Рекурсия

Часть 1. Ретроспекция

В вечернем парке было тихо и немноголюдно. Лениво опускалось майское солнце. Легкий ветерок трепал юную листву. Дневная жара плавно уступала место вечерней прохладе. Дышалось легко и свободно - пахло листьями, корой деревьев и цветочной пыльцой.

Вдоль тропинки, по слегка потрескавшемуся асфальту, держась за руки, шла молодая пара. Это были Лев и Анна. Они робко, но весело общались, даже в шутку спорили.

Лев, слегка застенчивый, стеснялся Анны. Он восхищался ею - ее шармом, обаянием. На ней было очаровательное легкое бирюзовое платье в черный горошек, подол которого то и дело кокетливо поигрывал в такт порывам воздуха. Анна лучше всего прочего вписывалась в этот мир. Такая юная, свежая, игривая. Как весеннее солнце.

Он так хотел рассказать что-то веселое, но не нашел ничего лучше, чем поведать ей о своей мечте - создать искусственный разум. Человекоподобных существ - андроидов. Анна слушала его внимательно и беспрестанно улыбалась, восторгаясь его умом и эрудированностью. Лев обладал редким умением объяснять сложные вещи простым языком. Но она не стала слушать до конца и перебила.

— Неужели тебе это так интересно? — спросила Анна.

— Хм, ничего более увлекательного я не встречал. Только представь себе, как изменится мир с их появлением!

— Наверное. Но вот лично мне и такой мир нравится. Оглядись вокруг! Ну для чего здесь нужны какие-то роботы, андропоиды?

— Андроиды, — задорно и слегка надменно засмеялся Лев.

— Ну и пусть, какая разница? — она отпустила его и стала весело размахивать руками. Казалось, она обнимала весь мир — всё вокруг ей было ценно и дорого. Действительно, стоит ли вносить что-то новое, если то, что уже есть, так прекрасно и загадочно?

— Автомобили, — продолжала Анна. — Роботы, ЭВМ, да что угодно — это всего лишь фон для жизни. Самое ценное — здесь, — она указала на сердце. — И здесь.

Она снова взяла юношу за руку, но на этот раз чуть нежнее и медленнее, будто бы стараясь запомнить каждое мгновение. Взгляды молодых людей пересеклись, их губы слились в легком, неумелом, почти детском, но таком долгожданном поцелуе.

Остаток пути они прошли молча, как и прежде держась за руки. Лев довел ее до остановки, и под свет фонарей давно забытая овалообразная конструкция на четырех колесах унесла Анну. Напоследок она помахала ему в заднее окошко и одарила улыбкой. Это было очаровательно. Улыбка возлюбленной под занавес весеннего дня. Дня, который Лев с годами стал вспоминать все чаще. Он помнит все в деталях: ее лицо, глаза. Даже запах — и тот нет-нет да всплывает в памяти.

Ему выпал уникальный шанс пережить это снова.

***

— Лев Яковлевич, просыпайтесь потихоньку, Вы вернулись, — звонкий женский голос был в меру ласков и крайне убедителен.

Лев открыл тяжелые, будто чужие, веки, и первым, что увидел, оказалось отнюдь не майская листва, не закат, не девичья улыбка. Это была помутневшая глянцевая поверхность прозрачной капсулы. Было очень душно, воздуха как будто не хватало. Левое плечо саднило и пульсировало от недавно сделанной инъекции. Капсула открылась. Резкий запах спирта и медикаментов ускорил пробуждение, отбрасывая в небытие остатки иллюзии.

Голос, вернувший Льва в реальность, принадлежал ассистентке профессора — доценту Ковалёвой Ирине Николаевне. Так гласила табличка у нее на груди. Она была рядом в ходе сеанса ретроспекции, контролируя работу аппаратуры и состояние подопытного. Сам же профессор Гельмгольц наблюдал за процедурой удаленно из своего кабинета, через монитор.

— Как вы себя чувствуете? Что видели? - полюбопытствовала Ковалёва.

После паузы хриплым голосом Лев буркнул:

- Парк, закат, автобус…

— Когда это было? Какой год, дата?

— Восемьдесят седьмой, май, точнее не скажу… — старик был растерян. Он оказался разочарован той реальностью, что его окружала здесь и сейчас.

— Четырнадцатое мая 1987 года, с 16:23 до 20:35 Вы находились в ретроспекторе. Четыре часа двенадцать минут.

— Откуда вы знаете это так точно?

— Аппаратура все фиксирует, мой дорогой, — вмешался в диалог профессор. — На самом деле процедура заняла 32 минуты 47 секунд с момента погружения до пробуждения. Это для того, кто внутри, все кажется более долгим. Видите ли, наш мозг обрабатывает информацию гораздо быстрее, чем нам кажется. Как впечатления?

— Там нет ничего лишнего…

— В таком случае, любезнейший, приходите в себя и прошу ко мне на ретрофиксацию.

***

Путь в кабинет профессора лежал через длинный узкий коридор, свет в котором был приглушенным, с холодным оттенком. Стены - скорее всего белые, при таком освещении отдавали ледяной синевой. Вдоль обеих стен было множество дверей - все они были закрыты, вероятно, даже заперты. Лев обратил внимание, что из-за каждой из них доносился шум, как от вибрирующих рефрижераторов или из серверных комнат мощных вычислительных центров. Проходя мимо одной из них, он щиколотками ощутил морозный поток воздуха. На дверях вместо табличек или номерков была грубо нанесена какая-то непонятная маркировка. Она была сделана прямо поверх их светлого окраса. Ему показалось, что здесь применялся какой-то трафарет наподобие тех самых, советских, которые сам Лев Яковлевич когда-то использовал для оформления своих научных работ.

Гельмгольц ждал его в конце коридора, сложив руки на груди и томно улыбаясь. На нем был белоснежный, без единой складки, лабораторный халат. Массивная спина с широкими плечами отбрасывала грозную тень. Седые волосы средней длины аккуратно были зачесаны в сторону. Подбородок украшала немногочисленная, но ухоженная растительность с четким контуром. Доктор носил очки с широкими линзами, отчего его голубые глаза казались немного больше.

Фигура профессора расположилась прямо под лампой, то и дело мерцающей (от перепадов напряжения?). Когда Лев добрался до конца коридора, он вдруг осознал, что прохлада здорово его взбодрила и практически полностью вернула в реальность. Он был почти в норме, но совсем не желал вести беседу с Гельмгольцем.

- Я рад, что Вы добрались самостоятельно. Такое под силу не всем нашим подопечным, - Гельмгольц торжественно протянул руку Льву то ли в знак уважения, то ли с целью помочь тому сделать завершающие шаги.

***

Лев жестом отклонил руку доктора. Это могло показаться невежливо, но старику было все равно.

Они зашли в уютное помещение с резной мебелью. Профессор усадил собеседника на мягкое черное кожаное кресло, а сам сел напротив в похожее, но чуть поновее и подороже, не прекращая при этом глупо улыбаться и снова скрестив ладони на груди.

- Итак, уважаемый, как Вам понравилось путешествие? - поинтересовался Гельмгольц.

- Кто вы? - холодно проронил Лев.

- Говоря обо мне лично, я - профессор Гельмгольц, заведующий нашим Центром. Можете звать меня доктор, или профессор. За глаза некоторые из коллег зовут меня просто Док.

- Допустим. Что конкретно от меня требуется?

- Главным образом - подтвердите время и место. Четырнадцатое мая 1987 года, парк "Архитектор", с половины пятого до половины девятого вечера.

- Я точно не помню дату и время. С парком все верно, - нехотя выдавил Лев.

- Вы были одни?

- Нет. С девушкой.

- Кем она Вам приходится? - Гельмгольц задавал вопросы быстро, при этом что-то помечая ручкой на листе бумаги.

- Приходилась, - Лев не скрывал раздражения.

- И кем же?

- Просто девушкой. Потом женой. Но ненадолго.

- Что случилось? - улыбка профессора сменилась сочувствующей гримасой, не вызвавшей у Льва особого доверия.

- В парке - ничего.

- Что вы делали?

Лев вздохнул и еле выдавил:

- Ничего особенного. Гуляли, общались.

- Заметили ли кого-либо еще? Может, знакомых?

Дотошные вопросы злили Льва, его немного тошнило (Ковалёва предупреждала, что такое возможно), но старик старался держать себя в руках:

- Просто люди вокруг, обычные прохожие, дети. Постоянно под ногами путались голуби, птицы пели, собака бездомная грызла кость. Водитель автобуса курил сигарету и крутил радиоприемник. На заднем сидении успел заметить пенсионерку с сеткой, в которой лежали бутылка кефира и батон. Больше ничего вспомнить не могу.

- Какая стояла погода?

Лев, сам того не желая, повысил голос.

- Теплая, какая еще может быть в мае?! Солнце светило. Ну, ветерок, кажется, был небольшой, небо - вроде ясное.

Ответ оказался резким, отчего профессор даже едва заметно вздрогнул. Ухмылка сменилась задумчивостью.

- Угу... - продолжил доктор после паузы. - Аппаратура зафиксировала всплеск эмоциональной активности примерно в середине...эээмм... опыта. Что это было?

Лев молча отвел взгляд, наконец-то осмотревшись в кабинете. За спиной его оппонента было большое окно, из которого в комнату проникал робкий дневной свет. Вдоль стен со всех сторон висели портреты ученых. Одни были Льву знакомы, а другие - нет. Подписей под портретами не было, словно каждый местный сотрудник должен был знать этих людей в лицо.

У дальней стены располагался широкий дубовый письменный стол с большим монитором и телефоном. На углу стола лежала стопка бумаг. Чуть в стороне располагался высокий металлический сейф. Пышный ковер с умопомрачительным спиралевидным узором красовался на полу из мраморной плитки.

- Как это работает? - нарочито проигнорировав вопрос спросил Лев.

- Что работает? - спокойным тоном ответил Гельмгольц.

- Аппаратура эта ваша! Все, говорите, фиксирует, все знает, все видит... Зачем тогда спрашивать?

Гельмгольцу перестало нравиться общество Льва, но по долгу службы он был обязан продолжить диалог. Заведующий спокойным тоном ответил:

- Нам нужно подтверждение лабораторных показателей, голубчик. Да, аппаратура все фиксирует, но данные нуждаются в проверке. Кроме того, нам также интересны детали, нюансы. Мы их вносим в базу данных. В этом и заключается вся суть ретрофиксации, которая всегда...

- Я все сказал, что помню. Я пойду? - не скрывая злости перебил профессора Лев.

Доктор снял очки и развел руками. Очевидно, отказ старика от продолжения диалога обрадовал и самого Роберта Андреевича:

- Что ж... Не могу сказать, что картина сложилась полная, но и задерживать Вас не смею.

Гельмгольц не спеша поднял трубку телефона.

- Ирина Николаевна, пусть Льва Яковлевича проводят. Скажите, я распорядился.

На той стороне послышался недовольный всхлип, но доктор, не дождавшись ответа, отключил связь.

***

Заведующий был нисколько не раздосадован неконсистентной ретрофиксацией. Проводив Льва, он снова сел за рабочий стол и взял телефон:

- Ирина Николаевна, Вы на связи?

- Да, Роберт Андреевич.

- Подытожьте опыт и внесите данные.

- Позвольте, но мы не все выяснили. Картина неполная... - с недоумением в голосе ответила ассистентка.

- Дополним, моя дорогая, дополним. Уверен, он еще вернется. И, вероятно, он нам подойдет...

Часть 2. Аномалии

Поздняя осень. Ветхое здание вокзала с большими механическими часами под крышей. На них навсегда застыли стрелки - половина пятого.

Пара стоит на перроне, совсем рядом с рельсами, в обе стороны ведущими в непроглядный серебристый туман, поглотивший все сущее - свет, краски, даже звуки. Мир увядает. Быть может, уже увял.

- Почему ты не можешь отпустить меня? - тихо прервала тишину Анна. Все такая же молодая, яркая, с румянцем, но с потухшим, будто безжизненным взглядом. - Почему удерживаешь? Зачем?

- Не могу. Это сильнее, - едва дыша ответил Лев.

- Что сильнее? О чем ты говоришь?

- Мы ведь даже не попрощались. Та записка - не в счет.

- Ты же не будешь нести это с собой всю жизнь?

- Какую жизнь? Посмотри на меня! Ты не видишь, моя жизнь кончена?!

Он посмотрел на свои руки. Старые мозолистые руки. Пальцы, изуродованные артритом. Жесткие крошащиеся ногти, дряблая обвисшая кожа нездорового, желтовато-бурого цвета. Вздувшиеся вены.

Руки старика, давно распрощавшегося с надеждами и мечтами. Глубоко погруженного в бездонную пучину отчаяния.

- Это твой выбор. Не мой, не чей-то - только твой. Но он хотя бы у тебя был. И по-прежнему есть..., - голос Анны прозвучал жестко и твердо, как у школьной учительницы, отчитывающей нашкодившего подростка.

Анна отступила, вышла на рельсы и устремилась в туман. Неторопливо, но неумолимо, словно судно, уходящее в глубины океана. Лев хотел догнать ее, одернуть, но босые ноги его не слушались. Это были даже не его ноги - сухие, тонкие и прямые, как ходули. Наконец, он сдвинулся с места. Его шаги сопровождались шарканьем и каким-то хрустом, будто что-то ломалось. И в нем, и снаружи.

Удушающее, вязкое, болезненное безмолвие разрушил металлический голос Ирины Николаевны: "Скорый поезд 3247 следованием Москва - Минеральные Воды прибывает на первый путь второй платформы. Просьба приготовиться к инъекции. Повторяю. Скорый поезд..."

Силуэт Анны удалялся все дальше во мглу. Она оставляла его здесь. В одиночестве. В слепом, глухом и безвоздушном мире. Лев издал последние попытки окликнуть ее, но сподобился лишь на хриплый стон, за которым последовал жгучий приступ кашля, разрывающий тонкую грань миров.

***

Откашлявшись, Лев неспеша осмотрелся и встал с кровати. Прохлада подействовала отрезвляюще. В полумраке утренней комнаты все было на своих прежних местах. Стол, одновременно являющийся и кухонным, и письменным. На столе - чайник, одинокая чашка, кусок хлеба, моноблок, стопка бумаг, кухонный нож. Рядом - пара деревянных табуретов. Ветхое, но очень удобное кресло с проплешинами поролона. В углу - пыльный книжный шкаф.

Привычная обстановка успокаивала. Лев всегда любил и поддерживал порядок везде и во всем, начиная от собственного жилья и заканчивая рабочими процессами, отчетами и графиками. Был пунктуален и педантичен. Однако с годами стал все больше пренебрегать правилами, и дело тут не только в нем. Мир стал другим со времен его молодости - методичность и организованность сменились спешкой и неразберихой. Это было заметно по всему - от расписания электричек до сроков оплаты и сумм счетов. Даже погода стала менее предсказуемой. Погожий день мог внезапно и вопреки всем прогнозам смениться ливнем, и так же резко - наоборот. Что уж там говорить про личные вещи. "Если мир сходит с ума, почему должны быть исключения?" - подшучивал над собой Лев. В действительности же ему порой становилось не до смеха: вымытая с утра чашка вдруг оказывалась на столе с недопитым чаем, давно лежащая на полке книга непостижимым образом находилась на полу, закрытая дверь на балкон оказывалась настежь распахнутой. Бывали и "приятные" недоразумения - небрежно сброшенное с кровати одеяло вечером было аккуратно застелено, давно залежалый костюм однажды оказался в шкафу аккуратно отглаженным и даже каким-то обновленным. Поначалу Лев пытался найти этому объяснение, подозревал у себя деменцию, даже консультировался с врачом. Оказалось, что здоровье бывшего ученого в порядке. А раз так, решил Лев, то и не стоит переживать по этому поводу - пусть все остается как есть. Так, с годами эти аномалии стали привычным, хоть и необъяснимым, фоном его жизни. И ни первая встреча с Ковалёвой, ни сеанс в капсуле ничего в этом фоне не изменили. По крайней мере - пока.

Лев достал сигарету, вышел на прилегающий к комнате балкон и сделал затяжку. На улице оказалось еще свежее, но он был и не против - так легче думается. Если бы не шум дронов-перевозчиков, гармония была бы полной. Однако о тишине в 2038-м году можно только мечтать, даже ранним утром.

Ему приходилось прежде видеть Анну в снах, но с годами образ ее померк, черты лица стерлись, голос забылся словно колыбельная матери. Оставалось лишь жгучее чувство - ощущение недосказанности, несправедливости и пустоты. Но и ожогам присуще заживать, оставляя уродливые, но вполне безболезненные шрамы. Так случилось и с воспоминаниями о ней. Время искупило прежние раны, безвозвратно забрав себе часть его души.

Лев как раз провел лекцию по управлению производством в своем НИИ в качестве почетного руководителя отдела "Разработки и внедрения алгоритмических решений", когда в коридоре к нему подошла та самая ассистентка из Центра. Женщина средних лет, с крашеными в каштановый цвет ровными волосами до плеч, пышной фигурой и карими, пронзительными глазами. Льву особенно запомнился ее давящий, испепеляющий взгляд, неумело замаскированный приветливой, но неискренней улыбкой.

"Вам, как ученому с регалиями, определенно будет любопытно взглянуть..."

- Ну вот, взглянул... - размышлял Лев то ли вслух, то ли про себя. - Что теперь? Снова смириться? Что это вообще такое - эта ретроспекция? Просто сон о прошлом или что-то большее? Почему этому напыщенному профессору так понадобились подробности? Ах, если бы я мог что-то изменить. Возможно ли это?

Лев выбросил тлеющий окурок в сумрак нижних этажей. Поднял глаза. Взгляд его устремился куда-то к горизонту: тяжелое тучное небо, неопрятные высотки, парящие рекламные щиты с какими-то агитационными лозунгами, и опять эти дроны... Он решительно шагнул в комнату, взял в руки телефон и нажал вызов.

- Ковалёва, - ответил уставший, но четкий голос на той стороне.

- Это Лев, - он почему-то замолчал. Будто бы в последний момент сомнения снова взяли верх. - Скажите Глем...Гельм... профессору, в общем, что я хочу на второй сеанс.

- ВТОРОЙ сеанс мы проводим только в исключительных случаях. И, само собой, при благоприятных показателях на первом.

- Мне нужно.

Ковалёва тоже взяла паузу.

- Лев Яковлевич, - тяжело вздохнула она. - Тогда нам придется кое-что скорректировать в процедуре.

- Я понимаю, скорректируем, - не стал возражать Лев. - Так что?

- Я передам информацию профессору. Ничего обещать не могу.

Раздались короткие гудки. Лев небрежно бросил телефон на постель и включил электрочайник.

Часть 3. Нехоженая тропа

Ближе к середине дня в квартире Льва раздался звонок в дверь.

- За Вами прислала Ковалёва, - ровный мужской голос по ту сторону двери прозвучал как-то металлически, как у робота.

- Дайте 5 минут на сборы, - спокойно ответил Лев.

Старик открыл шкаф, надел клетчатую рубашку, темные брюки, неспеша застегнул брючной ремень. Набросив легкую куртку, он протянулся к столу, взял что-то и положил в карман брюк.

- Я готов, - сказал Лев, выходя из квартиры.

Посыльный был гладко выбрит, носил темные очки. Его фигура не обладала внушительными размерами, однако спортивный силуэт и стиль одежды настораживали. Черная кожаная куртка нараспашку, серая жилетка под ней, серые брюки и черные лакированые туфли. Верхом "стиля" оказалась кепка с прямым козырьком в тон жилекте и штанам. Так одевались герои малобюджетных фильмов семидесятых-восьмидесятых про инопланетные вторжения, киборгов или гостей из будущего. На груди красовалась нашивка с непонятной надписью, как на дверях в коридоре Центра. Льву это показалось забавным. Ему невзначай подумалось: "Интересно, сколько извилин спрятано под этой кепкой?"

Его посадили в простенький белый легковой автомобиль, замаскированный под такси. Передний ряд сидений отделялся от заднего прозрачным стеклом, окна наружу были затонированы. Посыльный занял место на заднем сидении рядом со Львом. Старик не успел разглядеть лица сидящих спереди - стоило машине двинуться, на разделительном стекле спроецировалась агитационная реклама, и внутри салона заиграла классическая композиция. Бах или Бетховен - Лев не был в этом силен. Обстановка нисколько не смущала и не нервировала его. Напротив, пожилого ученого разрывало от любопытства и нетерпения.

Лев Яковлевич не смог определить направление движения, но легко догадался, что путь проходит через подземную магистраль. Дорога заняла около получаса.

На парковке минус 2-го этажа их встретила Ковалёва. В отличие от прошлой их встречи, она была не в белом медицинском халате. На ней был строгий брючный костюм синего цвета. Но несмотря на выразительный окрас, качество кроя и явную дороговизну, на ассистентке он сидел неряшливо, будто был немного велик. Не оказалось и бейджика на груди - его место заняло ярко переливающееся ювелирное изделие.

- Я отведу Льва Яковлевича в процедурную, - сказала Ирина, сопроводив сказанное характерным жестом руки в адрес человека в кепке. Тот безропотно отпрянул - очевидно, на работе Ковалёву уважали и даже побаивались.

***

Помещение процедурной было знакомо Льву. Металлический потолок, светло-синие стены, яркие прожекторные лампы. Запах спирта и медикаментов. Два кресла - пациента и оператора. В углу - капсула ретроспектора. Ковалёва небрежно набросила халат, что-то ввела в компьютере и пригласила возрастного пациента в кресло.

- Лев Яковлевич, профессор одобрил второй сеанс, - она замялась. - Честно скажу, я была против. Мне не по душе, когда пациенты... эмм... недостаточно полно раскрывают детали погружения.

Лев не доверял Ковалёвой, но иного выбора у него не оставалось. Он понимающе кивнул головой и спокойным тоном ответил:

- Я все понял. Уверяю Вас, в этот раз я постарюсь осветить больше деталей.

- Надеюсь, - буркнула под нос Ирина Николаевна, поворачиваясь к монитору.

- И мне нужно больше времени, - решительно потребовал Лев.

Ковалёва смутилась.

- Я верно поняла, что Вы хотите дольше стандартного сеанса провести в ретроспекторе?

- Да, все так. Мне нужно две недели. Сколько это в переводе на реальное время?

Ассистентка молча обдумывала дерзкое пожелание старика.

- Около полутора суток. А Вы хорошо подумали, голубчик? - донесся голос из колонок моноблока.

Лев, естественно, узнал, кому он принадлежит.

- Это возможно? - спросил он.

Ковалёва было хотела что-то вставить, но Гельмгольц вступил раньше.

- Возможно, если Ваше тело к этому готово.

Лев немного задумался, а потом, будто бы разрешив последние сомнения, спросил:

- Ну и как? Готово?

На этот раз профессор не торопился с ответом.

- Хм... Мы проанализировали показатели в ходе первого сеанса... Да, в целом противопоказаний не выявили. Но риск всегда есть... Но что такое небольшой риск в обмен на две недели жизни, да ещё и той, которую уже не вернёшь? Это же не риск, мой дорогой Лев. Это — инвестиция.

- Черт с ним, подключайте меня, - резко ответил Лев.

- Вот и прекрасно! В таком случае, мой дорогой, Вам нужно будет подписать пару бумаг. Чистая формальность. Ирина Николаевна, подготовьте.

***

Инъекция в левое плечо на этот раз была дольше и ощущалась острее. Жгучая боль стремительно распространилась к грудной клетке и низу спины. Свет в лаборатории стал настолько ярким, что Льву пришлось спешно закрыть глаза. В голове монотонно загудело. Верхняя часть кресла плавно и беззвучно опустилась вровень с нижней, образовав почти горизонтальную лежанку.

Старик почувствовал, как к голове, шее и груди подключают электроды. Ему стало не по себе - не совершает ли он ошибку? Лев захотел осмотреться, но из-за плохого зрения увидел только как его лежбище медленно накрывает прозрачное пластиковое одеяло-купол. После он услышал какое-то шипение сразу с четырех сторон.

Свет проникал сквозь веки. Боль в плече, острая резь в глазах, гул в голове нарастали все стремительнее. Жжение распространилось повсюду, тело перестало слушаться и стало казаться незнакомым. Онемели руки, затем - ноги, а после - все остальное.

Лев погружался в бездну. Он словно стал чистым сознанием.

"Наверное, так на волю выходит душа" - была последняя сознательная мысль прежнего Льва.

Все это было похоже на смерть, или... рождение. Он не ощущал никакой материальной оболочки. Ее будто не было. Разум растворился. Мысли и воспоминания покинули сознание. Оно было чисто и нехожено, словно тропа после первого снега.

Первым, что Лев смог снова ощутить, была пара последовательных коротких электрических импульсов в области головы. Они вскоре повторились, потом снова - еще быстрее. Разряды проходили все чаще. Когда они резко прекратились, гул начал стихать, пока постепенно не исчез полностью.

Из безмолвия стали доноситься неразборчивые звуки. Сначала отдаленные, потом более четкие. Один из них был жужжаще-звонящий, не прекращающийся ни на секунду. Глаза слепило все таким же испепеляющим, но уже чуть более желтым и естественным светом.

Едва почувствовав руки, Лев заслонил глаза от всепроникающих лучей. Это помогло, и следом он попытался открыть глаза. Не сразу, но за несколько попыток слипшиеся веки поддались. Тем, что сводило зрение с ума, было утреннее солнце. Он повернулся в сторону источника шума - им оказался простой миниатюрный стрелочный будильник, показывавший ровно шесть тридцать утра.

Лев машинально нажал на рычажок остановки звонка, и гул прекратился.

Тишина, яркий свет, тепло. Их спальня.

- А какой сегодня день? - на секунду Лев растерялся. - Ах, да, сегодня у меня предзащита, - лениво потянувшись с застывшей на лице зевотой произнес молодой ученый.

Он ничего не помнил о себе прежнем. Здесь, в этом мире, он - молод и полон жизненных сил. Его разум очищен от былых шрамов. Позади - лишь спокойная юность. Впереди - шумная молодость, успех и, возможно, всесоюзная слава. А рядом - она, та самая.

- Ты как там? Все спишь? Опоздать не боишься? - донесся из соседней комнаты женский голос.

Часть 4. Библиотека

В процедурной было темно и прохладно. На стены и потолок проецировался свет мониторов, что-то мерно гудело и даже слегка посвистывало.

В дальнем углу в кресле под тонким, прозрачным и слегка запотевшим куполом лежал пожилой человек. Он находился в глубоком сне, черты лица оставались спокойными и неподвижными. Веки изредка подрагивали, видимо, проявляя таким образом активный мыслительный процесс.

На одном из мониторов непрестанно, строка за строкой, появлялись сообщения: какие-то показатели, числа, статусы. Процесс шел нормально - штатно.

- Ирина Николаевна, когда у нас была последняя эскалация? - разрывая тишину прозвучал задумчивый голос профессора из моноблока.

Ковалёва ввела запрос в компьютер.

- Уже два цикла идем без выбросов, Роберт Андреевич.

- Неплохо... А средняя длительность первичных процедур?

- Увеличилась на 193%. Сейчас уже больше двух часов спокойно держимся, - с трудноскрываемым волнением в голосе произнесла Ковалёва.

- Больше двух... Ага. А сколько нашему другу еще путешествовать?

- Половину уже отлежал. Даже больше. Еще часов десять-двенадцать. - доложила Ковалёва и зачем-то подчеркнула. - Роберт Андреевич, это не друг. Это всего лишь образец.

Гельмгольц затих. Через колонки донесся тяжелый томный вздох. Он снова впал в тревожное раздумие. Опыт продолжается уже не первый десяток лет, но ни общественного признания, ни хотя бы удовлетворения собственных амбиций профессор так и не получил. Но доктор был терпелив. Он не знал, чего ждет конкретно, но где-то в глубине души чувствовал потенциал своей идеи. Не полностью осознавал, а только лишь чувствовал. И сейчас, глядя через монитор на этого стремительно ветшающего мужчину в процедурной, он понимал, что в этом пациенте - судьба его детища.

В самом начале программы "Ретроспекция" его подопытные часто оказывались "сырым" материалом. Их то и дело выкидывало из ретроспектора уже через пятнадцать-двадцать минут. Что-то шло не так - воспоминания путались, запрос на данные возвращал пустые значения, подсистема искусственного интеллекта не справлялась с задачей поддержания иллюзии, и все - "реальность" трещала по швам. Подопытные просыпались, рассказывали о каком-то рушащемся, погибающем у них на глазах мире. Странном, непредсказуемом и пугающем. Они кричали о знаках, которые текут по стенам, о голосах умерших родственников из радиоприемника. О том, что пол под будто плавится и обнажает пустоту.

Такие больше сюда не возвращались. Да и от подобных экспериментов не было толку - их показатели не могли быть достоверными для пополнения данных. Проект быстро и неумолимо катился к черту. Требовалось больше информации - картин, сведений, а главное - эмоций. Именно эмоции подхватываются ИИ и оборачиваются в образы, чувства. Яркие, запоминающиеся. Те, что собирают стержень воспоминаний, их суть. Что с годами конструируют личность, формируют опыт, интуицию. Необходим был якорь - невидимая, неосязаемая, но такая важная нить между человеком в капсуле и его проекцией в воспоминиях. Зияющая, непережитая, неотпущенная эмоция. Как часто ее называют - гештальт. Боль, радость, утрата, травма, восторг, сожаление или вина - то, что проходит сквозным образом через каждую жизнь и либо подпитывает ее, либо гасит.

Гельмгольц обратился в психиатрическую клинику. Ему долго отказывали, но в итоге не самым честным, но достаточно популярным способом Роберту Андреевичу удалось договориться с главврачом Николадзе. Ему предоставили пациентку с острым шизофреническим расстройством. Римма Сергеевна. Пенсионерка. Долгое время проработала в библиотеке, и ее сознание, судя по всему, там и осталось. Она всюду искала книги, цитировала ученых, читала стихи. По возвращении из капсулы Римма будто бы на какое-то время вернулась в реальность. Она, кажется, поняла, где она на самом деле и что с ней происходит. Увы, это продлилось недолго - вскоре она снова стала видеть вокруг лишь свою "библиотеку". Однако ее богатый внутренний мир и точность, выверенность воспоминаний позволили расширить масштаб имеющихся данных о прошлом до небывалых для того времени масштабов.

Доктор повторил опыт еще на нескольких душевнобольных. Одним из них даже оказался мужчина с ранней деменцией, встретился и подросток с отсталостью в развитии. Выяснилось, у каждого есть в воспоминаниях что-то свое, что-то ключевое. То, что повернуло линию жизни, обратив ее в тупик. Профессор проникся глубочайшим сожалением к этим людям, но помочь ничем не мог. Разве что подарить тем несколько часов там, где им было хорошо, или хотя бы лучше. Дать снова пережить утраченные времена, увидеть лица ушедших людей. И это работало. Не как терапия - бедолагам трудно было помочь, но там, внутри, они больше не являлись теми, кем были на самом деле. Это было не лечение - это была анестезия. Но что прежде всего нужно, чтобы избавить от страданий - излечение или снятие симптомов? И что более реально - рана от былых воспоминаний, или текущее аморфное, стерильное существование в настоящем? А между тем эскалаций становилось все меньше, система наполнялась знаниями и училась.

Однажды Николадзе в кабинете Гельмгольца за бокалом отменного грузинского коньяка случайно вымолвил слегка нетрезвую, но такую очевидную идею: "Вот бы этих бедолаг так и оставить там, гдэ они счастливы..." Некоторое время позже спецдоставкой профессору пришел ковер с огромным спиралевидным узором. "Для вдохновения на почетный труд", - неуклюжим врачебным почерком гласила надпись в открытке.

Профессор понимал, что пациентам клиники нельзя помочь его изобретением. К тому же заложенный Робертом метод поддержания работоспособности системы не мог держаться на мозге тяжело больных. Нужны были ослабленные, но еще держащиеся на плаву. Те, кто был на пути к отчаянию и, возможно, безумию. Те, кто держался из последних сил и еще искал выход. Такие, как Лев.

- Следите за показателями тела, не пропускайте эмоциональных всплесков. На этот раз нужно все провести как следует... - тихим голосом произнес Роберт Андреевич.

Часть 5. Анна

Когда с сонных глаз Льва сошла пелена, он смог разобрать слова на не единожды мятом и разглаженном желтоватом тетрадном листке, который достал из кармана брюк:

"Дорогой Лёвушка!

Не поверишь, мне выпала редкая возможность. Меня-таки позвали на сборы, потому что Лидка не сможет. Она повредила стопу на тренировке, и меня взяли вместо нее. Я быстро собралась, у меня через полтора часа поезд в Минеральные воды. Оттуда с какими-то пересадками группой прямо к самому Эльбрусу, представляешь? Вернусь где-то дней через 10. Постараюсь найти возможность набрать тебе.

Люблю, целую. Нюра"

Лев снова смял листок. Голос едва заметно дрогнул:

- Она занималась альпинизмом. В апреле девяносто второго их группа пошла на Западную вершину. Пропали без вести на третьи сутки. Видимо, попали под лавину. Их искали, но так и не нашли. Она просто не вернулась в лагерь. Никто не вернулся.

Гельмгольцу не было жаль Льва в привычном смысле. Тем не менее, доктор чувствовал эмпатию к своему подопечному. К тому же, ему было немного неловко, что его творение доставило пациенту неприятные эмоции. С другой стороны, Лев сам об этом попросил и получил то, что хотел. И потому, дав собеседнику паузу, через какое-то время Роберт Андреевич продолжил:

- Скажите, Вы же именно эту записку видели во время... Эмм.. Сеанса?

- Да. Я, наверное, почти сразу после этого и проснулся.

- Похоже на то. Приборы зафиксировали всплески, а еще...

- Да врут все ваши чертовы приборы! - Лев чуть не сорвался на крик. От боли и отчаяния. Он снова ощутил пустоту и горечь потери. - Я не знал еще тогда, что все так кончится! Просто записка, обычные сборы. На самом деле я только через две недели начал обзванивать их всех. А они: "Не волнуйтесь, скорее всего они спустились через другой район"... Бездари! - последнюю фразу Лев произнес уже почти рыдая.

И снова ненадолго воцарилось молчание. Гельмгольц не стал торопиться с расспросами. По сути у него было только одно намерение в отношении Льва, но его нужно было проявить вовремя. Поймать нужный момент. Поэтому он ждал. Словно гепард, выследивший больную антилопу и сгруппировавшийся перед прыжком. Жертва уже почти в лапах, главное - не облажаться в решающий момент.

- Почему Вы снова захотели пережить это? Если Вам так неприятно? - неторопливым, вкрадчивым голосом спросил доктор.

- Не знаю. Я хотел... Я думал... Может можно что-то изменить, не пустить ее, - раздражение покинуло Льва и уступило место привычному отчаянию. Это стало заметно не только по интонации, но и по некой отрешенности и обреченности во взгляде, направленном куда-то в потолок.

- И что, получилось?

- Я не понимал, что все там - ненастоящее. Это было как в реальности, просто жизнь. Я ходил на работу, занимался диссертацией. Ел, не знаю, спал... Да, еще я завалил предзащиту. И вообще, так и не защитился, но это не важно. Я делал все абсолютно то же самое, что и тогда. Понимаете? Эта ваша хреновина не дала мне ни единого шанса...

- И что, даже текст на вашем листке такой же самый, как и там, в Вашем путешествии? - Гельмгольц осознавал, что спрашивать такое - риск, но, как всегда, его любопытство пересилило всякий здравый смысл.

- Постойте, сейчас... - Лев задумался и снова раскрыл записку, бегло прошел глазами по строкам сверху вниз, а потом обратно. - Да, как будто бы все точь-в-точь совпадает. Почерк, наклон, даже потеки чернил. Так и должно быть?

- Абсолютно! - Гельмгольц не скрывал восторга - его творение научилось внедряться глубоко в человеческую в память, считывать и воспроизводить самые мелкие детали. - Это значит, что наш опыт удался. Голубчик, мы с Вами на пороге чего-то поистине грандиозного! Вы хоть осознаете, какие перспективы это открывает?

- И что мне с того? - равнодушно буркнул Лев.

Роберт был слишком занят наукой, чтоб выезжать на природу и баловать себя ночлегом на свежем воздухе. Однако еще не так давно, когда он был помоложе, подобные затеи были ему по душе. Берег реки, сумерки, костер, пение сверчков, ночлег в палатке или под открытым небом. Ранний подъем, ласковое утреннее солнце, легкий ветерок. Молодой Роберт достает удочку, аккуратно насаживает наживку, забрасывает и ждет. Тишина, безмятежность, погружение в идеи, мечты. И вдруг... Поплавок дергается. Он чуть потягивает на себя - что-то увесистое, сидит хорошо. Главное - не дать соскочить, не спугнуть, аккуратно подсечь, и дело сделано - рыбка на крючке.

Гельмгольц слегка наклонился ко Льву и шепотом, будто "вне протокола", спросил:

- Вы были счастливы там, с ней?

Лев Яковлевич отвернулся. В глаза ему бросился тот самый ковер со спиралью. В начале девяностых они с Анной купили цветной телек. Настроив кабельный канал, они попали на какой-то диснеевский мультик, где удав заговаривал зубы мальчику, не отводя от того взгляда и медленно приближаясь. При этом в змеиных глазах пестрел и вращался, закручиваясь в немыслимый гипнотический символ, точно такой же спиралевидный узор. Старик понял, что второй сеанс оказался гораздо более рискованной идеей, чем он предполагал.

- Какое Вам дело? Счастлив-несчастлив... - возмутился Лев. - Все это - пустые разговоры, болтовня. Да и исповедоваться я вам не собираюсь!

Лев оставался непреклонен. И хотя на провокацию не поддался, он явно не ожидал такого диалога, который очевидно был направлен на то, чтобы сбить его с толку.

- Вон, загляните в свои графики! Они все лучше меня расскажут, - небрежным кивком подбородка указал он на монитор.

- Хотите вернуться к себе и снова окунуться в бездну отчаяния? - Гельмгольц будто не услышал последней репики собеседника. - Это все, чего Вы ждете от жизни, мой друг? Годы ушли. Вашу возлюбленную не воскресить, но жива память о ней. Это - Ваш ключ! - Роберт Андреевич говорил медленно, вкрадчиво, глядя прямо в глаза оппоненту.

- Какой, на хрен, ключ? О чем Вы, черт возьми? - старику все труднее удавалось сопротивляться, профессор явно к чему-то его подталкивал, и старик уже начал догадываться, в чем дело.

- Вы будете снова юны, начнете все сначала, встретите Анну, поженитесь, займетесь диссертацией...

"Нужно выиграть время", - думал Лев. - "Я их серьезно заинтересовал, на этом можно сыграть".

- Снова в эту капсулу? Зачем? Какой смысл? - нарочито недоумевал пациент.

Гельмгольц, возможно, впервые за все время их общения перестал улыбаться. Ему тоже тяжело давался этот разговор. С одной стороны, он понимал, что заманивает оппонента в ловушку. С другой - верил, точнее - почти верил, что это пойдет тому во благо. Но была и третья сторона - его проект был на грани краха, и от этой беседы зависела судьба профессора, Ковалёвой и, возможно, всего Центра. Роберт знал, что иного пути нет. Он продолжил:

- Я услышал, что Вы хотели изменить прошлое. Увы, это оказалось невозможным. Но стоит ли менять то, что делало Вас счастливым? Кто знает, сколько бы продлился Ваш брак? Год? Два? Пять? Десять? Кто скажет наверняка?

- Не смейте, слышите… - Лев резко вскочил с кресла. Речь Гельмгольца явно выходил за рамки приличия.

- Решать Вам, голубчик. Унылое существование в бренном теле или вечная молодость...

- Еще пара таких вот выражений, и я за себя не отвечаю! - старик, несмотря на вскипающую волну гнева, почувствовал, как колени слабнут. От страха.

- Ресурс Вашего мозга - еще лет пять, от силы десять. Внутри аппарата этого хватит на десяток жизней. Вы будете погружаться все глубже в свое сознание, уровень за уровнем, и это...

Лев не стал слушать Гельмгольца, оттолкнул его ладонью левой руки и спешно выскочил в коридор. Там было прохладно. Из-под боковой двери обдавало ледяным потоком. Но старик это едва замечал. То, что говорил профессор, походило на бред.

"Какая вечная молодость? Что он вообще задумал? Ясно же... Погрузить меня в этот ретроспектр до конца дней, при этом эта дьявольская машина будет подсовывать картины из моей собственной же памяти. Абсурд! Да уж... Этому товарищу самое место в дурдоме! Нужно выбираться отсюда..."

Старик ринулся к процедурной. Дверь туда была приоткрыта, из-за нее доносился иссиня-фиолетовый свет.

"Нужно попросить Ковалёву вывести меня из этого проклятого Центра. Пусть отвезут меня обратно. Домой... К себе..."

Он представил себе свои скромные апартаменты. Его так называемый дом. Вот уже без малого пятьдесят лет он живет там. Он должен был получить двухкомнатную квартиру, но профсоюз, едва узнав о смерти его супруги, решил предоставить ему небольшую комнатушку в бывшем общежитии.

"А дальше-то что? Что там, дома? Старая разобранная кровать? Или, может, уже собранная - она давно сама себе хозяйка... Чай, книги и покурить на балконе? Это всё? Десяток жизней... Хм... Но он предлагает немыслимое - навсегда увязнуть в воспоминаниях. Допустим. Я буду молод, встречу Анну. Мы поженимся, а после? Снова увидеть, как она уходит? А потом? Он сказал: "Все глубже в сознание... Уровень за уровнем..." Это же все сон... А как я тогда проснусь?"

Озноб пробежался по влажной спине. Лев осознал суть идеи профессора.

"Эта спираль на ковре... Мне и не нужно просыпаться! Десятки, а то и сотни жизней... Одно и то же, но словно в первый раз. Ты не знаешь, что это уже было, и не знаешь, что будет дальше. А потом, снова под этот аппарат, прямо внутри сна, и все сначала... Вот же дрянь..."

- Боже... Боже мой... А это точно со мной впервые?

Лев остановился на полпути и замер посреди коридора. Он дрожал. Руки, казалось, отнимались. Ноги подкосились и едва держали. Он оперся о стену.

- Это... Рекурсия... Система зациклена... Вызов самой себя... Пока не...

Еще до конца не понимая зачем, он засунул руки в карман брюк, снова развернул скомканный листочек.

Лев закрыл глаза, вспомнил себя внутри сеанса. Как вернулся домой, бросил ключи на тумбочку. Заметил листок бумаги, с некоторым волнением взял его в руки. Всё: почерк, наклон, потеки чернил - совпадали. Всё, кроме единственной детали. Он был уверен в этом. Настоящая записка заканчивалась: "Люблю, целую. Нюра". Но в симуляции подпись была иной. Тот листок заканчивался именем Анна. АННА!

- Чертов компьютер сбоит... Он несовершенен, может ошибаться и подсовывать "левые" картинки".

Лев развернулся и, все еще местами опираясь рукой о стену, направился обратно в кабинет профессора.

Часть 6. Ковалёва

Ясность мышления вернулась к старику, едва он приблизился к кабинету профессора.

- Скажу ему, пусть выкладывает карты на стол. Он что-то скрывает, хочет навязать мне свои правила. И если уж он действительно задумал похоронить меня в этой дряной капсуле, пусть попробует объяснить, что...

Лев вздрогнул и сжался в испуге. Его плеча коснулась рука, и он ощутил не к месту приятный кисло-сладкий аромат... Духов.

- Лев Яковлевич, пожалуйста, давайте поговорим!

***

В середине 2010-х юная студентка факультета вычислительной математики и кибернетики МГУ по случайности опаздывала на занятия по методам дифференцированного алгоритмического прогнозирования.

И хотя прошло уже больше половины занятия, варианта совсем не идти на пары не было - пропуски карались тяжелыми практическими отработками или лабораторными. Куда лучше, получив порцию насмешек, в конце концов занять свое место где-нибудь в самом неприметном месте аудитории и тихонько гореть от стыда.

- Роберт Андреевич, простите, можно?

- Ааа, как же, как же... За знаниями пришли? - средних лет доцент никогда не упускал возможности позаигрывать с молоденькими представительницами, как он говорил, научного сообщества, - Или дверью ошиблись, милочка?

- Нет, не ошиблась.

Одета девушка была явно не по моде того времени. Фиолетовый вязаный свитер, широкие джинсы, кроссовки. Волосы заплетены в хвост, на лице - ни следа косметики. В руках сумочка, приобретенная, скорее всего, на вещевом рынке. Среди других девушек с факультета она была серой мышкой, если бы не глаза... Темные, бездонные, завораживающие.

- Вот оно как... А мы тут с ребятами, видите ли, в Ваше отсутствие обсуждаем алгоритм Доусона-Шварца. Поможете нам? - Роберт протянул студентке кусок мела.

- Но... как? - раскрасневшаяся девушка, казалось, была едва живой.

В аудитории стояло гробовое молчание. Никто не хотел оказаться на ее месте, поэтому все делали вид, будто их нет в этой вселенной.

- Вот здесь, вероятно, я допустил ошибку, - он указал на рукописный алгоритм на доске. - Сможете найти ее и исправить?

- Ну, я попробую... - девушка дрожащей рукой взяла мел.

Она стояла молча перед доской несколько минут. Доцент не отвлекал ее, терпеливо ожидая, когда та сдастся. В аудитории было тихо, и все-таки студенты стали осторожно перешептываться. Гельмгольц глянул на часы и приготовился усадить студентку с позором. Однако ко всеобщему удивлению, та начала подавать "признаки жизни". Взяла тряпку и стерла две строки из середины. Затем - еще три чуть ниже и, наконец, самую последнюю.

- Мел мне не понадобится. Ошибка в утечке памяти из-за избыточной итерации. А вот здесь преобразование было лишним - только зря расходуются ресурсы.

Она вручила мел обратно доценту и направилась к свободной парте в дальнем левом углу зала, небрежно шоркая подошвой по дощатому полу.

Студенты были готовы зааплодировать, но ждали, какой будет реакция эксцентричного лектора. Он был непредсказуем, как погода в море. Его настроение не поддавалось никаким законам логики. Он взрывался гневом, когда кто-то ошибался в определении или формуле, но в то же время иногда закрывал глаза на неработающий код и при этом даже хвалил за "оригинальность мышления".

На этот раз Роберт лишь нарочито прищурившись глянул на кусочек мела в руке и невозмутимо произнес:

- Благодарю Вас, коллега.

По завершении занятия он обратился к опоздавшей:

- Голубушка, как мне найти Вас в журнале? Ваш ответ заслуживает оценки.

- Ира... Ковалёва, - слегка смущенно ответила девушка.

***

- Не о чем нам с Вами разговаривать, Ирина Николаевна! - разгневанный Лев появлению Ковалевой не обрадовался.

- Тсс... - она прижала указательный палец к губам. - Пойдемте-пойдемте...

Ковалёва взяла старика под руку и завела в одно из помещений с промаркированной дверью, из-под которой особенно сильно дуло. Внутри оказалось не так холодно, как ожидалось, но все же довольно прохладно. Свет отдавал синевой, стоял туман, и было очень шумно. Ирина Николаевна с усилием закрыла дверь и жестом показала Льву, чтоб он шел за ней.

Он неторопливо зашагал вдоль помещения. По обе стороны располагались аппаратные стойки, устройства мерно гудели, иногда подавая пищащие сигналы. Лев и раньше предполагал, что за внутри всего-навсего серверные. Звуки работающих компьютеров, прохлада, свет - ничего необычного. Разве что туман...

Ирина остановилась примерно посреди комнаты. Не оборачиваясь, опустив голову, она произнесла:

- Он уже предложил Вам?

Лев не был уверен, что расслышал слова доцента, но спустя паузу со смиренным вздохом ответил:

- Предложил.

- А Вы? - она чуть повернулась. Взгляд был как всегда сосредоточен, но сейчас в нем была тревога и надежда.

Лев понял, что, возможно, это его последний шанс получить сколь-нибудь внятное объяснение, чего от него хотят на самом деле.

- Не знаю... Что мне остается?

- Понятно... Заморочил голову, как всегда, - раздраженно произнесла Ирина.

Не выдержав волнения, Ковалёва резко встала напротив Льва, подняла левую ладонь перед его лицом и стала так усердно потрясывать ею, что старик невольно отпрянул.

- Оттуда нет выхода! Это билет в один конец! Вам ясно?

Старик молчал. "Хм, в один конец... А старость - это билет куда?"

Наконец, он промолвил:

- Он намекает на бессмертие... Вечную жизнь...

- Бессмертие? Да Вы застрянете там, где уже ничего нельзя будет изменить. Это что? Свобода? Будете ходить по кругу, раз за разом. В прошлом...

- Кажется, я и так уже застрял в прошлом. Я уже хожу по кругу... Какая разница?

Лев не был уверен, но ему показалось, что Ковалёва сочувствует ему.

- Это все та девушка из воспоминаний? - спросила она, глядя себе под ноги.

Пенсионер поморщился. Глаза наполнились слезами.

- Вы хотите мою душу, я это понял. Можете мне хотя бы ответить, зачем?

Ирина замялась. То, о чем спрашивал ее старик, было секретной информацией, доступной только проектной команде, заказчику и его представителям. Она не знала заказчика, но понимала, что ее спрашивали о сведениях особой важности. И тем не менее, что-то заставило ее говорить:

- Цифровое сознание. Он мечтает его создать. Финансирование идет от очень серьезных людей.

- Чего? Вам искусственного интеллекта мало?

- ИИ обучается на основе данных, книг, учебников, алгоритмов. Он - не практик, не человек. - Ирина пыталась перекричать внешний шум, и оттого ее голос стал еще более хриплым, чем обычно. - У него нет и не может быть чувств, он не может любить, ненавидеть, мечтать. Его не мучает совесть, сомнения. Он не знает страха. Ему не нужен отдых. Это - фальшивка. Убедительная, но фальшивка. А сознание - это совсем другой уровень.

- А я тут при чем? Как это вообще связано с моей памятью?

- Нужны данные. Очень много данных. Бесконечный, интенсивный поток. Ситуативное обучение, практика, опыт. Как еще объяснить... Система генерирует ситуации и копирует поведение психики человека. И главное - пациент не должен подозревать, что все вокруг - ненастоящее, симуляция. А сейчас самую достоверную картинку дают лишь воспоминания. Позже, когда данных будет достаточно...

- Почему я? - перебил ее Лев.

- Профессор верит, что этим он помогает. Дает второй шанс, понимаете? Человек возвращается в молодость, просто живет внутри себя. А между тем идет сбор информации, построение моделей поведения, эмоций, чувств. К тому же, Вы - ученый, с развитым интеллектом. Разве не за вторым шансом Вы обратились к нам?

- Да, но я думал...

- Вы попались на крючок. Он теперь Вас просто так не отпустит, - с сожалением в голосе добавила Ирина Николаевна.

- Но я не хочу... Я не готов. Я... Я... Помогите мне...

Последнее Лев произнес шепотом. Ковалёва не услышала слов, но прочитала по губам.

***

Гельмгольц никогда не видел в ней женщину. Лишь надежного, верного, проверенного коллегу, друга, товарища. Точной, как компилятор. И такой же незаметной.

Она верила в него, в его идеи. Шла за ним, словно за идолом. Восторгалась. Боялась. Любила.

Получив должность профессора в Центре, он нанял ее в ассистентки. Она всегда оставалась на вторых ролях. Роберт буквально искрил идеями, постоянно рисовал схемы, графики. Потом все рвал и перерисовывал заново. И так раз за разом. Ирина была единственным человеком, которая могла вернуть его в реальность. Она видела изъяны в его проектах, дополняла и исправляла их. Без нее ни одна из его разработок не воплотилась бы в жизнь.

Но он был холоден к ней. Шли годы, десятилетия, ничего не менялось. Наконец, Ирина смирилась со своей участью. Всю свою жизнь она посвятила науке, Центру, профессору. У нее не было ничего, кроме работы. Кроме проклятых алгоритмов, графиков и таблиц.

Она ненавидела профессора. Презирала их бездушные творения. Ее обманули, просто использовали. Он всегда и со всеми так поступает...

***

Она взяла Льва за плечи:

- Идите к профессору и соглашайтесь на погружение. Иного пути просто нет.

- А как же я тогда...

- Система пока еще не совершенна. Энтропия. Она контролируема извне - я "подсолю" коды. Вам будут встречаться аномалии, странности. Они и послужат подсказкой, что все вокруг - симуляция. Когда поймете, что вокруг лишь ложь, дальше все будет зависеть только от Вас... Сможете осознать — проснётесь по-настоящему. Не сможете — станете его цифровым шедевром. Или... ещё одним архивом этой серверной.

Часть 7. Воронка

Старик молча вошел в кабинет профессора.

- Лев Яклич. Уже подумали? - как ни в чем ни бывало бодро ухмылялся Гельмгольц. - Кстати, если Вас тревожит возможное отключение электропитания, то у нас предусмотрены резервные...

Старик не слушал. Он напряженно думал, вглядываясь в каждый предмет вокруг, будто в поисках подсказки, намека.

"Здесь все не так идеально, как описывает наш умник. Компьютер иногда сбоит, посторонние могут войти в серверные, даже на письменном столе у него тут бардак. Но что в этом сейфе? Документы? Деньги? Оружие? Да, я бы с удовольствием приставил ствол к голове этого "гения". Интересно, почему не видно охраны? Камеры, наверняка, включены. Да и кто ожидает проблем от..."

- Эй, голубчик, Вы здесь? - Роберт щелкнул пальцами перед глазами Льва и взглянул на того исподлобья, поверх очков.

- Угу. А где мне еще быть? - невозутимо ответил пенсионер.

- Чудно! В таком случае прошу ознакомиться вот с этими бумагами. Нужно будет поставить подписи вот здесь и здесь...

"Энтропия... Будут встречаться аномалии... Странности. Тогда я пойму, что все - иллюзия. А дальше?"

Лев Яковлевич снова обратил внимание на ковер.

"Почему спираль должна быть именно на полу? Почему это не картина, или не графика на стене? Разве приятно вот так вышагивать по этим дьявольским кругам изо дня в день, будто над бездной или... Воронкой..."

***

Лев и Анна поженились в начале лета 1990-го. Пиршества не устраивали, да и не для кого было. Отец Льва жил далеко - в Усть-Каменногорске. Родители Анны с дочерью не общались. Собрались близкие друзья со студенческих времен. Погода стояла жаркая. Было душно. И после бракосочетания молодежь отправилась за город, на пруд.

Подустав от шумной компании, супруги отошли прогуляться подальше от всех. Как всегда - за руку.

- Лёва, смотри как блестит, - похвасталась колечком новоиспеченная супруга.

- Ага... Так необычно всё...

- О чем ты?

- Ну, я и ты, муж и жена, трудно поверить...

Лев был неспокоен. Да, у него все складывалось неплохо, даже хорошо. Он уже второй год работал в НИИ младшим специалистом, был на хорошем счету. Профсоюз предоставлял женатым жилье, очередь скоро должна была дойти и до него. Анна заканчивала четвертый курс педагогического, занималась скалолазанием и легкой атлетикой. И все же что-то было не так, неправильно. Лев не получил благословение отца. Яков Константинович не ответил на телеграмму сына с приглашением на свадьбу. Телефона у старика не было, остальная родня жила в Сибири. Так что единственным вариантом было отправиться к нему на поезде. Вместе с женой, разумеется.

- Ну, не знаю. Для меня ты давно муж. Просто теперь у меня есть вот это! - она не переставала радоваться свадебному украшению на безымянном пальчике.

- Ты поедешь со мной к отцу? - наконец, спросил Лев.

Анна задумалась. Когда тебя отвергают даже собственные родители, волей-неволей начинаешь сомневаться в себе.

- Он так тебе ничего не ответил? - переспросила она.

- Ничего. Я беспокоюсь, понимаешь? Что-то не так. Это все как-то... - Лев выдохнул и замолчал, не зная, что сказать.

- Мне кажется, я ему не нравлюсь.

Лев был солидарен с женой в этом ощущении. Годом ранее они гостили у Якова Константиновича, и тот особой любви к будущей невестке не проявлял. Подарок даже не развернул, хотя это была редкая ваза в греческом стиле, приобретенная Анной во время сборов в Крыму. За все время отец бросил в ее сторону пару коротких фраз, и то - "сквозь зубы". Наконец, в день перед отъездом Анна испекла в духовке ароматную, сочную курицу с хрустящей корочкой. Папа же так и не сел с молодежью за стол, предпочтя свое любимое кресло да газету.

- Думаю, он просто такой, как бы сам по себе. Пойми, он почти семь лет живет один. Ну, не привык он к посторонним... - Лев сам не верил в то, что говорил, но сказать-то что-то надо было...

- Давай в другой раз... А, может, осенью? Как раз, глядишь, переселимся. У меня тренировки в зал перейдут, все как-то устаканится. Выберем недельку, да и... - Анна говорила спокойно, но неуверенно.

- Как же так? Он ведь мой папа, понимаешь? Он всегда раньше отвечал, а тут... Я места себе не нахожу...

- Не злись, Лёвушка. Ты поезжай к нему сам, один. Так лучше будет.

- Кому лучше? Тебе? Я хочу, чтобы он понял, что ты - моя жена, чтобы он знал, чтобы... Не знаю... Что вообще значит - "едь один"?

Молодой человек был раздосадован первой семейной ссорой, случившейся прямо в день свадьбы. Он нахмурился, отпустил невесту и, опустив голову, побрел в сторону берега. Донесся тяжелый всплеск — Лев плюхнулся в воду с разбега.

Анна остановилась и отвернулась. Она понимала, что, возможно, не права. Но ей совсем не хотелось снова подвергнуться унижениям свекра. Он получил письмо, но не приехал. Видимо, не захотел. В гости не звал. Значит, не будет рад ей. Сын есть сын, а она...

- Нюра! Аня, что это? Помоги! - Лев неистово голосил хриплым криком и то и дело погружался в воду.

***

"Я тонул. По-настоящему. Меня крутило и тянуло вниз. Едва хватало воздуха, чтобы кричать. Вода проникла повсюду - в нос, глотку, уши, пищевод, желудок. Я даже не мог нормально слышать - в перепонках раздавалось лишь журчание, похожее на рык какого-то древнего морского зверя - спрута или угря. Чем сильнее я пытался выбраться, тем глубже засасывало. Я орал, точнее - хрипел, кашлял, размахивал руками, толкался ногами. Все тщетно. Меня развернуло, затянуло под покров, и я потерял, где дно, а где - поверхность.

Это была воронка. В тихих заводях с медленным течением явление редкое, и все же не исключительное.

Мне чуть за двадцать. Я только что женился. У меня могли быть дети, я мог бы стать настоящим ученым, сделать открытие. Но я погружен под воду. Безнадежно. Безропотно. Стихия забирает меня...

Я бросил бороться. Решил попробовать почувствовать поток, слиться с ним, отыскать его слабое место - свой последний шанс. Я почувствовал, где свет, и потянулся туда. Поняв, что с краю поток слабее, стал легким движением подгребать в сторону. Как только я приблизился к границе воронки, резким движением подался по касательной к потоку, и меня перестало крутить. Сил почти не осталось, но мне нужен был вдох, хотя бы один-единственный спасительных глоток воздуха. Я тянулся к свету, просто подняв вверх руку в надежде, что... И тут наши ладони снова сошлись..."

***

На берегу Аня сделала всё по науке — запрокинула ему голову, прочистила рот, вдувала воздух, пока не поднималась грудь, и давила на грудную клетку, отсчитывая удары.

Лев пришел в себя. Его мутило, сильно шумело в голове, ныли мышцы, особенно шея. Но он дышал. Периодически откашливаясь, но дышал. Он — выбрался!

"И сейчас выберусь".

- По касательной..., - шепотом произнес Лев, - Готово, все подписал!

Часть 8. Эскалация

1987 год. Май. Молодой Лев непринужденно прохаживается по тротуару, держа подмышкой папку с лекциями. Он только что завалил зачет по дискретной математике. Прежде образцовый и прилежный студент и вовсе не планировал посещать вуз, но любопытства ради решил-таки явиться. Лев все еще улыбался, вспоминая выражение лица преподавателя, когда в ответ на вопрос об обходе графа в глубину выложил основы теории "Об оптимизации графового пространства методом исключения ребер малых весов".

— Простите, юноша, но то, что Вы говорите, ничем не подтверждено. Насколько мне известно, исследований в этой области еще не велось, — экзаменатор снял очки и задумчиво прикусил душку.

— Пока не велось, Вы правы... — отрешенно ответил студент.

Лев мечтательно смотрел куда-то на стену за спиной собеседника. Разглядывал ее с отрешенным и счастливым выражением лица. Будто видел что-то скрытое от остальных, прекрасное. В сравнении с чем любой зачет и вообще вся суета просто меркнет, теряет смысл.

— Нет, это крайне любопытная идея, молодой человек. Но все же я призываю вас сосредоточиться на вопросе из билета — "Обход графа в глубину". Это очень просто, с вашей-то эрудицией.

— Порой нужно вовремя остановиться. На сильно больших графах обход в глубину нагружает стек вызовов, и возникает риск его переполнения... — ответил Лев все так же мечтательно.

Студент наслаждался каждым мгновением, каждой деталью окружающего его мира. В лекционном зале было солнечно: парты, стены, пол залиты светом, проникающим из высоких окон. Тяжелый дубовый стол преподавателя стоял в теневой части. На нем была белая скатерть, в одном углу стояла небольшая вазочка с тремя гвоздичками, в другом - синяя стопка сложенных друг на друга зачетных книжек. Из окна слышалось пение птиц, смешанное с речью прохожих и шумом периодически проезжающих рядом автомобилей. Из-за двери зала доносились голоса и какое-то шарканье взволнованных учащихся. Сквозь приоткрытые форточки проникал теплый весенний воздух с примесью цветочных ароматов и уличной пыли.

— Лев Яковлевич, вы интересно рассуждаете. Но в данном случае меня интересуют лишь базовые понятия: "граф", "вершина", "ребро". Также при обходе затрагивается такой термин, как "рекурсия"...

— Простите, но мне уже пора, — окончательно потеряв интерес к продолжению диалога, произнес юноша.

Он приподнялся, протянул преподавателю руку. Тот, засомневавшись, в итоге небрежно взял ее со словами:

— Ваше место не здесь, молодой человек.

— Кажется, вы правы, — ответил Лев и покинул аудиторию.

Между тем весеннее пекло разгоралось. Небо было безоблачным, не наблюдалось ни единого дуновения ветерка. Лев просто шел, вглядываясь во все вокруг с тем же азартом и любопытством, что и в аудитории.

Он остановился у автомата с газировкой. Бросил в специальную прорезь десять копеек. Аппарат ответил журчанием, слегка задребезжал и наполнил стеклянную тару полупрозрачной пенящейся жидкостью. Посыпалась сдача - три однокопеечные монеты и... одноцентовик.

Опустошив стакан, Лев сгреб мелочь, пересчитал. Ухмыльнулся, заметив иностранную денежную единицу, и высыпал все в карман. Потом лишняя монета либо пропадет, либо ее место займет копейка. Такое случается. Бывает, вот и всё.

Он блуждал так весь день. Наблюдал. Улицы, дома, автомобили, люди. Здесь вроде бы всё на своих местах, но никто не может найти себе места. Вечное, хаотичное движение.

Ближе к вечеру солнце чуть умерило свое стремление испепелить все вокруг. Подул легкий, едва заметный, но свежий ветерок. У входа в парк с вывеской "Архитектор" над главными воротами Льва ждала юная особа. На ней было легкое длинное бирюзовое платье в черный горошек, туфли на невысоком каблуке. Собранные в клубок русые волосы были зафиксированы на затылке фиолетовой заколкой-бабочкой.

Они прогуливались вдоль тропинки, по слегка потрескавшемуся асфальту. Он заметно нервничал, обрывисто бормотал что-то про человекоподобных существ - андроидов. Постоянно сбивался, казалось, думая на самом деле о чем-то другом.

— Неужели тебе это интересно? — спросила Анна.

— Мир с их появлением стал бы другим... - Льву тяжело давались слова.

— А мне и такой мир нравится. Ты оглянись вокруг! Ну для чего здесь нужны какие-то роботы, андропоиды?

"Сейчас или никогда. Система сейчас явно нестабильна. Ну же, решайся!"

Лев остановился, отпустил ее руку и, попятившись, отступил на шаг.

— Что-то не так? — взволнованно спросила девушка.

— Я должен идти.

— Идти? Что случилось?

— Нет... Да... Наверное, случилось. Я не уверен... Но должен проверить.

— Да ты можешь толком мне объяснить? - Анна была напугана переменой в настроении Льва.

Молодой человек замолчал. Даже тысячу раз мысленно "прорепетировав", он в итоге растерялся. Это не похоже на дурацкий зачет. Это — судьба человека. И даже не его самого. Речь идет о судьбе бесконечно близкого ему. Что, если он все-таки ошибается? Да, сомнений почти не осталось, но все же... Разве можно вот так, в одночасье, все разрушить, обратить вспять?

— Анна, тебе это покажется странным. Но здесь все — ненастоящее... Все вокруг - ложь, симуляция.

Едва произнеся эти слова, он услышал шум свежих листьев и ощутил, как ветер усиливается. Солнце, секунду назад застывшее на безоблачном небе, внезапно куда-то частично спряталось. Света стало меньше.

Анна стояла молча и просто смотрела на него. Огонек в ее глазах потух, румянец сошел со щек.

— Я... Я не понимаю... Это какой-то бред... Ты нездоров... — это был ее голос, но пустой, равнодушный. Безжизненный.

Лев испугался. Ему стало жаль ее. Но в то же время внезапные изменения во внешности, да и всем вокруг, лишь подтверждали его уверенность. Если только... Он ее адекватно воспринимает.

— Выходит, я что? Тоже ненастоящая по-твоему? — с легкой, но недружелюбной улыбкой откуда-то из пустоты произнесла она. Ему показалось, будто ее губы шевелились не в такт сказанному. Это была лишь озвучка, наложение.

— Да, и ты — тоже. Мне жаль, прости. Я ухожу.

— Ты просто... — она сделала шаг к нему навстречу и снова остановилась.

— Я должен был сказать тебе это. Должен... Попрощаться. Мы не будем вместе, Анна! Не будем! Я... Я отпускаю тебя... Навсегда. Навсегда, слышишь?!

Ее фигура застыла, словно залитая воском. Солнце скрылось за грозовыми облаками, и при таком освещении Анна больше походила на идола — безмолвную статую, жизнь в которой поддерживает лишь вера. Которой уже не осталось. Ее силуэт немного покосился, волосы растрепались и устремились назад в потоке ветра. Подол платья чуть приподнялся, оголив бледные, со вздувшимися венами, ноги.

Молодой человек понял, что у него не так много времени. И побежал. Прочь. От нее.

— Лев! — услышал он уже мало похожий на женский, какой-то электронный голос за спиной.

Он услышал раскат грома где-то совсем рядом. Деревья сгибались от порывов воздуха. Пошел дождь. Лев перешел на бег. Он не знал, куда бежать, но оставаться здесь было крайне опасно. Морось усилилась, плавно сменившись ливнем. Промокший, он направился в сторону ворот парка. Одно из деревьев сломилось под натиском стихии и упало прямо перед юношей, поцарапав тому лицо ветвями. Обувь напиталась влагой, рана отдавала жгучей болью. Во рту и на губах он ощутил привкус чего-то соленого, металлического.

— Леееев! — это был уже не голос, это звук сирены что есть мочи голосил о надвигающейся катастрофе.

Пробегая выход, он повернулся в сторону автобусной остановки. Там никого не было, но стоял автобус — желтый ЛИАЗ. Двери были открыты, двигатель — заведен. Машина была готова тронуться, издавала интенсивный, но в то же время почему-то показавшийся Льву приятным, грохот. Молодой человек забежал в открытые двери, и они тут же захлопнулись у него за спиной со звуком мнущегося пластикового стакана.

Внутри толпились люди, обсуждая непогоду. На заднем ряду у окна пустовало место, и Лев его занял. Рядом сидела старушка с сеточной сумкой, в которой лежали бутылка кефира и батон.

Автобус тронулся. Народ внутри постепенно умолкал. Снаружи все так же бушевало, однако это никак не сказывалось на траектории движения. Автобус был как-будто отдельно от того, что снаружи. Тем, что виднелось в окне, было лишь кино, движущиеся картинки - не более. Лев видел все те же знакомые здания и улицы, но они совершенно точно были не на своих местах. Один из домов немного наклонился, а другой и вовсе сдвинулся на дорогу, мешая движению. Чуть дальше они поднялись на какую-то незнакомую автостраду, где резко ускорились. Это ускорение сопровождалось электрическим гулом. Они поднялись над городом, и Лев заметил, что внизу творится хаос. Одно из зданий ушло под землю и тут же снова вылезло на поверхность в паре кварталов от прежнего места. А вот, библиотека приподнялась на пару десятков метров и застыла. Под ней теперь проходило шоссе с непрерывным потоком автомобилей. Лев обратил внимание, что машины двигались параллельно друг другу в одном направлении в несколько равноудаленных друг от друга рядов.

— Система потеряла прежние ориентиры и пытается построить новый порядок. А мы движемся вверх...

Снова ускорение. Льва вдавило в кресло. Салон автобуса озарило ярким светом. Бабуля с сеткой испуганно схватила Льва за руку. Свет проник и в нее. Старушка распалась на мелкие светящиеся кусочки, как разбитая статуя. То же по очереди произошло и с остальными пассажирами. Даже с водителем. Автобус наклонило в сторону, и юноша повалился на сиденье, на котором осталась лишь сумка с продуктами.

Лев посмотрел вперед и увидел источник света. Теплый, слепящий, необъятный и непознаваемый. Источник притягивал. По мере приближения к нему Лев видел все больше картин из... Прошлого? Ему делают какой-то болезненный укол в плечо, укладывают на что-то жесткое. "Ну вот, голубчик, теперь вы — часть нового разума".

— Знакомый голос. Кому же он принадлежал...? Как же трудно пошевелиться...

Все исчезло. Лишь свет повсюду. Даже закрыв глаза, от него нельзя было скрыться. Образы, звуки, ощущения пронзали со всех сторон. Разум наполнялся. Было холодно, будто он оказался в ледяной воде. Но так легко ему еще никогда не думалось. Он почувствовал толчок вверх — его будто подбросило. Снова картины, голоса. Еще толчок, и снова, и еще.

Лев поднимался по уровням все выше. Все знания сошлись воедино, выдав неопровержимое умозаключение:

- Это эскалация. Система, не выдержав изменения ключевых параметров, сгенерировала выброс наверх.

На САМЫЙ верх.

Он возвращался туда, где всё началось. На нулевой уровень. В ИСТИННУЮ реальность. Он вспоминал.

— Сколько же уровней? — промелькнула мысль в крепнущем сознании Льва. - Очень много. И каждый — целая жизнь.

06 января - 10 апреля 2026г.