложной кривизны. Ножовка по металлу скользила и визжала, но почти не брала толстый алюминий. Я потратил несколько часов, чтобы сделать один-единственный надрез.

Нужно было что-то другое. Мой взгляд упал на баллоны с кислородом и ацетиленом, которые стояли в углу для сварочных работ. Газовый резак. Опасно. Одно неверное движение — и я сожгу к чертям не только заготовку, но и всю станцию. Но время поджимало, а других вариантов все не находилось.

Я надел темные очки сварщика. Зажег резак. Огненная игла с шипением вгрызлась в металл. Я медленно, миллиметр за миллиметром, вел ее по намеченным линиям. Каморка наполнилась запахом плавленого алюминия. И сквозь темные стекла очков я видел нечто странное. Пламя резака было не просто синим. В нем плясали зеленые и фиолетовые искры, а линия разреза на мгновение вспыхивала геометрически правильными узорами, прежде чем остыть. Я списал это на перегретые газы и уставшие глаза.

Потом — полировка. Часы, дни... Я тер вырезанные куски войлоком с пастой ГОИ. Тер до тех пор, пока их поверхность не стала зеркальной. И чем дольше я работал, тем больше странностей происходило. В какой-то момент, взглянув на свое отражение в отполированном лепестке "линзы", я увидел не себя. Я увидел на долю секунды старика из своего сна. Но мне было все равно.

К концу пятого дня у меня на столе, рядом с "Ядром", лежали шесть идеально отполированных, изогнутых металлических лепестков. Линзы были готовы.

Наконец, дело осталось за малым. Мне нужны были так называемые Проводники. Согласно схеме, это были не просто провода. Это были коаксиальные волноводы со сложной внутренней структурой.

К счастью, это оказалась самая простая часть схемы, ибо, благодаря опыту, я уже знал, где их можно достать. Ночью, под покровом полярной тьмы, я вышел из каморки и направился к Грозе. Она была моим тюремщиком. Теперь она станет моим донором.

Я залез на ее основание, открыл технологический люк. И погрузился в ее холодное, металлическое чрево. Внутри, в свете фонаря, тянулись толстые, покрытые инеем кабели. Я коснулся одного из них. И почувствовал ответную вибрацию. Не механическую. Живую. Как будто я дотронулся до вены спящего гиганта. Мне показалось, что из глубины волновода донесся тихий, протяжный вздох. Я работал кусачками и ножом, отрезая нужные мне куски. Руки в перчатках коченели. Я проклинал все на свете, но продолжал резать. Я будто кромсал нечто живое, а оно, в свою очередь, тихим стоном отзывалось на каждый мой удар.

Вернувшись в каморку, я разложил на полу все компоненты. В центре — уродливое Ядро. Вокруг него — сияющие, искажающие свет лепестки Линз. И рядом — мотки толстого, черного кабеля, который, как мне казалось, все еще слабо вибрировал. Проводники.

Все было готово. Осталось лишь соединить компоненты.

Они ждут.

Кто?

Я не знаю.

Глава 15

Детали валялись на полу. Ядро, Линзы, Проводники. Груда мертвого разномастного металлолома, вырванного из потрохов моей станции. Но я смотрел на них и видел нечто… иное. Это были будто останки какого-то иноземного бога, разбросанные по грязному полу. Они… ждали своего воскрешения.

Я несколько часов просто сидел на стуле и смотрел на них. Не решался прикоснуться. В каморке стояла звенящая, напряженная тишина. Даже галлюцинации в моей голове затихли, словно затаили дыхание. Весь мир, казалось, ждал, что я буду делать дальше.

Нельзя собирать эту херню на грязном полу, среди пыли и пустых бутылок. Это казалось... неправильным. Кощунством. Мои действия приобрели странную, почти религиозную методичность. Я начал готовить место. Расчистил свой рабочий стол, убрав все лишнее: кружки, инструменты, книги, чертежи. Каждый предмет, казалось, кричал о своей принадлежности к этому, моему миру, и был неуместен рядом с тем, что я собирался создать. Я протер старую, потрескавшуюся клеенку влажной тряпкой, пока она не заблестела в тусклом свете лампы. Я готовил операционный стол. Алтарь.

Я взял в руки Ядро. Оно было холодным, как окоченевший труп. Но теперь я чувствовал нечто большее. Не тишину. А давление. Как будто это маленькая черная дыра, которая всасывала в себя все звуки, все мысли, оставляя вокруг себя вакуум. Я осторожно поставил Ядро в самый центр стола. Комната, казалось, вздохнула с облегчением.

Теперь — Линзы. Я брал их по одной, эти зеркальные, искажающие реальность лепестки. Их отполированная поверхность не отражала мою каморку. В ней клубился какой-то туман, двигались тени, которых не было в комнате. Я старался не смотреть в них. Я начал устанавливать их вокруг Ядра, сверяясь со схемой. И тут произошло нечто странное. Мне не нужны были крепления. Как только я подносил линзу на нужное расстояние, она с тихим, глухим щелчком сама притягивалась к Ядру, вставая в паз, которого не было. Словно они были намагничены, словно кости сами находили свои суставы. Шесть лепестков. Шесть щелчков. Они образовали вокруг Ядра нечто, похожее на раскрывающийся, хищный металлический цветок лотоса.

Чем ближе сборка подходила к концу, тем сильнее искажалась реальность вокруг стола. Воздух над устройством начал "плыть", как марево над раскаленным асфальтом. Тени в углах комнаты сгущались, вытягивались ко мне, как любопытные, безмолвные пальцы. Я чувствовал на себе их взгляды.

Оставались Проводники… Я взял первый, самый толстый шнур. Он был жестким, тяжелым, неподатливым, прямо как замерзшая змея. Когда я поднес его контакт к разъему Ядра, между ними проскочила беззвучная крохотная искорка. Есть контакт. Таким образом я подключил все Проводники к Ядру. От каждого подключения по моим рукам пробегала дрожь.

Устройство было готово. Оно стояло на столе — уродливое и одновременно завораживающе красивое. Конструкция из почерневшего металла, белой керамики и сияющих зеркал, соединенная толстыми черными венами кабелей. Оно молчало. Но теперь я чувствовал исходящую от него не просто мощь, а присутствие. Оно было здесь. Оно смотрело на меня.

Вот только… устройство было по-прежнему мертво. Нужен был импульс. Некий толчок. Энергия. И вряд ли простой дизельный генератор тут подойдет. Это слишком грязный и нестабильный источник для таких технологий. Я снова вышел на мороз. "Гроза-М" молчаливо взирала на меня из темноты. Я направился к ее блоку управления. Там, за панелью с пломбой "Вскрывать только в случае получения приказа 01, находилось то, что мне нужно. Батарея конденсаторов аварийного сброса. Система "последнего шанса", предназначенная для того, чтобы в случае ядерной войны дать один-единственный, чудовищной мощности импульс.

Я сорвал пломбу. Взломал замок отверткой. Передо мной — ряды огромных, похожих на бочонки, конденсаторов, покрытых инеем. Индикатор показывал полный заряд. Красная лампочка горела ровным, зловещим светом. Я подключил к клеммам два толстых провода, которые заранее притащил с собой. Протянул их обратно в каморку, к своему столу. Я готовил "дефибриллятор" для своего монстра. Все было готово. Я стоял перед своим творением. Провода от конденсаторов были подведены к Ядру. В руке я сжимал самодельный рубильник из куска доски и двух медных пластин.

На мгновение ко мне вернулась ясность мысли. "Что я такое, мать его, вообще делаю?". Я смотрел на это нечеловеческое устройство. Это была точка невозврата.

Но…

Времени не было.

Терять нечего.

И…

«Другого шанса не будет».

Я опустил рубильник.

В первую секунду — ничего. А потом раздался звук. Не взрыв. А глубокий, нарастающий, вибрирующий гул, от которого задрожали зубы и пол под ногами. Устройство на столе загудело, как гигантский трансформатор.

Ядро вспыхнуло ослепительным, красным светом. Зеркальные Линзы поймали этот свет и сфокусировали его в один-единственный, тонкий, как игла, луч. Луч ударил не в потолок, не в стену. Он ударил в само пространство перед собой.

Воздух в точке, куда ударил луч, пошел рябью. Исказился. Как будто кто-то бросил камень в гладкую поверхность озера. А потом раздался оглушительный, пронзительный треск, похожий на звук разрываемого брезента.

Пространство… исказилось. Просто порвалось. Лопнуло, как надутый целлофановый пакет. Я почувствовал это.

Станцию ощутимо тряхнуло. Не надевая тулупа, я выбежал на улицу в чем было. Я поднял голову и увидел… я увидел небо. Но не наше.

Это было чужое, свинцово-серое небо, по которому, как трещины на грязном льду, расползлись багровые разломы. Оно было расколото. И сквозь эти трещины я видел не космос, а клубящуюся, живую тьму.

Я стоял по колено в снегу посреди тайги, а надо мной нависало ужасное чужое небо.

Я, парализованный ужасом, смотрел вверх, в этот больной, умирающий небосвод. И я увидел его.

Высоко-высоко, почти утопая в серых облаках, висел Объект. Огромный, асимметричный, угольно-черный монолит. А в его центре — тускло пульсирующая, зловещая красная точка, похожая на глаз незрячего бога. Он не двигался. Он просто был. И от одного его вида хотелось содрать с себя кожу.

Это окно в другой мир было не передо мной. Оно было надо мной. Вся моя станция, вся эта часть тундры, казалось, была вырезана из моей реальности и накрыта куполом чужого, расколотого неба. Из этого "окна" не шло ни звука, ни запаха. Только ощущение. Чувство, что на тебя смотрят тысячи глаз, у которых нет зрачков. Чувство абсолютного, всепоглощающего, математически выверенного порядка. Порядка, в котором нет места ничему живому.

Я снова посмотрел наверх, на расколотое небо. И мне показалось, что красная точка в центре Объекта на долю секунды вспыхнула чуть ярче.

Она заметила меня.

Глава 16

Я не знаю, сколько я так стоял. Минуту? Час? Время перестало существовать. Оно утонуло в густом, могильном холоде, который сочился из раны в небе. Моя каморка, моя крепость, превратилась в аквариум, а за его стеклянной стеной, в расколотом небосводе, плавал левиафан - черный, безглазый, всевидящий.

Объект.

Я смотрел на него, и мой научный, инженерный мозг, привыкший все раскладывать по полочкам, просто отказал. Он не мог обработать это. Это было как пытаться измерить линейкой бесконечность. Я чувствовал, как рушатся сами основы моего мира. Небо над головой - это константа, аксиома. А моя машина, мой голем из мусора и отчаяния, превратил эту аксиому в кровавый, рваный вопрос.

«Что же я натворил?»

Мысль была не панической. Она была тихой, пустой, как пепел. Это был ужас иного порядка. Ужас муравья, который случайно прогрыз дыру в стене своего муравейника и увидел за ней равнодушный, холодный глаз человека, смотрящего в микроскоп. Красная точка в центре Объекта. Она заметила меня. Я не просто чувствовал это. Я знал это. Я был для нее аномалией. Помехой. Шумом в идеальной, стерильной тишине ее мира. И я ничего не мог сделать.

Я попытался пошевелиться, сделать шаг назад, но ноги будто вросли в пол. Я хотел выключить устройство. Разорвать провода. Разбить его топором. Но я не мог. Меня парализовало не только зрелище над головой, но и понимание: а что будет, если я его выключу?

Явно ничего хорошего.

Под куполом расколотого неба, там, где наш мир соприкасался с чужим, появилась точка. Она двигалась. Падала. Не как метеорит, а медленно, будто спускаясь по невидимой лестнице. Я замер, вглядываясь. Точка росла, обретая очертания человеческой фигуры. Она спускалась прямо к моей станции.

Уже? Так быстро? Они идут… они знают, что я здесь. Безликие твари с той стороны. С того серого проспекта.

Я взял в руки топор, стоявший у печки. Снова выбежал наружу.

Я смотрел на фигуру, которая приземлилась на снег метрах в ста от станции. Она не шла. Она упала на колени, а потом и вовсе рухнула в снег. Что за херня? Фигура была одна. И она не двигалась ко мне. Она... кашляла. Я не слышал звука, но я видел, как содрогается ее тело. Ловушка? Приманка?

Фигура медленно, с видимым усилием, поднялась. Это был не безликий манекен. Это был человек. В темной, поношенной одежде, не предназначенной для такого мороза. Человек сделал несколько шагов в мою сторону и снова упал. И тогда я увидел. Это была женщина. Воздух был странным. Разреженным. В нем было трудно дышать, он казался пустым, лишенным... жизни.

Я подбежал к женщине. Она лежала на снегу, свернувшись калачиком, и ее била крупная дрожь. Я перевернул ее. Лицо было бледным, почти синим от холода. Короткие темные волосы, огромные, полные боли и... узнавания глаза. Алина. Голос из наушников. Я не мог ее знать. Я не знал ее. Но откуда-то я помнил ее имя, хотя никогда его не слышал.

- Алина… - прохрипел я, и пар от моего дыхания окутал ее лицо.

Она открыла глаза. Взгляд был мутным, расфокусированным, но она смотрела на меня. Ее губы, синие от холода, шевельнулись.

- Ты… настоящий, - выдохнула она, и этот шепот был полон такого детского, невероятного изумления, что у меня по спине пробежал мороз, не имеющий отношения к полярной ночи. - Воздух… он… он кричит…

Она закашлялась снова, судорожно хватая ртом мой, земной воздух. Я понял, что она замерзает. Недолго думая, я подхватил ее на руки. Она была легкой, почти невесомой, как птица. Я потащил ее в каморку, в тепло, в центр моей маленькой аномальной зоны.

Внутри гудело устройство. Расколотое небо над головой никуда не делось, продолжая изливать свой могильный холод. Я уложил Алину на свою койку, укрыл старым тулупом. Ее била крупная дрожь. Она смотрела не на меня, а на гудящий красным светом пепелац на столе.

- Ты… ты сделал это, - прошептала она. - Он был прав. Канал… стабилен.

- Что я сделал?! - мой голос сорвался на крик. - Что это за чепуха над головой?! Кто вы такие?!

Алина с трудом приподнялась на локте. В ее глазах была неопределенность. Словно она не понимала, где она, что с ней и что вообще происходит вокруг.

- Больно… - простонала она.

Я стоял с топором в руках посреди комнаты. Что делать? Кто она? Враг или союзник? Просто чокнутая, случайно попавшая под непонятное действие моего загадочного устройства?

- Кто ты? – спросил я, надеясь, что она что-нибудь скажет.

Но вразумительного ответа не последовало. Лишь полный несвязный бред, обрывки каких-то фраз, стоны.

- Что? Что ты говоришь? - наклонился я к ней. - ...не выключай... - прошептала она, - ...дверь... нельзя... схлопнется...

Она снова закашлялась и провалилась в забытье.

Да что тут, мать вашу, происходит?!

посмотрел на гудящий агрегат на столе, потом на рану в небе. Я был в ловушке. Снаружи - мороз и, возможно, КГБ на подлете. Внутри - раненая женщина из другого мира и работающее устройство, которое я боюсь даже тронуть.

Я налил в кружку водки, плеснул ей на ладонь и начал растирать замерзшие, почти белые пальцы Алины. Она застонала, но не проснулась. Ее дыхание было поверхностным, прерывистым.

Прошел час. Или два. Она то приходила в себя на несколько секунд, то снова отключалась. В моменты просветления она смотрела на меня широко раскрытыми, полными ужаса глазами.

- Он... учитель... сказал, что ты... будешь здесь, - пробормотала она в один из таких моментов. - Сказал... ждать...

- Какой учитель? - вцепился я в эти слова. - Кто он?

Но она уже не отвечала. Снова бред.

В какой-то момент она пришла в себя на более долгий срок. Села на койке, откинув тулуп. Ее взгляд был уже более осмысленным. Она посмотрела на меня так, будто видела впервые.

- Вы… вы так на него похожи, - сказала она. – Только моложе.

- На кого «на него»?! – спросил я, теряя терпение.

- На учителя. На Аркадия Петровича...

Я замер. Кровь отхлынула от лица.

- Что? Что ты сказала?

- На Аркадия Петровича, - повторила она, не понимая моей реакции. - Моего учителя…

Я отшатнулся от койки, как от прокаженной. Мозг взорвался. Это была какая-то чудовищная, злая шутка.

- Да ты с ума сошла?! Какой еще Аркадий Петрович! Это я – Аркадий Петрович! Волков! И никакой я никому не учитель! – заорал я. - Ты кто такая?! Вас Ковалев подослал?! Это его игра, да?!

Я метался по каморке, как зверь в клетке. Этого не могло быть. Это ловушка. Зловещая ловушка КГБ. Новый вид пытки.

Алина смотрела на меня с испугом.

- Я… не знаю я никакого Ковалева… Я не понимаю… учитель сказал, ты все поймешь…

Она говорила, а я не слышал. В ушах стоял рев. Я схватил ее за плечи.

- Да что ты мелешь?! Что ты несешь?!

Она вскрикнула от боли. Ее лицо исказилось. И в этот момент, из складок ее комбинезона, который она сжимала на груди, выпал на одеяло небольшой, тусклый металлический цилиндр.

Он упал с глухим стуком. Я уставился на него. Он был испещрен символами, похожими на усложненные фрагменты "снежинки".

Алина, в слезах, схватила его. Судорожно прижала к себе.

- Не трогай... - прошептала она. - Это... это все, что осталось. Его последняя работа... Ключ... Он сказал, что только ты... сможешь...

Я отпустил ее и сел на пол. Голова гудела. Я ничего не понимал. Этот мир сошел с ума. Или я.

Девушка, все еще всхлипывая, смотрела то на меня, то на цилиндр в своих руках. Она была так же напугана и растеряна, как и я. Она была просто солдатом, который выполнил приказ своего командира и оказался во враждебном, кричащем мире, не зная, что делать дальше.

Никаких ответов. Никакого плана.

Я не знал, что будет завтра. Я не знал, доживем ли мы до него.

Тишина.

Глава 17

Не та привычная, полярная, в которой слышно, как скрипит снег за сотни метров. Другая. Густая, вязкая, тяжелая. Она давила на уши, вытесняя все звуки, кроме одного - низкого, утробного гула, исходящего от устройства на столе. Якорь, как назвала его Алина. Это слово казалось насмешкой. Он не якорил реальность. Он держал на цепи дыру в преисподнюю.

Я сидел на полу, прислонившись к стене. Алина - на моей койке, закутанная в тулуп, сжавшись в комок. Она все еще прижимала к груди тот тусклый металлический цилиндр. Мы были как два выживших после кораблекрушения, выброшенные на необитаемый остров посреди чужого, враждебного океана. Только наш остров был размером с мою каморку, а океан - над головой, в расколотом, больном небе.

Прошел час. Или два. Я потерял счет времени. Оно здесь текло иначе. Оно тянулось, как смола, подчиняясь гулу Якоря и давящему присутствию Объекта.

Наконец, я не выдержал. Нужно было что-то делать. Что-то простое, человеческое. Что-то, что докажет мне самому, что я еще здесь, в своем мире, в своем теле.

Я медленно поднялся. Каждый мускул ныл. Подошел к печке, открыл чугунную дверцу и подбросил пару поленьев. Сухое дерево с треском занялось огнем. Живой, теплый, настоящий огонь. Я смотрел на его танец, пытаясь согреть не только тело, но и душу, которая, казалось, уже лет семь как покрылась льдинами.

Я налил в две железные кружки воды из бака, поставил их прямо на раскаленную поверхность печки. Когда вода закипела, я насыпал в обе по ложке цикория. В свою плеснул немного водки. Горький, суррогатный запах наполнил комнату.

Я подошел к койке и молча протянул одну кружку Алине.

Она вздрогнула, оторвав взгляд от Якоря. Посмотрела на меня, потом на дымящуюся кружку. В ее огромных, темных глазах плескался страх и недоверие. Она медленно, с опаской, протянула руку и взяла кружку. Мои пальцы коснулись ее руки. Мертвенно ледяной.

Я сел на свой табурет в другом углу. Мы молча пили. Горячая, горькая жидкость обжигала горло, возвращая к жизни. Это не было диалогом. Это было молчаливое перемирие. Признание того, что мы оба в одной лодке. Вот только лодка - дырявая, а до берега не доплывет даже мастер спорта по триатлону.

- Пей, а то остынет, – решил сказать я. Молчание камнем давило на атмосферу внутри каморки.

Алина нарушила тишину. Ее голос был тихим, хриплым, как будто она хранила молчание долгое время.

- Он... всегда пил такой. Говорил, что горечь... отрезвляет.

Она говорила о нем. Об учителе. Я промолчал – не хотел говорить о нем. Я… даже боялся подумать о нем, если быть честным. Это ломало все.

Алина, казалось, не ждала ответа. Она просто говорила в пустоту, вытаскивая из памяти осколки.

- У нас почти не осталось бумаги... Он чертил прямо на стенах. В старых коллекторах, в заброшенных подстанциях.

Она сделала еще глоток, поморщилась.

- Он не спал по трое суток. Когда мы достали тот... кристалл... для Ядра, он плакал. Я никогда не видела, чтобы он плакал. Он просто сидел, держал его в руках, и по его щекам текли слезы.

Я слушал ее, и передо мной, против моей воли, вырисовывался образ. Образ уставшего, одержимого старика. Который, вопреки всему, положил на алтарь всю свою жизнь ради одной безумной идеи. К своему ужасу, я начал понимать его.

Мой взгляд упал на цилиндр, который она все еще сжимала в руке.

- Что это за штуковина?

Алина посмотрела на предмет в своей руке, как на спящую змею.

- Это… не знаю. Это его последняя гипотеза.

- Гипотеза?

- Он говорил, что это не оружие. Это… как ключ. – она замялась. - Ключ-модулятор.

Я взял его в руки. Холодный, тяжелый.

- Модулятор? Что он модулирует?

- Он ничего не излучает сам по себе, - сказала Алина, подбирая слова. - Учитель называл его "генератором логического шума". Он не создает энергию. Он искажает ее.

- И что нам с ним делать?

- Я… я не знаю… - она вновь замялась. – Он сказал, что ты поймешь.

Я снова посмотрел на цилиндр. Нихрена я не понял. Это был просто кусок мертвого металла.

И в этот момент гул Якоря на столе изменился. Он стал чуть выше, навязчивее. А красное свечение Ядра начало слабо, но отчетливо пульсировать.

Алина в ужасе прошептала:

- Он прощупывает… начинается…

Я бросился к окну. Протер ладонью запотевшее стекло.

Снаружи, под расколотым небом, по снежной равнине в нашу сторону медленно, но неумолимо ползла какая-то волна. Красноватая дымка заполняла все вокруг, очень медленно, но очень верно приближаясь к нам.

Глава 18

Я смотрел на наступающую волну красной дымки, и мозг отказывался работать. Это было слишком. Слишком чуждо. Слишком неправильно. Я стоял, парализованный, и просто наблюдал, как мой мир, моя реальность, начинает гнить с краев, превращаясь во что-то пугающе красное.

Алина лежала на койке, укрытая тулупом. Она провалилась в тяжелое, лихорадочное забытье, измученная переходом и шоком. Она не видела этого. И, может, это к лучшему. Я был один на один с этим тихим, ползучим апокалипсисом.

И в этот момент, перекрывая даже низкий, утробный гул Якоря, я услышал звук.

Рокот вертолетных винтов.

Сердце пропустило удар, а потом заколотилось с бешеной силой. Зубов? Нет. Слишком рано. Не по графику… значит…

Я бросился к окну, протерев стекло рукавом. Так и есть. В сером небе висела знакомая темная точка. Ми-8. Но летел он не так, как Зубов. Он шел прямо на станцию. Резко, по-военному.

Ну нет… опять этот урод в пальто? Или на этот раз все куда серьезнее и с ним там еще целый взвод спецназа?

- Твою мать, - вырвалось у меня.

Алина на койке не шелохнулась. Я был один.

Я лихорадочно заметался по каморке. Схватил со стола металлический цилиндр, чертежи, тетрадь учителя. Сунул все это в свой старый ящик и запихнул его под кровать. Якорь спрятать было невозможно. Он стоял в центре комнаты, пульсируя своим больным, красным светом, и гудел, как трансформаторная будка.

Вертолет садился. Не на площадке. Метрах в двухстах, на чистом снегу. Он не рисковал приближаться. Конечно, им тоже страшно. Как и мне. Они понятия не имеют, что это за штука и что вообще происходит. Хотя бы в этом мы с ними были равны.

Дверь сдвинулась в сторону. На фоне ослепительно белого снега появились две темные фигуры. Ковалев в своем нелепом штатском пальто и его молчаливый гигант-амбал.

Все-таки прилетели вдвоем? Не слишком ли опасно? Уверен, толпа более серьезных и более вежливых людей все еще внутри.

Они не пошли к станции. Они остановились, глядя на то, что творилось вокруг. Я видел, как Ковалев смотрит на расползающиеся по снегу узоры идеального порядка. На искажения воздуха над моей каморкой. На расколотое небо. На его лице не было страха. Только холодное, предельно сконцентрированное любопытство хищника, наткнувшегося на невиданного зверя.

Он что-то сказал в рацию. Потом посмотрел прямо на мое окно. Я знал, что он меня видит. Но… ближе подходить он не стал. Интересно.

Он прокричал, и его голос, усиленный мегафоном, прорезал морозный воздух:

— Волков! Что вы здесь устроили?!

Я молчал, вцепившись в подоконник.

- Аркадий! Шутки кончились! – голос Ковалева стал жестче. – Мы знаем, что это ваших рук дело! Немедленно выключите свои устройства и выходите с поднятыми руками.

Выключить? Легко сказать. Я сам не знал, что будет, если его выключить.

— Я даю вам пять минут, Волков! Пять минут, или мы будем считать это враждебным актом и откроем огонь!

Огонь? По кому? По мне или по этой… штуке? Эти идиоты своим огнем здесь вторую чернобыльскую катастрофу устроят!

- Выходи, Волков! – не унимался Ковалев.

И тут я увидел, что волна уже совсем близко к ним. Она медленно, но неумолимо пожирала снег, заливая его красным светом.

— Гражданин майор! — заорал я что есть мочи. — Вам лучше убираться оттуда! Эта хрень... она...

Но было поздно.

Я подскочил к двери и с лязгом задвинул тяжелый стальной засов. Глупая, отчаянная мера, которая даст мне в лучшем случае десять секунд.

Ковалев… Ковалев дернулся и рванул прямиком к моей станции. Вместе со своим неизменным амбалом. Больше… больше я никого не видел, кроме них. Они просто побежали к станции, утопая по колено в снегу.

Враг у ворот.

Первый удар в дверь заставил стены содрогнуться. Это был не кулак. Это был звук тарана. Звук ломаемого дерева и сминаемого железа.

Второй удар. Деревянная рама над дверью треснула. С потолка посыпалась пыльная труха. Я отступил вглубь комнаты, в самый дальний угол, поднимая с пола топор. Руки вспотели внутри перчаток. Топор в руках казался тяжелым и бесполезным.

Третий удар. Методичный, холодный, лишенный ярости. Профессиональный. Дверь не выдержала. Она с оглушительным треском вылетела внутрь, сорванная с петель, и рухнула на пол, подняв облако пыли и щепок.

В проеме, тяжело дыша, стояли они. Ковалев, сжимая в руке черный, блестящий пистолет Макарова. И его гигант, чья грудь вздымалась после пробежки и штурма. Они на секунду замерли. Я видел, как их глаза, привыкшие к серости кабинетов и предсказуемости врагов, пытаются обработать увиденное. Гудящий, пульсирующий артефакт. Искаженный воздух. И небо. Расколотое небо, в ране которого клубилась тьма. Я видел в их глазах первобытный, животный ужас. Но они были псами системы. И система их выдрессировала. Шок прошел за долю секунды.

- Всем лежать! – заорал Ковалев, но голос его чуть дрогнул. – Руки за голову! ЖИВО!

Я медленно, очень медленно, опустил топор на пол. Поднял руки. Показал пустые ладони. Сопротивление было не просто бесполезным, оно было самоубийственным. Я опустился на колени, чувствуя, как в них впиваются мелкие щепки от выбитой двери. Потом лег на грязные половицы, ощущая их въевшийся холод щекой.

Амбал подошел. Его тяжелые сапоги скрипнули рядом с моим ухом. Он не говорил. Он действовал. Рывок — и мои руки оказались за спиной, суставы пронзила острая боль. Тугая пластиковая удавка впилась в запястья.

Он поднял меня, как мешок с мукой, и брезгливо швырнул на пол. Прямо к ногам Ковалева. Хозяин и его пес. А я — дичь.

- Отвечай! Что это за херня в небе?! Твоих рук дело?! – он целился в меня. Его рука едва заметно подрагивала. Все-таки волнуется?

Я молчал. Я смотрел на него снизу вверх, и впервые в жизни не чувствовал страха перед этим человеком. Мой страх был занят вещами куда более масштабными. Я просто тянул время, не зная, зачем. Может, чтобы дать красной дымке подползти поближе, подействовать.

— Я повторять не буду! — он шагнул ко мне и приставил холодный, пахнущий смазкой ствол к моему виску. Металл обжег кожу. — Последний раз спрашиваю...

В этот момент на койке раздалось движение. Алина застонала громче, попыталась сесть, отталкивая тяжелый тулуп. Амбал, до этого стоявший у меня за спиной, как скала, развернулся. Одним широким движением он сдернул с нее тулуп.

- А это еще кто?! – Ковалев уставился на Алину, направляя пистолет в ее сторону. – Откуда она здесь?! ОТВЕЧАЙ!

Алина смотрела на двух вооруженных мужчин широко раскрытыми, полными ужаса глазами. Она была слаба, дезориентирована. Она пыталась что-то сказать, но из горла вырывался лишь слабый, испуганный хрип.

Это просто какой-то… театр абсурда!

- Связать! – Ковалев отдает свой приказ.

Амбал, не раздумывая, шагнул к койке. Он не смотрел на Алину как на человека; она была для него просто объектом, который нужно обездвижить. Он вытащил из-за пояса еще одну пластиковую удавку. Алина вжалась в стену, ее глаза, полные ужаса, смотрели не на гиганта, а на пистолет в руках Ковалева.

В этот самый момент красная дымка снаружи коснулась станции.

Это не было похоже на удар. Я не услышал ни звука, не почувствовал толчка. Это было изменение самой физики мира. Воздух в каморке внезапно стал плотным, густым, как будто мы медленно погружались в невидимый сироп. Я почувствовал, как он давит на барабанные перепонки, вытесняя все звуки. Низкий, утробный гул Якоря на столе не исчез, но он изменился — он потерял свои вибрирующие, хаотичные басовые частоты. Теперь он звучал как чистый, идеально выверенный синусоидальный тон. Словно расстроенный инструмент наконец настроили по единственно верному, стерильному камертону.

И лампочка. Старая, вечно мерцающая лампочка Ильича над головой, моя верная спутница в полярной ночи, вдруг замерла. Она перестала подрагивать в такт дизелю. Она начала гореть идеально ровным, холодным, белым светом, который не давал тепла. Этот свет был безжалостным. Он убил все полутона. Тени в каморке стали резкими, угольно-черными, с четкими, как будто вырезанными лезвием, границами. Мир потерял свою глубину, свою небрежность, свою жизнь. Он превратился в оживший архитектурный чертеж.

Ковалев, стоявший в центре комнаты, запнулся на полуслове. Он моргнул, потом еще раз, его веки дернулись, словно пытаясь смахнуть с глаз невидимую пелену.

— Что за... — пробормотал он, и я увидел, как рука с пистолетом на долю секунды ослабла, ствол клюнул вниз. Он тряхнул головой, как человек, пытающийся отогнать внезапный приступ дурноты.

Я лежал на полу, чувствуя холод досок, и наблюдал. Я ничего не мог сделать. Я мог только смотреть.

Глава 19

Я лежал на холодном дощатом полу и наблюдал, как мир вокруг менялся. Холодная, безжалостная тишина. Каждый вдох давался с болью, с невероятным усилием, будто бы я дышал не воздухом, а мелкодисперсным стеклом. Красная дымка окутала станцию, а я, связанный и беспомощный, мог лишь наблюдать за его работой.

Ковалев, стоявший в центре комнаты, замер. Его рука с пистолетом дрогнула и опустилась. Он моргнул раз, другой. Я видел, как на его лице, привыкшем выражать лишь власть и презрение, проступило недоумение ребенка, увидевшего какую-то неизвестную вещь. Он посмотрел на своего помощника, гиганта Степанова.

Тот стоял над Алиной, как гранитная скала. Но… в этот момент что-то изменилось и в нем. Его тело, полное животной силы, стало неподвижным, как у статуи. Он медленно, очень медленно, опустил руку, в которой сжимал пластиковую стяжку. Его взгляд был пуст. Он больше не смотрел на Алину. Он смотрел сквозь нее.

— Степанов! — голос Ковалева в этой звенящей пустоте прозвучал чужеродно, как крик в вакууме. — Что застыл? Приказ выполнять!

Ноль реакции. Степанов, не поворачивая головы, сделал шаг назад. Потом еще один. Его движения были плавными, механическими, лишенными привычной человеческой угловатости. Он двигался как машина.

— Степанов! — Ковалев сделал шаг к нему, его лицо исказилось от ярости и растерянности. — Я тебе приказываю!

Он повернул голову. Движение было нечеловечески плавным. Его глаза — теперь идеально круглые, безразличные — нашли Ковалева. Из его рта полился звук. Это не был голос. Это была чистая синусоида, модулированная в подобие речи.

- О-бна-ру-жен ис-точ-ник эн-тро-пий-ной флук-ту-а-ции.

И тут я заметил кое-что еще. Тело Ковалева. Оно тоже менялось. Дрожь в руке, державшей пистолет, исчезла. Его поза стала идеально прямой, симметричной. Даже складки на его нелепом пальто, казалось, легли более упорядоченно. Он моргнул. Один раз. Второй. Медленно, с идеальным интервалом. Как метроном.

— Протокол… — прошептал он сам себе, и от этого шепота у меня по спине пробежал ледяной ужас. — Протокол… не соответствует… ситуации. Требуется… анализ.

Он начал анализировать. Не как человек, а как машина. Его взгляд методично просканировал комнату. Якорь на столе — "источник аномалии". Алина на койке — "неучтенная биологическая единица". Я на полу — "объект допроса". И Степанов…

— Степанов, — сказал Ковалев, и его голос был уже почти лишен эмоций, — твои действия нерациональны. Вернись на исходную позицию.

В какой-то момент мне и самому начало казаться, что все происходящее – нерационально, неэффективно, неоптимально… Но эти мысли были… будто бы не моими. Словно кто-то пытался их мне подсунуть.

- Кх-х-х-х, - Ковалев вдруг зашипел, повалившись на колени. Он обеими руками обхватил голову и сдавленно стонал.

Вены на его висках вздулись, став угольно-черными на бледной коже. Его тело билось в конвульсиях.

- Это… не я! – рычал он в отчаянии. – Подтверждение… под-тверж-де-ни-е…

Он не просто сопротивлялся. Я видел это. Что-то, что вошло в эту комнату вместе с красной дымкой, пыталось переделать его, как нерадивый рабочий пытается согнуть неподатливый кусок железа. И этот кусок — его личность, его воля, его сложная, пропитанная паранойей натура — не гнулся. Он ломался.

Степанов, стоявший до этого неподвижно, медленно повернул голову. Его пустые глаза-объективы сфокусировались на корчащемся на полу начальнике. Его модулированный, нечеловеческий голос произнес:

— Обнаружен... сбой. В управляющем элементе. Активация... протокола... утилизации.

Он пошел к Ковалеву. Медленно, неумолимо, как ледокол, идущий напролом. Он не собирался ему помогать. Он шел "устранять сбой". Как техник, идущий выключить искрящий прибор.

— Нет... — прошептала Алина с койки. Она смотрела на эту сцену с ужасом, но в ее глазах я увидел проблеск понимания. — Противоречие... он... он не может...

Ковалев, казалось, услышал ее. Он поднял на Степанова безумный, полный боли взгляд. Одна половина его лица была искажена страданием, а другая — почти спокойна, почти нечеловечна.

— Отставить... — прохрипел он, и это был голос старого, яростного Ковалева. А потом добавил уже почти безэмоционально: — ...действие... несанкционировано.

Степанов замер в двух шагах от своего начальника. Две части одного приказа, отданные двумя голосами из одного рта, столкнулись и аннигилировали. "Утилизировать сбой" против "отставить действие". Машина внутри его черепа зациклилась, получив два взаимоисключающих, но равнозначных по приоритету приказа от управляющего элемента. Он просто стоял и смотрел на бьющегося в агонии Ковалева.

Эта пауза, эта брешь в логике, была нашим единственным шансом.

— Рация… — прошептала Алина, указывая дрожащим пальцем на Ковалева. — Его рация…

Я все еще был связан.

- Развяжи… - прохрипел я.

Хотя зачем? Все это… бесполезно. Это не будет иметь должного эффекта…

Что? Кто это?

Алина сползла с койки и потянулась ко мне. Ее пальцы, все еще слабые и дрожащие, начали ковырять тугую пластиковую стяжку на моих запястьях. Это было мучительно долго, будто в кошмарном сне. Кровь била в голову, будто молот по наковальне. Каждый щелчок замка, каждое ее сдавленное усилие отдавались в звенящей тишине каморки. Я смотрел на застывшего Степанова и на корчащегося на полу Ковалева, боясь, что этот хрупкий момент вот-вот закончится.

— Быстрее... — прошипел я.

Стяжка поддалась. С острой болью в суставах я рывком высвободил руки. Не теряя ни секунды, я подскочил к Ковалеву. Он лежал на боку, его глаза были закрыты, тело мелко дрожало. Он боролся. Я сорвал с его пояса рацию.

— База, это Первый! — заорал я в микрофон, пытаясь имитировать властный тон Ковалева. — База, ответьте!

— Первый! Наконец-то! Что у вас происходит?! Мы теряем с вами связь! Какая-то помеха... — раздался из динамика встревоженный голос. Это был, видимо, командир отряда в вертолете.

— Отставить панику! — рявкнул я. — Ситуация... нестандартная. На объекте зафиксировано воздействие неизвестного психотропного поля. Приказываю вам немедленно покинуть зону!

Пауза. Голос на том конце провода был полон недоверия.

— Покинуть зону? Товарищ майор, у нас приказ...

— Я отменяю приказ! — перебил я его. — Поле воздействует на психику! Повторяю, это приказ! Уводите вертолет на безопасное расстояние, минимум пять километров, и ждите дальнейших инструкций! Немедленно! Это приказ государственной важности!

Я пытался говорить их языком. "Приказ", "государственная важность". Это единственное, что они могли понять.

— Но, товарищ майор, вы и сержант Степанов...

— Мы остаемся здесь для локализации угрозы! Выполнять! — заорал я и, не дожидаясь ответа, выключил рацию.

Я не знал, сработало ли это. Но я слышал, как снаружи раздался рокот винтов. Он начал удаляться. Я выиграл нам время. Сколько? Минут десять? Полчаса? Прежде чем они сообщат на большую землю, и сюда пришлют не один вертолет, а целый полк.

Я обернулся. Степанов все еще стоял неподвижно, зацикленный. А Ковалев... он перестал биться в конвульсиях. Он медленно сел, опираясь на руки. Его взгляд был мутным, но он смотрел на меня.

- Что с вами? Что происходит? – спросил я у него. Хотя мне было… все равно?

- Она… - Ковалев с трудом сглотнул. – Упрощает. Убирает… лишнее… эмоции… Боль… сомнения…

Он поднял на меня взгляд, и в глубине его глаз я на долю секунды увидел прежнего, яростного Ковалева. И в нем был не страх. В нем была мольба.

— Не дай... ей... закончить. Волков... слышишь? Не дай...

И тут его лицо снова разгладилось. Глаза стали пустыми. Он медленно, с механической грацией, поднялся на ноги.

— Анализ... завершен, — произнес он своим новым, безэмоциональным голосом. — Управляющий элемент... поврежден, но функционален. Приоритет задачи: нейтрализация источника аномалии.

Он посмотрел на Якорь. А потом — на меня.

— Ты — ключ к источнику. — сказал он. — Ты его создал. Ты его и выключишь.

Степанов, услышав это, обратил свой взор на меня. Теперь врагов было двое. Или… не врагов?

— Нет! — крикнула Алина сзади. — Если выключить Якорь, всему конец! Я не смогу вернуться! Мы все здесь застрянем!

Ковалев не обратил на нее никакого внимания, а вот я задумался. Стоит ли ей верить? Мысль о судьбе Алины на мгновение показалась такой бестолковой. Незначимой.

- Десять секунд, Волков. – сказал он равнодушно. – Время пошло.

Глава 20

Да, я… я должен сделать это. Отключить чертову шайтан-машину к хренам. Она – источник всех бед!

Кто это говорит?

Я не… я не хочу!

- Девять, - прозвучал стальной голос без единой эмоции.

Я не буду этого делать. Я не… иначе мы не справимся! Здесь есть кто-то еще…

Но зачем? Зачем это все? Ведь можно закончить с этим здесь и сейчас. Раз и навсегда. Так будет логичнее. Так будет правильнее.

Или нет?

Я не знаю.

— Восемь, — Ковалев не двигался. Он был просто голосом, отсчитывающим секунды до моей утилизации.

Я посмотрел на Алину. Она сидела на койке, прижимая к себе цилиндр, и смотрела на меня с отчаянием. Ее губы шевельнулись. Я не услышал, но прочитал по ним одно слово, которое она повторила дважды: «Учитель… Учитель…»

И это слово, как разряд дефибриллятора, ударило по моему застывшему сознанию. Учитель. Мой учитель, Виктор Сергеевич. И ее учитель. Они бы избрали другой путь. Как Виктор Сергеевич не предал свои труды ради свободы.

— Семь.

Бежать некуда. Красная дымка начала заполнять комнату. Именно она… говорит во мне.

Она была права. Выключить Якорь — значит захлопнуть дверь, отрезав ей путь назад и, возможно, обрушив на нас всю мощь разлома.

Но… я же хотел мирной жизни. И ее можно получить, просто щелкнув тумблером. Алина… она страдает. Но для чего? Мы все страдаем. И не знаем, для какой цели.

Ну, нет. Еще повоюем.

— Шесть, — голос Ковалева был неумолим, как ход секундной стрелки.

Я бросил взгляд на Якорь, пульсирующий на столе, как больное сердце. Потом на цилиндр, который Алина все еще сжимала в руках. "Генератор логического шума". Не оружие. Не щит. Исказитель. Для чего он? Зачем его сделал этот… другой Аркадий?

И в этот момент, в отчаянной попытке найти выход, мой мозг, привыкший к схемам и формулам, сделал единственное, что умел: он начал искать не решение, а уязвимость.

Та херня в небе – это, видимо, источник этой красной дымки. Дымка – это поле. Поле, которое, судя по всему… трансформирует человеческий мозг. Или еще что-то. Я не знаю. Оно задает им «правильное» мышление. Люди начинают действовать как винтики одной большой системы. Будто роботы.

Но что, если попробовать нарушить работу этой самой системы? Например, вот…

— Пять.

— Алина! — крикнул я, и мой голос прозвучал в мертвой тишине как выстрел. — Брось мне эту штуку! Быстро!

Она вздрогнула, но ее глаза, полные слез, на мгновение вспыхнули пониманием. Она не задавала вопросов. Ее рука метнула цилиндр через комнату. Он пролетел в полуметре от головы застывшего Степанова и с глухим стуком упал на пол рядом со мной.

Я схватил его. Холодный, инертный металл.

- Твои действия нерациональны, — произнес Ковалев. — Это не изменит результат.

Не изменит, значит? Ну, это я и собираюсь проверить…

Я поднялся и бросился к Якорю. Степанов двинулся за мной, его шаги отдавались в полу, как удары молота. Я не пытался его выключить. Я схватил цилиндр-модулятор и с силой вжал его в одно из гнезд на корпусе Якоря. В гнездо, для которого он очевидно не был предназначен. Было ли это вообще гнездо в привычном понимании? Вряд ли…

Раздался скрежет металла о металл. Я провернул цилиндр, ломая хрупкие контакты внутри, вбивая его, как клин в трещину.

Степанов был уже за моей спиной. Его рука опустилась мне на плечо.

— Один.

И в этот момент Якорь отреагировал.

Гул не исчез. Он взорвался. Он превратился в оглушительную какофонию, смесь тысяч разных частот, воющих и визжащих одновременно. Чистый синусоидальный тон, на котором держалось поле, был разрушен. Его "идеальный звук" смешали с "грязью" модулятора, и система сошла с ума.

Красный свет Ядра перестал пульсировать. Он замерцал, задергался, как в эпилептическом припадке, выбрасывая во все стороны стробоскопические сполохи. Нам удалось… что? Дестабилизировать поле? Вероятно.

Красная дымка за окном не схлопнулась. Она пошла волнами, как вода в шторм. Она то сгущалась до кроваво-черного цвета, то редела, становясь почти прозрачной.

Степанов, державший меня за плечо, издал звук, похожий на скрежет ржавого механизма. Его хватка ослабла. Он отшатнулся, его тело начало биться в конвульсиях, но не как у человека. Его руки и ноги дергались под неестественными углами, словно марионетка, у которой оборвались все нити разом. Он рухнул на пол, продолжая дергаться в этой жуткой пляске.

Ковалев, стоявший в центре комнаты, согнулся пополам. Но он не кричал от боли. Он смеялся. Тихим, булькающим, безумным смехом. Его идеальная, выровненная психика, столкнувшись с этим хаосом, не выдержала и просто раскололась.

— Не... соответствует... ха-ха... протоколу... — бормотал он сквозь смех, глядя в пустоту. — Ошибка... ошибка в расчетах... ха-ха-ха!

Я вырвался и отскочил в сторону. Каморку заливало дергающимся, больным светом Якоря. Воздух трещал от статического электричества.

- Что ты наделал?! — крикнула Алина, прижимаясь к стене. В ее голосе был не восторг, а ужас.

- А я откуда знаю?! Я помочь нам пытался! – крикнул я в ответ.

Я… действительно не знал. Как и не знал того, что же делать дальше.

Глава 21

Хаос отступил, оставив после себя гулкую, звенящую тишину. Воздух в каморке был тяжелым, пропитанным запахом озона и безумия. Я сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене, и пытался заставить свои легкие работать. Каждый вдох отдавался болью, каждый выдох — облегчением от того, что я все еще могу дышать. Но, кажется, мы немного отсрочили свою погибель. Уже неплохо.

На полу, в центре комнаты, в неестественных позах застыли два тела. Степанов, огромный и неподвижный, как поверженная статуя. И Ковалев. Он лежал на боку, свернувшись калачиком, и тихо постанывал. Его безумный смех стих, сменившись тонким, жалким скулежом раненого зверя. Они были живы. Пока. Однако что с ними – сказать я не мог. Наверное, мозги поплавились. Или еще что похуже… Жуткое зрелище.

Алина сидела на моей койке, в том же углу, куда отскочила во время хаоса. Она не смотрела на меня. Ее взгляд был прикован к Якорю. Он больше не мерцал, не выл. Он просто гудел — ровно, низко, как будто ничего и не произошло. Но мы оба знали, что это не так. Что-то изменилось. В нем. В нас. В мире за выбитой дверью.

Но сначала – вояки. Первым делом стоило позаботиться о них.

- Веревка, - прохрипел я. Голос был будто чужим.

Алина вздрогнула, оторвав взгляд от Якоря. Она посмотрела на меня, не понимая.

- Что?

- Веревка. Нам надо связать их. Хрен его знает, что с ними. Может, они все еще опасны.

Она кивнула. В ее движениях не было паники, только медленная, механическая исполнительность человека в глубоком шоке. Она нашла в ящике со старым такелажем моток толстой капроновой веревки. Мы действовали молча, как два хирурга над операционным столом. Я не мог отделаться от ощущения, что мы не спасаем, а хороним. Впрочем, они почти похоронили нас. Или же это были не они?

Степанов не сопротивлялся. Его тело было тяжелым, обмякшим. Мы с трудом перевернули его на живот и туго стянули руки за спиной. Ковалев, когда я дотронулся до него, вздрогнул и заскулил громче. Он был в сознании, но, казалось, не здесь. Его глаза были пустыми, расфокусированными. Он позволил связать себя так же покорно, как его помощник.

Мы оттащили их в дальний угол, подальше от Якоря, и оставили лежать на полу, как два мешка с мусором. Проблема была решена. Временно. Но глядя на них, я не чувствовал ни удовлетворения, ни облегчения. Только холодную, липкую пустоту. Но… выбора не было.

Я подошел к выбитой двери. Снаружи мир был прежним и одновременно абсолютно другим. Рана в небе никуда не делась. Черный Объект все так же висел в ее центре. Но красная дымка, расползавшаяся по снегу, исчезла. Поле отступило, втянулось обратно. Моя диверсия с модулятором дала нам передышку. Но надолго ли?

— Что теперь? — голос Алины за спиной был тихим, почти шепотом.

И откуда мне знать?

- Я не знаю, - ответил я.

Я обернулся. Она стояла посреди комнаты, маленькая, хрупкая, потерянная.

- Теперь, наверное, мы ждем, пока сюда заявится вся армия Союза с ракетами наперевес.

Она опустила глаза.

— Мой учитель... он верил, что мы сможем...

Я хотел резко оборвать ее, сказать что-то злое и отчаянное. Но я остановил себя. Ее учитель. Аркадий Петрович. Кто он такой? Я… догадываюсь. Вот только догадки меня совсем не радуют.

— Твой учитель, — сказал я, и мой голос прозвучал глухо и устало, — он сейчас там, за этой дырой в небе? Он видит, что здесь происходит?

- Я… не знаю. Он просто отправил меня сюда и… все.

- Просто блеск, - ответил я.

Я был зол. На нее. На ее учителя. На себя. На весь этот безумный, проклятый мир.

- Наверное, нам надо валить, - сказал я, пытаясь придать голосу спокойный тон. – Только вот… куда? КГБ же нас из-под земли достанут…

— Мы не можем прятаться, — сказала она тихо, но твердо, и я понял, что она пришла к тому же выводу, что и я. — Куда бы мы ни отправились в твоем мире, поле в конце концов нас настигнет. Оно медленное, но оно распространяется. Мы не сбежим. Мы можем только атаковать.

Ее спокойствие и логика на фоне моего собственного отчаяния были отрезвляющими. Она была не просто беженкой. Она была ветераном этой войны.

— Атаковать? — переспросил я. — У нас есть только топор и старая рация.

— У нас есть Якорь, — возразила она, кивнув на устройство. — И у нас есть доступ к Разлому. Этого нет ни у кого в твоем мире. И, — она посмотрела мне прямо в глаза, — у нас есть ты. Разум, не тронутый "выравниванием". Мой учитель говорил, что это — главное оружие. Да и… ты же ведь видел, что случилось, когда мы воспользовались цилиндром!

Я подошел к выбитой двери и посмотрел на рану в небе.

— Ты предлагаешь лететь прямо туда?

— Это единственный путь к Объекту. К источнику. — Она подошла и встала рядом со мной. — Учитель всегда говорил: нельзя уничтожить плотину, бросая в нее камни с берега. Нужно подобраться к самому шлюзу.

Я усмехнулся. Горько, без капли веселья.

- Шлюз, значит, ага… Только твой учитель не сказал, что этот "шлюз", скорее всего, работает как мясорубка. Каковы шансы, что мы вообще долетим до туда? И что мы выживем при… переходе? Инструкции-то у нас к ней нет!

- Ты прав, - тихо согласилась она. – Но есть ты… и я. И наши мозги. Якорь дает некое… защитное поле. Он не остановит ракету, нет, но сможет помочь нам перейти туда.

Я потер подбородок. Она с ума сошла? Но… если по-другому и правда никак…

- А есть какой-то… более безопасный вариант? По-моему, это все звучит совсем не надежно.

- Может и есть, - сказала она, помявшись долю секунды. – Но я не знаю.

Отлично. Просто супер.

- Ладно, - сказал я, вздохнув. – Тогда нужно позаботиться о транспорте.

Он вряд ли согласится. Но иных вариантов не было. План был безумным. Почти суицидальным. Почему я согласился? Не знаю. Наверное, потому что иных идей не было. Мне казалось, это единственный способ закончить это все. Так ли это? Никто не скажет. Остается только действовать.

Глава 22

Тишина после бури. Такая хрупкая и обманчивая. Она не приносила покоя, нет. Она была тяжелой, как свинцовое одеяло, пропитанное запахом озона и горелой изоляции, которым тебя укрывают против воли. Якорь на столе стабильно гудел, будто спящий левиафан.

Я сидел на полу, прислонившись к стене, и смотрел на два тела, брошенные в углу. Ковалев и Степанов. Они дышали. Ровно, механически, как будто их легкие были просто мехами, нагнетающими воздух. Их глаза были открыты, но пусты. Они не были мертвы. Они были... стерты. Превращены в оболочки. Я пытался нащупать в себе хоть что-то по отношению к ним — злость, торжество, жалость. Но находил только холодную, выжженную пустоту. Поле коснулось и меня, пусть и не так сильно. Оно сожгло что-то внутри, оставив после себя шрамы на душе.

Прошел час. Или три. Часы на стене стояли. Нужно было что-то делать. Что-то, что вырвет нас из этого вязкого, парализующего оцепенения.

Я медленно, с усилием, поднялся. Подошел к печке, подбросил полено. Живой огонь с жадным треском вцепился в сухое дерево. Я налил в кружку воды, поставил на плиту. Привычные, механические действия. Я цеплялся за них, как утопающий за щепку.

— Они вернутся, — сказал я в тишину. Голос прозвучал хрипло, будто не мой. — Те, что были в вертолете. Они доложат. Пришлют не один, а десять. С ракетами. Мы в ловушке.

Алина подняла на меня взгляд. В нем не было ни капли удивления.

- Они всегда возвращаются.

- Что это было? – кивнул я на связанных агентов. – Эта красная штука. Что это за дрянь?

- Это… - Алина вздохнула с видимым усилием. – Это поле Объекта. Оно выравнивает. Устраняет эмоции, чувства… убирает лишнее. Оставляет только функцию. Ваш... Ковалев... он сопротивлялся. Я никогда такого не видела.

— Значит, все, кто попадет в эту дымку, станут такими же?

Она кивнула.

- От него никуда не деться. Со временем оно заполонит и ваш мир…

- А мы? Почему с нами тогда ничего не случилось?

Она помолчала, собираясь с мыслями.

- Оно не подействовало на нас, потому что мы… неправильные. Сразу после нашего первого контакта с тобой поле начало влиять на тебя, просто… не так сильно. Это могло быть совсем незаметно. Твой мозг… выработал некий щит.

Она коснулась своего виска.

- Что же до меня… Я родилась и выросла при Объекте. Те, кто смог сопротивляться, научились строить стены внутри сознания. Но… рано или поздно любой человеческий разум все равно сдается. Мы не в безопасности. Скажи… - она чуть призадумалась. – Ты же ощутил какие-то… чужие мысли? Ощущение бессмысленности происходящего? Будто это… не твое?

Я замер, кружка с цикорием застыла на полпути ко рту. Вспомнил. Тот холодный, ясный голос в голове, который шептал мне, что нужно просто отключить Якорь. Что сопротивление нерационально. Что судьба Алины не имеет значения. Это было так... логично. Так правильно. Что самое ужасное – этот голос был мой.

Я медленно кивнул.

- Да, - прохрипел я. - Было.

- Вот, - сказала она тихо. - Это оно. Оно уже внутри тебя. Просто твой... "щит" не дает ему взять контроль. Пока.

Вот как? Отлично. Значит, пока мы тут думаем, как бы слинять от непонятного объекта и КГБ, оказывается, что бежать нужно от самого себя? Просто класс.

- Давай думать, что делать, - сказала Алина, вырывая меня из размышлений.

Я подумал о Зубове. О его показном разгильдяйстве, о водке, которую он привозил в обход всех инструкций, о его ворчливой, но в глубине своей доброй натуре. Втянуть его в эту мясорубку... это было сродни предательству. Я… так не могу. Но альтернатива была еще хуже.

— Есть один человек, — сказал я медленно. — Пилот-снабженец. Его зовут Зубов. Но он не поверит в эту историю по рации. Его нужно выманить сюда. Заставить увидеть все своими глазами.

— Как? — спросила она. — Твои люди уже знают, что здесь аномалия. Любой вызов будет под контролем.

— Мы не будем вызывать его официально. У нас с ним есть свой канал. Для… "неслужебных" разговоров. — Я подошел к рации. — Но нужна легенда. Что-то, что заставит его бросить все и лететь сюда, не задавая лишних вопросов диспетчеру.

— Скажи, что ты ранен, — предложила Алина. — Серьезно.

— Не пойдет. Он вызовет медиков. Это поднимет тревогу. Нужно что-то... техническое. И личное.

Я посмотрел на Алину, и в ее глазах, отражавших тусклый свет лампы, мелькнула идея.

— Ты говорил, он привозил тебе... запрещенные вещи?

- Водку, в основном.

- Водка? Что за водка? Впрочем, неважно. Значит, у него есть опыт нарушения инструкций ради выгоды или... дружбы. Скажи ему, что здесь то, что ему нужно. Что-то ценное. Что-то, что можно достать только сейчас, пока здесь были... — она кивнула на Ковалева, — ...важные люди.

Идея была хороша. Сыграть на его авантюризме.

— Например, — я развил ее мысль, — я скажу, что после визита "комиссии" остались какие-то приборы, которые спишут. Редкие детали. Осциллограф какой-нибудь уникальный... А я готов "поделиться" за срочную доставку пары ящиков... того самого.

— Это сработает? — с сомнением спросила она.

— Шанс есть. Егорыч — мужик азартный. И он мне доверяет. По крайней мере, мне очень хочется в это верить.

Это была отвратительная манипуляция, построенная на доверии и дружбе. Но я задвинул это чувство поглубже. На кону стояло слишком много.

Прежде чем выйти на связь, нужно было решить еще одну проблему. Я кивнул на угол, где лежали связанные агенты.

— А с этими что делать?

Алина посмотрела на них холодно, без всякого сочувствия.

— Они — враги. Их можно... оставить.

- Чтобы что? Чтобы они здесь околели? – я покачал головой. – Нет. Так дела не делаются.

- Тогда что? Убить? - в ее голосе не было жестокости, только ледяная логика войны.

- С ума сошла? – такую логику я понять, увы, не мог. - Мы не они. Мы оттащим их в складское помещение. Оставим немного еды и воды. И нож. Дадим им шанс.

Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Потом едва заметно кивнула.

- Это странно, но… как скажешь. В моем мире обычно такие решения приводили к… «оптимизации». Но это твой мир. Пока.

Мы молча, работая как слаженный механизм, оттащили два бесчувственных тела в холодный склад. Я воткнул охотничий нож в деревянный ящик в паре метров от них. Если и когда они придут в себя, у них будет выбор. Это было все, что я мог для них сделать.

Вернувшись в каморку, я почувствовал, что точка невозврата пройдена окончательно. Теперь мы были не просто свидетелями. Мы были преступниками, совершившими нападение на сотрудников госбезопасности. Пути назад не было.

Я подошел к рации. Нашел старый, зашифрованный от чужих ушей канал.

— Медведь, это Филин. Медведь, ответь Филину.

Пауза. Треск статики.

— Егорыч, это Аркадий. Прием.

И сквозь шипение пробился знакомый, ворчливый голос:

— ...Петрович? Какого хрена ты делаешь на этой частоте? У меня тут партия в домино срывается. Что стряслось?

Я закрыл глаза, выдохнув. Собрался с мыслями. Начал лгать. Нагло, как самый подлый лжец.

— Егорыч, слушай меня внимательно и не перебивай. У меня для тебя дело всей жизни. Помнишь, я жаловался, что скучно? Больше нет. Тут такая комиссия из Москвы нагрянула... — я сделал паузу, давая ему возможность представить шишек в погонах. — Короче, они тут оборудование проверяли, и часть аппаратуры будут списывать. Старье, говорят. А я смотрю — там осциллографы, почти новые! И еще до кучи всякого ценного. Они улетели, а барахло оставили. Сказали, утилизируют при следующем рейсе. Так вот, Егорыч... если ты подсуетишься и прилетишь раньше следующего рейса... скажем, с парой ящиков "лекарства от скуки"... думаю, мы могли бы договориться. Но действовать надо быстро.

Я слышал его тяжелое, прерывистое дыхание. Я загнал его в угол. Отказаться — значило прожить всю оставшуюся жизнь, зная, что упустил шанс, который выпадает раз в миллиард. Согласиться — значило поставить на кон все.

— Они же нас... по атомам разберут, если поймают, — прошептал он.

— Если поймают, — нажал я. — А если нет, Егорыч, то до конца жизни будешь не солярку по тундре таскать, а коньяк на черноморской даче попивать. Решай. Но решай быстро. Время уходит.

Он молчал мучительно долго. Я почти физически ощущал, как в его голове борются страх и жадность. Это была отвратительная, но безотказная комбинация.

— ...Через полчаса, — наконец прохрипел он. Голос был чужим. — Я сделаю один круг. Если увижу хоть что-то подозрительное — я ухожу. Понял?

— Понял, Егорыч. Поляна будет чистая.

— И если ты меня подставил, Петрович... я тебя сам найду. Даже в аду. Конец связи.

Эфир замолчал. Я опустил рацию, чувствуя себя последней сволочью. Я не просто обманул друга. Я сыграл на самом низменном. Подставил его жизнь под удар.

Я посмотрел на Алину.

- Возможно, у нас есть пилот.

Она кивнула. В ее взгляде не было ни осуждения, ни одобрения. Только холодное понимание: на войне все средства хороши. И от этого понимания на душе стало еще хуже. Мы начали эту войну с предательства. И чем она закончится, было страшно даже представить.

Глава 23

Полчаса, которые обещал Зубов, растянулись в мучительную вечность. Каждая секунда отстукивала в гулкой тишине каморки, как удар молота по наковальне. Якорь на столе продолжал свой низкий, утробный гул, который, казалось, уже впитался в самые стены, в пол, в мои кости. Алина сидела на койке, сжав в руках свой таинственный цилиндр. Она была спокойна. Пугающе спокойна. Это было спокойствие человека, для которого кризис и смертельная опасность — привычная среда обитания. Я завидовал ей. Мои же нервы были натянуты до предела. Я ходил из угла в угол, то и дело бросая взгляд на выбитую дверь, за которой простиралась нереальная, больная белизна под расколотым небом.

- Он не прилетит, - сказал я. - Он посидит, подумает, прикинет риски и решит, что пара ящиков водки не стоят трибунала.

- Он прилетит, - сказала Алина. – Ты говорил, он азартен. Такие люди никогда не упустят своего шанса.

- Ты права, но… он увидит вот эту херню, - я показал пальцем в потолок, - развернется и улетит.

— Не обязательно, — сказала Алина, и в ее голосе прозвучали нотки, которые я уже начинал узнавать — нотки аналитика, привыкшего решать невыполнимые задачи. — Откуда он летит?

— С базы. Километров сто пятьдесят к юго-западу.

— Значит, он будет лететь низко, вдоль рельефа, чтобы не засекли радары? — она задавала вопросы, как следователь.

— Скорее всего. Он не дурак, несанкционированный вылет — это серьезно.

— Хорошо. А Разлом... он виден отовсюду? Или он как будто... висит прямо над нами?

Я задумался. Я смотрел на него только отсюда, со станции.

- Мне-то откуда знать? Ну, он… огромный. Но кто его знает? Возможно, с большого расстояния он выглядит просто как странное полярное сияние или грозовой фронт.

— Вот, — ухватилась она за мысль. — Значит, у нас есть шанс, что всю чудовищность происходящего он осознает только в самый последний момент. Когда будет уже слишком поздно разворачиваться. Когда его любопытство и жадность перевесят страх. Нам нужно этим воспользоваться.

Какой же циничный план, а? Ужас. Но других вариантов не было.

Мы быстро привели каморку в подобие порядка. Я прикрыл выбитую дверь куском брезента. Алина спряталась в тени, в самом дальнем углу.

Вертолет, как я и ожидал, не делал широких кругов. Он шел низко, почти прижимаясь к земле. Он появился из-за сопки внезапно, как хищник из засады. Я видел, как машина на мгновение зависла в воздухе, когда пилот, наконец, разглядел небо над станцией. Секундная пауза, полная нерешительности. Я затаил дыхание. Сейчас он развернется. Он должен развернуться. По-любому.

Но вертолет медленно, с явной неохотой, пошел на снижение. Любопытство и жадность победили. Пока.

Ми-8 тяжело опустился на посадочную площадку. Двигатели не глушил.

Дверь сдвинулась, и на снег спрыгнул Егорыч. Он не побежал ко мне с радостными криками. Он стоял у вертолета, задрав голову, и смотрел на небо. Его лицо было бледным.

— Петрович... — донесся до меня его ошеломленный голос. — Что это? Мать твою... что это такое?

Он даже не спросил про оборудование. Вся его авантюра, все "три Волги" вылетели у него из головы в тот момент, когда он увидел рану в небе.

— Это долгая история, Егорыч, — крикнул я в ответ, стараясь перекричать шум винтов. — Иди сюда! Быстрее!

- Это у вас че… испытание какие-то, что ли?..

— Хуже, — сказал я, когда он подошел. — Гораздо хуже. Пойдем внутрь.

Он с сомнением посмотрел на брезент на месте двери.

- А с дверью-то чего стряслось?

— Потом, Егорыч. Все потом.

Он вошел, и я зашел следом. Он сразу замер на пороге, уставившись на гудящий Якорь.

- Это… это еще что за карбюратор? Это и есть твой тот самый «осциллограф»? – ошарашенно спросил он.

- Ну, типа того, - сказал я. – Самая ценная его часть, если быть точнее.

— Петрович, ты че, совсем с катушек съехал? — он наконец оторвал взгляд от Якоря и посмотрел на меня. В его глазах был страх, смешанный с беспокойством за мой рассудок. — Что здесь произошло на самом деле?

Пришло время для второй порции правды. Я кивнул в сторону склада.

- Комиссия, помнишь? Ну, в общем… они там.

Зубов проследил за моим взглядом. Его лицо вытянулось. Он начал что-то понимать.

— Аркадий... — начал он медленно, его рука потянулась к кобуре на поясе. — Ты чего натворил?

И в этот момент из тени вышла Алина.

Зубов отшатнулся, как от удара. Его рука замерла на полпути к пистолету. Он уставился на нее, потом на меня, потом снова на нее.

— Твою мать... — выдохнул он. — Так вот в чем дело. Баба. Петрович, ты из-за бабы двух особистов убрал?!

Его мозг, столкнувшись с невозможным, выбрал самое простое и понятное объяснение.

- Слушай, Егорыч, все вообще не так, - начал я. – Все не так, как ты думаешь…

- А как я должен думать?! – заорал он. – Ты меня в это болото втянул!

— Мы пытаемся вас спасти, — вмешалась Алина. Ее голос был тихим, но в нем была такая сила, что Зубов замолчал.

— Спасти? Меня? — он истерически рассмеялся. — От чего?

— От того, что в небе, — сказала она. — И от того, что случилось с теми двумя.

Она подошла к складу и рывком откинула брезент. Зубов заглянул внутрь. Я видел, как его лицо из бледного стало пепельным. Он увидел их. Два тела, лежащие в углу. С пустыми глазами.

- Они… чего с ними? Они хоть живые?

- Живые, - ответил я. – Только вот… с мозгами все плохо теперь. Скажи спасибо той херне в небе. Она хочет то же самое сделать и с нами!

Он медленно опустился на ящик у входа. Достал из кармана пачку "Беломора", закурил дрожащими руками. Он больше не кричал. Он все понял. Весь ужас. Всю безысходность.

— Что... что вам от меня надо? — спросил он, и в его голосе прозвучала обреченность.

— Нам нужен твой вертолет. И ты, — сказал я. — Нам нужно убраться отсюда, пока не вернулись дружки Ковалева. И нам нужно добраться до Разлома.

— К этой дыре?! — он снова посмотрел на небо через дверной проем. — Вы с ума сошли! Она же нас сожрет!

— Она — единственный путь, — сказала Алина. — Единственный шанс остановить это. Мы не просим тебя верить нам на слово. Мы просим тебя поверить своим глазам. У тебя есть выбор: улететь сейчас, доложить, и смотреть, как твой мир медленно превращается в стерильный ад... или помочь нам попытаться все исправить.

Он отшатнулся от склада, как от чумного барака. Его трясло. Он смотрел то на меня, то на Алину, и в его глазах была паника.

— Нет... нет, нет, нет. Я улетаю. Я доложу. Пусть военные разбираются. Ракетчики, кто угодно. Это не мое дело. Это... это безумие.

Он развернулся и решительно зашагал к выходу. Он принял решение — бежать. И это было самое логичное решение в этой ситуации.

— Да стой ты, Егорыч, стой! — крикнул я ему в спину.

— Отвали, Петрович! — он не оборачивался. — Ты свой выбор сделал. Я в твои игры не играю!

Он уже был у выбитой двери. Еще шаг — и он на крыльце, а через минуту — в вертолете. И тогда нам конец.

- Стой! – вдруг крикнула Алина. – Ты у меня на мушке!

Зубов остановился и замер.

- Ты чего творишь?! – крикнул я ей. – Откуда ствол?

Я двинулся к ней с намерением вырвать оружие из ее, как мне казалось, слабых женских рук. Но она предвидела это. Ствол пистолета плавно переместился и теперь смотрел мне прямо в грудь.

Ее руки, державшие оружие, мелко, почти незаметно дрожали. Она целилась не в голову или в грудь, а куда-то в общую область торса. Это был не жест хладнокровного солдата. Это был жест до смерти напуганного человека, который пытается взять ситуацию под контроль единственным доступным ему способом.

Она снова навела пистолет на Зубова.

— Ты, — ее голос дрожал, но она отчаянно пыталась придать ему твердость. — Пилот. Ты полетишь с нами. Это не обсуждается. Если ты попытаешься сбежать... если ты сделаешь хоть что-то, что я сочту угрозой... я выстрелю. Я не хочу этого делать. Но я сделаю. Понял?

Зубов смотрел на нее. Он видел то же, что и я: не угрозу, а отчаяние на грани истерики. Он видел девушку, которая так боится, что готова убить, лишь бы этот страх прекратился. И это, как ни странно, было страшнее холодной ярости. Непредсказуемость.

Он медленно поднял руки.

— Понял, — сказал он тихо, как будто успокаивая дикого зверя. — Понял. Не нервничай. Куда лететь?

— Сначала погрузка, — она не опускала пистолет, судорожно вцепившись в рукоятку. — Вы двое... тащите эту штуку к вертолету. А я... я вас прикрою. Только без глупостей. Пожалуйста.

Слово "пожалуйста", произнесенное шепотом в конце, прозвучало оглушительнее выстрела. Оно выдало ее с головой. Она не контролировала ситуацию. Она умоляла ее не выходить из-под контроля. Вряд ли она вообще знала, как пользоваться пистолетом.

— Слыхал, Петрович? Дама просит, — с ядовитой усмешкой сказал Зубов. Он больше не паниковал. Его страх сменился холодной, злой решимостью выжившего. Он играл по ее правилам. Пока.

— Тащим, — коротко бросил я, избегая смотреть на Алину.

Началась самая абсурдная погрузка в моей жизни. Под дулом пистолета девушки, которая, возможно, даже не знала, где у него предохранитель, мы с Зубовым принялись за Якорь. Устройство, казавшееся на столе просто уродливой конструкцией, на деле оказалось неподъемным монолитом. Металл был холодным, а низкий гул, исходящий из его нутра, казалось, отдавался вибрацией прямо в костях.

— Веревки, — скомандовал я Зубову. — Нужно сделать носилки.

Мы работали молча, в гнетущей тишине, нарушаемой только гулом Якоря и скрипом наших ботинок по грязному полу. Алина стояла у стены, не двигаясь, держа нас на прицеле. Я видел, как напряжены ее плечи, как она судорожно сглатывает. Она была похожа на человека, который впервые в жизни взял в руки оголенный силовой кабель — страшно, но отпустить еще страшнее. Глупая девчонка, она же все испортит!

— Аккуратнее, мать твою! — прошипел Зубов, когда я неловко качнул нашу конструкцию, и угол Якоря едва не раздробил ему ногу.

- Да сам ты аккуратнее, - огрызнулся я.

Напряжение было почти физическим. Мы были не командой. Мы были тремя врагами, связанными одной целью, и каждый ждал, что другой совершит ошибку. Но пока никто не ошибался.

Спустя полчаса мучений, потные и злые, мы вытащили Якорь на крыльцо. Морозный воздух обжег легкие. Небо над головой было все таким же больным, расколотым. Черный Объект висел в нем, как зрачок слепого бога.

- Теперь тащите это… в вертолет, - ствол пистолета качнулся в сторону Ми-8.

- Да он не пролезет в дверь, - сказал Зубов. - Нужно снимать грузовую лебедку и затаскивать через верхний люк. Это еще на час возни.

— У нас нет часа, — отрезала она.

— А у меня нет другого вертолета! — взвился Зубов. — Либо так, либо тащи свою шайтан-машину на горбу! Хочешь командовать — командуй, но не мешай пилоту делать свою работу!

Он был прав. Алина закусила губу, но промолчала. Она понимала, что в технике он разбирается лучше.

Зубов, матерясь сквозь зубы, полез за инструментами. Я помогал ему, как мог. Алина стояла в стороне, все так же держа нас под прицелом. Напряжение достигло своего пика. И тут Зубов нашел свой шанс.

— Петрович, подержи-ка эту хреновину, — сказал он, протягивая мне тяжелый кронштейн от лебедки.

Когда я обеими руками вцепился в железо, он, вместо того чтобы продолжить работу, резко развернулся и бросился в сторону. Он рванул к открытой двери вертолета. Он решил сбежать. Оставить нас здесь, с этой гудящей тварью и расколотым небом.

Алина вскинула пистолет.

— Стой!

Но он не слушал. Он уже был у самой двери. Еще секунда — и он скроется в кабине, заблокирует двери и взлетит. Я увидел, как Алина прицеливается ему в спину. Она целилась в центр массы. Она была готова убить его, чтобы не дать ему улететь. Хм. Была ли?

— НЕТ! — заорал я.

Я бросил тяжелый кронштейн на снег и рванулся к ней. Врезался в нее всем телом, сбивая с ног. Мы покатились по снегу. Пистолет вылетел из ее руки и отлетел на несколько метров. Я придавил ее к земле своим весом, перехватывая руки. Она вырывалась, сильная, отчаянная, как дикая кошка.

— Пусти! — шипела она, пытаясь дотянуться до оружия. — Он уходит! Он нас бросает!

— Успокойся! — рявкнул я, пытаясь удержать ее. — Просто успокойся!

Мы замерли, тяжело дыша. И в наступившей тишине, нарушаемой только ревом вертолетных винтов, мы услышали голос Зубова.

— А теперь, голубчики, все будет по-моему.

Он стоял в дверном проеме вертолета. В его руке был тот самый пистолет, который он успел подобрать, пока мы возились в снегу. Теперь он был хозяином положения.

Пистолет он направил не на нас, а на Якорь.

- Я понятия не имею, что это за чертовщина, - начал он. – Но она вам, кажется, очень нужна. Хорошо. Я вас вывезу отсюда. Но мы не полетим в эту дырень! Мы полетим на юг. Как можно дальше. А после – вы выметаетесь из моей жизни к чертовой матери!

Алина замерла.

— Нельзя, — прошептала она. — Если мы не вернемся... если не остановить Объект...

- Да мне насрать, - перебил ее Зубов. - Меня волнует только моя шкура! Я даю вам выбор: либо мы летим как я скажу, либо я разнесу эту вашу хреновину на куски прям щас, и посмотрим, что будет. Решайте. Десять секунд.

Я посмотрел на Алину. В ее глазах было отчаяние.

- Ладно, ладно, - сказал я, поднимаясь с колен. – Ты победил. Пусть будет по-твоему. На юг – так на юг.

Он усмехнулся, но пистолет не опустил.

— Вот это другой разговор. А теперь — погрузка. Быстро. И без вашей этой хрени! Командовать парадом буду я.

Я не знаю, как все так обернулось. Они оба чокнулись? Не чокнулся ли я? Не знаю. Но нельзя дать ему отвезти нас туда, куда он там хочет.

Глава 24

Рев винтов был единственной константой в рухнувшем мире. Он ввинчивался в уши, в череп, вытесняя мысли, не давая сосредоточиться. Вертолет, наш украденный, выстраданный ковчег, летел на юг. Подальше от раны в небе, которая с каждой минутой полета становилась меньше, превращаясь из зияющего разлома в странное, кровавое пятно на горизонте. Но я знал, что она не исчезла. Она просто ждала.

Алина сидела на полу в дальнем углу, прислонившись к холодному металлу борта. Она обхватила колени руками и смотрела в одну точку — на Якорь. Он лежал посреди кабины, привязанный наспех веревками, наш молчаливый, гудящий пассажир. Пульсирующий красный свет его ядра заливал кабину неровными, больными сполохами, превращая наши лица в гротескные маски. Алина больше не плакала. Ее отчаяние застыло, превратившись в холодную, отстраненную маску. Она проиграла. Ее миссия, ради которой ее учитель пожертвовал всем, провалилась из-за грубой силы простого советского пилота.

А я… я сидел на ящике с инструментами между ними. Между молотом и наковальней. Между фанатичной верой и животным страхом. Я был предателем для обоих. Я обманул Зубова, заманив его в ловушку. Я не дал Алине убить его, разрушив ее единственный план. Тишина в кабине была тяжелее, чем гул Якоря. Она была наполнена невысказанными обвинениями.

Первым нарушил ее Зубов. Он говорил, не оборачиваясь, его голос едва пробивался сквозь рев двигателей.

- Я жене обещал теплицу до осени поставить, - крикнул он. – У нас дача под Клином. Шесть соток. Картошка, огурчики… Сына в армию забрали вон. Слава богу, в Афган не попал. В стройбате служит, письма пишет. По мамкиным щам, говорит, соскучился.

Это было так буднично, так нормально, что на фоне пульсирующего на полу артефакта и расколотого неба за спиной звучало как бред сумасшедшего.

- Зачем ты мне это сейчас говоришь, Егорыч? – спросил я.

Кабину Ми-8 трясло так, что зубы стучали друг о друга. Я вцепился в какой-то ящик, чтобы не улететь к чертовой матери. Мы летели низко, почти цепляя верхушки елей.

- Щи! Понял, Петрович?! Обычные щи! С капустой, с мясом! Жена варит — закачаешься!

- Какие щи, Егорыч? – я не понимал, к чему он клонит.

- Да вот те самые! Которые я из-за вас, уродов, больше не поем! – он обернулся к нам. Глаза были красные от злости, на лбу проступили вены. – Теплица не крыта! Шесть соток! Я там жить собирался! А теперь я с двумя ненормальными и самоваром каким-то лечу хрен пойми куда!

- Мы же не просили… - тихо сказала Алина.

- А я вас не спрашивал! – заорал Зубов. – ТЫ! Тебя кто просил сюда лезть?! Сидела бы спокойно на своем месте, так нет же! Спасительница, мать ее! А от чего ты спасаешь-то меня? От щей да от теплицы, ага?! От жизни?!

- Твоя жизнь ничего не значит, - холодно отрезала она.

- Это моя-то?! – Зубов аж поперхнулся.

- Она уже закончилась, - сказала Алина. – Думаешь, улетишь, спрячешься? Да нет. Они найдут. Везде достанут. И он найдет.

- Да кто он-то?! Эта хреновина?! – он кивнул на Якорь. – Да я ее щас…

- Не она, - ответила Алина. – То, от чего она нас защищает. Знаешь, у меня когда-то был младший брат. Рисовать любил, ну, чепуху всякую – кошек там, собак. А потом его увезли в центр коррекции. Вернули – а он уже и не он. Садится и круги рисует. Ровные такие. Улыбается сидит, а глаза пустые. А потом списали. Мол, за неэффективность. Вот то же ждет и нас, и жену твою, и теплицу, и сына твоего.

Зубов замолчал. Он открыл рот, хотел что-то заорать, но не смог. Просто смотрел на нее. История была простой, дурацкой, но от нее веяло таким подлинным ужасом, что даже рев турбин стал тише.

- Чепуху ты мелешь, - наконец выдавил он.

- Это я-то? – усмехнулась Алина. – А в небе дыра – это тоже я выдумала? А солдаты ваши, которые слюни в каморке пускают? Тоже чепуха?

- Да катитесь вы к черту! – заорал Зубов. – Ко всем чертям. Высажу на первом же болоте, скажу, что был в заложниках, - сказал Зубов, показывая на пистолет.

- На юг, Егорыч. Ты обещал на юг.

- Да помню я!

Зубов замолчал. Он снова отвернулся. Я видел, как ходили желваки на его затылке.

Я сидел на ящике с инструментами, вцепившись в холодный металл, и слушал их перепалку. Это был диалог двух миров, двух абсолютно несовместимых реальностей. С одной стороны — Егорыч, с его осязаемой, теплой, пахнущей борщом и соляркой жизнью. С его сыном в стройбате, с его шестью сотками, которые были для него целой вселенной. Его страх был понятен. Это был страх человека, у которого отнимают дом. Не просто стены и крышу, а весь уклад, всю привычную ткань бытия. Он не мог и не хотел понимать масштабы угрозы, потому что принятие этой угрозы означало обесценивание всего, чем он жил. Его ярость была защитной реакцией. Он кричал не на Алину. Он кричал на Вселенную, которая вдруг оказалась враждебной и безразличной к его маленькому, но такому важному миру.

А с другой стороны — Алина. Для нее теплицы и щи были абстракцией, фантомом из мира, которого она почти не знала. Ее реальностью были заброшенные коллекторы, борьба за выживание, постоянный страх «выравнивания». Она говорила не из жестокости. Она говорила из знания. Из страшного, выстраданного знания о том, что когда приходит чума, споры о цвете обоев теряют всякий смысл. Она смотрела на Зубова, как врач смотрит на пациента, который отказывается верить в свой диагноз. С холодной, отстраненной печалью.

А между ними сидел я. Аркадий Волков, человек из двух миров и одновременно ниоткуда. Я понимал их обоих. Я помнил вкус маминых щей, помнил теплое чувство дома, которого у меня давно не было. Я понимал тоску Зубова по этой простой, человеческой норме. Но я уже заглянул за грань. Я слышал белый шум Вселенной, я видел узор «снежинки», я говорил с призраком из другого мира. Я больше не мог вернуться к мыслям о теплице. Мой мир тоже рухнул, только не так громко, как у Зубова. Он рассыпался тихо, в моей каморке на Куполе-4, оставив после себя лишь гул в ушах и холодное понимание, что прежней жизни больше не будет. И в этой новой, страшной реальности логика Алины, ее безжалостная правота, была мне ближе. Мы были солдатами одной армии, пусть и призванными из разных окопов. А Зубов… он был мирным жителем, случайно оказавшимся на линии фронта. И мне было его бесконечно жаль.

- Ты пистолет где взяла? – спросил я.

- У вашего, в пальто который… он ему все равно не нужен уже был, - тихо ответила она.

- Ты стрелять-то хоть умеешь?

Она промолчала.

- Ясно все с тобой, рэмбо в юбке, - хмыкнул Зубов. - Значит, если бы я тогда не остановился, ты бы мне всю обшивку в вертолете продырявила, а в меня бы так и не попала.

Зубов хмыкнул, но его бравада прозвучала неубедительно даже для него самого. Он снова отвернулся к приборам, его широкая спина выражала упрямство и страх одновременно. Тишина, которая наступила после, была еще хуже, чем крики. Она была наполнена осознанием того, что мы заперты в этой громыхающей консервной банке втроем, и каждый из нас — заложник двух других.

Я решил попробовать нащупать почву.

- Ну и чего дальше, Егорыч? – сказал я, пытаясь перекричать вой винтов. – Ты высадишь нас на первом же болоте, а дальше? Скажешь что угнали вертолет? Кто тебе поверит, когда тут такая чертовщина в небе весит? Тебя ж первого под трибунал пустят. Как дезертира или предателя.

Он не отвечал, лишь крепче вцепился в штурвал.

- Они не поверят, - вмешалась Алина. Ее голос был на удивление ровным. – Когда прилетела облава… Остальные в вертолете видели Разлом. Аномалию они скорее всего зафиксировали, так что… они будут искать козла отпущения. Никто не будет разбираться, щи у тебя там или теплицы, просто повесят все на тебя.

- Да помолчи ты уже! – рявкнул Зубов, не оборачиваясь. – Думаешь, умная самая?

- Не самая. Просто видела уже такое, - в ее голосе прозвучала вселенская усталость. – У нас тоже были те, кто хотел отсидеться в стороне. Но они же и стали первыми из тех, кто рисует ровные круги. Страх – это самая сильная эмоция. А Объект обожает эмоции. Их-то он и нейтрализует в первую очередь.

Зубов повернулся к нам. Его лицо исказилось злой гримасой.

- Ну и что ты предлагаешь? Лететь туда, в эту дыру, к этому вашему… Объекту?! Чтоб он и меня кружки рисовать заставил?! Ну уж нет, лучше трибунал. Там хоть, может, щей пожрать напоследок дадут.

- Я предлагаю тебе выбор, - уверенно крикнула Алина. – Ты можешь прожить день как тигр, а можешь прожить всю жизнь как осел. Стать овощем, который и думать забудет про все свои щи и теплицы. У нас, - она кивнула на меня. – Есть шанс все остановить.

В этот момент они оба посмотрели на меня. Молчаливый судья.

Я кашлянул. Горло пересохло.

- Егорыч, да послушай ты. Какой бы там дурой по-твоему она не была, но в одном-то она точно права. Назад уже не вернуться, ни тебе, ни мне. Нас ждет либо расстрел, либо переплавка мозгов. Но… - я посмотрел на Якорь. – Есть и третий путь. Она сказала, что эта штука создает зону «логической неопределенности». А что, если это и есть причина, по которой ты все еще помнишь про своего сына?

- Ты о чем вообще?

- Да о том, Егорыч, что не действует на нас эта красная дымка, пока мы тут. Понимаешь?

- А что насчет тех из штаба? Которые слюни щас пускают у тебя в кладовке. На них тоже она «не подействовала»?

Он был прав. Здесь что-то не сходится.

- Они были… - вмешалась Алина. – Слишком слабы. В них не было столько эмоций. Они были приучены порядку. И поэтому так быстро подчинились. Если ты сам ныряешь в бездну, тебя оттуда никто не вытащит.

В этот момент тираду прервал треск рации. Мы все вздрогнули.

- … семьсот третий, это База-Перехват, ответьте!

Зубов выругался и схватил микрофон.

- База, чего надо?

- Чего надо?! Егорыч, ты где, чтоб тя черти драли?! У нас тут все на ушах стоят! На тебя два перехватчика вышло! Прямо по следу твоему пустили!

- Какие еще перехватчики?! У меня все чисто!

- У тебя через пять минут будет очень жарко, семьсот третий! – заорал голос. – У них приказ – «нейтрализация»! Ты слово такое слышал вообще?! Это когда в тебя ракету пускают, а потом смотрят, что осталось! Командование считает, что ты везешь бомбу! Они сотрут в порошок и тебя, и бомбу, и все в радиусе километра! Ты понял меня, идиот?! Вали оттуда! Прямо сейчас!

Зубов швырнул микрофон на приборную панель. Он медленно обернулся. Его лицо было белым, как снег за бортом. Он посмотрел на меня, потом на Алину.

- Ну че, доигрались в спасателей?! – заорал он. – Вот щас нас свои же, нашими же ракетами… Будет и теплица, и щи, и все на свете.

Он вдруг дико, неестественно рассмеялся.

- Порядок, говоришь! – он ткнул пальцем в Алину. – Вот он, порядок, мать его! Идеальный! Ракетой по своим! Чтоб без вопросов! Эффективно, оптимально, а, Петрович?! Научно, мать его!

Его смех оборвался.

- Пристегивайтесь, дебилы, - сказал он совершенно другим голосом. – Попробуем их нае… обмануть.

Он резко заложил вираж, и вертолет чуть ли не боком понесся к земле, в ущелье между сопками. Якорь на полу со скрежетом сдвинулся, натягивая веревки.

- Да ты с дуба рухнул! – заорал я, перекрикивая винты. – Они ж нас щас с землей сравняют!

- А чего еще делать-то! Предлагай! – рычал Зубов, не отрывая взгляда от несущихся навстречу деревьев. – Либо они, либо та херня в небе! Я выбираю тех, кого хотя бы знаю!

- Нам надо в разлом! – кричала Алина. – Там мы сможем от них оторваться!

- В эту дыру?! Да ни за что! Она нас проглотит не глядя!

- Это шанс! – голос ее звенел от отчаяния. – Не будут они стрелять по аномалии, они побоятся!

Зубов бросил на нее беглый взгляд. В его глазах боролись два вида страха. Страх перед понятной, летящей в тебя ракетой. И страх перед непонятным, чужим небом.

- Петрович! Решай! – заорал он на меня. – Ракеты или дыра! Быстрее!

Они переложили ответственность на меня. Снова. Я посмотрел на Алину, на ее горящие отчаянной верой глаза. Потом на трясущиеся руки Зубова на штурвале. Выбора не было. Был только шаг в безумие.

- Давай в дыру, Егорыч! Всяко лучше, чем кишки по тайге собирать!

Зубов выругался так, что, казалось, задрожали стекла в кабине. Но он послушался. Он резко выровнял машину и развернул ее на сто восемьдесят градусов. Прямо навстречу тому багровому пятну на горизонте, от которого мы так отчаянно пытались убежать. Война началась. Только теперь мы бежали не от врага, а прямо в его пасть.

Глава 25

Мы рванули вперед. Зубов не просто вел машину, он слился с ней. Его пальцы не дергали штурвал, они танцевали на приборной панели, его тело качалось в такт каждому порыву ветра, каждой воздушной яме. Он не паниковал. Он был в ярости. И эта ярость делала его гением авиации.

- Ну, епта, держитесь! – рычал он, перекрикивая вой винтов. – Не хватало еще на этой кастрюле размазаться! Я жене ж обещал!

Мы были словно дичь. Дичь, которую пытаются загнать, а она, в свою очередь, отчаянно, изо всех сил бежит. Бежит в угол. Невидимые охотники шли за нами по пятам. Статика в рации взорвалась коротким, паническим криком с Базы, который утонул в помехах: «…уходят к аномалии! Повторяю, цель идет прямо в аномалию!»

Алина неподвижно сидела на полу, пытаясь держаться за все что попадется под руку. Она смотрела на Зубова, и в глазах я видел ее смесь страха и холодной аналитической оценки. Она, как и я, понимала, что Зубов – очень ценный союзник в этой игре. Пусть и не совсем надежный.

По мере того, как мы приближались к дыре, реальность начала сдавать. Горизонт подернулся зыбкой рябью. Небо пошло кровавыми, багровыми прожилками. Рев винтов начал тонуть в ином звуке. В нем появилась новая нота — высокая, почти неслышимая, похожая на тихий плач. Тот самый «крик воздуха».

- Начинается, - сказала Алина.

Первым сломался Зубов.

- Это еще че за бред?! – кричал он, ударив кулаком по приборной панели. Он тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение. Стрелка топливомера не двигалась, а сам циферблат расплылся в идеально круглую форму.

- Отец, все нормально? – спросил из рации мужской голос без эмоций.

Зубов взвыл. Это был крик ужаса и отрицания.

- Заткнись! Это не ты! – он бросил рацию куда-то в сторону.

В тот же миг я почувствовал, как кто-то тронул меня за плечо. Но этого быть не могло – я сидел, прислонившись спиной к стене. И вдруг у самого уха я услышал усталый шепот Виктора Сергеевича. Голос, которого я не слышал уже много лет, сказал мне: «Ты уверен, Аркадий, что выбрал верный путь? Это уже не наука, это безумие».

- Он показывает тебе то, чего ты боишься больше всего, - прокричала Алина. – Не смотри, закрой глаза, закрой уши. Все будет нормально!

Ее голос был ровным, но на мгновение я увидел, как и ее лицо исказилось судорогой боли. Она тоже увидела что-то свое.

И тогда мы влетели в Разлом.

Мир взорвался. Кабину затопил беззвучный, ослепляющий свет. Рев турбин утонул в абсолютной тишине. Вертолет дико затрясло, а нас бросало в разные стороны. За стеклом был бурлящий калейдоскоп из образов: серый проспект, черный Объект в пустоте космоса, обожженные скелеты в тайге. Якорь на полу вспыхнул ровным, ослепительно ярким светом, окутав нашу машину коконом. Гул стал оглушительным. Я видел, как Зубов отпустил штурвал, как его руки безвольно повисли. Он закрыл глаза, сдавшись. Алина подползла к Якорю и положила на его раскаленный корпус ладонь, будто пытаясь помочь, направить.

А потом все погасло. Тьма. Тишина. И забвение.

Я очнулся от оглушительного молчания. Рев винтов вернулся, но он был другим — глухим, ватным. Тряска прекратилась. Вертолет висел в пространстве абсолютно неподвижно. Зубов сидел в кресле пилота, безвольно опустив руки. Он смотрел на приборы. Все стрелки застыли на нуле. Мертвые.

Я посмотрел в окно. Вокруг был густой, серый, безжизненный туман. Внизу, в редких разрывах, виднелось то, что должно было быть городом. Бесконечные, уходящие за горизонт крыши идеально ровных, одинаковых зданий. Ни одного огонька. Ни одного движения. Мертвая, стерильная геометрия.

- Мы дома, - прошептала Алина.

- Дома? – хрипло переспросил Зубов, очнувшись от ступора. Он вытер пот со лба рукавом. – Ну вот и прилетели… щи, блядь…

Он вдруг резко ударил по кнопке на приборной панели. Ничего.

- Нихрена не работает! Ну, топливо есть, все работает, - сказал он. – Но ничего не пашет. Вся навигация коту под хвост. Мы теперь слепоглухонемые.

- Потому что тут не с чем взаимодействовать… - сказала Алина. – Здесь есть только это красное поле.

- Ну и чего теперь, умная? – огрызнулся Зубов. – Будем сидеть тут, пока топливо не кончится? А мы даже не узнаем, когда оно хотя бы приблизительно кончится.

- Садится надо, - сказала она. – Быстро. Пока не засекли.

- Да куда?! – заорал Зубов. – На крышу, что ли? Я тебе не Карлсон!

Алина прижалась лбом к холодному стеклу, заставляя своим дыханием его мутнеть.

- Вон туда, - она показала пальцем. – Видишь? Там шире, чем на простых улицах. Это технологический проспект. Он к центру ведет. Мы должны там сесть.

Зубов проследил за ее взглядом. Действительно, среди бесконечной сетки зданий пролегала идеально прямая полоса, раза в три шире остальных.

- Да ты с ума сошла, - сказал он. – Там все равно тесно. Ежели винтами задену, то…

- Ты сможешь, - вдруг сказала Алина. – Я знаю. Мы видели, как ты удрал от перехватчиков.

Зубов вздрогнул. Она была права.

- Тогда помолчи и не мешай, - буркнул он. В его руках, взявшихся за штурвал, появилось слегка больше уверенности. – Держитесь, самоубийцы, щас будем пробовать…

Снижение было кошмаром. Вертолет медленно, как неуклюжий жук, начал погружаться в серый колодец между безликими стенами. Зубов работал с ювелирной точностью. Кончики лопастей проходили в метрах от бетонных коробок. Я не дышал. Поверхность проспекта была из гладкого, черного, как обсидиан, материала без единого шва. Наш пилот работал на пределе возможностей, делал все, что только мог.

Наконец, с мягким толчком, шасси коснулись поверхности. Зубов немедленно заглушил двигатели. И в наступившей тишине, нарушаемой лишь гулом Якоря, мы услышали.

Это была вибрация. Низкая, всепроникающая. И вместе с ней пришел едва уловимый, тонкий, как комариный писк, звон.

- Это что? – прошептал я.

- Это город… - ответила Алина. – Они нас ищут. Рядом должен быть вход в технические коллекторы. Несите Якорь, а я прикрою.

Она открыла дверь. В кабину ворвался воздух, но он был… пустым. Он наполнял легкие, но у него не было запаха.

Вдруг я заметил, как Зубов, прежде чем выпрыгнуть, на секунду замер. Он посмотрел на свою ладонь.

- Эй, чего встал? – рявкнул я.

- Да так… в голове… - он тряхнул головой. – Ниче. Пошли.

Мы с трудом вытащили Якорь из вертолета. Теперь нам предстояло на носилках тащить его куда-то в катакомбы, но это было задачей не из легких – прибор весил куда больше, чем мы вдвоем могли бы поднять.

Мы с Зубовым поволокли гудящий, раскаленный Якорь по черной поверхности. Она была теплой на ощупь. Алина выпрыгнула наружу. Она прижалась спиной к борту вертолета, ведя стволом из стороны в сторону.

- Вроде никого, - сказала она полушепотом. – Но они ищут нас, я знаю! Давайте быстрее!

- Да ты сама попробуй эту дрянь потащить! – огрызнулся Зубов.

Алина не ответила. Мы потащили Якорь. Мы толкали нашу конструкцию к той самой щели в стене, которую нашла Алина. Вой сирены был уже совсем близко, казалось, прямо за углом.

- Вон туда!

Она указала на едва заметную вертикальную щель в одной из безликих бетонных стен. Мы, спотыкаясь и проклиная все на свете, поволокли нашу ношу по идеально гладкой черной поверхности проспекта. Носилки цеплялись, Якорь норовил соскользнуть. Каждый метр был пыткой. Алина подбежала к стене, приложила свой цилиндр. Панель беззвучно открылась, и мы, не сбавляя темпа, втащили Якорь в темный проход. Алина последней шагнула внутрь. Панель закрылась, отрезая нас от серого мира.

- Надо свет, - выдавил я.

Луч выхватил из темноты не канализацию в привычном смысле. Это был огромный, высокий туннель, уходящий резко вниз. Стены были покрыты не грязью, а сложной паутиной толстых, черных кабелей, которые, казалось, слабо вибрировали. Пол был выложен такими же гладкими плитами, как и на проспекте, и уходил вниз под крутым углом. Это был технологический коллектор.

- Теперь нам надо вниз, - сказала Алина. – Как можно глубже. Патруль будет сосредоточен на верхних ярусах.

И мы начали спуск. Это было еще хуже, чем тащить Якорь по ровной поверхности. Под уклоном он постоянно съезжал вперед, рискуя увлечь нас за собой. Наши ноги скользили по гладкому полу. Мы упирались изо всех сил, наши мышцы горели, пот заливал глаза. Один раз я поскользнулся и покатился вниз, но Зубов смог нечеловеческим усилием сдержать Якорь, и тогда все обошлось.

С каждым десятком метров вниз менялся звук. Гул Якоря смешивался с низкочастотной вибрацией, идущей от самих стен. Казалось, мы спускаемся в утробу гигантского, работающего механизма. Воздух стал плотнее, в нем появился отчетливый запах озона.

- Мы где? – спросил Зубов, когда мы добрались до ровной площадки и остановились, чтоб перевести дух.

- Энергоинформационные магистрали, - пояснила Алина. Она всматривалась в темноту внизу. – Весь город – это как организм. И мы ползем по его венам.

Мы спустились еще на один уровень. Здесь туннели разветвлялись, образуя сложный лабиринт. Но Алина шла уверенно, почти не раздумывая на перекрестках.

- Откуда ты знаешь дорогу? – вдруг спросил я.

- Я была здесь, когда… - она запнулась. – В детстве.

С каждым метром вниз земля над головой давила все сильнее. От этого перехватывало дыхание, а к горлу подступала тошнота.

На третьем уровне вниз мы увидели это. В стене одного из коридоров был пролом. Неровный, с оплавленными краями, будто его прожгли изнутри. Из пролома веяло сыростью и запахом… настоящей, живой гнили.

- Давайте сюда, - сказала Алина.

Мы протиснулись в пролом. И оказались в другом мире. Это была старая, заброшенная канализация. Огромные, поросшие мхом и грибами трубы, из которых сочилась мутная, вонючая вода. Здесь гул города был почти не слышен. Здесь царила тишина и мрак.

- Это еще что за ересь? – ошарашенно спросил Зубов, освещая фонарем склизкие стены.

- Основание, - ответила Алина. – То, на чем они построили свой город. Старые коммуникации. Они не стали их убирать, просто построили новый город поверх старого. Поле здесь действует слабее, чем на поверхности.

И действительно, здесь было легче дышать. Навязчивый звон в ушах пропал. Но мое облегчение было недолгим. Я посмотрел на луч фонаря. Пылинки в нем снова кружились хаотично. И это почему-то пугало еще больше, чем их идеальные линии. Их беспорядок казался чем-то чужеродным, неправильным.

Я с ужасом посмотрел на своих спутников. Зубов опустил носилки и с наслаждением вдыхал вонючий, сырой воздух.

- Ох, ну и благодать-то… - пробормотал он. – Как дома, в погребе…

Алина посмотрела на него с тревогой.

- Не расслабляйтесь. Нам надо двигать вперед.

Мы двинулись по широкому канализационному коллектору. Вода хлюпала под ногами. С потолка капало. Иногда луч фонаря выхватывал из темноты ржавые лестницы, уходящие вверх, в замурованные люки. Мы шли час, или два. Время здесь потеряло всякий смысл. Носилки для Якоря насквозь промокли и превратились в грязевое месиво, а сам прибор оказался заляпан чем-то ужасно вонючим и липким. Кроме того, тащить его было все еще мучительно сложно, мышцы изнывали от натуги.

Наконец, Алина остановилась у одной из боковых стен. На ней не было никаких видимых дверей или швов.

- Вот тут, - сказала она. – Следующий уровень. Старый бункер. До… всего.

Она снова достала свой ключ, но на этот раз ничего не произошло.

- Не работает… - растерянно прошептала она. – Электричества нет.

- Ну вот, приехали, - мрачно констатировал Зубов. – И что, будем сидеть тут, пока не позеленеем?

- Он должен был сработать! – Алина в отчаянии ударила кулаком по стене.

- Да тише вы, что ли, ну! – попытался я всех успокоить.

Я подошел к стене. Провел по ней рукой. Холодный, влажный бетон. Но в одном месте я почувствовал… что-то. Едва уловимую вибрацию. Я приложил ухо и услышал ровные, идеальные отрезки шума, ритмичные и неизменные. Поле давит и тут.

- Так, - сказал я. – А что насчет тех магистралей? Если нет энергии, то возможно получится запитать дверь от проводов?

Моя собственная мысль показалась мне единственно верной, пугающе логичной. Алина и Зубов переглянулись.

- Ты предлагаешь вернуться? – спросила Алина с сомнением. – Они ведь уже идут по нашим следам.

- Критикуешь – предлагай, - вмешался Зубов. - Сидеть здесь и ждать, пока они нас найдут, или попробовать эту твою… авантюру, Петрович? Я за авантюру. Всяко веселее, чем сдохнуть от скуки.

Решение было принято. Мы оставили Якорь в этом тупике, а сами, налегке, двинулись обратно. Возвращаться было легче, но в то же время страшнее. Каждый шорох в темных туннелях заставлял нас замирать. Но, к счастью, мы никого не встретили.

Добравшись до нужного коллектора, я снова почувствовал себя в своей стихии. Я нашел тот самый кабель-канал.

- Найди чего-нибудь вроде лома и фонарь подай, - скомандовал ему я.

Найти удалось лишь какую-то старую трубу, едва ли подходящую для нашей задачи. Скрежет металла о металл казался в этой тишине оглушительным. Наконец, крышка поддалась. Под ней, в густой технической слизи, лежали толстые, гудящие кабели.

- Есть контакт, - сказал я для себя.

Теперь был мой шаг. Куском камня я принялся зачищать провода, убирая с них изоляцию. Я работал медленно и сосредоточенно, и пот заливал глаза. Одно неверное движение – нам конец. Зачистив два толстых медных провода, я выпрямился.

- Ну, вроде готово. Теперь нам нужны провода…

И это было проблемой. Ненужных проводов в округе не было.

- У тебя есть в одежде что-то вроде… железных нитей? – спросил я Алину.

- Это обычная форма, - ответила она. – Диэлектрик.

Тупик. Мы были в тупике. Энергия была так близко, а воспользоваться ей мы не могли.

Глава 26

Мы замолчали, и в этой тишине давящий гул стен казался оглушительным. Мы были в ловушке. Энергия была в двух шагах, но мы не могли ее взять.

- А что, если… - начал я перебирать вслух варианты. – Если вернуться на поверхность и разобрать обшивку вертолета? Там же наверняка километры проводки.

- Ну ты просто гений, Петрович, - сказал Зубов. – Нас там уже поджидают, я те зуб даю!

Он был прав. Возвращаться наверх было нельзя.

- Тогда нужно искать здесь, - твердо сказала Алина. - В этих коллекторах. Должны быть распределительные щиты, ремонтные узлы. Там могут быть инструменты, кабели…

- «Могут быть», - передразнил ее Зубов. – А могут и не быть. А пока мы будем тут шариться по этим вашим катакомбам, тот патруль спокойно спустится сюда и возьмет нас тепленькими. Тоже план так себе.

Он сел на корточки, посветил фонарем себе под ноги. Его взгляд был злым и затравленным. Он был прав. Оба плана были самоубийственными. Один — быстрый и смертельный, другой — медленный и почти наверняка бесполезный. Напряжение в узком туннеле стало почти физическим.

И тут мой взгляд зацепился за Зубова. За его ремень. За флягу. И за тонкую металлическую цепочку. Идея, которая пришла мне в голову, была еще безумнее, чем две предыдущие.

- Егорыч, - тихо начал я.

Он поднял на меня взгляд.

- Че тебе еще, кулибин?

- Дай цепочку от фляги, а?

Он замер. Посмотрел на цепочку, потом на меня, потом на силовой кабель. И его лицо медленно вытянулось. Он все понял.

- Ты конченный, скажи? – сказал он. – Ну ты шутник, а!

- Я серьезно.

- Нет. Категорически, - ответил он серьезно.

- Почему? – спросил я.

- ПОЧЕМУ?! – вскочил Зубов. – Да потому что это не провод, мать твою, а цепочка от унитаза! Она ж вспыхнет как бенгальский огонь! А тот, кто будет ее держать, превратится в горстку пепла! И я что-то не горю желанием быть этим идиотом!

- Держать буду я, - сказал я спокойно.

Зубов уставился на меня. Его злость на мгновение сменилась изумлением.

- Ты? А второй конец кто держать будет? Я? Спасибо, не надо.

- Ты не будешь держать. Ты только коснешься им контакта на двери. Нам нужна одна искра. Доля секунды.

- Петрович, это не сра…

- Стойте! Помолчите все! – вдруг перебила Алина. – Якорь.

- Ну, Якорь, - повторил Зубов.

- Проводники, - она показала на торчащие толстые кабели в устройстве.

До меня дошло. Это было гениальное решение.

- Мы можем их отцепить? – сказала Алина с надеждой в голосе.

- Я их прикручивал на совесть, - сказал я. – Но попробуем.

Это была моя работа. Спустя десять минут напряженной работы куском бетона, сопровождаемой руганью Зубова и тревожным молчанием Алины, мне удалось аккуратно отсоединить один из самых длинных Проводников от корпуса Якоря.

- Есть, - сказал я, держа в руках тяжелый, гибкий кабель. Он был метров десять в длину в своем истинном, выпрямленном виде. - Должно хватить.

Теперь план был ясен и логичен.

- А куда его вставлять? – вдруг спросила Алина.

Вопрос был и впрямь интересным. Со стороны двери не было ни проводов, ни щитков.

- Я не знаю, - честно признался я. – Попробуй… Попробуй приложить его рядом с тем местом, куда прикладывала цилиндр…

Алина кивнула. Я передал ей тяжелый контактный узел кабеля. Ее задача была прижать его к стене. Моя – воткнуть противоположный конец в сердце магистрали. Зубов пусть толкает Якорь.

- Итак, план такой, - объявил я. – Я подключаю кабель к магистрали, как только я это сделаю, Алина – прижимай кабель к двери. Как только дверь откроется, Егорыч, затаскивай, как хочешь, Якорь внутрь. Я забегу последним.

- А если ты не успеешь? – спросила вдруг Алина.

- Успею, куда денусь, - сказал я, но у самого в голове появился некий страх.

Мы расположились на своих позициях.

- Готовы?! – крикнул я.

- Готовы! – ответили мои спутники единогласно.

- Давайте, на счет три, — сказал я. — Раз… два… ТРИ!

Вспышка.

Ослепительный, беззвучный сноп сине-белых искр ударил из-под наших рук. Кабель дернулся, как живой, едва не вырвавшись из обмотанных брезентом ладоней. Воздух наполнился резким запахом озона. Впереди, в конце туннеля, раздался крик Алины — не испуганный, а удивленный. Мы увидели, как темноту прорезал яркий прямоугольник света.

- ТОЛКАЙ! – заорал я Зубову. – ТОЛКАЙ ЯКОРЬ!

Мы стояли, вцепившись в вибрирующие кабели, чувствуя, как колоссальная, чужая мощь течет в двух шагах от наших тел.

- Давай, давай, давай! - бормотал я сквозь зубы.

- Бегите сюда! – раздался крик Алины. – Скорее!

Зубов запыхтел, напрягся, на лбу проступили все возможные вены. Он с заметной натугой потащил Якорь внутрь. Это действие, казалось, заняло вечность. Когда устройство, наконец, попало внутрь, он крикнул мне, чтоб я торопился.

Сердце стучало отбойным молотком. Что, если не успею добежать? Останусь тут один, а они что? Он же ее сожрет! Нет, так дело не пойдет.

Про себя я начал отсчет: «три… два… один… ПОШЕЛ!».

Я изо всех сил рванулся вперед, к двери, бросив кабель. Дверь закрылась не сразу, она просто начала медленно опускаться. Вот до нее осталось несколько метров. Я не успею…

Когда до двери остались считанные метры, я прыгнул что есть силы. Мне удалось! Она закрылась за мной почти сразу. Это была большая удача…

- Живой, Петрович? - голос Зубова прозвучал где-то надо мной.

Я поднял голову. Он и Алина стояли надо мной. Мы были в огромном, гулком зале. Зубов направил луч фонаря в темноту. Отлично. Все живы и здоровы, подумал я.

И тогда мы увидели его. В дальнем конце зала медленно поднималась сутулая фигура.

- Свои… — прохрипел незнакомец. - Не стреляйте… свои…

Фигура сделала шаг в нашу сторону. Это был изможденный старик. На его плече, намертво вросшая в тело, была уродливая, клепаная конструкция из ржавого металла.

- Давно я живых не видел, - сказал он, улыбаясь гнилыми зубами. - Лет десять, поди. Добро пожаловать в Могильник. Вы тут надолго.

Глава 27

Алина не опустила пистолет, но ее напряженная поза слегка изменилась. Она всматривалась в изможденное лицо старика, и в ее глазах на смену тревоге пришло узнавание.

- Семен? – ее голос звучал очень неуверенно. – Дядь Семен, ты, что ли?

Старик прищурился, вглядываясь в нее, потом его лицо расплылось в широкой, беззубой улыбке.

- Алинка! Живая вернулась! - он сделал шаг вперед, раскинув руки для объятий, но тут же споткнулся и закашлялся, оперевшись на стену. - Жива… А мы уж и не думали... Вождь… он будет так рад!

Мы с Зубовым переглянулись в полном недоумении. Картина не складывалась. Этот оборванный, похожий на призрака старик с ржавым протезом вместо руки, казалось, был здесь своим.

- Что тут творится? – спросил я, обращаясь к Алине.

Но она меня не слышала. Она подбежала к старику, помогла ему устоять на ногах.

- Где он? Семен, где Аркадий? Он здесь? С ним все в порядке?

- А как же, - успокаивающе прохрипел Семен. – Дня два назад приполз весь оборванный, но живой. Кажись, недавно вернулся, а уже опять чертит там свое, считает… Говорил, что ты придешь. Говорил, что приведешь… - его лихорадочный взгляд метнулся ко мне и поднялся к лицу. Он замер. - Матерь Божья…

- Это долгая история, - быстро сказала Алина. - Веди нас к нему. Быстро. Нас могли заметить.

- Заметили, как же, - хмыкнул Семен. - Весь Могильник на ушах стоит с тех пор, как вы эту дверь вскрыли. Такой фейерверк устроили, что даже «спящие» проснулись. То-то мы заперлись. Пойдемте, пойдемте скорее. Негоже на пороге стоять.

Он повел нас вглубь зала. Мы с Зубовым, переглянувшись, подхватили носилки с Якорем и потащили их следом. Якорь, после мощного разряда, затих. Его красное свечение едва теплилось, а гул почти стих, сменившись едва уловимой, низкочастотной вибрацией. Проводник нужно было установить на место.

- Это что ж за диво такое? - прошептал Семен, с благоговением глядя на Якорь. - Неужто получилось? Портативное Ядро?

- Оно самое, - кивнула Алина.

Мы шли по заброшенному бункеру. Это место было огромным. Целый подземный город, построенный, видимо, еще во времена Холодной войны и забытый. Повсюду валялись остатки былой эпохи: ржавые пульты управления, разбитые экраны, горы истлевших бумаг. Но поверх этого хаоса была наложена другая жизнь. Из боковых коридоров то и дело появлялись люди. Мужчины, женщины, даже несколько детей. Все они были одеты в самодельные лохмотья, их лица были бледными и изможденными, но в глазах горел огонь. Не безумный, как у Семена, а осмысленный. Это было подполье. Сопротивление.

- Сколько вас здесь? - спросил я у Семена.

- Тех, кто еще помнит, как звали их мать? Сотни полторы наберется, - ответил он, не оборачиваясь. - А «спящих» - тысячи. Тех, кто не выдержал. Сдался. Они просто сидят в темноте, рисуют круги на стенах и ждут команд. Мы их не трогаем. Иногда они нас тоже.

Зубов шел рядом со мной, молча вращая головой. Его лицо выражало одну-единственную эмоцию - абсолютное, тотальное ошеломление. Его мир, состоявший из щей, теплиц и двигателей Ми-8, рухнул окончательно. Он попал в оживший постапокалиптический роман, и его мозг отказывался это принимать.

- Мать твою, Петрович, - прошептал он мне на ухо. – Я, кажется, умом тронулся… Или мы все сдохли и это ад. Скажи, что это ад. Так проще будет…

Семен привел нас в самый большой зал бункера. Это, видимо, был командный центр. В центре стоял огромный круглый стол, заваленный картами и схемами. Вдоль стен - работающие, тускло светящиеся приборы, подключенные проводами к нашему гудящему миру за стеной. У дальней стены, спиной к нам, сидел=л человек. Он был одет в старый, затертый свитер и военные галифе. Он не оборачивался, сосредоточенно выводя что-то на огромной доске, покрытой сложным, как паутина, узором формул и графиков. Это был тот самый узор «снежинки», который я когда-то видел.

Алина замерла на секунду, будто о чем-то размышляя.

- Учитель… - выдохнула она.

Человек у доски вздрогнул. Он отложил письмена. И обернулся.

И я увидел себя.

Себя, только лет на двадцать старше. Изрезанное глубокими морщинами, уставшее, с седыми волосами и седой бородой. Но глаза… это были мои глаза. Та же форма, тот же цвет. Только в них не было моего страха и растерянности. В них была бесконечная, вселенская усталость и… сталь. Он посмотрел на Алину, и в его глазах на мгновение вспыхнула почти отцовская нежность.

- Ты вернулась… Я знал, что ты придешь.

Он встал. Его взгляд переместился на меня. Он смотрел долго, изучающе, без удивления. Будто ждал этой встречи всю жизнь. Будто смотрел в зеркало на самого себя - молодого, испуганного, еще не сломленного.

- Ну здравствуй, Аркадий Петрович, - сказал он тихо. Голос был мой, но глухой и хриплый. – Тяжелый был переход?

Я замер, не в силах вымолвить и слова.

Воздух будто перестал поступать в легкие. Я смотрел на него, и мой мозг, мой натренированный на логике и формулах разум инженера, просто отказал. Он столкнулся с парадоксом, с невозможным, и единственной его реакцией было короткое замыкание.

Это был не просто похожий человек. Это был я. Я видел себя в каждой морщине на его лице, в усталом изгибе губ, в знакомом прищуре глаз. Я видел свои собственные руки, только старше, покрытые шрамами и пигментными пятнами. Я видел, как он стоит, чуть сутулясь, - моя собственная привычка, которую я всегда ненавидел.

Мир вокруг исчез. Не осталось ни гулкого зала, ни Алины, ни Зубова, который за моей спиной издал сдавленный, похожий на хрип, звук. Был только я. И я, стоящий напротив. Два конца одной и той же нити, завязанной в невозможный узел.

В голове не было мыслей. Только белый шум. Как тогда, в моей каморке на Куполе-4, когда я впервые услышал тот сигнал. Только теперь шум был не в наушниках. Он был внутри моего черепа. Он вытеснял реальность, заменяя ее гулкой, вязкой пустотой.

«Не может быть. Этого не может быть. Галлюцинация. Поле. Это Поле играет со мной. Показывает мне…»

Я цеплялся за это объяснение, как утопающий за щепку. Это должно быть оно. Самая изощренная, самая жестокая из всех иллюзий, что насылал на меня этот мир.

- Ты не настоящий, - прошептал я, и слова показались мне чужими, будто их произнес кто-то другой.

Мой мир, который до этого трещал и крошился, рухнул окончательно. Он разлетелся на миллионы острых, звенящих осколков.

«Ты… ты его видел?» - спросила Алина в моей каморке.

Я не мог дышать.

Зеркало. Я вижу лицо. До боли знакомое. Отец? Не помню. Брат? У меня никогда не было братьев.

«Надеюсь, все прошло успешно…» - мужской голос в наушниках. Его голос.

«Он… был уверен» - говорила Алина.

"Он" - это не какой-то абстрактный лидер. "Он" - это я.

Я, который не струсил. Я, который выбрал тюрьму. Я, который прошел через ад и стал их вождем.

- Кто… - из моей глотки вырывался только сдавленный хрип. – Кто ты такой?

- Я – это ты, - сказал он просто, и от этой простоты внутренние органы сжались в один плотный комок мяса.

Зубов, стоявший рядом со мной, выронил фонарь. Тот с грохотом покатился по бетонному полу. Он смотрел то на меня, то на моего двойника, и его лицо превратилось в маску абсолютного ужаса. Он начал медленно пятиться назад, бормоча под нос: "Не-не-не-не, этого не может быть… нет…".

А я не мог пошевелиться. Я смотрел на него, на этого старика, и видел не просто свое будущее. Я видел свое упущенное прошлое. Его морщины - это годы борьбы, которые я провел в сытой, скучной ссылке. Его шрамы - это допросы, которых я избежал. Его седина - это цена знаний, за которые я не заплатил.

- Теория ветвления реальностей, Аркадий, - усмехнулся он устало, но в уголках его глаз не было смеха. - Каждый наш выбор создает новую вселенную. Я никогда прежде не был радиофизиком. Моя судьба была совсем иной.

- Но… как? Мы ведь…

- Похожи? - он устало усмехнулся. - Это самое меньшее из чудес, с которыми тебе придется столкнуться. Я не знаю точного ответа. Квантовая запутанность аналогов? Синхронистичность полей в смежных реальностях? Или просто злая шутка того, что висит у нас над головой? Неважно. Важно то, что эта связь позволила мне найти тебя.

Он сделал шаг ко мне. Я невольно отшатнулся.

- Ты не веришь, - это был не вопрос, а констатация факта. - Хорошо. Помнишь свой первый детекторный приемник? Десять лет. Схема из журнала "Радио". Катушка, намотанная на картонной гильзе от туалетной бумаги. Ты сидел на чердаке целую неделю. И когда, наконец, поймал сквозь треск и вой голос диктора, ты побежал вниз, чтобы показать отцу. А он… он просто отмахнулся. Сказал, чтобы не занимался ерундой и шел рубить дрова. Ты тогда разбил приемник о стену сарая и плакал до самого вечера.

Белый шум в моей голове схлопнулся. Удар был нанесен с хирургической точностью. Этого не знала Алина. Этого не мог знать Ковалев. Этого не знал никто. Кроме меня. Я почувствовал, как бетонный пол уходит из-под ног, как гулкий зал сжимается до размеров тесной каморки на Куполе-4, а потом и вовсе до точки. Я падал в черную, бездонную пустоту осознания.

- Это было и со мной. Только на много лет раньше. И именно поэтому мы с тобой разного возраста.

Зубов, который до этого пятился к выходу, наконец обрел дар речи.

- Клоны… Мать твою, клоны! - заорал он, тыча в нас дрожащим пальцем. - Вы, ученые хреновы, доигрались! Или черти вы, а не люди! Господи, помилуй…

- Успокойся, пилот, - голос моего двойника снова обрел стальную твердость. Он отвернулся от меня, будто решив, что первая стадия шока пройдена, и обратился к Зубову. - Здесь нет ни чертей, ни клонов. Только физика. Жестокая и беспощадная. Мы все - заложники одной и той же катастрофы. Только он, - старик кивнул на меня, - жил в мире, где она не случилась. А мы - в мире, где она стала обыденностью.

- И зачем он вам нужен? - не унимался Зубов. - Зачем вы нас сюда притащили?

Потому что он - единственный, кто мог построить Якорь в своем мире, - ответила за него Алина. - Учитель мог только рассчитать его. Но у нас не было ни материалов, ни возможности его собрать. Объект контролирует все. Любая попытка создать подобное устройство была бы немедленно пресечена. Нам нужен был кто-то "снаружи". Незатронутый.

Мой двойник снова посмотрел на меня. В его взгляде больше не было отстраненной оценки. В нем была тяжесть принятого решения.

Он подошел к столу, взял в руки обломок мела.

- Я искал тебя двадцать пять лет. С того самого дня. Я перебрал тысячи возможных реальностей, триллионы сигнатур. Большинство из них были мертвы. В некоторых ты погиб еще в детстве. В других — стал партийным функционером. В сотнях — спился. И только в одной ты оказался там, где нужно. С нужными знаниями. С доступом к энергии. С отчаянием, которое заставило тебя слушать тишину. Все сложилось просто идеально.

Он говорил, а я не слушал. Я смеялся. Тихий, сдавленный смех, который перерос в дикий, неудержимый хохот. Я смеялся над абсурдностью всего. Над КГБ, над Зубовым, над Алиной. Над этим стариком, который играл в бога из своей норы. И больше всего - над собой. Над Аркадием Волковым, который думал, что он - центр своей маленькой, трагичной вселенной.

Глава 28

- Ты не ключ, Аркадий. Ты — боеголовка. А я — система наведения. Но боеголовка оказалась бракованной. Твое спокойствие, твое неведение — все это сделало тебя хрупким. Нам нужно это исправить.

- Исправить? – зло выплюнул я сквозь истерический смех, и эта злость была единственным, что держало меня на ногах. – Что ты собрался делать? Подвергнуть меня «выравниванию»?

Он проигнорировал мой выпад. Обойдя стол, он подошел к Якорю. Его пальцы, покрытые старческими пятнами, но уверенные и точные, коснулись изуродованного гнезда, куда я вбил модулятор.

- Ты действовал инстинктивно. Грубо. Ты дестабилизировал поле, но едва не сжег ядро. – Он повернулся к Семену. – Инструменты. Тонкие манипуляторы.

Семен, не говоря ни слова, кинулся к одному из ржавых шкафов и вернулся с небольшим набором, похожим на хирургический. Мой двойник принялся за работу. Он не просто чинил. Он священнодействовал. Щелчок. Еще один. Он аккуратно извлек цилиндр-модулятор, осмотрел его. Затем вставил обратно, но уже в другой паз, который я раньше и не замечал. Раздался тихий, мелодичный перезвон. Гудящая вибрация Якоря сменилась ровным, спокойным, едва слышным гулом. Красный свет внутри ядра перестал метаться и засиял уверенным, рубиновым светом.

Злость придала мне сил. Она была как стальной корсет, не дающий рассыпаться моему треснувшему сознанию. Я смотрел на него — на себя — и пытался осознать всю глубину чудовищной манипуляции, которой была вся моя жизнь. Каждая неудача, каждое унижение, каждый одинокий вечер в ледяной каморке — все это было не случайностью. Это были ступени. Ступени, которые он, мой двойник, заботливо выстраивал для меня из своей безопасной норы.

Я думал о своем настоящем учителе, о Викторе Сергеевиче. О его горящих глазах, о его вере в науку, о его трагической судьбе. И его тоже «подтолкнули». Его гениальные, но опередившие время идеи были использованы как наживка. Они дали ему достаточно свободы, чтобы он создал теоретическую базу, разработал «Резонатор», подготовил почву. А потом его просто убрали со сцены, как отыгравшую свою роль декорацию. Он был нужен лишь для того, чтобы создать меня. Чтобы я, его ученик, унаследовал его знания и, что важнее, его отчаяние.

Семь лет на Куполе-4. Я думал, это наказание. Ссылка. А это был инкубатор. Идеальные лабораторные условия. Изоляция, чтобы обострить слух к тишине. Доступ к мощной антенне и энергии. Постоянное чувство унижения, чтобы подавить волю к сопротивлению и оставить только жажду чуда. И Зубов… даже он, мой единственный приятель, был частью этого плана. Его водка, его сплетни, его рейсы раз в три месяца — все это было рассчитано. Он был моим единственным окном в мир, и это окно было под контролем. Он, сам того не зная, был моим тюремщиком, который приносил мне баланду и новости с воли, не давая ни умереть от тоски, ни взбунтоваться по-настоящему.

Я был не просто боеголовкой. Я был лабораторной крысой, которую долго морили голодом, а потом показали единственную кнопку, нажав на которую, можно было получить еду. И я нажал. Раз за разом. Я искал сигнал. Я собрал Якорь. Я заманил Зубова. Я делал все, что от меня требовалось, думая, что это мой собственный выбор, мое собственное отчаяние.

А он стоял и смотрел на меня. Без сожаления. Без сочувствия. Как ученый смотрит на результат удачного эксперимента. И самое страшное было не в том, что он меня использовал. Самое страшное было в том, что на его месте я, возможно, поступил бы так же. Если бы я видел то, что видел он. Если бы нес в себе его боль. Эта мысль была самой отвратительной. Мысль о том, что мы — одно целое.

- Идеально… - выдавил я сквозь смех, утирая слезы, выступившие на глазах. – Просто идеально. Двадцать пять лет поисков… и все ради того, чтобы найти главного неудачника из всех возможных вариантов? Гениально, Учитель! Браво!

Мой двойник смотрел на мою истерику без тени эмоций. Его лицо было как маска, вырезанная из старого, высохшего дерева. Он ждал. Как врач ждет, пока закончится припадок у пациента, чтобы продолжить процедуру.

- Тебе смешно? – наконец спросил он, когда мой смех начал стихать, переходя в судорожные, рваные вздохи.

- Мне не смешно. Мне омерзительно, - я выпрямился, и злость, холодная и ясная, вытеснила истерику. – Ты говоришь, что я — боеголовка. Но ты ни разу не спросил, хочет ли эта боеголовка взрываться. Ты сидел здесь, в своей пещере, двигал фигуры на доске, а я… я был просто одной из них. Фигурой, которую нужно было подтолкнуть в нужную сторону. Правильно?

- Правильно, - подтвердил он без колебаний.

- Приказ на Лубянке. Ссылка на Купол. Зубов с его водкой и сплетнями. Это все… это все было не случайно, да?

- Случайностей не бывает, Аркадий. Бывают только переменные, которые мы либо учитываем, либо нет. Я не мог напрямую влиять на твой мир. Но я мог… подсказывать тебе. Направлять. Создавать условия. Толчок в нужном направлении для нужного человека в нужное время - и лавина сходит с горы.

Я смотрел на него, и меня пронзило холодное, тошнотворное понимание. Вся моя жизнь, мое одиночество, мое унижение, моя ссылка — все это не было чередой неудач. Это был тщательно выстроенный инкубатор. Лаборатория, в которой выращивали идеальный инструмент. Идеально отчаянный, идеально одинокий, идеально подготовленный.

- Мой учитель… Виктор Сергеевич… Его тоже «подтолкнули»?

- Виктор Сергеевич был гением, - сказал мой двойник, и в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на уважение. – Мы не могли влиять на него. Но он сделал то, чего мы ожидали и на что надеялись. Он дал нам возможность. Возможность прямого контакта.

Зубов, наблюдавший за нашей перепалкой, наконец не выдержал.

- Так, стоп, хорош уже! – рявкнул он. – Я ни хрена не понимаю в ваших этих… высоких материях! Я правильно понял, что ты, - он ткнул пальцем в моего двойника, - все это подстроил? И мой рейс, и осциллограф этот гребаный? Это все ты?!

- Я, - спокойно ответил Учитель.

- Ах ты ж… - Зубов шагнул вперед, его кулаки сжались. – Да я тебя…

- Не стоит, - остановила его Алина, встав между ними. Она просто посмотрела на него, и в ее взгляде было столько усталости и печали, что ярость Зубова захлебнулась. – Мы все здесь пешки, пилот. И он тоже.

Учитель обошел стол и подошел к Якорю.

- Время, - сказал он, будто не заметив вспышки гнева. – Патрули уже ищут нас. У нас не больше двух суток. Система маскировки работает исправно, но… Больше мы не сможем ждать, каждая секунда – лишний риск. Отдыхайте, а затем будем собираться. План объясню позже.

Он бросил быстрый взгляд на меня, потом на Зубова.

- Вы измотаны. Ваш мир не готовит к таким перегрузкам. – Он повернулся к Семену. – Отведи их в жилой отсек. Дай еды и воды. Пусть отдохнут. Нам нужны их силы.

Семен кивнул и, взяв с одного из столов старый фонарь, поманил нас за собой.

- Пойдемте, гости дорогие. У нас тут не царские хоромы, но койка и кусок хлеба найдутся.

Зубов, все еще тяжело дыша, посмотрел на меня, потом на Учителя. В его глазах читался один вопрос: "И это все?". Но он молча поплелся за Семеном. Я последовал за ним, бросив последний взгляд на своего двойника. Тот уже снова склонился над Якорем вместе с Алиной, и их тихий разговор, полный незнакомых мне терминов, был последним, что я услышал.

Жилой отсек оказался несколькими сухими коридорами, перегороженными занавесками из старых одеял. Пахло сыростью, пылью и чем-то кислым. Семен подвел нас к двум пустым койкам, стоявшим у стены.

- Располагайтесь, - проскрипел он. – Через час принесу похлебку. Консервы. Трофейные.

Он ушел, оставив нас вдвоем в полумраке, освещенном лишь одной тусклой лампочкой под потолком. Тишина, наступившая после гула зала, давила на уши.

- Ну и дыра, - наконец выдавил Зубов, опускаясь на койку. Пружины жалобно скрипнули. Он достал из кармана помятую пачку "Беломора", но, вспомнив, где находится, убрал ее обратно. – Слушай, Петрович… Ты как?

- Не знаю, Егорыч, - честно ответил я, садясь напротив. Голова была пустой и тяжелой, как будто ее набили мокрой ватой. – Я, кажется, больше ничего не знаю.

- А я вот знаю, - хмыкнул он. – Знаю, что этот твой… кхм… братец-акробатец, - он покрутил пальцем у виска, - задумал что-то очень хреновое. И мы с тобой в этом "хреновом" - главные действующие лица. Расходный материал.

Он посмотрел на меня в упор.

- Ты ему веришь?

Я промолчал. Вопрос был интересным. И действительно, верил ли я ему? Вряд ли. Но, пожалуй, верил в то, что он был единственным, у кого был план.

- Вот и я не верю, - кивнул Зубов, будто прочитав мои мысли. – Он смотрит на нас, как на тараканов. Как на мясо. Он нас спишет, Петрович, как только мы сделаем то, что ему нужно. Спишет и не поморщится.

Он наклонился ко мне и понизил голос до шепота, хотя вокруг не было ни души.

- У нас один выход, Аркадий. Бежать. Как только представится возможность. Вернуться к вертолету и валить отсюда к чертовой матери. Обратно, в нашу дыру. Пусть она расколотая, пусть там КГБ. Но она наша. А здесь… здесь нам точно крышка. Ты со мной?

Он протянул мне свою широкую, мозолистую ладонь. Ладонь простого мужика, который хотел всего лишь достроить теплицу. И в этот момент, глядя на его отчаянное, испуганное лицо, я должен был сделать еще один выбор. Выбор между безумным планом моего двойника, который, возможно, спасет этот мир, но убьет нас. И отчаянным побегом с единственным человеком из моего собственного мира, который, скорее всего, приведет нас к быстрой и бесславной гибели.

Глава 29

Бежать. Мысль была соблазнительной, как глоток чистого спирта на морозе. Рвануть к вертолету, подняться в воздух и лететь на юг, пока не кончится топливо. Плевать на КГБ, плевать на трибунал. Упасть где-нибудь в глухой тайге, построить землянку, охотиться, выживать. Далеко-далеко от расколотого неба и гудящих артефактов.

Я даже почти поддался. Почти было протянул свою руку в ответ.

Но потом я вспомнил пустые, «выровненные» глаза Ковалева. Вспомнил идеальную, математически выверенную геометрию города за стеной. Вспомнил черный монолит в небе, похожий на зрачок незрячего бога. Бежать? Куда? В мир, над которым уже нависла эта тень? В муравейник, который вот-вот зальют бетоном? Это было не бегство. Это была отсрочка. Унизительная, трусливая отсрочка перед неизбежным.

Я покачал головой.

- Зубов, ты идиот, - сказал я.

Ладонь Зубова замерла в воздухе на секунду, а потом бессильно упала. В его глазах не было злости. Только глухая, всепоглощающая обида. Он поставил на меня все и проиграл.

- Это ты идиот, Петрович, - сказал он тихо. – Конченный идиот. Он тебя проглотит и не подавится. И меня заодно.

- Может и так.

Я улегся на одну из коек и провалился в полубредовый сон. Я видел образы, чужие воспоминания, голоса. То, что не должно было принадлежать мне. И тем не менее, я видел.

Не знаю, сколько я так пролежал – счет времени я утратил очень давно. Посидев немного, я поднялся, а Зубов остался в жилом отсеке.

Я оставил его одного в полумраке, наедине с его рухнувшим миром, и пошел обратно. Злость, холодная и ясная, придавала мне сил. Я больше не был жертвой. Я был участником. И я хотел знать правила игры, в которую меня втянули против моей воли.

Я шел, не разбирая дороги, по тускло освещенным коридорам «Могильника». Мои шаги гулко отдавались от бетонных стен, смешиваясь с низким, всепроникающим гулом, который, казалось, исходил от самого камня. Я сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, и этот простой физический дискомфорт был единственным, что удерживало меня от того, чтобы закричать.

Ярость. Холодная, чистая, как спирт. Она бурлила во мне, вытесняя страх, выжигая растерянность. Я был марионеткой. Вся моя жизнь, мое семилетнее прозябание на Куполе-4, моя тоска, мое унижение — все это было не трагической случайностью, а частью его плана. Он сидел здесь, в безопасности своего подвала, и дергал за ниточки, подталкивая, направляя, создавая идеальные лабораторные условия для выращивания своего «оружия». Как? Да мне откуда знать?! Наверное, своими супертехнологиями с радиоволнами! Мы же один и тот же человек. Наверняка какие-то струны нащупал.

Я свернул в боковой коридор, подальше от жилых отсеков. Здесь было тише, пахло сыростью и машинным маслом. Старые, ржавые трубы, покрытые изморозью, тянулись вдоль стен, переплетаясь с новыми, тонкими и вибрирующими кабелями, которые проложили люди Сопротивления. Мимо меня прошел молчаливый человек с пустой канистрой, кивнул мне, как старому знакомому, и скрылся в темноте. В одном из закутков я увидел женщину, которая при свете тусклой лампы чинила старый армейский ботинок. Она подняла на меня уставшие глаза, и я впервые по-настоящему увидел их. Людей этого мира, которые больше напоминали оборванцев-беженцев. У каждого была своя история, своя потерянная жизнь, свои «щи и теплица». И я для них был не человеком. Я был шансом. Функцией.

Мне нужно было побыть одному. Я нашел незапертую дверь, ведущую в небольшой технический отсек. Это было что-то вроде оранжереи. Под рядами фиолетовых и синих ламп на многоярусных стеллажах в лотках с питательным раствором тянулись к свету бледные, почти белые ростки. Картофель, капуста, какая-то зелень. Запах влажной земли и прелой листвы на мгновение ударил в нос, почти сбив с ног своей реальностью, своей жизненной силой посреди этого царства бетона и ржавчины.

Я сел на перевернутое ведро в углу, подальше от искусственного света. И позволил ярости говорить, пусть только и внутри себя.

«Так вот каково это, Учитель? – думал я, глядя в темноту. – Быть богом в своей маленькой песочнице? Решать, кому жить, кому умирать, кого сделать пешкой, а кого — боеголовкой? Ты говорил о выборе. Но какой выбор ты оставил мне? Между расстрелом на Лубянке и ссылкой, которая должна была сделать меня достаточно отчаявшимся, чтобы услышать твой зов? Отличный выбор. Беспроигрышная лотерея».

- Я знала, что ты будешь здесь.

Я поднял голову. В дверном проеме стояла Алина.

- Здесь… пахнет домом, - сказал я, сам удивляясь своим словам.

- Да, - она вошла и встала рядом, глядя на бледные ростки. – Учитель говорит, что это наш самый важный стратегический объект. Важнее, чем оружейная или Якорь. Потому что это — то, за что мы сражаемся. За право выращивать кривую, неидеальную, полугнилую картошку под настоящим, а не искусственным солнцем.

- Ты злишься на него, - это был не вопрос.

- А ты — нет? – я посмотрел на нее. – Он превратил тебя в солдата. Он превратил меня в бомбу.

- Он дал нам цель, - тихо ответила она. – До него мы просто выживали. Прятались по норам, как крысы, и ждали, когда патруль заберет следующего. Он пришел и сказал, что можно не только прятаться. Можно бороться.

- Какой ценой?

- Любой, - без колебаний ответила она. – Когда твой мир умирает, цена не имеет значения. Ты просто платишь всем, что у тебя есть.

Она помолчала, давая мне переварить ее слова.

- Он не всегда был таким, - вдруг сказала она, и ее голос стал тише, интимнее. - Когда-то он был… другим. Был случай. Давно. Мы пытались эвакуировать группу ученых с форпоста «Гамма». Патрули были уже близко. По протоколу, мы должны были бросить отстающих и уходить. Но он не смог. Он был еще… человеком. Он колебался, пытался спасти всех. И в итоге мы потеряли и ученых, и почти всю нашу группу. Я тогда чудом выжила.

Она смотрела куда-то сквозь стену, в свое прошлое.

- В тот день он изменился. Я видела, как он стоял над телами своих людей. В нем что-то умерло. Он понял, что для борьбы с машиной нужно самому стать машиной. Безжалостной. Прагматичной. Той, что способна пожертвовать фигурой ради победы в партии. Он стал таким не потому, что хотел. А потому, что не мог позволить себе снова проиграть из-за сострадания.

Я слушал ее, и образ моего двойника становился сложнее, трагичнее.

- Мне тоже страшно, - вдруг сказала Алина после недолгого молчания. – Я не знаю, куда нас все это приведет. Я как и все не хочу умирать.

Я молчал. Злость ушла, оставив после себя тяжесть и понимание.

- Пойдем, - сказала она, выпрямляясь. – Пока есть время, нужно провести его с пользой. Зубов, кажется, пытается выменять у Семена флягу спирта на детали от вертолета. Ему нужна компания.

Я усмехнулся. Даже здесь, в подземелье на краю гибели, Зубов оставался Зубовым — предприимчивым, прагматичным, ищущим выгоду даже там, где, казалось бы, есть только отчаяние.

- Пойдем, - согласился я. – Только я сомневаюсь, что Семену нужны детали от Ми-8.

- Может, и нет, - пожала плечами Алина, пока мы шли обратно по гулким коридорам. – Но ему точно нужен спирт. Медицинский спирт здесь — валюта потверже золота. Им и раны обрабатывают, и платы для электроники чистят, и... просто пьют, чтобы не сойти с ума.

- А ты… тоже его пьешь? – отчего-то этот вопрос возник сам по себе.

- Иногда, - ответила она.

Мы нашли их в одном из самых больших и шумных отсеков. Это место было одновременно и мастерской, и складом, и чем-то вроде местного бара. Пахло раскаленным металлом, озоном и кислой брагой. Вдоль стен громоздились стеллажи с разобранным оборудованием. В центре, над импровизированным верстаком, колдовали двое мужчин в замасленных робах, и сноп искр от сварочного аппарата на мгновение выхватывал из полумрака их сосредоточенные лица.

А в углу, за столом, сколоченным из старых ящиков, сидели Зубов и Семен. Перед ними стояла закопченная металлическая фляга и две щербатые кружки. Судя по красному лицу Зубова и оживленной жестикуляции, переговоры были в самом разгаре.

- ...я тебе говорю, Семеныч, это не просто железка! - горячо доказывал Зубов, стуча по столу грязным пальцем. – Это датчик вибрации турбины ДВТ-400! Прецизионный! В нем платины больше, чем у Брежнева зубов! Ты из него можешь сто таких своих протезов сделать!

Семен, прихлебывая из кружки, смотрел на него с хитрым прищуром. Его собственный протез — уродливая, клепаная конструкция — покоился на столе, будто третий участник переговоров.

- Платина-то оно конечно, хорошо, - проскрипел он. – Только вот где я ее тут плавить буду? У меня горелка медь-то еле берет. А вот спирт твой, Егорыч, он вещь понятная. Живая вода, можно сказать. Так что давай так: фляга спирта — за твой этот... компас.

- Какой еще компас?! Это гироскоп! – взвился Зубов.

- Вот-вот, им и разжигай свою платину, - невозмутимо отрезал Семен.

Я подошел ближе, понимая истинную цель этой торговли. Зубов не пытался обогатить Сопротивление. Он пытался подготовить свой собственный ковчег к побегу. Он искал детали, которые могли бы пригодиться ему для ремонта вертолета, если что-то пойдет не так. Он все еще не оставил идею бежать. Упрямый баран. Как всегда.

- Торгуетесь? – спросил я, садясь рядом.

- А то! – Зубов смерил меня пьяным, но цепким взглядом. – Пытаюсь объяснить уважаемому человеку ценность высоких технологий. А он все на самогон переводит.

- Потому что от самогона душа поет, а от твоих этих гироскопов — только голова болит, - философски заметил Семен и плеснул в мою подставленную кружку мутноватой, пахнущей сивухой жидкости. – Будешь?

Я кивнул. Жидкость обожгла горло, но по телу разлилось неожиданное тепло.

- Слушай, Семеныч, - Зубов снова перешел в наступление. – Ты пойми, мне ж не для красоты. Вертолет... он машина капризная. Вдруг чего сломается. Мне бы про запас чего-нибудь. Может, у вас тут есть инструменты? Ключи гаечные, отвертки. Или, может, аккумулятор какой завалялся? Живой?

- Аккумулятор? – Семен почесал свой небритый подбородок. – Есть один. От электрокары. Еле дышит, но если подзарядить...

- Годится! – глаза Зубова загорелись. – Я мужик с руками. Починю! А за это… - он понизил голос, - …я тебе систему аварийного сброса топлива от вертолета отдам. Насос, шланги. Понимаешь, о чем я? Глаза Семена загорелись неподдельным интересом.

- Насос?.. Электрический?

- Еще какой! Качает так, что мама не горюй!

- И ты мне его... за просто так?

- Не за просто так, - хитро подмигнул Зубов. – А за аккумулятор. И за эту флягу. И еще одну, с собой.

- Идет, - твердо сказал Семен, и они с Зубовым ударили по рукам.

Я смотрел на них, и во мне боролись два чувства. С одной стороны, я понимал Зубова. Он действовал логично, пытался обеспечить себе путь к отступлению. Он не верил в безумный план и готовился спасать свою шкуру. С другой стороны, я чувствовал укол разочарования. Он уже мысленно сбежал, бросив нас.

Алина, стоявшая рядом, тоже наблюдала за этой сценой. Я ожидал увидеть в ее глазах презрение или гнев, но увидел лишь легкую, грустную улыбку.

- Он напоминает мне моего отца, - сказала она тихо, чтобы слышал только я. – Тот тоже вечно что-то мастерил, готовился к «черному дню». Говорил, что настоящий дом — это не стены, а место, куда ты можешь вернуться. А если возвращаться некуда, то нужно построить новый дом, хотя бы в своей голове. Зубов сейчас строит свой «дом». Свой план побега.

- Он нас кинет, - констатировал я.

- Может быть, - согласилась она. – А может и нет.

Зубов с Семеном, довольные сделкой, уже направлялись к дальним стеллажам.

- Петрович, ты с нами? – крикнул Зубов через плечо. – Поможешь аккумулятор тащить!

- Иду, - ответил я.

Глава 30

Мы втроем, кряхтя, вытащили из-под горы ржавого хлама тяжеленный, покрытый белым налетом аккумулятор. Зубов осматривал его с любовью, как редкую драгоценность, протирал рукавом клеммы и что-то бормотал себе под нос про плотность электролита. Мы же с Алиной чувствовали себя лишними на этом празднике прагматизма.

- Ну вот, - с удовлетворением сказал Зубов, похлопав по аккумулятору.

- За это надо выпить, - авторитетно заявил Семен, который все это время наблюдал за нашими усилиями, прихлебывая из своей кружки. Он хитро посмотрел на Зубова. – Сделка есть сделка. Ты мне – насос, я тебе – аккумулятор и две фляги. Одну сейчас, вторую – на дорожку.

- Шикарно! – Зубов снова расцвел.

Мы вернулись к их импровизированному столу. Семен достал из-под верстака еще одну, полную флягу и с торжественным видом водрузил ее в центр.

- Угощайтесь, гости дорогие. Самогон. На картофельных очистках. Рецепт еще от деда остался. Ядреный, зараза, но мозги на место ставит. Или вышибает напрочь. Тут уж как повезет.

Он разлил мутную жидкость по щербатым кружкам. Я молча взял свою. Запах был чудовищным – смесь сивухи, сырой земли и какой-то машинной гари. Но это был запах чего-то настоящего, земного.

- Ну, - Зубов поднял свою кружку. Его пьяная бравада вернулась. – За что пьем, смертнички? За успех нашего безнадежного дела?

- За то, что еще живы, - тихо сказала Алина, тоже поднимая кружку.

- Во! – обрадовался Зубов. – Девчонка дело говорит! За жизнь! Хоть и хреновую!

Мы выпили. Жидкость обожгла горло, пищевод, и огненным комком провалилась в желудок. Я закашлялся, по телу прошла дрожь, а потом разлилось грубое, но честное тепло. Стало немного легче дышать.

- Ох, хорошо пошла! – крякнул Зубов, вытирая рот рукавом. Он налил еще по одной. – А ты чего молчишь, Петрович? Нормалек, да?

- Ага, - ответил я.

Он откинулся на спинку ящика, и его взгляд затуманился.

- Знаете, друзья, о чем я сейчас больше всего жалею? – спросил он, глядя в потолок. – Не о том, что сдохну здесь. А о том, что теплицу жене не достроил. Она у меня огурцы любит. Свои, с пупырышками. А я ей каркас сварил, а пленкой покрыть не успел. Вот так и стоит, скелет один. Прилечу, думал, из рейса, и доделаю… Эх…

Он махнул рукой и залпом осушил вторую кружку. Впервые я увидел в нем не просто ворчливого, жадного мужика. Я увидел человека, чей огромный, понятный мир сжался до размеров недостроенной теплицы. И эта потеря была для него страшнее расколотого неба.

- А ты, красавица, - он повернулся к Алине. – Ты-то о чем мечтаешь? Если, конечно, вам там разрешают мечтать.

Алина посмотрела на свою кружку, медленно вращая ее в руках, а затем сделала мощный глоток.

- Я не знаю, - тихо ответила она. – Я никогда не видела моря. Только на картинках в старых книгах. Там написано, что оно соленое и пахнет свободой. Наверное, я хотела бы узнать, какой у свободы запах. Запах моря.

Она подняла на нас глаза, и в них на мгновение блеснуло что-то настолько беззащитное и детское, что у меня перехватило дыхание. Она была не солдатом. Она была девчонкой, которой вместо сказок на ночь читали инструкции по выживанию.

- Море… - задумчиво протянул Зубов. – Был я на море. В отпуске. В Гаграх. Вода теплая, вино кислое, чебуреки вкусные… Хорошо там. Только народу много. Шумно.

- А я к тишине привыкла, - сказала Алина. И снова замолчала.

Они оба посмотрели на меня. Очередь была моя. Что я мог им рассказать? О своей ссылке? О своем унижении? О том, как меня, как лабораторную крысу, вели по заранее прочерченному маршруту?

- А я… - начал я, и голос сел. Я откашлялся, сделал большой глоток самогона. – А я однажды разбил приемник. Мне было десять лет. Я его сам собрал, по схеме из журнала. Неделю сидел на чердаке, паял, мотал катушку. И поймал. Голос диктора, сквозь треск. Это было как чудо. Я побежал к отцу, хотел показать… А он дрова рубил. Отмахнулся, говорит, не мешай. Не до твоей ерунды. Я тогда вернулся в сарай и разбил этот приемник о стену. Вдребезги.

Я замолчал, сам удивляясь, зачем я это рассказал.

- Но… это вы и так знаете… - добавил я смущенно.

В глазах мутнело, а картинка начинала заходиться кругом. Все это было так нелепо, так глупо и жалко.

- Я всю жизнь ждал этого сигнала, - сказал я, глядя в свою вновь опустевшую кружку. – Ждал, что кто-то там, в этой бесконечной тишине, меня услышит. А когда услышал… оказалось, что это не я нашел их. А они нашли меня. И тоже… просто отмахнулись. Сказали, не мешай, ты просто инструмент. Боеголовка.

Я поднял голову и посмотрел на своих собутыльников. Зубов, мечтающий о теплице. Алина, мечтающая о запахе моря. Семен, мечтавший… О чем? О новом насосе? Так он у него уже есть. Он не рассказал. И я, мечтавший, чтобы мое чудо заметили. Мы были такими разными, но в чем-то до смешного одинаковыми. Каждый из нас потерял свой мир.

- Так выпьем же за разбитые приемники! – Семен вдруг поднял кружку. – За недостроенные теплицы! И за море, которого мы никогда не увидим!

- За нас! – гулко бахнул своей кружкой о стол Зубов. – За самых конченных идиотов во всех вселенных!

- За нас, - тихо, почти неслышно, повторила Алина.

Мы пили. И говорили. Обо всем и ни о чем. Зубов рассказывал смешные истории из армейской жизни. Алина вспоминала, каким был ее город до Объекта и как ей жилось в детстве. Я молчал и слушал, и впервые за долгое время не чувствовал себя одиноким. Все семь лет мне не хватало именно этого. Был ли я счастлив в этот момент? Не знаю, но… Ярость ушла. На ее место пришла холодная, спокойная решимость.

В какой-то момент Семен принес старую, расстроенную гитару без двух струн. И Зубов, которого я и представить не мог с музыкальным инструментом, вдруг взял ее, неумело перебрал струны и хриплым, пропитым голосом затянул:

«Темная ночь, только пули свистят по степи, Только ветер гудит в проводах, тускло звезды мерцают…»

Алина сначала слушала, опустив голову, а потом тихо, едва слышно, начала подпевать. И я, к своему удивлению, тоже знал слова. Мы сидели в этом сыром, вонючем подвале, под чужим, мертвым городом, и пели песню из нашего, потерянного мира. Песню о войне, о разлуке и о вере в то, что тебя ждут дома.

И в этот момент мы перестали быть воякой, пилотом, диверсанткой и бомбой. Мы стали просто людьми. Четырьмя отчаявшимися, напуганными, но живыми людьми, которые сидели в последнюю ночь перед концом света и пели песню, потому что больше им ничего не оставалось.

Когда самогон кончился, а мы охрипли от пения, все разошлись по своим койкам. Зубов уснул почти сразу, его храп напоминал работу неисправного дизеля. Алина свернулась калачиком, прижав к себе свой цилиндр, как ребенок — любимую игрушку.

А я лежал, глядя в темный потолок, и думал. Я думал о том, что мой двойник был неправ. Я не был боеголовкой. Я был человеком. И Зубов был человеком. И Алина была человеком. А машина не может победить человека. Не потому, что человек сильнее. А потому, что он умеет строить теплицы, мечтать о море и петь песни в темноте. И именно за это, а не за абстрактные вселенные, стоило драться. Даже если это будет последний бой в моей жизни.

Пора спать.

Глава 31

Утро встретило меня неприятным похмельным синдромом. В голове все смешалось в кучу – вчерашние пьяные посиделки, ярость на второго меня, осознание неизбежной гибели…

Нужно было вставать. Я сел на койке. Зубов на соседней спал мертвецким сном, раскинув руки и издавая звуки, похожие на предсмертный хрип старого трактора. Алина уже не спала. Она сидела на своей койке, скрестив ноги, и чистила пистолет Ковалева куском промасленной тряпки. Ее движения были медленными, сосредоточенными, почти медитативными. Она не была похожа на вчерашнюю девчонку. Это снова был солдат, готовящийся к бою.

- Доброе утро, - сказала она, не поднимая головы. – Учитель ждет нас в командном центре. Сказал, что план готов.

- Прекрасное начало дня, - пробормотал я, поднимаясь. Ноги были ватными. – Объявление смертного приговора по расписанию.

- Ты пойдешь? – она наконец посмотрела на меня. В ее взгляде не было вопроса, только констатация.

- А у меня есть выбор? – я усмехнулся. – Пойду. Но не потому, что он приказал. А потому, что хочу посмотреть в глаза своему палачу.

Мы оставили Зубова спать. Ему этот разговор был ни к чему. Его роль в этом спектакле была простой и жестокой. Вернее, ее пока вообще не было.

Командный центр изменился. Хаос на столах был убран. В центре, на огромном круглом столе, теперь лежал нетронутым только один объект – Якорь. Он ровно и спокойно гудел, заливая помещение мягким, рубиновым светом. Мой двойник стоял у доски, которая теперь была девственно чиста, за исключением одной-единственной, сложной схемы в центре. Это была схема Объекта.

- Выспались? – спросил он, не оборачиваясь, когда мы вошли. Его голос был ровным, лишенным вчерашней усталости. Он был готов.

- Как младенцы, - съязвил я.

- Ты сделал правильный выбор, - сказал мой двойник. Это не было похвалой. Это была констатация факта.

- Это ты его сделал, - отрезал я. – Хватит игр. Что с планом? Что мы будем делать? Что это за штука? – я кивнул на Якорь. – И как мы собираемся бороться с тем, что висит над головой?

Он выпрямился, отложил инструмент. В его глазах была все та же бесконечная усталость.

- Объект – не живое существо. Не бог. Не дьявол. Это машина. Гигантская, самовоспроизводящаяся, путешествующая между галактиками. Ее цель – унификация. Устранение хаоса. Она воспринимает жизнь, эмоции, свободу воли как энтропийную аномалию. Болезнь, которую нужно искоренить. Она не захватывает миры. Она их стерилизует.

- Санитар Вселенной, - с горькой усмешкой сказал я. – И как же мы собираемся остановить этого… санитара? У нас есть только этот гудящий самовар и пистолет, из которого никто не умеет стрелять.

- Якорь – это не просто самовар, - вмешалась Алина, делая шаг вперед. Ее голос был твердым. – Это оружие. Единственное, которое может подействовать на Объект. Он не уничтожает его физически. Он… вносит ошибку. Помнишь, что случилось в каморке, когда ты вставил модулятор? Ты создал «логический шум». Ты нарушил идеальную гармонию Поля и свел их систему с ума. Мы сделаем это прямо рядом с объектом. Он способен внести такой хаос в его структуру, что тот либо самоуничтожится, либо будет вынужден отступить навсегда.

- То есть, мы должны подобраться к этой штуке в небе и… включить наш генератор помех? - план казался настолько же простым, насколько и безумным.

- Именно так, - подтвердил другой Аркадий. – Но есть небольшая проблема. Объект не просто висит в воздухе. Он… на орбите.

Он обвел на схеме планету. И поставил жирную, белую точку на ее орбите.

- Чтобы доставить Якорь к Объекту, нам нужно… выйти в космос.

В этот момент в зал, пошатываясь, вошел Зубов. Видимо, проснулся и не выдержал одиночества. Он поплелся за мной, и он услышал последние слова.

- В КОСМОС?!

Его крик, полный ужаса и неверия, эхом взорвался под бетонными сводами. Он бросился ко мне, его лицо было искажено гримасой, в которой смешались страх и ярость. Он схватил меня за воротник тулупа.

- Петрович, ты слышал?! ОН СОВСЕМ С УМА СОШЕЛ! НА РАКЕТЕ?! Он нас на тот свет отправить хочет! Официально!

- Успокойся, пилот, - голос Учителя был холоден как сталь. Он даже не обернулся.

- Да я те щас успокоюсь! – не унимался Зубов, отпуская меня и тыча пальцем в моего двойника. – Ты! Ты хоть знаешь, что такое ракета?! Это семиэтажный дом, набитый самым горючим топливом во Вселенной! Это бочка с керосином, которая в любой момент может взорваться! А даже если нет, то что дальше?! Стыковаться с этой хреновиной собрались?! Да нас размажет по ней, как комара по лобовому стеклу!

- Ты прав, - неожиданно согласился Учитель. Он все еще стоял спиной к нам, глядя на свои расчеты. – Риск огромен. Вероятность успеха – меньше одного процента. Но это единственный существующий вариант. Других нет.

- Да лучше сдохнуть здесь! В этой вонючей дыре! – Зубов в отчаянии взмахнул руками. – Чем сгореть в космосе из-за прихоти сумасшедшего старика!

- Я не сумасшедший, - Учитель медленно повернулся к нему. Его взгляд был тяжелым, как свинец. Он, казалось, физически давил на Зубова, заставляя его отступить на шаг. – Я просто единственный, кто знает, как это сделать.

- Да что ты можешь знать?! – выплюнул Зубов. Его страх перешел в агрессию. – Ты такой же затворник, как и он! Сидишь тут, в подвале, чертишь свои каракули! Ты ракету-то хоть вблизи видел, теоретик хренов?!

Учитель молча смотрел на него. Секунду. Две. Я видел, как в глубине его глаз что-то шевельнулось. В моей голове промелькнуло воспоминание, настолько острое и болезненное, что я почти почувствовал его вкус — вкус металла и озона. Не мое, чужое. Но я его отчетливо помнил.

- Видел, пилот, - сказал он тихо, и от этого тихого голоса мороз пробежал по коже у меня и, кажется, у Алины. Зубов замер. – Я ее не просто видел. Я на ней летал.

Он сделал паузу, давая словам впитаться в оглушенное сознание, в гулкий бетонный воздух зала.

- Я был вторым пилотом корабля «Восток-1». Я сидел за спиной у Юрия, когда его зонд коснулся Объекта. Я видел, как свет его души погас в одну секунду, замененный холодной, безупречной логикой. Я слышал его новый, пустой голос. И тогда мы привезли эту заразу на Землю.

Он говорил, и я видел это. Не как воспоминание, а как знание, которое всегда было во мне, но которое я боялся признать. Я видел тесную капсулу, приборную панель, видел лицо Гагарина в иллюминаторе шлема, искаженное ослепительной красной вспышкой. И я понял. Я все понял. Его одержимость, его жестокость, его готовность пожертвовать всем. Это была не жажда власти. Это было искупление. Искупление длиною в жизнь.

Глава 32

Тишина, наступившая после его слов, была абсолютной. Она была гуще, чем мрак в самых дальних туннелях, тяжелее, чем бетонные своды над головой. Рев вертолета, крики, выстрелы — все это казалось далеким, бессмысленным шумом по сравнению с оглушительным молчанием этого признания.

Зубов стоял с открытым ртом. Его лицо, только что искаженное яростью, теперь выражало полное, почти детское недоумение. Он смотрел на Учителя, и в его глазах читалось не просто потрясение, а крушение самой картины мира. Космонавт. Герой. Легенда. И этот... оборванный, уставший старик в подвале. Эти два образа не могли существовать в одной вселенной.

Алина опустила голову. Теперь я понял ее слепую веру, ее фанатичную преданность. Она следовала не просто за лидером Сопротивления. Она следовала за последним свидетелем, за человеком, который был там, у истоков их проклятия.

Я же чувствовал, как земля уходит из-под ног. Второй пилот. Он был там. Он видел все. И вся эта боль, все эти годы борьбы, вся эта тяжесть — она могла стать моей. Этот груз должен был нести я.

- Ты... - Зубов наконец обрел дар речи. Его голос был хриплым шепотом. - Ты... Гагарин... Вы...

- Юра был первым, - отрезал Учитель, и в его голосе прозвучал металл, обрывающий любые дальнейшие вопросы на эту тему. Он подошел к большому круглому столу, смахнул с него старые, пожелтевшие карты и жестом пригласил нас подойти. – Хватит рефлексии. Времени нет. Нам нужен план.

Он включил тусклую лампу над столом. Она выхватила из полумрака огромную, подробную карту Советского Союза. Альтернативного Советского Союза. На ней были знакомые очертания, но города, дороги, объекты были расположены иначе.

- Итак, - начал он тоном командира, проводящего инструктаж перед решающим боем. - Задача: доставить Якорь на низкую околоземную орбиту и активировать его в непосредственной близости от Объекта. Для этого нам нужен носитель. Ракета.

- И где мы ее возьмем, эту твою ракету? – ядовито вставил Зубов, подходя ближе. – На рынке купим? Или в лесу найдем, подберезовик?

- Почти, - Учитель не обратил внимания на сарказм. Его палец ткнул в точку на карте, расположенную в засушливых степях к юго-востоку от Волги. - Здесь.

- Капустин Яр, - прочитал я вслух. – Военный полигон. Ракетный.

- Верно, - кивнул Учитель. – В вашей реальности это был первый ракетный полигон. В этой… он стал последним. После «выравнивания» масштабные космические программы были свернуты как «нерациональные». Байконур законсервировали. Плесецк перепрофилировали под метеозонды. Но КапЯр остался. Как стратегический объект двойного назначения. Официально – для запуска спутников связи. Неофициально – это единственное место, где сохранились носители, способные вывести на орбиту тяжелый груз. И что самое важное, он относительно автономен. Меньше контроля, меньше патрулей. Они не ждут нападения оттуда.

- Отлично, - хмыкнул я. – Значит, нам просто нужно прийти на самый охраняемый военный объект в стране и вежливо попросить у них ракету. Просто гениальный план. Надежный, мать его, как швейцарские часы.

- Мы не будем спрашивать, - его глаза сверкнули холодом. – Мы ее заберем.

Он развернул другую схему. Это был подробный план самого полигона. Пусковые комплексы, ангары, бункеры управления, казармы.

- Объект контролирует все электронные системы. Любая попытка взлома будет немедленно обнаружена. Поэтому мы будем действовать по-старинке. Силой и хитростью. – Он обвел один из самых дальних пусковых столов. – Площадка 4-А. Здесь, по данным нашей разведки, на консервации стоит носитель «Циклон-3». Старый, но надежный. Жидкостный. Способен вывести на орбиту до четырех тонн. Якорь весит чуть больше двух. Запас есть.

- Разведки? – удивился я. – У вас тут что, целая шпионская сеть?

- У нас есть люди, - коротко ответил он. – Те, кто работает на Систему, но помнит, что такое небо. Они передают информацию. Рискуя всем. Благодаря им мы знаем, что «Циклон» готов к предстартовой подготовке. Топливо в хранилищах. Команды управления не требуют сложной электронной авторизации. Ключ на старт все еще можно повернуть рукой.

- Допустим, - скептически протянул Зубов. – Допустим, мы туда как-то доберемся. И что? Там же охрана. Солдаты. Они нас на ремни порежут, пока мы будем к этой вашей площадке подходить.

- Вот здесь, пилот, в игру вступаешь ты, - Учитель посмотрел прямо на Зубова.

- Я? А я тут при чем?

- Нам нужен транспорт. Бесшумный и быстрый. Вертолет слишком заметен. Нам нужен поезд.

Он указал на тонкую линию, идущую к полигону.

- Подземная ветка метро. Секретная. Для доставки персонала и грузов. Мы проникнем в систему и угоним дрезину. Это доставит нас прямо внутрь периметра. Потом будет нужно отключить систему безопасности на одном из узлов. А узел находится… - он провел пальцем по карте, - …вот здесь. На поверхности. В старой трансформаторной будке посреди степи. Потом нам нужно будет добраться до площадки. Любой транспорт. Зубов, ты поведешь.

- То есть, - подытожил я, начиная понимать весь масштаб безумия. – План такой. Мы выбираемся на поверхность. Угоняем какую-то хрень, чтобы доехать до другой хрени. Отключаем там третью хрень, чтобы угнать четвертую хрень и доехать до ракеты. А потом, видимо, деремся с целой армией за право нажать на красную кнопку?

- В общих чертах, да, - невозмутимо подтвердил Учитель.

Я слушал его, и мой мозг инженера, привыкший к схемам и расчетам, пытался разложить этот план на составляющие. Угнать дрезину, отключить безопасность, проникнуть на самый охраняемый объект, отбить атаку охраны, починить на ходу сложнейший механизм, запустить межконтинентальную ракету… Каждое звено в этой цепи было не просто слабым. Оно было практически несуществующим. Вероятность успеха каждого отдельного этапа стремилась к нулю. А общая вероятность… ее было бессмысленно даже считать. Это был не план. Это был список чудес, которые должны были случиться по расписанию.

Но, глядя на него, на этого старика с моими глазами, я понимал, что он не шутит. Он не безумец. Он был человеком, доведенным до последней черты. Человеком, у которого отняли все, кроме цели. Он не видел препятствий. Он видел только последовательность задач. Для него риск, страх, вероятность провала — все это были те самые «лишние» эмоции, которые искоренял Объект. Он сам, в своей борьбе с ним, стал похож на него. Такой же холодный, такой же прагматичный, такой же безжалостный к слабостям — и к чужим, и к своим.

- А мы вообще где сейчас находимся?! – вдруг выпалил Зубов. – Вот прямо сейчас! В каком городе? Под каким городом?

Учитель и Алина переглянулись.

- Ты уверен, что хочешь знать? – спросила Алина тихо.

- Да, черт возьми, я хочу знать, в какой дыре я, возможно, сдохну!

Учитель медленно поднял палец и ткнул в самый центр огромной карты. В точку, обведенную несколькими концентрическими кругами оборонительных систем.

- Мы под Москвой, - сказал он.

Зубов пошатнулся и оперся на стол.

- Под… Москвой… - прошептал он. – Мать твою…

- А теперь самое главное, - продолжил Учитель, проигнорировав его шок. – Сам захват. Алина, ты поведешь штурмовую группу. Семен и его ребята. Ваша задача – создать отвлекающий маневр. Максимум шума у центрального КПП. Взрывы, стрельба. Пока все внимание будет приковано к вам, мы проникаем на площадку 4-А.

- А кто это «мы»? – спросил я.

- Мы — это ты, я и пилот, - ответил он. – Зубов, твои навыки механика нам понадобятся. Системы «Циклона» старые. Наверняка что-то придется чинить на ходу, замыкать напрямую. Ты сможешь разобраться в гидравлике и топливных насосах?

Зубов, все еще бледный, посмотрел на него мутным взглядом.

- В тракторе разберусь. И в вертолете. А это, - он махнул рукой в сторону схемы ракеты, - черт его знает. Но если там есть гайки и клапаны, то, наверное, смогу.

- Отлично. Аркадий, - он повернулся ко мне. – Ты отвечаешь за Якорь. Его нужно будет установить в головной части вместо штатного спутника. Я покажу тебе, как его подключить к системам питания носителя. Это самая тонкая работа. Ошибешься — и он либо не сработает на орбите, либо взорвется прямо на старте вместе со всеми нами.

Он говорил так буднично, будто мы обсуждали починку водопровода.

- А ты? – спросил я. – Какая твоя роль, Учитель?

Он посмотрел на схему пускового бункера.

- Я займусь пультом. Я единственный, кто знает протоколы запуска. Я поведу ракету.

Наступила тишина. План был на столе. Безумный, самоубийственный, с ничтожными шансами на успех. Но это был план. Единственный, который у нас был.

Он посмотрел на нас троих. На измученного инженера, на сломленного пилота, на фанатичную девушку-солдата.

- Вопросы есть?

Вопросов было миллион. И ни одного. Все было сказано.

- Выдвигаемся через… три часа. Пока – отбой.

И мы дружной компанией отправились на сборы.

Глава 33

«Отбой».

Слово прозвучало в гулком зале не как приказ, а как последний удар в крышку гроба, как приговор. Три часа. Сто восемьдесят минут. До того, как наши жизни, наши истории, такие особенные и разные, наши надежды и страхи будут брошены в топку ради одного-единственного шанса. Шанса, который с вероятностью в девяносто девять процентов окажется лишь красивой вспышкой перед небытием. Я четко это понимал – меня втянули в это против моей воли. Я никогда не желал быть солдатом внеземной армии повстанцев. Но все же я был здесь. Был ли у меня выбор? Был. Я… мог остановиться тогда, когда узнал о чернобыльской аварии. Но я не остановился. Попросту потому что не знал, к чему это приведет. А теперь… теперь уже и поворачивать поздно.

Мы разошлись по своим углам, и в этом движении было что-то от театра абсурда. Я смотрел на Учителя и Алину, склонившихся над Якорем, и не видел в них ни спасителей, ни безумцев. Я видел отражения. Искаженные, вывернутые наизнанку. Он — это я, не сломавшийся под гнетом системы, но раздавленный грузом ответственности. Она — это я, не познавший страха предательства, но рожденный в мире, где страх — это воздух, которым дышишь. Они готовили не машину. Они готовили алтарь для жертвоприношения, и я был одновременно и жрецом, и агнцем.

Зубов ушел в самый темный угол зала. Он достал свою пачку "Беломора", и я смотрел, как огонек спички на мгновение освещает его лицо. В этом простом, земном ритуале было больше смысла, чем во всех формулах на доске. Он прощался со своей жизнью. А с чем прощался я? У меня не было ни щей, ни теплицы. Моя жизнь была цепью компромиссов, ссылкой, тихим ожиданием. И когда она, наконец, обрела смысл, этот смысл оказался самоубийственной миссией, спланированной моей собственной, более старой и уставшей версией. Хотелось смеяться, но мышцы лица не слушались. Ведь жизнь-то оказалась даже не моей. И цели были не моими. А его.

Я не мог сидеть на месте. Я ходил по залу, от стены к стене, и каждый шаг отдавался гулким эхом в моей голове. Но это было не эхо. Это были голоса. Мои голоса. Один шептал, что я — избранный, ключ, последняя надежда. Другой, до боли похожий на голос того следователя с Лубянки, холодно констатировал, что я — всего лишь инструмент, расходный материал, ошибка в расчетах, которую сейчас используют, чтобы исправить другую ошибку. А третий, мой собственный, настоящий голос, просто молчал, парализованный этим внутренним хором.

Я достал из-за пазухи тетрадь Виктора Сергеевича. Я вцепился в нее, как утопающий в щепку. Это было единственное, что связывало меня с моим прошлым, с тем Аркадием, который был просто инженером. Я листал страницы, но видел не формулы. Я видел дорогу, которая привела меня сюда. Каждый интеграл, каждая схема была шагом в эту бездну.

"...вероятно, прямой переход материи невозможен..."

Ох, Витя, знал бы ты, как ты ошибался… Еще как возможен! Вон он я, хожу по какому-то бункеру на задворках вселенной, живое доказательство твоей ошибки. А вот он, твой ученик из другой, более страшной книги, готовит меня к полету в один конец.

- Он был хорошим человеком.

Я вздрогнул. Алина стояла рядом. На мгновение мне показалось, что ее лицо подменили. Что это не она, а моя сестра, приехавшая навестить меня на станцию. Образ растаял, оставив после себя лишь легкую тошноту.

- Ваш учитель. Виктор Сергеевич, - продолжила она, не заметив моего состояния. - Аркадий… он много о нем рассказывал. Говорил, что это был единственный человек в вашем мире, который почти догадался.

- И за это его сгноили в тюрьме, - горько ответил я. – А его труды использовали, чтобы заманить меня в ловушку.

Я посмотрел на нее, и ее лицо снова поплыло. Я моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Нет, все в порядке. Это просто усталость. За последние несколько дней я спал… а спал ли? Сложно сказать.

- Это не было ловушкой, - она покачала головой. – Это была надежда. Последняя.

- У человека всегда есть выбор, - отрезал я, и слова прозвучали, как чужие. Кто это сказал? Тот Аркадий, который струсил? Или тот, который сейчас стоит у доски?

Она усмехнулась. Тихо, безрадостно.

- Выбор? – она посмотрела на свои руки. – У моего брата был выбор, когда он вместо кошек начал рисовать идеальные круги? Когда моих родителей утащили в центры коррекции? Нет, Аркадий. В этой войне выбора нет.

Она протянула мне тяжелый, потертый брезентовый рюкзак.

- Это тебе.

Я заглянул внутрь. Еда, вода, оружие. Я достал пистолет. Холодный, тяжелый. Древний. ТТ? Я не разбирался. Я примерился, вскинул его, направив в темный угол. На мгновение мне показалось, что на мушке я вижу свое собственное лицо. Уставшее, бородатое лицо старика. Я с силой зажмурился и опустил руку. Дыхание сбилось.

- Я не солдат, Алина, - сказал я тихо. – Я не уверен, что смогу…

- Тебе и не нужно, - она посмотрела мне прямо в глаза, и в ее взгляде была сталь. – Тебе нужно выжить. Любой ценой. Чтобы ты смог сделать свою работу у пульта.

Она кивнула в сторону Учителя. Я проследил за ее взглядом. Он стоял у доски, спиной к нам, и что-то писал. "...и если ты это читаешь, Юра, знай, я сделал все, что мог...". Я закрыл глаза. Голос Гагарина из архивов. Голос из моего детства. Теперь он смешался с голосом Учителя, с моим собственным голосом. Все слилось в один гудящий, сводящий с ума хор.

Я с силой зажмурился и опустил руку, в которой все еще был пистолет. Дыхание сбилось, превратилось в хрип. Хор в голове не унимался, голоса сплетались в тугой, вибрирующий узел. Голос Гагарина, голос Виктора Сергеевича, голос безликого следователя, мой собственный...

- Да я не боец вообще, Алина, ты не понимаешь, - прошептал я, и слова были едва слышны. – Я не смогу… Я не он...

Я ожидал услышать в ответ сталь, приказ, напоминание о долге. Но вместо этого ее рука осторожно, почти невесомо, коснулась моей, той, что сжимала пистолет. Ее пальцы были холодными, но прикосновение было живым, настоящим. Оно пробилось сквозь пелену моего внутреннего хаоса, заземля я меня.

- Я знаю, - сказала она тихо, и в ее голосе не было ни жалости, ни снисхождения. Только глубокое, выстраданное понимание. – Ты не он. И слава богу.

Я открыл глаза. Она смотрела не на меня. Она смотрела на пистолет в моей руке.

- Он, – Алина кивнула в сторону Учителя, – давно уже стал оружием. Он собственноручно перековал себя, сжег все лишнее, чтобы стать идеальным клинком для этой войны. Он не может позволить себе сомневаться. Не может позволить себе бояться. Он не может позволить себе быть человеком. Потому что если он остановится хотя бы на секунду, вся та боль, которую он нес в себе двадцать пять лет, просто разорвет его на части. Ради победы он отринул свою человечность.

Она перевела взгляд на меня. И я увидел в ее глазах девушку, которая слишком хорошо знала, что такое терять.

- А ты… ты все еще чувствуешь. Ты боишься. Ты сомневаешься. Ты злишься. Ты помнишь своего учителя, помнишь свою прошлую жизнь. Это больно. Я знаю. Но это и есть твое главное оружие. Не эта железка. – Она мягко, но настойчиво нажала на мою руку, заставляя меня разжать пальцы и опустить пистолет. – Поле - порядок. Оно боится хаоса. А нет ничего более хаотичного и непредсказуемого, чем человек, которому есть что терять.

Она на мгновение замолчала, и в этой тишине я услышал, как бешено колотится мое собственное сердце.

- Он – это план. Расчет. Стальная воля. Но ты, Аркадий… ты – это та самая переменная, которую их Система не может вычислить. Тот самый «логический шум». Пока ты боишься, пока ты помнишь, кто ты такой – ты неуязвим для них. Не для их солдат. Но для Поля. Не пытайся стать им. Будь собой. Это все, что я прошу. Этого будет достаточно.

Ее рука отпустила мою. Я вложил пистолет обратно в рюкзак. Он все еще был холодным и чужим, но теперь он не обжигал. Это был просто инструмент. А оружием был я сам.

- Спасибо, - сказал я тихо, и слово, простое и человеческое, прозвучало в гулком зале до странности неуместно.

Алина едва заметно кивнула, но не отошла. Она продолжала стоять рядом, будто давая мне время собраться, снова встать на ноги в своем собственном сознании.

- Когда я была маленькой, - вдруг сказала она, глядя куда-то в темноту над нашими головами, - у нас в убежище жил старик. Его звали дед Матвей. Он помнил мир до Объекта. Помнил деревья с зелеными листьями, а не с серым налетом. Помнил, как поют настоящие птицы, а не синтезаторы.

Она сделала паузу, и я не перебивал, чувствуя, что эти слова важны.

- Патрули забирали его в центр коррекции трижды. И трижды он возвращался собой. Немного более тихим, немного более бледным, но собой. Все считали его героем. А я однажды спросила, как ему это удается. Как он борет Поле.

- И что он ответил? – спросил я, заинтригованный ее рассказом.

- Он рассмеялся. Сказал: "Детка, я его не борю. Я с ним разговариваю". Я тогда не поняла. А он объяснил. "Это Поле, оно как идеальный чиновник. Оно понимает только рапорты, приказы и цифры. А я ему рассказываю анекдоты. Про Чапаева, про тещу. Рассказываю, как мы с бабкой моей самогонку гнали. Как на рыбалке сапог поймал. Оно слушает, слушает… и не понимает. В его системе нет таких данных. Нет переменных для пьяной драки, для дурацкой шутки, для любви к женщине, которая храпит по ночам. И оно отступает. Потому что я для него – системная ошибка. Помеха".

Она повернулась ко мне, и в ее глазах на мгновение вспыхнул огонек, похожий на тот, что, вероятно, мог гореть в глазах старого деда Матвея.

- Учитель борется с Полем его же оружием – логикой, расчетом, волей. Он строит свою плотину против их цунами. И это почти невозможно. А ты, Аркадий… ты можешь стать для них анекдотом про Чапаева.

Я усмехнулся. Впервые за долгое время искренне.

- Так значит, я анекдот?

- Ты – инженер, который семь лет разговаривал с антенной, потому что ему было одиноко, - сказала она мягко. – Ты – ученый, который в разгар апокалипсиса беспокоится о судьбе пьяницы-пилота. Ты – человек, который смотрит на свою копию из другого мира и злится не на то, что тот его использует, а на то, что тот лишил его права на собственный, пусть и жалкий, выбор. Все это – нелогично. Иррационально. Этого нет в их протоколах. Этого они боятся.

Она сделала шаг назад, давая мне пространство.

- Я пойду. Нужно проверить снаряжение. А ты… просто помни про деда Матвея. И про тещу.

Она ушла, оставив меня одного. Но я больше не чувствовал себя одиноким. Хор в моей голове затих окончательно. Остался только я. Аркадий Волков. Системная ошибка. Помеха. Анекдот про Чапаева. И почему-то эта мысль придавала мне больше сил, чем самый мощный пистолет.

Я подошел к Зубову. Он сидел, прислонившись к стене, и смотрел в одну точку. Его папироса давно потухла, зажатая между пальцами.

- Егорыч, - сказал я.

Он нехотя поднял голову.

- Чего тебе, Петрович? Пришел сказать, что передумал? Что все это была шутка, и мы сейчас полетим домой?

- Нет.

- Тогда чего?

- Прости меня, Егорыч, - сказал я. Слова дались мне с трудом. – Прости, что втянул тебя в это. За тот осциллограф, за все... Я не должен был.

Он долго смотрел на меня. А потом криво усмехнулся.

- Да ладно тебе, Петрович, не бери в голову. Я же не теленок, которого на веревке притащили. Сам повелся. На жадность свою. Думал, обману судьбу, стану богачом… - он горько хмыкнул. – Вот, обманул. Теперь богаче меня только покойники.

Он выкинул окурок и растер его сапогом.

- Знаешь, о чем я сейчас думаю? – спросил он, глядя в темноту. – Не о деньгах. Не о ракетах этих ваших. А о том, как мы с тобой в прошлом году на станции сидели. Помнишь, ты тогда еще движок на резервном генераторе перебирал, а я тебе водку привез, "Столичную". Ты еще ругался, что закуски мало, только банка кильки в томате.

- Помню, - кивнул я. Воспоминание было таким ярким, таким настоящим, что на мгновение я почувствовал вкус той самой кильки.

- Мы тогда с тобой полночи просидели. Ты мне про свои эти… частоты рассказывал, про дополнительные измерения. А я тебе — про то, как сын в первый раз на рыбалку сходил и вместо карася лягушку поймал. Мы тогда так хохотали… - его голос дрогнул. – Хорошо было, да, Петрович?

- Хорошо, Егорыч, - подтвердил я, и комок подступил к горлу.

- Вот, - он хлопнул себя по коленям. – А теперь эта твоя… ученая голова, - он кивнул в сторону зала, - говорит, что все это было неправильно. Нерационально. Эмоции, говорит. Лишнее. А я вот думаю, может, это и было самое правильное, что у нас в жизни было? Посидеть, потрепаться ни о чем, водки выпить с другом под шум вьюги. Может, это и есть жизнь? А не вот это все…

Он обвел рукой гулкий, холодный бункер. Во многом я был с ним согласен.

- Слушай меня, Аркадий, - он вдруг посерьезнел и посмотрел мне прямо в глаза. – Я старый вояка, я чую, когда дело пахнет керосином. Мы отсюда не выберемся. Ни ты, ни я. Это билет в один конец.

Я молчал. Я знал, что он прав.

- Но раз уж так вышло, - продолжил он, и в его голосе появилась неожиданная твердость, - то подыхать надо по-человечески. Не как эти… - он снова кивнул в сторону зала, - …не как винтики в машине. А как мужики. Ты понял меня?

- Понял, Егорыч.

- Ты это… ты не он, - он понизил голос до шепота, будто боясь, что Учитель услышит. – Ты - Аркашка, которому я никак кофе нормального достать не мог и который на солярке мухлевал. Который сестре письма неловкие писал. А он, - Зубов кивнул в сторону Учителя, - он не такой. Он другой. Он уже не человек. Он — функция. Не забудь, кто ты есть. Не дай ему и из тебя такое сделать. Ладно?

- Ладно, - твердо сказал я.

Он крякнул, будто выпил стопку водки.

- Ну и славно. А теперь давай свою флягу. Надо ж горло промочить перед полетом в преисподнюю.

Я протянул ему флягу. Он сделал несколько больших глотков, не морщась. Вернул мне.

- Спасибо, Петрович. За кильку.

- И тебе спасибо, Егорыч. За все.

К нам вдруг подошла Алина. Она выглядела несколько смущенной. Она переминалась с ноги на ногу, как школьница, которую вызвали к директору.

- Я бы хотела… - начала она, смотря в пол, куда-то себе под ноги. – Я бы хотела извиниться за тот случай… С пистолетом…

Зубов, который уже было снова погрузился в свои мрачные думы, поднял на нее голову. Он хмыкнул, но на этот раз без злости, а скорее с усталой иронией.

- Да ладно тебе, девчонка. Проехали. Я и сам хорош. Чуть вас там не бросил, - он махнул рукой. – На войне как на войне, верно? Кто первый ствол выхватил, тот и прав.

- Нет, не верно, - тихо, но твердо сказала Алина, поднимая на него взгляд. В ее глазах больше не было привычной стали, только тень стыда. – Это было… неправильно. Я испугалась. Я подумала, что все, ради чего мы боролись, сейчас рухнет из-за… - она запнулась, подбирая слова, - …из-за теплицы. И я… я просто запаниковала. Я даже не знаю, где у него предохранитель.

Она протянула Ковалевский пистолет Зубову, рукояткой вперед. Зубов ошарашенно смотрел то на пистолет, то на нее. Этот жест обезоруживал сильнее любой угрозы. Он медленно взял оружие, повертел его в своей огромной ладони, будто взвешивая не только металл, но и ответственность, которую ему только что передали.

- Ну ты даешь, - пробормотал он. – Сначала на мушку берешь, потом стволом делишься. Не поймешь вас, баб…

Он не стал убирать пистолет в кобуру. Он положил его на ящик между нами.

- Пусть тут лежит, - сказал он. – На всякий случай. И давай на «ты». Мы тут все в одной подводной лодке. А в ней, знаешь ли, генералов нет. Ну, кроме вон той говорящей головы, - он кивнул на Учителя.

Алина едва заметно улыбнулась.

- Хорошо… Егорыч.

- Вот и договорились, - крякнул Зубов, и на мгновение мне показалось, что мы снова сидим у меня в каморке, пьем водку и травим байки. Напряжение, висевшее между ними, лопнуло. Они не стали друзьями, но стали командой.

Алина отошла. Мы сидели молча еще несколько минут. Два человека из другого мира, из другой жизни. Инженер и пилот. Неудачник и авантюрист. И в этот момент, в этом холодном подземелье, перед лицом неминуемой гибели, мы были ближе друг другу, чем когда-либо.

- Время, - раздался голос Учителя.

Зубов медленно, тяжело поднялся. Он отряхнул штаны, поправил свою старую летную куртку. В его движениях больше не было страха. Только тяжелая, мужицкая обреченность.

- Ну что, Аркадий? Полетели? Покажем этим чертям, как русские мужики в космосе воюют!

И он первым пошел навстречу своей судьбе.

Глава 34

- Всем надеть пояса! – скомандовал учитель.

- Пояса? – решил спросить я, принимая из рук Алины тяжелый, собранный из непонятных деталей обруч, покрытый переплетением медных проводов и тусклых кристаллов. Он был холодным и неприятно тяжелым.

- Генераторы энтропийного поля, - пояснил он. – Не даст ПНЭ воздействовать на нас.

- А от пули они тоже защитят? – буркнул Зубов, с недоверием разглядывая свой "пояс". Он походил на странный гибрид шахтерского ремня и новогодней гирлянды.

- Нет, пилот, - отрезал Учитель. – От пули тебя защитит только твоя скорость и наша удача. А теперь – по местам. Группа «Альфа» — за мной.

Он повернулся к Алине. В их взглядах на секунду промелькнуло что-то, чего я не смог прочесть — смесь доверия, общего прошлого и понимания, что они, возможно, видят друг друга в последний раз.

- Группа «Альфа», - его голос стал жестче. - Задача — отвлечь основные силы у центрального шлюза. Максимум шума. Вы должны заставить их поверить, что главная угроза там. Как только мы достигнем поезда – сразу к нам.

Десять человек из Сопротивления, молчаливые, как тени, выстроились за ним. Их лица были спокойны, но это было спокойствие людей, идущих на эшафот. Я смотрел на них — на старика Семена с его уродливым протезом, на молодую женщину, чье лицо, казалось, я видел в оранжерее, на двух угрюмых бородатых мужиков, похожих на братьев, — и понимал, что вижу их в последний раз. Они были смертниками. Их задачей было ярко сгореть, чтобы мы, группа «Омега», получили шанс проскользнуть в темноте. Какие-то мужики в рванье как раз водрузили Якорь на импровизированное подобие телеги, так что мы стали чуть маневреннее, чем были до.

- Как только начнется штурм, - продолжал Учитель, глядя на меня и Зубова, - у группы «Омега» будет не больше пятнадцати минут, чтобы добраться до транспортного узла «Дельта-7» и запустить поезд. Вы будете одни.

- Одни? – переспросил Зубов, и в его голосе прозвучала паника. – Вдвоем?! А она?!

Он кивнул на Алину, будто она была единственной гарантией нашего выживания.

- Я поведу штурм, - ответила она ровно, подходя ко мне. – Вот, держи.

Она вдруг протянула мне связку чего-то, напоминавшего самодельные гранаты.

- Алин, я не… - начал было я, чувствуя, как ладони покрылись потом. – Я не буду, я не умею…

- Возьми, - голос ее не терпел возражений. – Тебе это тоже понадобится. Ну, на всякий случай. И вот еще, - она вложила мне в руку свой тот самый цилиндр. – Без него ничего не сработает, Якорь не активируется. А еще он может открыть некоторые технические панели. Если пульт не поддастся, попробуй его. Но осторожно. Иногда на них бывают ловушки. И… - она замялась, и ее стальной взгляд на мгновение смягчился, – …помни про деда Матвея. Не дай им превратить тебя в формулу.

- Удачи, Алина, - горько сказал я.

- Постарайся выжить, - ответила она.

Она повернулась к Учителю. Они обменялись короткими, едва заметными кивками. Потом она развернулась и, не оглядываясь, повела свой отряд в один из темных боковых туннелей. Их шаги быстро затихли в гулкой темноте.

Мы остались втроем. Я, Зубов и Учитель.

- Нам сюда, - сказал Учитель, указывая на другой, более узкий проход. – Нужно подняться на три уровня вверх. Зубов, Аркадий — на вас телега. Не отставать.

И мы начали подъем. Даже на колесах Якорь был чудовищно тяжелым. Скрип колес по бетону казался оглушительным. Мы с Зубовым пыхтели, проклиная все на свете, а Учитель шел впереди, не оборачиваясь, задавая темп. Он не помогал нам. Его задачей было вести. Нашей — нести ношу. Он — мозг. Мы — руки. Расходный материал. Мать твою, да они ж нас за километр услышат!

- Тише, твою мать! – прошипел Зубов, упираясь плечом в телегу. Его лицо блестело от пота в тусклом свете ламп.

- А что я сделаю? – огрызнулся я, тоже толкая из последних сил. – Подуть на нее?

Мы шли дальше. Стерильные технологические туннели. Тусклые лампы. Гул города, проникающий сквозь подошвы ботинок. Мы были в теле зверя. И мы были одни. Мы добрались до широкой платформы. Массивные гермоворота. И стеклянный "аквариум" будки управления под потолком.

- Ну, Петрович, твой выход, - мрачно сказал Зубов. – Ты у нас по электронике. Не облажайся.

- Я попробую, - сказал я. В животе все сжалось в ледяной комок. Я посмотрел на Учителя. Он молча кивнул, давая понять, что теперь все зависит от меня.

Я оставил их внизу, в тени огромной колонны, а сам начал подниматься по тонкой металлической лестнице. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Я чувствовал себя голым, беззащитным под взглядами невидимых камер.

Дверь в будку была не заперта. Внутри — пульт управления, покрытый рядами кнопок и тумблеров. Большинство из них были мне незнакомы. Я искал что-то простое, понятное. Ручное управление воротами. Аварийный протокол.

Но технологии были совсем иными. Я вообще ничего не понимал. Это не было похоже ни на что земное. Не было привычных выключателей, тумблеров, кнопок. Были просто… провода. Вся центральная консоль представляла собой гладкую, черную, полупрозрачную панель, из глубины которой, подобно нейронам в мозге, тянулись друг к другу тончайшие, светящиеся нити. Они то вспыхивали, то гасли, образуя сложный, постоянно меняющийся узор. Это было не реле. Это была живая, дышащая схема.

- Мать твою… - прошептал я.

Я был радиофизиком, одним из лучших в своей стране. Но здесь я чувствовал себя дикарем, который пытается разжечь костер с помощью двух мокрых камней, глядя на работающий ядерный реактор.

- Ну что там, Аркадий?! – донесся снизу нетерпеливый голос Зубова. – Нашел, где свет включается?

- Да я вообще без понятия, че это за херовина! – честно признался я.

Я лихорадочно осматривал панель, пытаясь найти хоть какую-то логику, хоть какую-то зацепку. Я видел основные силовые шины — они были толще и светились ровным, синим светом. Я видел управляющие контуры — они были тонкими и мерцали красным. Но как их замкнуть? Как дать команду?

Я достал ключ-цилиндр, который дала мне Алина. "Если пульт не поддастся, попробуй его". Я посмотрел на гладкую панель. Никаких разъемов. Никаких контактных площадок. Куда его прикладывать?

И тут я увидел. В самом центре панели, в точке, где сходились десятки светящихся нитей, было небольшое углубление, почти незаметное. Оно было не круглым, не квадратным. Его форма была… иррациональной, но смутно знакомой. Она повторяла один из сегментов узора "снежинки".

"Это безумие", — подумал я. Но выбора не было.

Сглотнув вязкую слюну, я приложил цилиндр к этому углублению. Он идеально вошел в него, как ключ в замок.

И в этот момент по всему туннелю разнесся оглушительный, режущий уши вой сирены. Красные аварийные лампы под потолком замигали, заливая все пульсирующим, кровавым светом.

- Твою мать! Аркадий! – донесся снизу крик Зубова.

Ловушка. Алина была права. На панели вспыхнула надпись на знакомом, но измененном языке.

- ОБНАРУЖЕНО НЕСАНКЦИОНИРОВАННОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО. АКТИВАЦИЯ ПРОТОКОЛА БЕЗОПАСНОСТИ. БЛОКИРОВКА СЕКТОРА, - раздался из динамиков безэмоциональный, механический голос.

Щелк. С оглушительным скрежетом со всех сторон туннеля начали опускаться массивные титановые переборки.

- Петрович, прыгай! Мы в ловушке! – заорал Зубов.

Я в отчаянии ударил кулаком по панели. Светящиеся нити под ней запульсировали чаще. Я был заперт здесь, наверху. Они — внизу. А между нами — опускающиеся стены и вой сирены.

Я в отчаянии ударил кулаком по панели. Никакого эффекта. Тогда я вспомнил слова Учителя. Короткое замыкание. Я увидел под панелью два толстых, изолированных кабеля, уходящих в стену. Синий и красный. Питание. Но чем их замкнуть? Руками — верная смерть.

Мой взгляд упал на лестницу, по которой я поднялся. Она была металлической.

- Егорыч! – крикнул я. – Ломай перила! Нужен кусок металла! Быстро!

Зубов, не задавая вопросов, с ревом дикого зверя навалился на ограждение лестницы. Раздался скрежет, и он, кряхтя, выломал одну из секций — полутораметровый кусок тонкой, но прочной трубы.

- Держи! – он швырнул ее вверх.

Труба со звоном ударилась о стекло будки и упала на площадку передо мной. Я схватил ее, обмотав один конец остатками брезента от Якоря. Затем, зажмурившись и задержав дыхание, я сунул трубу под панель и с силой соединил оба кабеля.

Мир взорвался ослепительно-белым светом. Меня с силой отбросило назад, я ударился затылком о стену будки. В ушах звенело, в носу стоял едкий запах горелого. Но сквозь звон и боль я услышал самый прекрасный звук на свете. Грохот.

Сирена захлебнулась и смолкла. Красные лампы погасли. Весь туннель погрузился во тьму, нарушаемую лишь тусклым светом с наших "поясов". А потом с оглушительным скрежетом и шипением гидравлики массивные гермоворота перед нами дрогнули и медленно поползли вверх.

- Получилось… - прохрипел я, пытаясь сесть. – Мать твою, получилось…

Но радоваться было рано. Из дальнего конца коридора, прорезая темноту тремя красными огоньками, к нам приближался патруль.

- Аркадий, вниз! – крикнул Учитель.

Я, пошатываясь, сполз по лестнице. Внизу Зубов уже пытался в одиночку столкнуть тяжеленную телегу с Якорем на платформу. Я бросился ему на помощь.

- «ОБНАРУЖЕНО НЕСАНКЦИОНИРОВАННОЕ ОТКРЫТИЕ ШЛЮЗА. НАПРАВЛЕНИЕ ПАТРУЛЬНОЙ ГРУППЫ…» - снова ожил механический голос.

Фигуры патруля ускорили шаг. Их винтовки загорелись синими огоньками.

- Быстрее, мать твою! – орал Зубов.

Мы вкатили телегу на платформу, где стояла дрезина. Я обернулся. Патрульные были уже в тридцати метрах. Я посмотрел на гранаты на своем поясе. Руки дрожали, но отступать было некуда.

- Егорыч, в поезд! Отвлекай их! – крикнул я, срывая с пояса один из "апельсинов".

- Ты чего удумал?!

- Анекдот им расскажу! – заорал я, срывая кольцо.

Я не умел бросать гранаты. Я просто швырнул ее изо всех сил в сторону наступающих фигур. Она неуклюже покатилась по бетонному полу и взорвалась с оглушительным грохотом, но не там, где нужно. Вспышка и облако дыма лишь на секунду заставили патруль остановиться.

Один из них вскинул винтовку и выстрелил. Синий сгусток энергии с шипением пролетел в сантиметре от моей головы и ударил в стену за спиной, оставив на бетоне оплавленное, дымящееся пятно.

В этот момент Учитель, до этого стоявший неподвижно, шагнул вперед, закрывая нас собой.

- В поезд, - сказал он спокойно. – Оба.

Он поднял руку, в которой держал что-то маленькое, похожее на пульт.

- Что ты делаешь?! – крикнул я.

- Импровизирую, - он нажал на кнопку.

В дальнем конце платформы, прямо перед наступающим патрулем, раздался оглушительный взрыв. Ударная волна едва не сбила нас с ног. Кусок потолка рухнул вниз, отрезая патруль стеной огня и бетона.

- Он заложил заряд заранее… - прошептал я.

- А как же девчонка и солдаты?! Они должны были с нами ехать!

- Красная кнопка, Аркадий, - сказал мой двойник, не обращая внимания на Зубова, и его голос был абсолютно спокоен.

В этот момент я все понял. Он не импровизировал. Он не спасал нас. Он с самого начала знал, что так будет. Группа "Альфа" была не просто отвлекающим маневром. Они были жертвой, принесенной на алтарь этого плана. Расходным материалом, который должен был сгореть, чтобы мы проехали дальше. И он, не колеблясь, поджег фитиль.

- Ты… ты знал… - прошептал я.

- Я делаю то, что должно, - ответил он, не отводя взгляда. – Выбора не было. Они бы не успели, а нас бы нейтрализовали.

Зубов смотрел на нас, и в его глазах отражалось все: шок, отвращение, понимание того, в чьих руках он оказался.

- Сволочь… - выдохнул он.

- Нажимай, Аркадий, - повторил Учитель. – Каждая секунда промедления обесценивает их жертву.

Я посмотрел на Зубова, на его перекошенное от горя и ярости лицо. Потом на темный туннель за обвалом, где сейчас, возможно, в последнем бою погибала Алина, старик Семен и еще десять человек, которые поверили этому старику. А потом я посмотрел на красную, манящую кнопку.

И ударил по ней кулаком.

Двери с шипением закрылись. Дрезина дернулась, из-под колес посыпались искры, и она, набирая скорость, понеслась в черный, как смоль, туннель.

Мы ехали в тишине. Зубов, забившись в угол кабины, отвернулся к стене и больше не произнес ни слова. Учитель стоял у окна, глядя в несущуюся навстречу тьму. А я сидел на полу рядом с Якорем, и меня трясло. Не от страха. От омерзения. К нему. И к самому себе. Потому что я нажал на кнопку.

Глава 35

Тоннель был бесконечным. Черная, пульсирующая вена в теле мертвого города. Дрезина неслась вперед с ровным, бездушным гулом, и только редкие технические огни, проносившиеся мимо, выхватывали из темноты наши застывшие, как у манекенов, фигуры. Время потеряло свой смысл. Были ли мы в пути десять минут или час? Никто не знал.

Тишина в вагоне была тяжелой, как свинцовая плита. Она давила, высасывая воздух из легких. Каждый из нас был заперт в своей собственной, персональной преисподней.

Зубов сидел на месте водителя и отчаянно щелкал какими-то тумблерами и кнопками, видимо, пытаясь заглушить мысли в голове.

Учитель стоял у окна. Неподвижный, прямой, как стержень из легированной стали. Он не смотрел на нас. Он смотрел вперед, в темноту, туда, где должен был быть следующий пункт его чудовищного плана. Он не чувствовал ни вины, ни раскаяния. Только холодную, безжалостную целесообразность. Он был идеальным солдатом в войне против идеального порядка. Машина, созданная для уничтожения другой машины. И я ненавидел его. Ненавидел так, как никогда не ненавидел ни следователя с Лубянки, ни Ковалева, никого. Потому что в его лице я видел искаженное, кошмарное отражение самого себя.

Скрежет колес изменился, дрезина начала замедляться.

- Прибываем, - безэмоционально произнес Учитель. - Технический выход «Т-9». Отсюда до поверхности около пятидесяти метров. По лестнице.

Дрезина с финальным стоном замерла у небольшой бетонной платформы. В стене виднелась узкая стальная дверь.

- Зубов, - позвал Учитель.

Пилот не шелохнулся.

- Пилот, - повторил Учитель, и в его голосе прозвучал металл. – Мы не можем оставить Якорь здесь. Нужна твоя помощь.

Зубов медленно повернулся. Его лицо было серым, осунувшимся. Он посмотрел на Учителя, потом на меня. В его глазах была пустота.

- Куда ж я от вас денусь, - прохрипел он, поднимаясь. – С подводной лодки-то.

Мы втроем, в гробовой тишине, выкатили телегу на платформу. Учитель подошел к двери, достал свой ключ-цилиндр и приложил к едва заметному углублению. Раздался тихий щелчок, и дверь беззвучно отъехала в сторону, открывая взору винтовую лестницу, уходящую в темноту вверх.

- Здесь придется на руках, - констатировал Учитель.

Это был ад. Мы тащили Якорь по узкой, скользкой лестнице. Он был не просто тяжелым. Он был живым, он вибрировал, норовил вырваться, увлечь нас за собой в пропасть. Мышцы горели огнем, легкие разрывались от нехватки воздуха, пот заливал глаза. Я упирался ногами в холодные ступени, чувствуя, как гудит в руках металл, и думал только об одном: «Еще шаг. Еще один. Просто еще один шаг». Это был не героизм. Это была тупая, механическая работа на износ, которая не оставляла места мыслям о предательстве и вине.

Через вечность, которая на самом деле была двадцатью минутами, мы выбрались наверх. Последняя площадка. Толстый стальной люк над головой.

- Я открою, - сказал Учитель. – Будьте готовы. Там… другой воздух. Он воспользовался цилиндром. Со скрипом, поддаваясь вековому слою пыли и ржавчины, люк пополз в сторону. И в наше подземелье ворвался мир.

Он был тихим. Абсолютно, неестественно тихим. Не было ни шума ветра, ни пения птиц, ни гула далекого города. Только звенящая, давящая на уши пустота. Небо было сплошным, ровным, без единого облачка, серого цвета, как негрунтованный холст. Оно не давило, оно просто было. Равнодушное, стерильное, чужое.

Мы выбрались наружу. Мы стояли посреди бескрайней, высохшей степи. Трава была не желтой, а серой, ломкой, как пепел. Вдали, на горизонте, виднелись силуэты зданий — идеальные, геометрически выверенные прямоугольники, одинаковые, как детали конструктора. Рядом с выходом из люка проходила узкая, прямая как стрела, дорога из потрескавшегося асфальта. И на обочине этой дороги стоял он.

Наш транспорт. Старый, ржавый, цвета выцветшей военной формы фургон УАЗ-452. «Буханка». Он стоял с открытой водительской дверью, будто его бросили посреди дороги минуту назад. Никакого поезда. Блеск.

- Повезло, - коротко бросил я.

- Здесь не бывает везения, - возразил Учитель. – Водителя, скорее всего, «выровняли» прямо за рулем. Он просто вышел и пошел в сторону ближайшего ретранслятора, выполнять свою новую функцию. Машина ему больше была не нужна.

Зубов подошел к фургону, брезгливо заглянул в кабину. Ключи были в замке зажигания.

- Ну, хоть на этом спасибо, - пробормотал он, садясь за руль. Он повернул ключ. Двигатель чихнул, закашлялся и с натужным ревом завелся. Зубов несколько раз нажал на газ, и фургон затрясся, оживая. В этом дребезжащем, неидеальном звуке было больше жизни, чем во всей этой стерильной степи.

Мы с трудом затолкали Якорь в заднюю часть фургона, рядом с какими-то мешками с цементом. Учитель сел на пассажирское сиденье, развернув перед собой карту.

- На северо-восток. Около семидесяти километров. По этой дороге. Не сворачивая.

- Понял, - буркнул Зубов, и «буханка», дернувшись, покатила по прямой, как струна, дороге.

- Останови, - вдруг сказал я.

Зубов, не спрашивая, затормозил. Фургон остановился посреди дороги.

- Чего? – спросил он.

- Я хочу задать вопрос, - я посмотрел на затылок Учителя. – Ты сказал, что ты был там. С Гагариным. Ты привез эту заразу на Землю. Почему? Почему вы не уничтожили корабль? Не остались там? Почему вы вернулись, зная, что несете? Учитель долго молчал. Он смотрел на дорогу, уходящую в бесконечность.

- Потому что мы были солдатами, - наконец сказал он, не оборачиваясь. - У нас был приказ — вернуться. Любой ценой. Мы не знали, что мы несем. Мы знали только, что был контакт. И что Юра… изменился. Мы думали, это шок, перегрузки. А когда поняли… было уже поздно. Поле начало распространяться от него, как вирус. Сначала медленно, потом все быстрее. Его поместили в закрытый исследовательский центр. Но это было все равно что пытаться удержать воду в решете.

Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидел не просто усталость, а бездну, в которую он смотрел больше полувека.

- А потом началась война. Невидимая. Те, кто поддался «выравниванию», не становились зомби. Они становились идеальными гражданами. Эффективными. Логичными. Они просто переставали быть людьми. И они начали переделывать мир под себя. Сначала это назвали «программой оптимизации». Потом стало поздно давать названия. И мы ушли в подполье. Те, кто еще помнил, что такое злиться. Или плакать.

- И ты решил, что лучший способ победить — это стать таким же, как они? – не выдержал я. – Безжалостным. Готовым жертвовать своими.

- Я решил, - его голос стал жестким, - что нельзя выиграть войну, играя в поддавки. Они не чувствуют боли. Они не знают жалости. У них нет сомнений. Чтобы победить их, нужно оружие, которое они не смогут просчитать. Оружие, основанное на другой логике. Логике самопожертвования ради цели. Логике, в которой смерть десятерых ради спасения миллиардов — это не трагедия, а единственно верное уравнение. Смерть одного ради жизни сотен.

Я чуть помолчал.

- Алина. Она знала, что ты обрушишь за ними проход? Что ты их бросишь?

- Это было частью плана.

- Это не было в ее операционных параметрах, - холодно ответил он. – Лишняя информация создает помехи. Эмоции. Сомнения. Они мешают выполнять задачу.

- ЗАДАЧУ?! – взорвался Зубов, ударив ладонью по рулю. - – У них же имена были, понял ты, калькулятор хренов?! Имена! Ты их просто как предохранитель использовал! Сгорят – не сгорят, а свою функцию выполнят, так, что ли?!

- Они – штурмовая группа, пилот, - Учитель медленно повернулся. Его взгляд был абсолютно спокоен. – Их задача – прорыв и выживание. Они профессионалы. Они знали риски. Моя задача – обеспечить успех всей операции. Я не мог рисковать миссией из-за вероятности того, что их могут преследовать. Я отрезал им хвост. И дал им шанс выполнить свою работу. А вам – свою.

- Шанс?! – Зубов истерически рассмеялся. – Ты завалил за ними единственный выход! Ты оставил их там умирать!

- Я оставил им поле для маневра, - отрезал Учитель. – У Алины есть свой план отхода. Сложный. Опасный. С вероятностью успеха не более семнадцати процентов. Но он есть. И я не мог позволить, чтобы вы, со своими сантиментами, помешали ей его выполнить.

- Семнадцать процентов… - прошептал я. – Ты называешь это шансом?

- Я называю это войной, - его голос стал жестким. – Войной, в которой эмоции – это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Они мешают видеть картину целиком. Мешают принимать единственно верные решения. Мы еще увидим их, когда придет время штурма КПП. Если они справятся под землей.

- Да пошел ты… - выплюнул Зубов. Он снова завел машину, но теперь ехал медленнее, будто боясь резких движений. – Ты хоть понимаешь, что он и нас с тобой точно так же спишет? Аркадий, слышишь? Мы для него – тоже просто цифры. Семнадцать процентов, мать их…

Я молчал. Я смотрел на затылок Учителя и понимал, что Зубов прав.

- Ты ведь их все равно бросишь? – спросил я.

- Если это будет необходимо, - холодно ответил он.

Через час мы увидели ее. Одинокая, приземистая трансформаторная будка посреди голой степи.

- Приехали, - сказал Учитель. – Дальше — твоя работа, Аркадий. Не подведи. От тебя сейчас зависит не только наша жизнь, но и жизнь группы «Альфа».

Последняя фраза была ударом под дых. Он снова манипулировал, перекладывая на меня ответственность за тех, кого сам бросил.

Дверь в будку была заперта на массивный замок, который выглядел так, будто его не открывали сто лет.

- Отлично, - сказал Зубов. – А лом мы с собой не прихватили.

Учитель молча подошел к замку, приложил к нему свой цилиндр. Раздался сухой щелчок, и дужка замка отскочила.

Внутри гудело. Стены были увешаны сложными распределительными щитами, но не с привычными рубильниками, а с такими же светящимися, органическими панелями, как в будке управления.

- Вот он, - Учитель указал на центральный щит. – Главный узел безопасности линии «Дельта-7». Его нужно не просто отключить. Его нужно обмануть. Заставить систему думать, что все в порядке. Нужно создать обратную связь, закольцевать сигнал на самого себя.

Он посмотрел на меня. Теперь была моя очередь. Я глубоко вздохнул, пытаясь отогнать воспоминания о прошлой неудаче. Я достал из рюкзака инструменты, которые дал мне Семен. Надел толстые диэлектрические перчатки.

- Зубов, Учитель, стойте у входа. Смотрите в оба. Если что — сразу кричите.

Я подошел к гудящей панели. Я смотрел на нее, и на этот раз не видел хаоса. Я видел логику. Другую, чужую, но логику. Вот силовая шина. Вот контур данных. А вот — контур контроля. Он посылает запрос и ждет ответа. Если ответа нет — тревога. Значит, нужно, чтобы ответ был.

Я аккуратно вскрыл защитный кожух. Под ним, в гелевой субстанции, пульсировали оптоволоконные кабели. Я нашел нужный мне — контрольный. Теперь нужно было перенаправить его.

- Нужен зажим, - пробормотал я.

Я работал, полностью погрузившись в процесс. Мир сузился до этой панели, до переплетения светящихся нитей. Я больше не думал о предательстве, о ракетах, о страхе. Была только задача. Чистая, ясная, инженерная задача. Я нашел выходной порт контрольного сигнала и с помощью самодельного зажима из куска проволоки и двух болтов соединил его со входным портом. Создал петлю. Теперь система будет опрашивать саму себя и получать идеальный, стопроцентно верный ответ.

На панели на мгновение вспыхнули все индикаторы, а потом загорелся один — ровным, зеленым светом.

- Готово, - выдохнул я, отступая от щита.

Я обернулся. И увидел, что у входа никого нет.

-Егорыч? Учитель?

Сердце ухнуло в пятки. Я бросился к выходу. Они стояли снаружи, спиной ко мне. Они смотрели на горизонт. Оттуда, со стороны города, к нам неслись три объекта. Три темные точки на фоне серого неба, оставляющие за собой тонкие инверсионные следы. Они двигались бесшумно, но с огромной скоростью.

Патруль. Летающий патруль. Они нас нашли.

- Кажется, твоего фокуса с замыканием хватило ненадолго, Петрович, - сказал Зубов, не оборачиваясь.

- У нас примерно полторы минуты, - холодно констатировал Учитель. – В машину. Живо.

- Мы запрыгнули в «буханку». Зубов выжал газ до упора. Старый фургон взревел и рванул по дороге, унося нас прочь от будки, вглубь мертвой степи. А позади, в сером небе, три черные точки становились все больше. Они летели не к будке. Они летели за нами.

Глава 36

Дорога была шрамом на теле мертвой степи. Прямая, как мысль фанатика, она уходила за горизонт, и наша «буханка», дребезжа, кашляя и подпрыгивая на трещинах в асфальте, была единственным движущимся объектом в этом застывшем, сером мире. Внутри фургона царила тишина, более тяжелая и гнетущая, чем вой сирены в подземных туннелях. Воздух был плотным от невысказанных обвинений, от страха и от низкого, утробного гула Якоря, который лежал в кузове, привязанный наспех веревками.

Зубов вел машину, вцепившись в руль так, что побелели костяшки. Он не просто ехал. Он наказывал этот фургон, выжимая из старого двигателя все, на что тот был способен, заставляя его реветь и вибрировать. Это была его молчаливая война, его способ выплеснуть ярость, которую он не мог направить на того, кто сидел рядом.

Учитель сидел на пассажирском сиденье, неподвижный, как изваяние. Он не смотрел ни на меня, ни на Зубова. Его взгляд был устремлен вперед, на дорогу, на карту, лежащую у него на коленях. Он был в своем мире расчетов и вероятностей, и наши эмоции были для него не более чем помехами, фоновым шумом, который нужно отфильтровать.

А я сидел сзади, на холодном металлическом полу, рядом с Якорем. Его едва ощутимая вибрация проникала в тело, в кости, в самый мозг. Я был охранником артефакта. Пассажиром в собственной жизни. Я чувствовал себя призраком. Невидимым, бесплотным, чье единственное предназначение — доставить посылку из точки А в точку Б. Я ненавидел его. Этого старика с моим лицом. Ненавидел за его спокойствие, за его правоту, за то, что он превратил меня в функцию, в переменную в своем чудовищном уравнении.

Через час, который показался вечностью, на горизонте показались они. Зубы. Бетонные и стальные зубы, впившиеся в серое небо. Антенны, локаторы, вышки, гигантские, похожие на скелеты доисторических чудовищ, фермы пусковых установок. Капустин Яр. Даже на расстоянии от этого места веяло холодом и угрозой.

- Сбавляй ход, - приказал Учитель, не поворачивая головы. - Остановимся за тем холмом. Отсюда будем смотреть.

Зубов молча подчинился, съехал с дороги и заглушил двигатель в небольшой лощине, скрытой от прямых взглядов с полигона. Тишина, наступившая после рева мотора, была оглушительной. Три точки, яростно следовавшие за нами, видимо, упустили нас из виду. Они пролетели мимо, не обратив на нас никакого внимания.

- Бинокль, - Учитель протянул руку.

Я достал из рюкзака старый армейский бинокль и передал ему. Он поднес его к глазам, и его фигура замерла. Мы с Зубовым тоже смотрели в сторону полигона, но с такого расстояния могли видеть лишь неясные очертания.

- Время, - сказал Учитель.

И в этот момент мир взорвался беззвучно.

Далеко-далеко, у подножия гигантских антенн, там, где должен был находиться центральный КПП, вспыхнул крохотный, как укол иглы, оранжевый огонек. Потом еще один. И еще. И только через несколько секунд до нас донесся глухой, ватный, едва различимый гул. Как будто кто-то очень далеко бил в огромный, обитый войлоком барабан.

- Началось, - прошептал я.

Я выхватил бинокль из рук Учителя. В дрожащих линзах я увидел хаос. Взрывы поднимали тучи серой пыли. По земле метались крошечные, как муравьи, фигурки. Я видел вспышки выстрелов — тонкие, синие иглы энергетических винтовок охраны и ответные, яростные, красные трассеры оружия повстанцев. Это была не битва. Это была бойня. Горстка оборванцев против гарнизона сверхсовременной военной базы.

Я искал ее. Одну-единственную фигурку. Надеялся, что она все еще жива, что ей удалось выбраться из подземелья и что удалось скрыться от энергетических зарядов охраны. Но в этом месиве огня и пыли невозможно было что-либо разобрать. Я видел, как одна из фигурок повстанцев падает, скошенная синим лучом. Потом еще одна. Они гибли. Они гибли прямо сейчас, в эту секунду, чтобы мы могли сидеть здесь, в безопасности. Чтобы мы могли украсть ракету.

- Они стягивают силы к КПП, - холодно констатировал Учитель, забирая у меня бинокль. В его голосе не было ни капли сочувствия. Только оценка тактической обстановки. - Резервы из жилых блоков выдвинулись. Система безопасности периметра переведена в режим повышенной готовности. Отлично. Алина делает свою работу.

- Сволочь, - прошипел Зубов, отворачиваясь. Он не мог на это смотреть.

- Пора, - Учитель опустил бинокль. - Пока все их внимание там, у нас есть окно. Зубов, заводи. Поедем вдоль периметра. К сектору «Гамма». Там есть слабое место.

«Буханка» снова взревела и, подпрыгивая на кочках, покатила по бездорожью, огибая полигон. Мы ехали в гнетущем молчании, и только далекие, глухие разрывы напоминали о цене, которую платили за каждый метр нашего пути.

Периметр КапЯра был произведением инженерного искусства паранойи. Высокий бетонный забор, увенчанный тремя рядами колючей проволоки. Изоляторы, гудящие от высокого напряжения. Каждые сто метров — вышки с автоматическими турелями. Неприступная крепость.

- И как мы через это полезем? - спросил я.

- Мы не полезем, - ответил Учитель, указывая на связку самодельных гранат, которые Алина предусмотрительно мне вручила перед началом операции. Ее слова прозвучали в голове: "Тебе это тоже понадобится. Ну, на всякий случай". Я думал, это для боя, для отступления. Но не для этого.

- Ты серьезно? - вырвалось у меня. - Мы взорвем забор? Да тут такой грохот будет, что сбежится весь гарнизон, который еще не у КПП!

- Они не сбегутся,- его голос был ровным и холодным, как скальпель хирурга. - Они решат, что это часть атаки группы «Альфа». Отвлекающий маневр на другом фланге. Это внесет еще больше хаоса в их действия. Они укрепят оборону у ворот, но не станут распылять силы на проверку каждого метра периметра. Это нелогично.

Зубов, слушавший наш разговор, издал звук, похожий на сдавленный смешок. - Нелогично... - пробормотал он. - Конечно. А взрывать бетонную стену в двух шагах от часовых вышек - это, блядь, верх логики.

- Именно, пилот. Это алогичный ответ, - невозмутимо парировал Учитель. - Они ждут скрытного проникновения. А мы войдем с парадного входа. Там, где его нет. Аркадий, у тебя три минуты. Кидай всю связку к забору.

Зубов вылез из машины и подошел ко мне. Он положил свою тяжелую, мозолистую ладонь мне на плечо.

- Петрович, - сказал он тихо, так, что Учитель не мог услышать. - Не дрейфь. Этот калькулятор хренов все рассчитал. Наверное.

Четыре гранаты, неуклюже смотанные вместе изолентой. Выглядело это как поделка сумасшедшего террориста. Я понятия не имел, как они сдетонируют — все вместе или по очереди.

- Целься в основание. Максимально близко к земле, - донесся до меня холодный голос Учителя.

Я побежал. Не перебежками, не прячась. Просто побежал вперед, к стене, сжимая в руке эту смертоносную гроздь. Я не думал. Мое тело двигалось на автомате. Легкие горели, в ушах стучала кровь. Вот стена. Холодная, шершавая, равнодушная.

Я замахнулся, вложив в бросок весь свой страх, всю свою ярость, все свое отчаяние. Связка неуклюже полетела по воздуху, перекручиваясь, и с глухим стуком ударилась о бетонное основание.

Я не стал ждать. Я развернулся и бросился назад, не глядя. Я не слышал щелчка активатора. Я просто знал, что таймер запущен. Я упал на землю за секунду до взрыва, закрыв голову руками.

Земля подо мной вздыбилась. Рев был оглушительным, первобытным. Он ударил не только по ушам — по всему телу, по внутренностям, вышибая воздух из легких. Меня накрыло горячей, удушливой волной пыли и мелких, как град, осколков бетона. На мгновение я оглох, ослеп и перестал дышать.

- ВСТАВАЙ, МАТЬ ТВОЮ!

Чей-то рык и сильный рывок за шиворот вернули меня в реальность. Это был Зубов. Он тащил меня на ноги. Я пошатнулся, мир плыл перед глазами. В стене зиял огромный, дымящийся пролом. Не аккуратная дыра. А рваная, страшная рана, из которой торчали искривленные, как кости, прутья арматуры.

- В пролом! Живо! - скомандовал он, уже поднимаясь и бегом направляясь к нам.

Мы с Зубовым бросились к машине. Вытащили Якорь. Потащили его к дыре в стене. Бетонные плиты под ногами дрожали. С той стороны периметра уже слышался вой патрульных сирен, приближающийся с пугающей скоростью.

Мы протиснулись в пролом, таща за собой нашу драгоценную ношу. Мы были внутри. Внутри крепости. Вокруг, до самого горизонта, простирались ряды одинаковых, серых ангаров, соединенных идеально прямыми дорогами. Тишина здесь была еще более зловещей, чем снаружи.

- Мы на месте, - Учитель огляделся, его лицо было абсолютно спокойным, будто он только что не снес часть военного объекта, а просто перешел дорогу в неположенном месте. Он посмотрел на один из самых дальних ангаров. На его воротах была тусклая, выцветшая надпись: «4-А». - Теперь - пешком. И быстро.

Глава 37

Ангар «4-А» был бетонным саркофагом, в котором покоился спящий бог. В гулкой, звенящей тишине, нарушаемой лишь нашим тяжелым дыханием и низким гулом Якоря, ракета «Циклон-3» казалась не творением рук человеческих, а чем-то иным. Она уходила в полумрак под потолком, белая, инертная, равнодушная. Она была не просто машиной. Она была обещанием. Либо спасения, либо быстрой, огненной смерти.

Мы стояли у ее основания, трое беглецов из другого мира, трое диверсантов на вражеской территории. Далекие, глухие удары со стороны КПП доносились до нас едва слышным эхом - это Алина и ее отряд платили своими жизнями за каждую секунду нашего пребывания здесь.

- Времени мало, - голос Учителя был острым, как осколок стекла. Он не тратил его на лишние слова. - Охрана. Два человека на обходе внутри фермы обслуживания. Двигаются по стандартному маршруту. Мы не будем вступать в перестрелку.

Он указал на массивную желтую конструкцию, опоясывавшую ракету - мостовой кран, застывший под самым потолком ангара.

- Я поднимусь к пульту. Как только они окажутся под грузовой платформой, я их нейтрализую. Бесшумно. Вы двое - будьте готовы.

Он двигался как призрак. Ни единого лишнего движения. Пока он бесшумно поднимался по тонкой технической лестнице, мы с Зубовым затаились за одним из топливных резервуаров, толкая перед собой телегу с Якорем.

Две фигуры в серой униформе появились с другой стороны ракеты. Они шли неторопливо, их синие энергетические винтовки висели на плечах. Они были расслаблены. Это был самый тихий сектор на самом тихом полигоне. Что здесь могло случиться?

Я видел, как Учитель в «аквариуме» пульта управления склонился над панелью. На мгновение я испугался, что он активирует тревогу. Но нет. Раздался тихий, едва слышный скрип, и высоко над головами охранников огромная грузовая платформа крана пришла в движение. Она поползла вперед, медленно и беззвучно, как хищник, подкрадывающийся к жертве.

Охранники остановились, услышав скрип. Они подняли головы. И в этот момент Учитель отпустил тормоз.

Платформа, весившая несколько тонн, не упала. Она сорвалась вниз на тросах, без рева, без взрыва - только со свистом рассекаемого воздуха и чудовищным, глухим, влажным ударом. Это было быстро, эффективно и абсолютно бесчеловечно. Две фигурки просто исчезли, превратившись в темное пятно на бетонном полу под смятой сталью.

- Чисто, - раздался из-под потолка голос Учителя. - Приступаем. У нас двенадцать минут.

Он начал спускаться. Мы с Зубовым выкатили телегу на открытое пространство.

- Зубов, - Учитель уже был рядом, его лицо не выражало ничего. - Гидравлика и система подачи топлива. Насосы. Проверь все клапаны. Особенно аварийный. Они старые, мог произойти засор. Если подача прервется на старте, мы взорвемся.

- Разберусь, - буркнул Зубов, уже открывая ящик с инструментами, который он предусмотрительно снял с «буханки». Он был в своей стихии. Мир снова сузился для него до понятного языка гаек, шлангов и давления в магистралях.

- Аркадий, - Учитель повернулся ко мне. - Головная часть. Отсек полезной нагрузки. Твоя задача - демонтировать штатный блок и установить Якорь.

Он указал на лифт обслуживания, идущий вдоль корпуса ракеты. Мы вкатили телегу на платформу, и она, содрогаясь, поползла вверх, унося меня и гудящий артефакт к самому острию этого белого копья, нацеленного в больное небо.

Отсек полезной нагрузки оказался тесной сферой, опутанной тысячами проводов, датчиков и шин данных. В центре, на амортизационной раме, покоился тусклый металлический шар - штатный спутник связи. Он был детищем Поля - идеальный, симметричный, без единого лишнего элемента. Холодный и мертвый.

Я принялся за работу. Руки дрожали, но я заставил их слушаться. Отключить питание. Отсоединить коннекторы. Открутить крепежные болты. Работа была до боли знакомой, но ставки были немыслимыми. Я вытащил спутник, этот идеальный шар, и оттолкнул его в сторону. Он с глухим стуком откатился к стене, ненужный, забытый.

Теперь - Якорь. Я подтащил его к освободившейся раме. И тут же понял - он не подходит. Крепления были другими. Разъемы питания не совпадали. Моя самоделка, собранная из мусора и отчаяния, не могла просто так встать на место идеального творения Системы.

- Твою мать… - прошептал я.

Паника подкатила к горлу. Время уходило. Я лихорадочно осматривал провода, пытаясь найти выход. Прямое подключение к основной шине исключено - системы защиты тут же сожгут его. Нужно было найти обходной путь. И я его нашел. Аварийный контур питания. Предназначенный для катапульты головной части в случае аварии на старте. Он был независим, не контролировался центральным компьютером. Риск был колоссальным - малейший скачок напряжения, и Якорь либо сгорит, либо взорвется. Но другого пути не было.

Я резал провода, скручивал их напрямую, изолируя кусками той же изоленты, что прихватил из своей каморки на Куполе-4. Я чувствовал себя не инженером, а варваром, который пытается завести швейцарские часы с помощью молотка и зубила.

Внизу, у основания ракеты, Зубов ползал под брюхом зверя, матерясь сквозь зубы. Его лицо и руки были в черной, вязкой гидравлической жидкости.

- Нашел, сука! - прорычал он сам себе. - Травит. Клапан на третьем насосе. Еле заметно, но на старте фонтаном бы брызнуло. Он нащупал протечку. Тонкая струйка ядовито-зеленой жидкости сочилась из-под уплотнителя. Ремонтировать было некогда. Нужно было блокировать. Он взял самый большой гаечный ключ и, упершись ногой в опору, всем весом навалился на крепежную гайку.

- Ну, давай же, тварь! - рычал он, напрягая все мышцы. Металл скрипел, поддаваясь. Еще усилие. Раздался оглушительный щелчок, от которого, казалось, задрожал весь ангар. Гайка провернулась, намертво заклинив аварийный клапан. Течь прекратилась.

- Как на старом Ми-8, - с мрачным удовлетворением выдохнул Зубов, вытирая пот со лба грязной рукой. - Кувалда и матерное слово - лучшие инструменты русского механика.

А в это время Учитель уже подходил к своей цели. Бункер управления был вырублен в скале под пусковой площадкой. Массивная стальная дверь. Он приложил цилиндр. Дверь беззвучно отъехала в сторону. Внутри было холодно и тихо. Единственным источником света были экраны пульта управления, заливавшие помещение нереальным, зеленым светом. За пультом сидел один человек. Офицер в идеально отглаженной форме, с пустыми, безразличными глазами. Он не повернулся. Он просто сидел, глядя на экран, на котором ровными рядами бежали столбцы цифр.

- Зона закрыта для доступа, - произнес он, не поворачиваясь. Голос был ровным, механическим. - Требуется идентификация.

Учитель обошел пульт и встал перед ним.

- Идентификация «Омега-Прайм», - сказал он холодно. - Активация протокола «Последний Рассвет».

Офицер на мгновение замер. Его внутренние программы столкнулись с высшим приоритетом, о котором он, возможно, даже не знал.

- Код подтверждения? - спросил он после паузы.

- Код подтверждения: «Я видел звезды, которых больше нет».

Офицер медленно поднялся. Его движения были плавными, как у робота. Он отдал честь - пустой, лишенный смысла жест.

- Пульт управления передан. Ожидаю дальнейших инструкций.

- Инструкция одна, - сказал Учитель. - Немедленно отправляйтесь в сектор «Гамма-7». Проведите полную диагностику системы жизнеобеспечения резервного командного пункта. Отключите охранную систему. Лично. До моего приказа не возвращаться.

- Есть, - офицер развернулся и четкими, строевыми шагами вышел из бункера, оставив Учителя одного.

Учитель сел в кресло. Его пальцы легли на холодную панель пульта. На главном экране загорелись цифры обратного отсчета.

В этот момент в моей рации, которую я закрепил на плече, раздался его голос. Он звучал из каждого динамика в ангаре, гулкий и безжалостный.

- Аркадий. Зубов. Доложить о готовности.

- Готов! - крикнул я, подключая последний провод. Якорь внутри ракеты загудел ровно, уверенно.

- Готов, мать твою! - прорычал снизу Зубов, поднимаясь с бетонного пола.

- Принято, - ответил Учитель. - Покинуть стартовую площадку. Немедленно. У вас девяносто секунд.

Я бросился к лифту. Зубов уже ждал меня внизу. Мы бежали. Бежали от белого гиганта, которого сами только что разбудили. Бежали к спасительной темноте бункера. За нашими спинами раздался нарастающий гул. Заработали насосы, подавая в двигатели тонны ядовитого топлива.

Мы влетели в бункер за секунду до того, как за нами с лязгом закрылась гермодверь. Учитель сидел за пультом, его лицо освещалось зеленым светом экранов. На главном из них светились огромные красные цифры.

00:00:58

00:00:57

00:00:56

Он повернулся к нам.

- Пристегнитесь, - сказал он. – Сейчас будет немного трясти.

И я понял, что обратного пути больше нет. Мы заперты в этом бункере, а над нами, нацеленная D небо, стоит ракета с сердцем из другого мира. И она вот-вот унесет нас всех в преисподнюю. Или к спасению.

Именно в этот момент, когда, казалось, уже ничего не могло произойти, рация на его пульте вдруг ожила, взорвавшись треском статики.

- ...итель! Учитель, это Альфа! Прием!

Мы все замерли. Голос Алины, сорванный, хриплый, но яростно живой, прорвался сквозь предстартовую тишину.

- Альфа, доложите, - голос Учителя был абсолютно ровным, но я заметил, как его пальцы на долю секунды замерли над панелью. - Вы должны были отойти.

- Отойти?! - в голосе Алины прозвучал горький, безумный смех. На фоне слышались выстрелы и крики. - Да они сюда бросили все, что у них было! Мы... мы прорвались! Мы в центральном компьютерном узле!

Учитель молчал. Впервые его предсказания дали трещину.

- К чертям твой протокол! - кричала Алина. - Они не ждали, что мы полезем прямо в пекло! Мы вырубили их центральный сервер! Вся система слежения полигона сейчас наша! Они ослепли, Учитель! Они не видят твою ракету!

Зубов, стоявший рядом, ошарашенно уставился на динамик. Я тоже не мог поверить. Они не просто выжили. Они победили. Вопреки его расчетам. Вопреки семнадцати процентам.

- Но они идут, - голос Алины стал тише, серьезнее. - Стягивают все, что осталось. Мы долго не продержимся. Мы заперлись, но они вскроют шлюзы. У вас есть... может, минут десять чистого эфира. Аркадий, лети! И возвращайся! Я еще должна увидеть море! А Семен хочет свой насос! Быст…

Связь оборвалась. В рации осталось только шипение.

Учитель медленно повернулся к нам. Его лицо было непроницаемо, но я знал, что сейчас, в этот самый момент, его идеальный мир расчетов столкнулся с хаотичной, непредсказуемой силой человеческого отчаяния. Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел нечто новое. Не приказ. Не оценку. А вопрос.

А я смотрел на таймер.

00:00:24

00:00:23

Глава 38

Ракета была адом из огня и вибрации. Это был не полет, а контролируемый взрыв, и мы были заперты в его эпицентре. Нас вдавливало в кресла с такой первобытной силой, что, казалось, кости вот-вот превратятся в пыль, а сознание - в тонкую красную пленку на внутренней стороне черепа.

Зубов, пристегнутый в кресле рядом, методично, без паники, но с глубоким, всепоглощающим чувством, матерился. Он не кричал. Он перечислял все известные ему нецензурные конструкции, перемежая их с названиями деталей двигателя, как будто читал молитву или техническую инструкцию по выживанию. «…и вот этот клапан, чтоб его в карбюратор, на третьем контуре… а потом эту гайку, суку, в подшипник ей…».

Учитель сидел с закрытыми глазами, его лицо было абсолютно спокойным, словно он был не в грохочущей бочке с порохом, а в глубоком кресле своего кабинета. Его тело, его сознание, казалось, слились с машиной. Он был частью этого вектора, этого неумолимого рывка в пустоту. Он был частью этого уравнения.

Вся моя прошлая жизнь на Куполе-4 казалась сейчас насмешкой. Там была тишина. Густая, всепоглощающая, холодная. Тишина, в которой я тонул семь лет, от которой сходил с ума, которую научился слушать. Теперь я бы отдал все за один миг той тишины. Здесь же был только рев. Оглушительная колыбельная разрушения, в которой тонули любые мысли. Это была абсолютная противоположность Полю - не стерильный порядок, а чистый, животный, неконтролируемый хаос огня и давления.

- Петрович! - его крик едва пробился сквозь рев. - Это нормально, что она так трясется?! Как будто подшипник распредвала сейчас вылетит!

Я хотел ответить, но смог только выдавить нечленораздельный хрип. Слова застревали в горле, спрессованные перегрузкой. Я просто мотнул головой. Наверное, нормально. Для ада - абсолютно нормально.

Когда первая ступень отделилась, наступил момент абсолютного хаоса. Короткий провал в тяге, от которого наши тела рванулись вперед, повиснув на ремнях. Оглушительный хлопок, сотрясший всю конструкцию. А потом - новый, еще более яростный удар в спину, когда включились двигатели второй ступени. И снова рев, снова вибрация, снова темнота перед глазами.

А потом все стихло.

Резко. Мгновенно. Будто кто-то щелкнул гигантским выключателем. Рев исчез, сменившись гулкой, звенящей тишиной невесомости. Вибрация прекратилась. Перегрузка, давившая на нас свинцовой плитой, испарилась, и я почувствовал невероятную, тошнотворную легкость. Мое тело, привыкшее бороться, вдруг потеряло точку опоры. Пылинки, поднятые тряской, замерли в воздухе, а потом медленно поплыли по кабине в ленивом, гипнотическом танце. Капля пота сорвалась со лба Зубова и повисла перед его носом идеальной, дрожащей сферой.

Мы и раньше видели его, с земли, но это было все равно что смотреть на фотографию тигра. Теперь мы оказались с ним в одной клетке.

За иллюминатором больше не было голубой дымки атмосферы. Была чернота. Густая, бархатная, абсолютная. И в этой черноте горели звезды. Не мерцающие, как у нас, а яркие, неподвижные, острые, как осколки алмазов на черном бархате. Это была безжалостная, холодная красота.

- Получилось... - прохрипел Зубов, отстегивая ремень. Он медленно выпрямился, и его массивное тело, попав в невесомость, неуклюже поплыло в тесной кабине. - Мать моя... получилось...

И тут он замолчал. Он прижался к толстому стеклу иллюминатора, и я увидел, как его лицо, только что расслабленное, снова каменеет

Объект.

Он был не черным. Черный цвет - это всего лишь отсутствие света. Объект был чем-то иным. Он был воплощением Ничто. Он висел на орбите Земли, идеальная, гладкая сфера абсолютной пустоты, которая не отражала и не поглощала свет. Она его стирала. Звезды за ним просто исчезали, будто их никогда и не было в этой части Вселенной. От одного вида этой идеальной, невозможной геометрии разум начинал крошиться, как старый бетон. Это была математика, ставшая физической реальностью, и эта математика доказывала, что ты - всего лишь ошибка в расчетах.

- Матерь Божья... - прошептал Зубов, прижавшись к толстому стеклу иллюминатора. Его ругань иссякла, сменившись благоговейным ужасом. Он смотрел на Объект, и я видел, как в его глазах рушится мир. Не мир ракет и тайги. А мир в его голове. Мир, где есть небо и земля, верх и низ, жизнь и смерть. Здесь, перед лицом этого абсолютного нуля цвета и смысла, все эти понятия теряли свою силу. - Оно... оно не настоящее.

- Оно реальнее, чем мы с тобой, пилот, - раздался за спиной спокойный голос Учителя. Он тоже смотрел в иллюминатор, и в его глазах не было ни страха, ни удивления. Только холодное, усталое узнавание. Будто он встретил старого, смертельного врага. - Это конечная форма порядка. Конечная станция любой эволюции. А мы - аномалия, которую оно сейчас исправит.

Он оттолкнулся от стены и подплыл к центральному пульту.

- Аркадий, - его голос был ровным, деловым, будто он просил меня подать ему ключ на двенадцать. - Готовь Якорь. Пора.

Глава 39

Команда Учителя прозвучала как приговор, окончательный и не подлежащий обжалованию. «Готовь Якорь». Эти три слова оборвали последние ниточки, связывавшие нас с привычным миром. До этого момента еще оставалась иллюзия полета, технической задачи, которую нужно было выполнить. Теперь же мы стояли на пороге чужого дома, и хозяин был явно не рад гостям.

- Костюмы, - коротко бросил Учитель, открывая один из контейнеров, вмонтированных в стену грузового отсека. – Коммуникация по рациям.

Это были старые, советские скафандры типа «Сокол», предназначенные для спасения в случае разгерметизации. Белые, с громоздкими шлемами и толстыми гофрированными шлангами. Они выглядели как призраки из другой эпохи, из эпохи простого, понятного космоса, где главным врагом был вакуум, а не экзистенциальный ужас. В них не было никакой фантастики. Только брезент, резина и плексиглас.

- Они не защитят от Поля, - сказал я, глядя на это музейное оборудование.

- Они и не должны, - ответил Учитель, уже натягивая свой комбинезон. - Они нужны, чтобы мы не сдохли от отсутствия кислорода. Здесь нет вакуума, но здесь нет и воздуха, пригодного для дыхания. Все остальное - наша работа. Работа нашего сознания. «Пояса» помогут, но основная борьба будет идти у вас в головах.

Облачение в эти неуклюжие саваны было последним ритуалом прощания с реальностью. Скафандр был тесным и пах старой резиной и пылью. Я чувствовал себя не космонавтом, а водолазом, готовящимся к погружению в бездну. Когда я с трудом защелкнул гермошлем, мир сузился до круглого окна иллюминатора и звука собственного прерывистого дыхания. В наушниках раздался треск, а затем шипение - наша единственная связь друг с другом.

- Связь установлена, - раздался в наушниках чуть искаженный голос Учителя. - Дышите ровно. Экономьте кислород. Помните: все, что вы увидите и услышите, - ложь. Атака на ваше восприятие. Единственная реальность - это Якорь и задача.

Я посмотрел на себя в отражении на плексигласе. Искаженное, испуганное лицо внутри аквариума. Я был заперт. Заперт со своим страхом, который теперь шипел и булькал в динамиках.

Зубов выглядел еще хуже. Его массивное тело, закованное в белый скафандр, превратило его в неуклюжего, неповоротливого снеговика. Он двигался скованно, как медведь, которого заставили танцевать вальс.

- Я в этом гробу дышать не могу, - прохрипел его голос в моей голове, полный паники. - Воздуха не хватает! Стекла потеют!

- Дыши, пилот, - ответил Учитель. - Воздух есть. Это твой мозг тебя обманывает. Он не может обработать то, что видит, и пытается найти простое объяснение - удушье. Протри стекло. Игнорируй. Это первая атака Поля.

Я посмотрел в иллюминатор. Объект был уже близко. Настолько близко, что занимал все поле зрения. Идеальная сфера абсолютной тьмы. И я понял, что наш корабль не просто втягивает. Он движется к определенной точке. На гладкой, бесконечной поверхности не-цвета начало формироваться искажение. Как круги на воде, только не наружу, а внутрь. Сфера открывалась. Она приглашала нас войти.

- Отцепляем Якорь, - скомандовал Учитель. - Аркадий, ты знаешь, что делать.

Я на мгновение застыл. Что же сейчас будет?

Мы отцепили Якорь. В невесомости толкать его было куда легче, чем на Земле.

- На выход, - сказал Учитель. - Движемся медленно. Без резких движений. Представьте, что несете стакан с водой, который нельзя расплескать.

Грузовой люк открылся беззвучно, являя нам бездну. Мы выплыли наружу, в ничто.

И в этот момент начался настоящий ад.

Это не была боль. Это было... искушение. Голос, звучавший не в ушах, а прямо в сознании, предлагал покой. Он был нежным, заботливым, как голос матери, которую я едва помнил. Он не угрожал. Он убеждал.

«Зачем ты несешь эту ношу, Аркадий? Она тяжела. Она причиняет боль. Твои руки устали. Твоя душа устала. Отпусти ее. Отпусти все. Вспомни свою каморку. Семь лет тишины. Разве ты не был спокоен? Разве не в этом счастье? Отсутствие желаний. Отсутствие боли. Покой. Это так просто...»

Я видел образы. Моя койка на Куполе-4. Заснеженная пустыня за окном. Кружка остывшего цикория. И бесконечная, блаженная тишина. Никаких ракет. Никакого страха. Только снег и покой. Это было так соблазнительно. Просто разжать пальцы в неудобных перчатках, отпустить Якорь и позволить этому покою поглотить меня, растворить в этой вечной, неподвижной пустоте.

- Петрович! - рык Зубова, искаженный помехами, вырвал меня из этого гипнотического транса. Я посмотрел на его неуклюжую фигуру. Он содрогался внутри своего скафандра.

- Егорыч! Очнись! – я надеялся, что мой голос вырвет его из темных лап Объекта.

- Нет... - стонал Зубов, мотая шлемом из стороны в сторону. - Нет! Мои огурцы... с пупырышками... мои... кривые...

- Егорыч, держись! Вспоминай! Щи! Вспоминай жену! - крикнул я, мой голос звучал в его голове неестественно громко.

- Нет! Не держись! - его внутренний голос, теперь уже ставший голосом Поля, был почти паническим. - Отпусти. Так... просто. Так правильно...

Учитель же, наоборот, был скалой. Его фигура была неподвижна, он плыл вперед, увлекая нас за собой, как ледокол, режущий тонкий лед.

- Не поддавайтесь, - его спокойный голос был единственным якорем в этом шторме безумия. - Поле ищет энтропию в ваших воспоминаниях. Эмоции. Привязанности. Игнорируйте. Сосредоточьтесь на задаче. Якорь - задача. Движение вперед - задача. Все остальное - шум.

Мы продвигались к центру. К открывающемуся входу в Объект. Это был не туннель. Это была воронка, закручивающая пространство-время. Внутри нее я видел не тьму, а калейдоскоп. Миллиарды образов, проносящихся за долю секунды. Видел рождение и смерть звезд. Видел незнакомые города, построенные из света. Видел существ, состоящих из чистой геометрии. Это была библиотека Вселенной, и нас засасывало в ее переплет.

Там, в сердце этой информационной вселенной, висело Оно. Ядро.

Это не было ядром в привычном смысле. Это была точка. Точка немыслимой плотности и сияния, вокруг которой, как планеты вокруг солнца, вращались галактики чистой логики. Она была прекрасна и ужасна одновременно. Это был разум машины. Бог Порядка.

Внезапно в моей голове возник новый образ. Яркий, четкий, болезненно реальный. Алина. Она стояла на берегу моря, того самого, о котором мечтала. Но море было черным, как нефть. А небо над ней - серым, как пепел. Она была одна. Она смотрела на меня, и в ее глазах была бесконечная, вселенская тоска.

«Ты не успел, Аркадий. Ты проиграл. Ее мир умер. Твой мир умирает. Но ты можешь спасти ее. Здесь. Внутри. Мы можем создать для нее идеальное море.»

Это был самый жестокий, самый изощренный удар. Он бил не по моим страхам. Он бил по моей вине.

- НЕТ! - заорал я в микрофон своего шлема. - Она хотела настоящее море! С настоящими чайками! С настоящим ветром! Соленое! Поняла, ты, тварь?! СОЛЕНОЕ!

Я вложил в этот крик всю свою ярость, всю свою боль, все свое несовершенство. И на мгновение иллюзия дрогнула. Образ Алины пошел рябью и исчез.

- Сейчас, - раздался голос Учителя, вырывая меня из ступора. Мы были у цели.

Мы прошли через дверь.

Глава 40

Я вставил в паз на нашем устройстве тот самый цилиндр, данный мне Алиной. В наступившей беззвучной тишине, в самом сердце абсолютного порядка, Якорь взревел. Но это был не звук. Это была волна. Волна, сотканная не из энергии, а из чистого, незамутненного, человеческого хаоса. В идеальную, математически выверенную симфонию Ядра, в его вечную гармонию сфер, ворвался пьяный дебош.

Пространство перед нами исказилось. Я не видел, я чувствовал, как в стерильную пустоту врываются запахи: запах мокрой земли после дождя, горький аромат цикория, едкий дым «Беломора», соленый бриз моря, которого я никогда не видел. Я слышал звуки: скрип снега под валенками, смех Алины, пьяное пение Зубова под расстроенную гитару, треск помех в старых наушниках, шепот Виктора Сергеевича. Это был не «логический шум». Это был концентрированный экстракт несовершенной, грязной, полной боли и радости жизни.

Идеальные кристаллические структуры, проносившиеся мимо, начали трескаться, как лед под ударом лома. Идеальные линии изгибались, симметрия нарушалась. Наш «анекдот про Чапаева», наша песнь о недостроенной теплице, наша ода разбитому приемнику, усиленная технологией Учителя, заработала. Мы вносили ошибку в божественное уравнение

Но Ядро ответило.

Сияющая точка в центре этого мира перестала быть просто точкой. Она вспыхнула, разрастаясь, и я почувствовал ее гнев. Не человеческий, яростный, а холодный, вычислительный гнев системы, обнаружившей вирус. Ответный импульс чистой, концентрированной логики ударил по Якорю. Это была волна абсолютной истины: 2+2=4, параллельные прямые не пересекаются, энтропия неизбежна.

Наш кустарный артефакт затрещал под этим напором. Его рубиновый свет, только что горевший так ярко, начал меркнуть, как догорающий уголек. Гул хаоса стал слабее, тоньше, он захлебывался под натиском безупречной гармонии.

- Оно адаптируется! - голос Учителя в моей голове был напряжен до предела. - Оно вычисляет наш "шум" и создает контр-волну! Оно пишет антивирус в реальном времени! Якорь не справится один!

В его голосе впервые за все время прозвучало нечто похожее на... отчаяние. Его расчет, выверенный десятилетиями, его единственная ставка, на которую было поставлено все, оказалась неверной.

- Ему не хватает мощности! - кричал он, и в его крике была агония математика, увидевшего ошибку в своем главном доказательстве. - Ему не хватает хаоса! Не хватает иррациональности!

Он посмотрел на меня через свой гермошлем, и в этом взгляде, отраженном в плексигласе, я увидел окончательное, самое страшное решение.

- Якорь может победить, но ему нужен процессор. Живой. Нелогичный. Сознание, способное генерировать бесконечное количество иррациональных переменных, которые невозможно просчитать.

Он смотрел на меня. На боеголовку.

- Ты должен стать сердцем Якоря, Аркадий. Это был план с самого начала. Твой разум, нетронутый Полем, твои воспоминания, твои страхи, твоя боль, твоя вина - это топливо, которое уничтожит его.

Вот оно. Финал его уравнения. Последняя переменная, которую он вписал в формулу мелом на доске в своем подвале. Я. Моя душа. Моя жизнь.

- Нет... - прошептал я, отползая назад от гудящей машины, которая вдруг показалась мне не спасением, а эшафотом. - Нет, ты обещал...

- Я обещал победу, - отрезал он. - Цена не имела значения. Это единственный путь. Ты должен. Соедини свое сознание с ним.

И в этот момент Зубов, который до этого сидел, обхватив шлем руками и бормоча что-то о симметрии, поднял голову. Его лицо внутри «аквариума» было на удивление ясным. В его глазах больше не было ни страха, ни жадности, ни злости. Только какая-то тихая, очень простая, мужицкая решимость. Он все понял.

- Нет, Петрович, - сказал он тихо, и его голос в моей голове прозвучал удивительно спокойно и твердо. - Не твой. Не твоя это работа. Ты еще нужен. У тебя все впереди. А я... я свое уже пожил.

Он оттолкнул меня от Якоря с такой неожиданной силой, что я отлетел к невидимой стене, беспомощно кувыркаясь в невесомости. Он подполз к гудящей, умирающей машине.

- Учитель! Останови его! Он не подходит! Его параметры... его сознание не подготовлено! Оно слишком простое! Оно его убьет! - начал было кричать я, пытаясь подплыть обратно.

- Теплицу... я так и не достроил, Аркадий, - Зубов обернулся и посмотрел на меня. И я увидел, как за стеклом его шлема он улыбнулся. Просто, по-человечески, как тогда, в каморке, с банкой кильки. - Скажи жене с сыном... что я за огурцами полетел. Самыми лучшими. Кривыми, но своими.

Он сорвал со своего пояса "генератор поля", этот хрупкий щит, и отшвырнул его в сторону. А потом положил обе свои широкие, мозолистые ладони в толстых перчатках на интерфейсные панели Якоря, предназначенные для меня.

- НЕРАЦИОНАЛЬНО! - взревел нечеловеческим голосом Учитель, бросаясь к нему. Его идеальный план, его выверенное уравнение рушилось из-за самой нелогичной, самой незначительной переменной из всех. Он пытался оттащить Зубова, но тот вцепился в Якорь мертвой хваткой.

Но было поздно.

Якорь не взорвался золотым светом. Он взвыл. Это был вой перегруженного механизма, который пытался обработать невозможные данные. Рубиновое ядро вспыхнуло ослепительно, а затем начало биться в конвульсиях, как живое сердце. В сознание ударил не свет, а поток чистых, нефильтрованных ощущений: скрип ржавых качелей в детстве, вкус первого глотка водки, теплой и противной, чувство мозолей на руках после целого дня работы с металлом, досада от проигрыша в домино, гордость за сына в нелепой военной форме... Это была его жизнь. Жизнь Егора Зубова.

Ядро Порядка не пыталось его поглотить. Оно пыталось его понять. И не могло.

Это было все равно что пытаться вычислить квадратный корень из тоски или разделить бесконечность на запах щей. Система столкнулась не просто с ошибкой, а с фундаментальным парадоксом. С чем-то настолько чуждым ее природе, что единственной реакцией могло быть только полное отторжение.

Раздался беззвучный, но ощутимый всем телом треск. Это не Ядро сломалось. Это сломалась сама связь. Пространство вокруг нас выгнулось, как будто его стошнило. Я увидел, как скафандр Зубова отбрасывает от Якоря невидимой силой. Его тело безвольно закружилось в невесомости, как выброшенный за борт мусор. Он был неподвижен.

И в тот же миг идеальная кристаллическая структура вокруг нас рассыпалась, как карточный домик. Ядро, сияющая точка, моргнуло, как гаснущая лампочка, и схлопнулось в себя. Объект не умер. Он нас выплюнул. Он изгнал вирус, который не смог ни понять, ни уничтожить.

- НАЗАД! - заорал Учитель, хватая меня за руку и таща к нашему кораблю. - ОНО КОЛЛАПСИРУЕТ!

Мы подхватили бесчувственное тело Зубова. Его скафандр был цел, но он не отвечал. Мы затащили его и Якорь, который теперь был просто мертвым, остывающим куском металла, внутрь. Наш корабль вышвырнуло из умирающего бога, как пробку из бутылки шампанского, в спасительную, родную черноту обычного космоса. И на фоне этой черноты медленно разворачивался наш дом - сине-белый, израненный, но живой шар Земли. Без раны. Без шрама. Просто дом.

Эпилог. Дембель.

Полтора года спустя.

Воздух в маленькой, жарко натопленной кухне был густым и плотным, как сироп. Он был соткан из десятков запахов, каждый из которых рассказывал свою историю: густой, наваристый дух щей, кипящих на плите в огромной эмалированной кастрюле; острый аромат маринованных грибов из только что открытой банки; сладковатый, пряный запах яблочного пирога, остывающего на подоконнике; и едва уловимая, но самая главная нота - горьковатый, терпкий запах водки, разлитой по запотевшим граненым стопкам.

За столом, накрытым цветастой клеенкой, царил тот самый благословенный, нелогичный хаос, ради которого, как оказалось, стоило летать в космос. Егор Зубов, чье лицо снова приобрело здоровый, румяный цвет, громко, перекрикивая сам себя, рассказывал очередной анекдот. Его жена Нина, полная, добродушная женщина с усталыми, но счастливыми глазами, смеялась, вытирая руки о передник. А в центре стола, во главе этой маленькой вселенной, сидел виновник торжества.

Сын. Витька. Дембель.

Он был худой, угловатый, в новой, еще пахнущей складом форме, но армейская выправка никуда не делась. Он сидел прямо, ел с солдатским аппетитом, но смотрел на все вокруг с каким-то благоговейным удивлением, будто видел этот мир впервые. Он вернулся домой.

Я сидел рядом с ним, а напротив - Алина. Она тоже изменилась. Ушла та напряженная, почти звериная настороженность во взгляде. Она все еще была тихой, но ее молчание было теперь не стеной, а спокойным озером. Она с неподдельным интересом наблюдала за этим шумным, земным ритуалом, пытаясь понять его правила, его внутреннюю логику. Она училась быть дома.

- …и тут прапорщик ему и говорит! - гремел Зубов, стукнув кулаком по столу так, что стопки подпрыгнули. - «Товарищ солдат! Если вы такой умный, то почему строем не ходите?!» А тот ему…

- Егор, дай сыну поесть, - мягко перебила его Нина. - Прилип к парню, как банный лист. Он с дороги, уставший.

- Да ладно, мам, - улыбнулся Витька. - Я по батиным анекдотам соскучился. У нас в части старшина тоже травил, но у него все несмешные.

- Вот! Слыхала?! - восторжествовал Зубов. - Профессионализм не пропьешь! Ну, давайте, за возвращение!

Мы подняли стопки. Стукнулись. Выпили. Водка обожгла горло знакомым, почти родным огнем. Я посмотрел на эту сцену: на счастливую мать, на гордого отца, на смущенного сына, на тихо улыбающуюся Алину. Это было так просто. Так нормально. Так невыносимо прекрасно. И никто из них, кроме нас с Алиной, не знал или не помнил, какой ценой была куплена эта картина.

***

Я очнулся от запаха.

Это был не озон, не стерильная пустота, не пыль подземелий. Это был густой, насыщенный, невероятно реальный запах мокрой земли и прелой травы после дождя. Я открыл глаза. Надо мной было небо. Не серое, не расколотое, не черное. Обычное, земное, затянутое низкими свинцовыми тучами. Я лежал на спине в высокой, мокрой траве, и холодные капли падали мне на лицо.

Рядом, в нескольких метрах, дымилось то, что осталось от нашего корабля - искореженная, обгоревшая спасательная капсула, глубоко ушедшая в рыхлую почву. От ракеты не было и следа.

- Егорыч! - я сел, голова закружилась от резкого движения, мир качнулся.

Он лежал неподалеку, раскинув руки, как будто пытался обнять эту грязную, мокрую землю. Его белый скафандр был покрыт копотью и грязью, гермошлем треснул, но он дышал. Хрипло, со свистом, но дышал. Я подполз к нему, дрожащими руками отстегнул защелки и снял с него шлем. Его лицо было бледным, как полотно, но живым. Он был без сознания, но он был здесь.

А Учителя не было. И не было Якоря. Они просто исчезли. Может, сгорели при входе в атмосферу. Может, их никогда и не было за пределами нашего общего кошмара. Я не знал. И, может быть, не хотел знать.

Нас нашли через два дня. Грибники. В глухом лесу где-то под Костромой. Они сначала подумали, что мы инопланетяне, и долго не решались подойти. А потом Зубов застонал. И они поняли - свои.

Дальше были месяцы, которые слились в один длинный, серый коридор. Госпиталь. Люди в штатском. Бесконечные допросы. Нас разделяли, сводили, задавали одни и те же вопросы сотни раз. Что произошло? Где остальная часть экипажа? Что за аномальное излучение зафиксировали спутники?

Мы врали. Вернее, мы говорили правду, которая звучала как ложь. Мы рассказывали про Объект, про Поле, про Учителя, про подземный бункер. Они слушали, кивали, записывали. А потом приходил врач и делал нам укол успокоительного.

Они не знали, что с нами делать. А мы не знали, как все так получилось. Мы были героями, которые остановили нечто, что чуть не спровоцировало запуск стратегических ракет по аномалии. И мы были сумасшедшими, которые несли несусветную чушь. У нас оставалось много вопросов – откуда в нашем мире прознали про аномалию, про то, что мы были на орбите? Слияние миров? Или, в конце концов, Объект через Разлом в небе тогда добрался и до нашего мира? Никто не знает. В итоге они выбрали самый простой, бюрократический путь. Нас списали. По-тихому. Сочли жертвами неудачного эксперимента на орбите, контуженными, потерявшими память и получившими взамен набор красочных галлюцинаций. Нам не поверили. И это было нашим спасением.

Выдали небольшую пенсию по инвалидности. Взяли подписку о неразглашении того, чего мы якобы не помнили. И вышвырнули обратно в мир, который мы спасли, но который об этом никогда не узнает.

Зубов очнулся через неделю. Его первыми словами, обращенными к склонившейся над ним Нине, были: «Щи готовы?». Врачи назвали это чудом. Мы с ним - незаконченным делом. Он ничего не помнил о полете. Последнее его воспоминание - как мы тащим Якорь к ракете в ангаре. Все, что было после - черная дыра. Может, это и к лучшему. Его мозг, чтобы спастись, просто стер самую страшную главу своей жизни.

Алина… Ей было тяжелее всех. Она оказалась в чужом мире. Без дома, без цели, без своего Учителя. Первое время она почти не говорила, просто сидела у окна и смотрела на небо. На облака. На дождь. На то, как солнце садится за горизонт. На все то, чего она была лишена. Она училась жить в мире, где вещи были кривыми, нелогичными и настоящими. Где люди плакали и смеялись без причины. Где огурцы росли с пупырышками.

Мы не знали, что случилось с миром Алины. Мы не знали, спасла ли его жертва Зубова или лишь дала отсрочку. Разлом схлопнулся. Связь оборвалась. Мы никогда не узнаем. Алина больше не видела снов о своем разрушенном городе, но и надежды на то, что ее мир спасен, у нее тоже не было. Она жила здесь, с нами, но часть ее навсегда осталась там, за гранью, в вечном, безмолвном ожидании ответа, который никогда не придет.

Я потратил почти все деньги, что успел скопить за время пребывания на Куполе-4. Я приобрел дом по соседству с семейством Зубовых, построил свою теплицу с огурцами, а на обед стал есть щи.

***

- …а я ему говорю: «Товарищ прапорщик, так у меня ж плоскостопие!» А он мне: «Ничего, солдат, в армии нет плоскостопия, есть только недостаточная строевая подготовка!»

Все за столом снова рассмеялись. Витька, разрумянившийся от водки и внимания, был в ударе. Он рассказывал армейские байки, и его отец слушал, сияя от гордости.

Я вышел на крыльцо. Прохладный осенний воздух отрезвил голову. За домом, в огороде, виднелся силуэт теплицы. Моей теплицы. Я достроил ее. Сначала один, потом мне начал помогать Зубов. Сначала просто подавал инструменты, потом начал давать советы, а потом уже и сам взялся за молоток, матерясь на меня за криво вбитый гвоздь. Это была его терапия. Его возвращение.

Рядом со мной на ступеньку села Алина. Она накинула на плечи старую Зубовскую фуфайку.

- Хорошо сидим, - сказала она, глядя на темнеющее небо.

- Да, - кивнул я. - Хорошо.

Мы помолчали. Эта тишина была уютной, своей. Нам не нужно было слов, чтобы понимать друг друга.

- Ты скучаешь? - спросил я тихо.

Она не сразу ответила.

- Я не знаю, - наконец сказала она. - Я скучаю по людям. По Семену. По остальным. Но… по тому миру? По серому небу и гулу под землей? Нет. Иногда мне кажется, что я родилась здесь, а вся та жизнь была просто дурным сном.

- А море? Ты все еще хочешь его увидеть?

Она повернулась ко мне, и в сумерках я увидел, как блеснули ее глаза.

- Каждый день. Но я не тороплюсь. Я вдруг поняла, что дом куда важнее всяких морей. Это когда тебе есть, куда возвращаться. У меня его не было тогда. Теперь – есть.

Она легко коснулась моей руки. Ее пальцы были холодными, но прикосновение было теплым.

Цена нашей победы была страшной, но и награда была велика. Это не слава, не медали, не богатство. Это был тихий осенний вечер. Смех друзей. Запах яблочного пирога. И обещание завтрашнего дня, в котором нужно будет копать картошку и чинить забор.

Это незнание - и есть наша настоящая цена. Мы живем, смеемся, строим теплицы и едим щи. Но мы живем с призраком другой вселенной за плечом. С вечным, безмолвным вопросом: спасли ли мы их? Или просто сбежали, оставив их умирать в тишине?

Из дома донесся очередной взрыв хохота и громкий голос Зубова:

- Ну, за ВДВ!

Я усмехнулся.

- Пойдем, - сказал я Алине. - А то пропустим все самое интересное.

Мы вернулись за стол. Зубов уже разливал по новой. Витька что-то горячо доказывал матери. Нина улыбалась. Это был обычный семейный праздник. Праздник жизни, которая победила.

***

Что есть тишина? Отсутствие звука или присутствие Порядка? Эта история родилась из попытки вслушаться в тишину не как в пустоту, а как в состояние. Состояние идеальной, безупречной, математически выверенной гармонии, к которой, казалось бы, должно стремиться всё сущее.

В сердце этой истории лежит столкновение не добра и зла, а двух вечных принципов: безупречного Порядка и живого, несовершенного Хаоса. Объект — это не захватчик. Это логика, доведенная до своего абсолютного предела. Он не несет разрушения, он несет унификацию. Он предлагает нам величайшее из искушений — мир без боли, без сомнений, без страха, без потерь. Мир, где не бывает разбитых приемников и недостроенных теплиц. Мир, где не нужно делать мучительный выбор, потому что единственно верное решение уже вычислено.

И разве не этого мы ищем в своей собственной жизни? Разве не пытаемся упорядочить хаос своих чувств, подчинить эмоции логике, найти универсальную формулу счастья? Искушение Порядка велико. Оно обещает покой.

Но в этом и кроется главный парадокс. Человек — это не решение уравнения. Человек — это погрешность. Та самая иррациональная переменная, которая рушит любую идеальную систему. Наши страхи, наша нелогичная привязанность к кривым огурцам, наши глупые песни под расстроенную гитару, наша способность любить, зная, что это принесет боль, — все это «шум». Системная ошибка.

Два Аркадия — это две грани этого парадокса. Один — тот, кто принял правила игры, стал холодным, как его враг, и превратил саму жизнь в сложнейшее уравнение, где любая жертва оправдана, если ведет к верному ответу. Он стал зеркалом своего врага, приняв его холодную логику как единственное оружие, способное дать отпор. Но в этой мимикрии кроется вечная трагедия: побеждая дракона, рискуешь сам им стать.

Другой Аркадий, наш герой, — это сама уязвимость. Его сила оказалась не в знаниях и не в воле, а в его слабостях. В его одиночестве, в его чувстве вины, в его неспособности стать бездушной функцией.

И в финале побеждает не самая сильная логика, а самая большая «ошибка». Егор Зубов, человек, бесконечно далекий от космоса и теории относительности, становится ключом. Именно его простая, почти животная любовь к своей земле, к запаху щей, к недостроенной теплице, к воспоминаниям о сыне, поймавшем лягушку, — стала той самой иррациональной переменной, тем «логическим шумом», который невозможно было вычислить и нейтрализовать. Объект, способный оперировать галактиками, спасовал перед тоской простого пилота по дому.

Возможно, эта книга — всего лишь размышление о том, что наша истинная сила не в стремлении к идеалу, а в праве на ошибку. В праве быть нелогичными, неэффективными, смешными, слабыми. В праве плакать над вымышленной историей и смеяться над глупой шуткой. В праве строить свою кривую, косую теплицу в мире, где существуют черные дыры и параллельные вселенные.

Может быть, именно эти наши «несовершенства» и есть самое ценное, что у нас есть. Единственное, что отличает живой, теплый хаос от холодного, мертвого порядка. И единственное, за что действительно стоит бороться.

Спасибо, что добрались сюда.