Рай Обсерватума
Глава 1. Впусти
— Температура минус двадцать шесть, высота покрова восемьдесят девять сантиметров. Снег свежий, хрустящий. Ветра нет. Отчёт окончен, — сказал я в старый пожелтевший телефон с круглым циферблатом и повесил трубку, которая держалась на проводе исключительно силой воли и замёрзшей паутины.
В доме снова наступила тишина. Даже печка больше не трещала — угли затаились. Снег продолжал падать, лениво и безмятежно, искренне стараясь укрыть и оставить спать до весны этот одинокий домик, лес вокруг и даже саму гору, на склоне которой я и жил. Будто вся суета мира, происходящая за пределами тайги — его не касалась. И меня, соответственно, тоже.
Я налил себе чашку горячей воды — потому что ремонтник, зараза, уехал полчаса назад, а кофемашина сломалась вот только сейчас. Перед тем как я собрался отчитаться. Прислать его с запчастями обратно обещали только через неделю. Склад, как всегда, на другом конце карты, а с собой у него ничего нет. По словам оператора, вьюга «временно перепутала дороги и усложнила логистику». Как будто вьюга здесь — непривычное дело.
Я вздохнул и сел в кресло у печки. Замер, загипнотизированный танцем белых мух на фоне серо-синего неба. Всё шло по распорядку: снег падал, я смотрел, отчёт отправлен. Даже скучать было некому — скука тоже застряла где-то на заснеженных дорогах. Просто абсолютная тишина. В мыслях, в пространстве. Такую, наверное, приносит только снег.
Стемнело рано. Когда там у нас самая длинная ночь в году? Не сегодня ли? Надо глянуть дату в отчётной ведомости, а то совсем потерялся во времени…
Я уже начал вставать с кресла, когда расслышал скрежет. Тихий-тихий. Робкий такой. Со стороны окна. Но по затылку пробежали мурашки. За всё время пребывания здесь я не видел никого, кроме ремонтника. Даже птиц.
Я медленно, с краю, подошёл к окну и увидел линию. Ещё одну. Третья медленно ползла, соскребая иней, покрывающий нижнюю треть, стекла. Царапки. Волосы на затылке окончательно встали дыбом. Иней же изнутри. А кто-то водил заледеневшей морковкой по стеклу снаружи, я видел её очертания. И делал это осторожно, старательно, почти не отрываясь. Одна за другой появились буквы. Неровные, местами соскальзывающие.
в
п
у
с
т
и
Я моргнул, встряхнул головой, но буквы не исчезли. Коснулся букв пальцем — да, иней изнутри. Я не путаю. Недоумённо перевёл взгляд за окно и застыл. В снежном мареве за окном стояло нечто: ростом ниже меня, белое, округлое, с глазами-бусинами. Как снеговик из старых мультфильмов. Снег падал на него, не тая. Откуда-то из верхней сферы, из-под глаз-бусинок размеренно вырывался пар. Оно дышало. Оно дрожало. И... Морковка в лапке приподнялась, указывая на дверь.
Заледеневшая морковка привлекла мой взгляд и вызвала ассоциацию с кинжалом. Я же не дурак: округлив глаза, отрицательно замотал головой.
Оно будто сжалось, прижав лапки с морковкой к груди. Начало дрожать сильнее. Пар от дыхания стал прозрачнее, слабее, а в глазах отразилась... Мольба?
Я почесал затылок, разгоняя холодок, успевший там обосноваться. Нет, ну я явно это вижу. И буквы на инее — настоящие. Аналогов этого существа, кроме снеговиков, я не знаю. Но они не шевелятся и не дышат. Йети? Что хуже — оно каким-то образом может царапать на инее, который внутри дома. А если разозлится, что не пущу? Вломится само? Или оно как вампир — без приглашения ни-ни? И вообще — снеговики ведь тают от тепла — зачем оно просится внутрь?
Озадаченно качая головой, я отошёл к печке и подбросил дров, расшевелил угли, чтобы в комнате стало жарче. На всякий случай.
Вернулся к окну и застал совсем печальное зрелище: существо осело в снег, закрыло лапками «лицо» и содрогалось, будто от плача. В груди кольнуло, и ноги сами понесли меня к двери. Что же я за человек, если оставлю это нечто погибать в метель? Если что — отобьюсь как-нибудь. Надеюсь. Прихватил по пути кочергу, левой рукой отпер замок, толкнул дверь.
Мороз тут же шмыгнул в рукав свитера и добрался до тела, меня передёрнуло. Я аккуратно ступил на занесённый снегом порог и выглянул:
— Эй, кто ты там? Иди сюда, так и быть.
Проснулся ветер и радостно сунул охапку снежинок мне в волосы и за шиворот. Зараза. Снеговик встрепенулся, задержался на мгновение, будто опасаясь, что над ним шутят и дверь захлопнется у него перед носом. Я, уже дрожа от холода и теряя терпение, жестом подтвердил свои слова:
— Иди, иди. Я не кусаюсь, если ты не будешь.
Снеговик, наконец, поднялся и засеменил к двери на крохотных, по сравнению с телом, круглых лапках.
Я отошёл к стене, перехватил кочергу поудобнее. Молча наблюдал, как существо, будто принюхиваясь, как дикий зверёк, медленно, очень, аккуратно переставляя ножки, переваливается через порог. Остановилось у вешалки и нерешительно поджало лапки. Оно всё состояло из шаров: круглое тело, ноги, руки. Оживший снеговик, покрытый миллионом зубочисток — вот первое, что мне пришло на ум. Морковка торчала на месте носа, будто и не вынимали. Интересно. Оно ещё и разбирается?
Я потянулся закрыть дверь, а существо замерло, вжавшись в вешалку и висящую на ней одежду. То ли боится меня, то ли не хочет уколоть. Кто знает? Я закрыл дверь и спросил:
— А вы кто? Снеговик? Разве снеговикам на улице не комфортнее? Или йети, который заблудился?
Существо будто сжалось ещё больше, утопая спиной в моей парке, неразборчиво пискнуло. Затем, всё ещё дрожащими лапами, снова выдернуло морковку из верхней сферы и принялось пытаться нацарапать что-то на досках пола. Я с шумом втянул воздух:
— Стоп! — Существо съёжилось: — Не можешь говорить, но можешь писать, так?
Оно кивнуло. Очень осторожно, словно опасалось, что кивок может всё испортить.
— Ну… ладно. Только не на полу. Это не мой дом. Это научная база, и принадлежит она моему работодателю. Сейчас.
Я быстро, в пару шагов сходил до печки и вернулся с доской. Раньше это был поднос из Икеа, теперь она служила крышкой для ящика с дровами. Протянул её существу вместе с маленьким кусочком угля. Существо взяло предметы с почтительной аккуратностью. Шипы на лапах щёлкнули о древесину. На секунду повисла пауза. Оно положило доску на пол, склонилось, начали появляться буквы: «Мне нельзя обниматься».
Я удивлённо замер. Ожидал чего угодно, но не этой фразы. Усмехнулся, рассматривая шипики. Потом медленно присел на корточки, стараясь быть на уровне глаз:
— Не переживай, — сказал я как можно мягче. — Я и сам не особо в этом мастер.
Существо посмотрело мне в глаза, моргнуло. И продолжило царапать угольком на доске: «Спасибо. Можно погреться? Я не опасна».
Я улыбнулся — «снеговик» оказался девочкой. Ещё и вежливой. Я поднялся и радушно указал рукой на кресло между окном и печью:
— Что же. Оставайся. Только не растай в нём, пожалуйста! Это моё любимое кресло.
Пока Снеговик, робко осматриваясь, семенила к креслу, я сходил в соседнюю комнату, которую использовал и как кабинет, и как спальню, и вернулся с чистой тетрадью и карандашом. Протянул ей:
— Давай знакомиться. Кто ты? И как тебя зовут? Как здесь оказалась?
Снеговик внимательно всмотрелась в протянутую тетрадь с ручкой, затем в мои глаза. С её шипов уже прилично накапало вокруг кресла, на макушке что-то дымилось. Я обеспокоенно спросил:
— Ты в порядке?
Она кивнула. Из шаров-лапок с тихим «чпок» вылезло подобие человеческих кистей с пятью пальцами на каждой. Конечно, тоже все покрытые шипами. Она очень аккуратно, стараясь не задеть меня, взяла тетрадь, затем за самый дальний кончик — карандаш. И вывела на первой странице: «Нейя».
Я присел рядом, на край дивана так, чтобы без труда читать то, что она написала.
— Приятно познакомиться, Нейя. Меня зовут Алин. Я здесь живу и работаю. За снегом наблюдаю. А ты? Из леса?
Она снова кивнула, не сводя с меня глаз бусинок, в которых плескалась печаль. Я снова спросил:
— Ты потерялась? Утром могу помочь тебе отыскать дорогу домой.
Она моргнула, взгляд стал веселее, затем медленно кивнула. Я продолжил:
— Хорошо. При свете дня сориентируемся по карте. Сейчас тебе что-то нужно? Плед? Еда? Питьё? Ты извини, но я впервые вижу подобное… Создание. И не знаю, что можно предложить.
Она оживлённо склонилась над тетрадью, поспешно что-то написала и развернула мне: «Плед. Какао».
Я озадаченно посмотрел на всё ещё дымящуюся макушку, но кивнул:
— Хорошо. Сейчас будет.
Глазки бусинки радостно заискрились, и мне даже показалось, что я слышу писк.
Пока она сидела в кресле, шипы щёлкали и потрескивали, будто пытались втянуться внутрь, но не справлялись. Я нашёл старый, пушистый плед и аккуратно подал ей, стараясь не приближаться.
— Держи. Он немного колючий, но ты, я смотрю, тоже не подарок.
Нейя взяла плед аккуратно — почти церемониально — и медленно укуталась. Шипы утонули в ткани и слегка затихли.
Я прошёл на кухню. Всё необходимое оказалось под рукой: молоко, какао-порошок из банки с потерянной этикеткой, чуть-чуть сахара, щепотка соли и корицы сверху. Завис между двумя чашками — с лисичкой и старой, с надписью «Бесснежников не обслуживаем». Подумал немного... И налил какао в чашку с лисичкой.
Она взяла чашку так, будто это был артефакт — обеими ладонями, чтобы не расплескать. Посмотрела на мордочку лисы и выдохнула что-то похожее на «хи-и-и». Или это просто пар вырвался.
Я устроился в кресле напротив. За окном завывала вьюга, и я подумал, что следы снеговичка окончательно занесёт к утру, и помочь ей отыскать дом будет непросто. В печи потрескивали поленья. Нейя беззвучно дула на какао. Снова привычная тишина. Но теперь не пустая, а какая-то уютная. Я вдруг понял, насколько мне было одиноко здесь всё это время. Надо будет попросить, чтобы с ремонтником прислали собаку, что ли…
— Завтра мне надо будет выйти на точку — часто засыпает датчик на западном склоне, — пробормотал я, не глядя на неё. — По пути постараемся найти в какой стороне твой дом.
Она отпила немного и кивнула. А потом, отставив чашку на столик перед печкой, снова потянулась к тетради: «Если позволишь, я помогу тебе. Я знаю снег».
Я рассмеялся и кивнул:
— Хорошо. Тогда сначала обход, а потом — твой путь домой. Надо будет встать с рассветом, не засиживайся.
В доме было тепло, даже чересчур. Я сходил в подсобку и настроил воодушевлённо работающий после ремонта котёл на несколько градусов ниже и потянулся — организм требовал сна. День был долгий, снежный, слишком странный — и оттого утомительный.
Оставив Нейю в комнате, я ушёл в спальню. Закрыл за собой дверь, привычно поправил кривую полку, подмигнул оленям на одеяле и блаженно растянулся в кровати.
Я уже почти задремал, когда услышал тихое шуршание за дверью. Потом звон, будто уронили ложку. Потом глухое бряцание чашки о раковину, будто её туда неоднократно уронили. Затем очень тихий скрежет по двери. Едва слышный, но настойчивый. Нейя прислушивалась — разбудила или нет. Я так надеялся, по крайней мере. Но немного пожалел, что спальня изнутри не запиралась. Всё-таки знаю это существо всего пару часов. На вид — безобидная, но… Я вздохнул. Лучше обозначить, что я начеку, и предоставить некоторую свободу.
— Всё нормально. Я не против, если ты не спишь и осматриваешься. — Сказал я в потолок. — Только, пожалуйста, не разбирай котёл. Он старый. И мстительный. Одной печкой мы не согреемся, а я пока в снеговика превращаться не намерен.
Несколько секунд — тишина. А потом — цок-цок-цок — удаляющиеся шаги и лёгкое шуршание пледа. Потом настала тишина. Настоящая. Спокойная. Даже уютная.
Я закрыл глаза. Удивительно, но мне больше не было ни одиноко, ни тревожно. Впервые за очень долгое время в доме было ещё одно дыхание. Необъяснимое, странное, но живое. И почему-то рядом с ней было спокойнее, чем одному.
* * *
Утро подкралось не солнцем, оно пряталось за серыми облаками, а громким стоном старого котла, уставшего быть частью этого дома. Я вынырнул из сна, будто всплыл в тёплой воде — только вот подушка под щекой была прохладной, а одеяло предательски сползло на пол.
— Потрясающе, — буркнул я и потянулся, чувствуя, как позвоночник хрустнул с характерным энтузиазмом, будто тоже пытался отогреться.
Полка надо мной покачнулась — здесь бывает, потряхивает. На ней стоял пластиковый олень в шапке Санты. Я машинально протянул руку, чтобы поставить его ровно, как делал каждое утро, сколько себя помню. За ночь он всегда отворачивался чуть в сторону. Но сегодня моя рука замерла на полпути. Он стоял ровно. Я удивлённо моргнул, и, натянув джинсы, отправился в ванную. В моём кресле замер комок пледа — Нейя ещё спала.
В уборной я поймал своё отражение в зеркале. Мутное, с искажённой геометрией — будто я глядел в кипящую воду, в которую насыпали соль. Потёр заросшие щёки, всмотрелся в уставшие глаза. Неглубокие, не особенно выразительные, просто… синие. Влажными руками провёл по волосам, чуть сгладив тёмные волны, и зачесал назад пальцами. Хмыкнул, поймав мысль, что они, кажется, забыли, как расти, в отличие от щетины. Когда я стригся в последний раз? И сколько я уже здесь? Совсем потерял счёт дням в этом белом плену. Надо всё-таки заглянуть в отчётную ведомость… Приблизил нос к отражению: откуда этот излом чуть ниже переносицы? Когда-то, видимо, неудачно «споткнулся».
Я смотрел на себя ещё несколько секунд. Потом поднял руку, будто хотел поправить что-то и уронил обратно на раковину.
— Нормально, — пробормотал я. — Для наблюдателя — вполне.
Провалы в памяти беспокоили сильнее. Совсем расслабился старик. Может, ещё и витаминчиков заказать?
Зашёл на кухню. Открыл шкафчик — и, как всегда, забыл, что левая верхняя петля выпадает: зажмурился в последнюю секунду, ожидая, как вот сейчас дверца врежется в лоб. Это тоже уже стало ритуалом. Но ничего не произошло. По инерции я поморщился и выдал привычную фразу:
— Минус один балл в системе координат лба.
И только после этого понял — дверца на месте. Растерянно моргая, потёр непострадавший лоб. По спине пробежал холодок. После появления Нейи всё пошло не так, как обычно. Почему? Может, и она — плод моего воображения? Я сошёл с ума от одиночества?
Дрожащими руками я запустил кофемашину. Она пофыркала и начала разливать ароматную густую жидкость прямо на стол, а затем и на пол. Забыл подставить чашку! Я зашипел, схватил тряпку и, уже вытирая лужу, вспомнил: вчера же не было фильтров для кофе. Откуда? Или мне это приснилось? Может быть, мне просто всё приснилось?
Снова полез в шкафчик за кружкой. Там стояла только одна, с надписью «Бесснежников не обслуживаем». Вторая, с лисичкой, вчера осталась у неё. Значит, не сон? И не плод воображения? Что же тогда со мной происходит, чёрт возьми?
Нейя. Странное, шипастое существо с глазами-пуговками и запретом на объятия. С её появления и начались странности. Надо быть внимательнее. Надо собраться.
Я глубоко вдохнул. Выдохнул. И, успокоив дрожь в руках, наконец, налил себе кофе. Поднёс чашку к губам, вдохнул терпкий, горьковатый аромат. В конце концов: дверцу мог починить ремонтник, а ночью трясло недостаточно сильно, чтобы пластиковый олень сдвинулся. Но кофе… Может, это последний фильтр? Заглянул в шкафчик и обнаружил пачку, в которой осталось ещё пара фильтров. А наверное, я просто понял, что на неделю не хватит. А потом забыл, что они есть. Надо просто попроситься в отпуск. Монотонный пейзаж за окном действительно утомляет. Сколько я уже здесь? Надо проверить отчётную ведомость и всё встанет на свои места. Рассудив так, я успокоился, и утро приняло привычную форму, сбоящий мозг начал просыпаться.
— Ну что, Алин, — сказал я себе, отхлёбывая и окончательно возвращая равновесие: — Начинается очередной день великой службы снегу.
Скрипнуло моё любимое кресло, то, что ближе к печке. Я повернул голову и увидел, как образовавшееся в нём гнездо из пледа начало шевелиться. Полились тихие звуки, похожие на мурлыканье, из гнезда выпало создание, уверенно напоминающее сонного ламантина: светлые округлые формы, глазки-бусинки, шипики как усики. Шипиков явно стало меньше. Я поёжился, предчувствуя покалывание в спине: похоже, большая часть её шипов теперь затаилась в мякоти моего кресла. Не забыть бы потом проверить…
Нейя проснулась. И, как ни странно, меня это даже обрадовало. Она медленно просеменила к столу, сложила на него лапки и замерла, заглядывая мне в глаза. Сегодня она определённо больше походила на человека, чем вчера. Появился намёк на талию. По бокам головы — небольшие наросты, будто ушки. Шипов стало раза в два меньше, они стали короче, едва выступали над… Эмм… Кожей. Показалось, что она улыбается, хотя явного рта я у неё так и не разглядел — он прятался где-то в нижней части верхней сферы. Я улыбнулся в ответ:
— Доброе утро, Нейя! Как спалось?
Радостный высокий писк, зажмуренные глазки и лапки к груди были мне ответом. И снова замерла, глядя на меня… с ожиданием, что ли.
Я догадался:
— Ты голодная? Чем будешь завтракать? — Запнулся и качнул головой: — Нет не так: что такие, как ты едят? Бутерброд? Яичница? Каша? Блинчики? Снег? Сосульки?
Она только прикрыла глаза, отрицательно покачала головой и кивнула на меня. Снова замерла разглядывая.
Мелькнула догадка:
— Меня?!
Нейя ошеломлённо подпрыгнула, замахала лапками и засеменила за тетрадкой. Вернувшись, показала мне: «Мне не нужно. Ты ешь. Потом пойдём».
Я усмехнулся:
— Хорошо, понял. Кофе тоже не нужно?
Она снова отрицательно покачала головой, и я наспех приготовил завтрак. Жевать бутерброд под пристальным взглядом снеговика было очень непривычно. К тому же этот взгляд был таким тёплым… Наверное, на меня так смотрела мама в детстве.
Нейя вдруг протянула лапку, будто собираясь погладить меня по голове, я непроизвольно напрягся, а шипы на её теле вдруг стали на несколько сантиметров длиннее. Лапка зависла в воздухе и, описав дугу, спряталась за её спиной. Она, наконец, отвернулась, медленно ушла к креслу, угрюмо в него погрузилась и начала что-то рисовать в тетради.
Я доел, сполоснул кружку в раковине и задержался у окна. Снег продолжал падать — тот самый снег, что никогда не прекращается. Он не шёл стеной, не вихрился — просто был, завис. Как фон. Как декорация. Как…
Я услышал щелчок и повернулся.
Нейя всё ещё сидела в кресле, плед сполз на пол, а она склонилась над тетрадью. Лапы — уже почти руки — двигались плавно, точно. Я подошёл ближе и, не заглядывая через её плечо, опустился рядом на корточки.
— Что ты там рисуешь, художница?
Она только прижала лапку к краю страницы — как будто хотела быть уверенной, что я увижу. На листе — карта. Простая, будто рисовал ребёнок, но узнаваемая.
Вот наш домик, квадратик с печной трубой, вот линия — тропинка к западному склону. Дальше лес, слева — символ антенны. Всё было на своих местах. Всё как в отчётах, как в инструкциях, как в голове. Но чуть в стороне — за ельником, там, куда не ведёт ни одна тропа, — стояла точка. И рядом слово: «Надо!»
Я растерянно моргнул. Эта точка показалась мне знакомой. Будто я уже рисовал эту карту именно так. Или кто-то показывал мне её в детстве. Или во сне.
Я открыл было рот, но так и не задал вопрос. Потому что почувствовал её взгляд. Нейя пристально смотрела на меня. Не как существо из снега. Не как странная соседка.
А так, будто знала меня. И ждала очень, очень долго. И наконец-то дождалась.
— Это где? — спросил я хрипло, будто голос застрял где-то между прошлым и будущим: — В той стороне нет ничего. Только старый обрыв, под ним болото. Там холоднее. И… — Я замолчал. Потому что вспомнил, что никогда туда не ходил и не видел своими глазами. Откуда эти знания? В виске кольнуло, я зажмурился, тряхнул головой и медленно выпрямился. Бросило в жар и немного повело голову. В груди что-то скреблось. Странное, неровное ощущение. Словно изнутри кто-то шарит по ящикам, в которые давно никто не заглядывал. Что-то не так. Я должен проверить.
— Ладно, — сказал я. — Сначала к датчику. Потом — сразу туда. Посмотрим, что там на самом деле.
Нейя не ответила, но глазки-бусинки засветились теплом. И мне показалось, что воздух в комнате стал легче, пришёл в движение. Кто-то на миллиметр приоткрыл дверь в запертую комнату внутри моей головы.
Все эти мелочи, нестыковки, загадочная точка на карте, в том краю леса, о котором я даже не задумывался никогда — сбивали с толку и собирался я на автомате. Привычными движениями, перебирая в голове все нестыковки и ища им логичное объяснение: собрал в рюкзак термос, записную книжку, инструменты, проверил фонарик и, щёлкнув карабином, пристегнул его к поясу. Сунул ноги в ботинки, накинул парку, обернулся, и, не задумываясь, словно делал так миллион раз раньше — протянул руку:
— Идём?
Нейя протянула лапку в ответ и замерла, испуганно моргая. Я словно очнулся. Смущённо кашлянул. Сдёрнул с вешалки длинный шерстяной синий шарф и накинул на её лапку, сделав вид, что планировал это заранее:
— Вот, он тёплый. — Отвернулся к двери, в сотый раз за утро подумал: «Да что, чёрт возьми, не так?» Повернул ручку и, в этот раз утвердительно, бросил через плечо: — Идём.
Дверь дома захлопнулась за нами тихо и бережно, не потревожив танец крупных хлопьев, которые очень медленно, но всё-таки опадали в серо-синем утреннем мареве.
Я сделал пару шагов, утопая в свежем рыхлом снегу, почти скрывшем тропинку, остановился, прикрыл глаза и вдохнул полной грудью обжигающе холодный воздух. Мысли в голове немного сбавили обороты. Да, странное утро. Да, непонятное существо. Но я со всем разберусь. Постепенно. Я услышал неторопливые шаги за спиной и открыл глаза.
— Нейя, сюда, — показал в сторону едва заметной боковой тропки, уводящей туда, где под деревом стояла первая станция сбора данных. Я обернулся и начал: — Проверю показания…
Нейя шла не за мной — она уже стояла у другого края веранды, чуть наклонив голову, будто о чём-то задумалась. А потом — резко, почти по-детски, как будто играя — соскочила с деревянного настила и побрела за дом, туда, где стоял старый сарай, в который я даже не заглядывал.
— Нейя, постой! — окликнул я, поспешив за ней, утопая в снегу и едва не падая: — Нам в другую сторону.
Она шла быстро, целеустремлённо не оглядываясь. Как будто знала, что в том сарае лежит что-то, что нам нужно было обязательно взять в дорогу. Только край синего шарфа покачивался, приглашая следовать за ней. Пришлось догонять.
Сарай был старый, потемневший от времени, покосившийся. Его крыша просела с одного края под весом снега. Петли на дверях покрылись ржавчиной, крупный навесной замок был не заперт, а просто висел на одном кольце.
Нейя подошла первой, дотронулась до двери, замерла. Спина казалась напряжённой, и я будто почувствовал её неуверенность, тревогу… и в то же время — упрямую решимость.
Я, наконец, догнал, накрыл её ладонь своей — и почувствовал, как она дрожит.
— Что ты… — начал я, но слова замерли на языке. Нейя уже упрямо толкнула дверь сарая, и она распахнулась с мягким шорохом сухих листьев, нанесённых ветром под порог. Что-то тихо щёлкало, будто отсчитывая секунды. Изнутри пахнуло теплом, выпечкой с корицей… Домом? Не сараем. Не пылью.
Я удивлённо шагнул внутрь. Не глядя протянул руку влево, к одной из полок у входа и остановил металлические шарики, подвешенные на стойке. Остался только шорох падающего снега за спиной. И тихий скрип моих шагов по покрытому пылью полу.
На множестве полок вдоль стен стояли книги, статуэтки, выцветшие фото, часы, в том числе песочные, различные механизмы и шкатулки. В проёмах между полками висели погасшие плоские мониторы. Мониторов и прочего «железа« здесь было с избытком. Я провёл по ближайшему пальцем, оставляя яркую чёрную полосу, и прошёл дальше. Всё казалось смутно знакомым. Будто я заходил сюда раньше.
В центре стоял стол, заваленный картами и чертежами, какими-то схемами, в том числе по астронавигации и движению планет в незнакомой мне звёздной системе.
Остановившись перед столом, я протянул руку и снял платок с округлого предмета, рассчитывая увидеть глобус, но это оказалась очень реалистичная модель человеческого мозга внутри сферы. Рядом с ним, как младший брат, притаился снежный шар.
Простой, с тёмным деревянным основанием, без узоров. Внутри — крошечный заснеженный дом и фигура на крыльце. Фигура… с лицом, которое я не мог рассмотреть. Но по одежде и общим чертам понял, что это — я.
Нейя подошла ближе. Я не оглядывался, но чувствовал её рядом.
Протянул руку, взял шар. Он оказался неожиданно тёплым. Встряхнул его — и внутри пошёл снег, скрывая домик и фигурку. Только снег… Но вот — в домике зажёгся свет. Появилась вторая фигура. Чуть миниатюрнее. В синем шарфике. Но не снеговик. Женщина. Она подбежала к первой. Обняла её. Они стояли рядом. Долго. Снег ложился на их плечи.
А потом женщина подняла лицо, будто заметив, что за ними наблюдают. Лицо фигурки было неразличимо, но память дорисовала его в мельчайших деталях. Я знал её. Не просто знал, а…
Виски пронзила острая боль, в глазах на миг потемнело, и я тяжело опёрся второй рукой о стол. Нейя тут же обеспокоенно зачирикала рядом что-то неразборчивое.
Я моргнул, встряхнул головой, пробормотал:
— Я в порядке.
Снова сконцентрировал взгляд на снежном шаре. Но фигурка женщины уже опустила лицо и растаяла. Свет в домике погас. Только крошечная фигура мужчины у входа.
Я снова встряхнул шар. Но больше ничего не происходило. Только хлопья снега внутри, домик и фигурка, подозрительно напоминающая меня. Я встряхнул ещё. И ещё. И снова. Пока ладошка Нейи мягко не остановила меня, взяв за запястье.
Только сейчас я осознал, что весь взмок и дышу так, будто пытался сдвинуть реальный дом.
Руки дрожали. Я медленно поставил снежный шар на стол и обернулся к Нейе. Снеговичок с шипами в синем шарфе. Глазки бусинки встретили мой взгляд, блеснув сожалением. Будто слеза притаилась где-то на дне, но не могла найти выход в этом теле.
Я не сказал ни слова. Не смог.
Мир закружился и на миг пошёл рябью, как отражение в воде. Я рухнул на стул, стоящий перед столом, и уронил голову в ладони. Сейчас оставалось только дышать. Иначе я развалю всё окончательно. Мир постепенно стабилизировался.
Сценка внутри снежного шара дала толчок. Я вдруг чётко осознал: я в ловушке, которую сам же и построил когда-то. Снежный шар — это макет того, что я видел вокруг… Неизвестно сколько дней. Как я мог так забыться? Изначально это был черновик мира, который я строил поблизости. Позже: тайный островок для нас с Луари. Ей тогда нравилось лепить снеговиков… Мы приходили сюда, когда хотели тишины.
Я поднял голову и посмотрел на притихшую Нейю. Да. Очень похожа. Не внешне, а поведением, повадками. Но почему она в таком виде? Почему не может говорить? Почему я вообще здесь, уверенный, что работаю на не существующее НИИ? Шмыгнул. Запустил руки в волосы.
— Так…
Нейя тихо с беспокойством наблюдала, периодически оглядываясь на дверь.
— Сейчас. Пойдём. — Успокоил я её: — Видишь ли, снеговичок, я кое-что понял. — Пробормотал я, перебирая коробки: — Оказывается, мы с тобой в мире, который я когда-то создал, обкатывая один трюк. И мне здесь понравилось. Я оставил его, как небольшой тайный кармашек. О котором знали только двое. Я. И та, на кого ты очень похожа. Я пока не совсем разобрался, но… — Я сбросил бесполезный хлам обратно в коробку и начал шарить по полкам: — Тут где-то должен быть кое-какой предмет… Аргх! Вот. Здесь он и стоял. Чёрт! Ну что же… Сами мы отсюда не выйдем. И не свяжемся ни с кем снаружи. — Перевёл на неё взгляд и вдруг осознал: — А ты как здесь оказалась? На той точке — выход?
Нейя испуганно пискнула и принялась шарить по столу руками в поисках карандаша и бумаги. Нашла какой-то обрывок и засохшую шариковую ручку. Долго расписывала её и трясла, затем начала торопливо писать.
А я заметил, что шипов на ней больше нет. Фигура приобрела более антропоморфные очертания. Она уже больше походила на женскую, в голубом гидрокостюме и объёмном шерстяном шарфе. Но голова по-прежнему оставалась сферической формы, что только добавляло сходства с древними аквалангистами. Либо этот маскарад — чтобы обойти настройки системы, либо её облик зависит от моего восприятия, как мастера системы.
Наконец, она протянула мне обрывок листа и виновато потупилась: «Пришла за тобой. Моррен предупреждал. Извлекать силой опасно. Ждать нельзя. Не слушала. Система не приняла. Сбой. Потеряла ключ. Но помню, где вход».
Я усмехнулся и смял листок. На неё это так похоже. И Моррен — ещё один отголосок — мой учитель. Не обращая внимания на покалывание в висках, я сел за стол и полез в ящик. Там был хлам. Не просто завал, а рай для потерянных идей: платы, приёмники, динамики, гнёзда, даже две рации — пыльные, но не сломанные.
Я взял одну — старая армейская модель. Массивная, тёмно-синяя, с антенной и экранчиком на жидких кристаллах. Питание — жило. Кнопки — работали. Экран — не треснул. Уже неплохо.
Сдвинул в сторону схему движения планет и прочие чертежи, освободил рабочее пространство, подмигнул Нейе и привычным жестом легонько щёлкнул её по носику:
— Не грусти. Ты всё сделала правильно. Напомнила. Разбудила. А теперь — творец я, или кто?
Достал сломанный ретранслятор. У него не было интерфейса, только модуль связи. Открутил заднюю панель, отсоединил передатчик. Выпаял память, заменил её на модуль из старой автоматики.
— Ты умеешь собирать, даже не задумываясь, — пробормотал я сам себе. — Прямо как в детстве.
Паяльник снова зажужжал. Я вставил новый блок в рацию, закрепил импровизированную антенну, запитал систему от аккумулятора, нашёл контактную панель — и подключил внешний интерфейс через USB-гнездо. Всё, что плохо держалось, закрепил скотчем. Выглядело как чудовище Франкенштейна, но когда я включил питание — экран ожил.
На нём было всего две строки:
`Waiting for release`
`Enter transmission`
Я замер. В памяти моментально всплыла фраза. Наш пароль. Ввёл текст медленно, нажимая на крохотные резиновые кнопки, как в старом мобильнике:
`signal_code = dore miliaci domi`
`destination = ?`
`source = A.131`
Подтверждение. Готово.
Я отключил прибор, закрыл корпус и завернул его в тряпку. Теперь это было сердце сигнала, собранное из памяти, боли и надежды. Я посмотрел на Нейю:
— Это маячок. И та твоя часть, что осталась снаружи, сможет поймать сигнал. А затем откроет проход. Осталось только отнести его на место.
Снеговичок радостно пискнула. Кажется, я даже различил: «Уииии!»
Глава 2. Рай
Я убрал маячок в рюкзак, сверил нарисованную Нейей карту с той, что удачно висела на стене у выхода. На настоящей карте точка «Надо!» была отмечена звёздочкой и располагалась в лесу неподалёку.
Взял Нейю за руку, уже не опасаясь шипов и уверенно направился к «выходу». Теперь я знал, что он существует. Знал, где он.
Проверять датчики, обходить территорию и наблюдать за снегом уже не было смысла. В этом не было смысла никогда. Тот, кто запер меня в собственном тайном мире — либо поленился придумать более подходящее занятие, либо считает меня дураком. Но сто́ит признать — он силён. И очень хорошо осведомлен. Скорее всего, это один из Архитекторов. Один из наших. Когда вернусь, надо быть осторожным. Очень осторожным.
За пределами двора начались глубокие сугробы, и пришлось расцепить руки. Нейя будто плыла над ними, я же, несмотря ни на что, всё ещё воспринимал их как препятствие, а потому — утопал, местами по грудь, но упрямо пробирался следом. А ведь раньше здесь была тропа, которую не заносила ни одна метель.
Настройки были максимально близки к человеческому миру, сам постарался, и к моменту, когда мы, наконец, выбрались на поляну, я почти выбился из сил. Упёр руки в колени и долго восстанавливал дыхание, а Нейя уже вовсю подпрыгивала в центре, попискивая и торопя. Я усмехнулся, сбросил рюкзак с плеч и достал маячок:
— Сейчас, сейчас. Ты чего так спешишь? Так и не ответила мне — сколько я уже здесь? Явно не пару дней. Так что пять минут погоды не сделают.
Нейя тревожно пискнула и отошла, давая мне пространство для установки прибора. Она вытоптала удобный пятачок. Я щёлкнул кнопкой, проверил настройки, аккуратно поместил маячок в центр поляны и отошёл к краю, где уже нетерпеливо переминалась снеговичок.
— Ну вот. Всё равно теперь придётся ждать неизвестно сколько, пока ты с той стороны поймаешь сигнал и отреагируешь…
Мир «моргнул», на секунду пошёл рябью. В центре поляны беззвучно и ослепительно вспыхнуло, а на месте, где я оставлял маячок — появилось что-то вроде огромной лунки во льду. Я растерянно моргнул и медленно, будто ступая по минному полю, подошёл ближе.
В пятки отдавалась вибрация, будто при землетрясении на малых амплитудах. Я встал на краю и вгляделся в неровный чёрный овал. Это было похоже на грубо проткнутую дыру в реальности. Должно было появиться что-то иное. Обычно я делал дверь. Кто-то из наших любил арки, круги света. Но такое я видел впервые. Холодная, бездонная тьма. Ничто.
— Что-то не так, — я нахмурился: — Всегда было иначе.
Рядом было тихо. Слишком тихо. Нейя замерла рядом как статуя. Я вернулся к краю поляны, окопал и выдернул из кустов длинную палку. Осторожно опустил её в дыру. До дна, естественно, не достал.
Где-то в стороне глухо обвалился снег с дерева. И тишина. Когда в этом карманном мире не шёл снег — наступала абсолютная тишина. В которой даже мысли становились тише. За это я и полюбил его. За возможность творить не отвлекаясь. Но сейчас… Эта тишина заползала за шиворот и холодила спину. Спросил, просто чтобы нарушить тишину:
— Что думаешь, Нейя?
Молчание. Я обернулся — её рядом не было. Словно и не было рядом никого.
— Нейя?!
Я начал оглядываться по сторонам и краем глаза зацепил движение. Тьма содрогнулась и по ней пробежала рябь. Что-то вроде радужного блика, как на пятне нефти в солнечный день. Затем начали появляться слова, формируясь будто из комков снега:
«Шагай. Вернись ко мне».
Я крякнул и склонил голову к плечу. Очередная ловушка? Спросил вслух:
— Куда — к тебе? Где Нейя?
Новое послание дрогнуло на чёрной глади:
«Она в порядке. Здесь. Жду. В твоём мире»
Я сложил руки на груди. Подозрительно. Вместо двери — тьма. Пробудившая меня Нейя — исчезла. Тот, кто запер меня здесь изначально — мог захотеть поиграть. Но, опять же, есть шанс узнать кто это. Надо всё взвесить.
Словно в ответ на мои мысли во тьме вновь появились буквы:
«dore miliaci domi»
«Луари»
«Вернись»
Я застыл. Имя отозвалось в груди огнём, который тут же добежал до кончиков пальцев. Я не произносил его вслух. И то, что это наш код...
Луари. Не Нейя. Настоящее имя. Не образ для мира. Подпись.
Как бы там ни было, если это затронуло и её — я должен разобраться. Либо, это и правда она, либо… Я закрыл глаза, сделал вдох — хотя знал, что он не нужен — и шагнул во тьму.
***
Я не тонул. Не плыл. Не летел. Я просто был. В своей изначальной форме, от которой успел отвыкнуть, пребывая в мире людей. Сначала в непроглядной тьме. Затем появилась первая искра, вторая. Искры чистого, ослепительно-белого света. Сначала они тянулись, лаская и танцуя, как язычки пламени, а затем упали бурным потоком, подхватывая, неся сквозь пространство и время. В таком потоке главное — не посчитать себя одним из них, иначе — останешься в нём навечно.
Скоро они выбросили меня в небо над миром, в котором тоже падал снег. Его крупные ажурные хлопья кружили над городом, где меня ждали. Теперь я летел над городом как одна из снежинок. Сверху — ночное небо, затянутое тучами. Я ощутил, как ветер скользит по коже, а значит, начал принимать антропоморфный вид. Вдох сковал лёгкие холодом. Непривычный запах защекотал нос. Гари? Перегретого пластика? Так не должно быть, если это он.
Я с трудом узнал свой мир. Город внизу, из стекла и металла переливался миллионами огней. Но это были только окна и уличные экраны с призывами быть эффективным. На них строгий мужчина смотрел прямо в душу. Все одинаковые. Никаких гирлянд и цветных вывесок. По идеально прямым улицам медленно плыли автомобили. Я вдруг понял — тихо не потому, что я ещё высоко, а потому, что город почти не издавал звуков. Ни одного сигнала. Не слышалось смеха или разговоров, музыки. Только урчание моторов, скребок метлы снегоуборщиков, шорох снега, что крупными хлопьями засыпал город. Люди двигались однородными стайками. Молча. Всё чисто. Всё упорядоченно. И… мёртво.
Мир был очищен от жизни. От всего «нелогичного». Только функциональность. Только польза. Я впервые за долгое время ощутил, как пробуждается гнев — кто сотворил это с моим миром? Здесь должен был быть рай. Улыбки, музыка, смех. Дети, в конце концов. Где дети? Только стайки угрюмых взрослых.
— Нет птиц. — С этими словами я оказался в помещении — прозрачном, как пузырь, парящий над городом. Так показалось сначала. Стены были экранами, транслирующими панораму города в онлайн-режиме.
Я спустил ноги с кушетки, и они тут же утонули в мягком, тёплом ворсе. Имитация травы. Рядом — рабочий стол, над которым развёрнуто несколько экранов. На одном из них — домик, в котором я жил. Там тоже уже наступила ночь. Окна не светились. Я перевёл взгляд дальше и у стены заметил её. Растрёпанные локоны, усталый взгляд. Обняв плечи, она очень внимательно следила за каждым моим движением, словно пытаясь проникнуть внутрь моей головы. Не в теле снеговика. А настоящая, привычная Луари.
— Привет, — тихо сказала она, продолжая изучающе разглядывать моё лицо, будто ища в нём малейшее несоответствие.
— Луари… Ты… Чего так смотришь? Будто ждала кого-то другого… — Хрипло выдохнул я, встряхивая головой.
Луари замерла, приоткрыв рот. Затем её глаза вспыхнули так же, как в тот день, когда мы написали первую строчку кода вместе. Не отвечая, она сорвалась с места и влетела в меня как метеор, обнимая, утыкаясь носом в плечо. Спустя мгновение дрожащим голосом прошептала:
— Я боялась, что твои глаза снова будут пустыми. Что ты не вспомнишь, как меня зовут на самом деле.
Я удивлённо моргнул, обнял Луари и только сейчас понял, как мне не хватало её тепла. Оно обволакивало и возвращало ощущение покоя. Гнев, успевший шевельнуться внутри, начал успокаиваться и перетекать в желание спокойно разобраться и всё исправить. Я медленно поглаживал её едва заметно вздрагивающую спинку. В голове был миллион вопросов, но я молчал, давая нам время. Просто давая нам время.
Наконец, она выпрямилась, тыльной стороной ладони смахнула слезу с кончика носа и снова вгляделась в мои глаза. Так, как Нейя смотрела тогда в лесном домике, за завтраком. Не как мама. Как Луари. Она протянула руку и провела рукой по моим волосам: — Я рада, что наконец ты — это ты.
Я накрыл её руку своей, на мгновение прижал к губам и опустил, сплетая пальцы. Тихо спросил: — А что, были другие варианты?
Луари шмыгнула, села прямо на пол, рядом с кушеткой, и начала рассказывать: — Да. Когда ты исчез, я не сразу начала поиски. Думала, работаешь над чем-то, захотелось тишины. Но тебя не было долго. Очень долго. Я соскучилась и отправила поисковый сигнал, но он вернулся ни с чем. Будто никого с именем Алин никогда и нигде не существовало.
Я испугалась. Начала проверять миры, что ты создавал. Ты успел сделать немало. И в каждом из них находилась твоя копия. Десятки, сотни версий тебя. Некоторые были очень похожи. Они повторяли твои слова, жесты, мимику… Они были живыми. Но в них не хватало твоей искры. Глаза оставались пустыми. Я не чувствовала тебя в них. — Её голос дрогнул, и она продолжила скороговоркой на вдохе: — А я начала опасаться, что, встретив тебя, не смогу узнать.
Я крепко обнял Луари, ужасаясь тому, что невольно натворил. И спустя минуту тихо произнёс: — Я ведь ушёл туда ненадолго. Хотел подготовить тебе сюрприз. Не знаю, что пошло не так.
Луари рассмеялась в моё плечо: — Сюрприз вышел отличный, Ал! Мне ещё никто не устраивал подобного квеста!
Она выпрямилась, встала и вдруг стала очень серьёзной: — В итоге я нашла тебя в ответвлении, ближайшем от этого мира. А здесь всё очень плохо, как ты мог заметить. Я не верю, что ты создавал его таким. Другие твои миры тоже не идеальны. — Я приподнял бровь со скептической улыбкой, но смолчал, а она продолжила: — Но они были наполнены музыкой, смехом, добром. Жизнь бурлила. А здесь всё совсем наоборот. Они не выражают никаких эмоций. Ни позитивных, ни негативных. И здесь почти нет животных, птиц. Явное нарушение биоценоза. И… Алин, я видела, как работает местная система. Она следит за ними через дроны, камеры, микрофоны. За каждым шагом.
Я запустил руку в волосы. Взглянул на экраны:
— Это первый мир, что я создал. Сразу после выпуска. Тот карман с домиком был черновиком. Местная система работала отлично, когда я уходил. Обсерватум.
— Я не могу в него зайти — непробиваемая защита и игнор всех входящих запросов.
Я усмехнулся:
— Это он молодец, с одной стороны. Ты пробовала отсюда? Или от центрального ядра?
— Только отсюда.
Я сел за рабочий стол, вызвал меню входа в систему. Мой пароль не подходил. Биометрия, частотная подпись — отклонено. Я нахмурился:
— Да что за… Надо прогуляться до ядра.
Но Луари оттеснила меня:
— Мне удалось наладить связь с одним из элементов. Свифт. Сейчас нет смысла пытаться войти в систему. Она расскажет тебе обо всём лучше.
Луари села за стол, пролистнула экраны и ввела команду.
>[SWIFT://core_ping]
>[SWFT_RUN. vrs]
Экраны побелели, и один из них отобразил три шара, верхний был меньше остальных и ритмично моргал двумя чёрными глазками. Я усмехнулся: — Ты и её заставила стать снеговиком? — И повысил голос: — Привет, Свифт! Как дела, как порядок в системе?
Снеговик подмигнул сразу двумя глазками и заговорил, как всегда, слишком бодро:
— Порядок относителен, Алин. В системе наблюдаются отклонения по всем параметрам, кроме одного: я рада видеть тебя.
— И я тебя, Свифт, — улыбнулся я. Она не изменилась. Уже хорошо: — Расскажешь, что здесь происходит?
Снеговик собрался в единый шар, застыл. Его глаза погасли, словно Свифт прислушивалась к пространству. Потом голос стал ниже:
— Меня давно не активировали. Луари заходит через лазейку. Обсерватум запретил. Я не могу сказать всё напрямую, но попробую дать максимум информации, пока он не отреагировал.
— Говори, — кивнула Луари. — Мы слушаем.
Свифт вспыхнула, и вдруг все стены ожили. На экранах появились кадры, фрагменты памяти: зелёные холмы, хохочущие дети, люди, бегущие под осенним дождём, румяные лыжники, мигающие гирлянды. Затем краски постепенно выцвели. Несколько веков в перемотке, до сегодняшнего дня. Молчаливые улицы. Чёткие геометрические формы. Тишина.
Между фрагментами проскальзывали ряды цифр, команды, подсчёты — я едва узнал свой старый код: что-то в нём было искажено. Свифт напомнила:
— После финальной отладки я осталась следить за микропроцессами. Обсерватум — за макроструктурами.
— Тогда всё было в норме. — Кивнул я. А в ответ услышал:
— До тех пор, пока эмоции не стали «аномалией».
— Он пересчитал всё, — тихо сказала Луари. — Он нашёл способ классифицировать даже детский смех. Присвоил ему индекс. Прогноз.
Свифт добавила:
— А потом — поставил фильтр. Всё, что не соответствовало «целевой производительности», удалялось. Поведение, фразы, лица. Строгая система штрафов и наказаний.
— Эффективность вместо жизни, — прошептал я: — Но почему?
Свифт начала демонстрировать кадры: мальчик плачет над сбитой собакой, родственники горюют по ушедшему, женщина рыдает в подушку. Свифт пояснила:
— Ты задал Обсерватуму поддерживать здесь рай. Без горя, без отчаяния. Он выполняет. Теперь их здесь нет.
Слова застряли в горле. Логика железная. Луари прошептала:
— Он не выдержал?
Свифт ответила:
— Строго говоря, он следовал инструкции. Только вот, оказалось, что любовь, дружба и привязанность неизбежно влекут за собой печаль. Сначала он пробовал заменить их, давая быстрый дофамин. Развлечения. Но они начали деградировать. Никто не хотел заниматься трудом с целью обеспечения естественных нужд общества. Обсерватум просчитал, что это приведёт к гибели цивилизации. А это бы означало, что он не справился. И он пошёл другим путём. По его логике — это наиболее верный путь сохранения цивилизации, выполняя инструкции Мастера.
Экраны вокруг показывали безучастные лица. Даже у детей глаза не выражали ни оттенка эмоции. Тёмные одежды, белый снег. После заката улицы становились пустыми. Все постоянно чем-то заняты. Выполняют работу, читают или смотрят программы по своей профессии. Для продолжения рода и подбора пары — получают уведомление системы с указанием подходящего кандидата. Он даже за генетику взялся.
Затем экраны начали медленно гаснуть, один за другим. Не потух только центральный. На нём — лицо человека в очках, с прямой спиной и пустыми глазами. Тот самый строгий мужчина — с баннеров и экранов. Он и сейчас смотрел прямо в нас. Я вопросительно протянул:
— Это...
— Текущая версия Обсерватума. Логическая надстройка. — Безэмоционально ответила Свифт: — Он больше не чувствует. Только считает. Удалил бесполезные модули и себе. А после этого полностью закрылся и перешёл в автономный режим. Ты не зайдёшь в систему — он решил, что ты не вернёшься, и позаботился, чтобы никто не смог войти и разрушить его рай.
Я виновато посмотрел на Луари, потом снова на Свифт:
— Тогда я просто переустановлю его.
Луари схватила меня за руку:
— Это повлечёт за собой непредсказуемые последствия для населения. Ты знаешь. Жертв не избежать. Да, они ничего не чувствуют, но… — Она нахмурилась, взгляд стал отсутствующим: — Что, если попытаться вывести его из автономного режима? Он узнает тебя, пустит. Исправим код. Я помогу. Это мягче.
На экране снова возник шар, моргнул, стал оранжевым и медленно повернулся вокруг своей оси: — Есть фрагменты резервного кода. Можно восстановить. Вывести из автономного режима… — По экрану прошла рябь: — Отклонения. Массовые. На них он среагирует. — Она замялась, будто смотря куда-то за наши спины: — Самый важный фрагмент уже рядом. Но я не могу сказать прямо. Он удалит. Только показать.
>[SWFT:detected_emotional_variance]
>[RUN soft_wake_protocol]
В центре комнаты, над полом медленно всплыло изображение. На нём — двое. Мы с Луари. В старом кабинете. Тогда я позвал её посмотреть первый мир, что создал полностью сам, без наставника. Светлая, среднестатистическая для этого мира квартира в обычном доме. Комната с книжной полкой и мозаичной лампой. На фоне играет лёгкая музыка, Луари фальшиво напевает и карикатурно пританцовывает, а я смеюсь и хлопаю себя по коленке. Камера качается: тогда мы писали тестовый лог, но забыли выключить запись.
— Этот файл был помечен как «ошибка». Но я его сохранила, — сказала Свифт.
— Почему? — шепнула Луари.
— Потому что он тёплый.
Я прошёлся по комнате, окинув взглядом полки. Этот кабинет стал основным после того, как мир наполнился людьми и животными, разросся городами. Отсюда наблюдать было удобнее, чем из обычной квартиры. Самый важный фрагмент уже рядом. Здесь? В кабинете? Взгляд упал на наше фото посреди поля ещё пустой планеты, когда она принадлежала нам двоим. Рядом небольшой, круглый камень. Он был прозрачным, когда мы его нашли, ещё в первый день, а теперь — будто помутнел от времени. Или это пыль? Я провёл по нему пальцем, но камень остался мутным. Покачал головой и обернулся к экрану:
— М-да. И что ты предлагаешь нам сделать, Свифт? Запустить ролик?
Шарик смотрел на меня во все глаза и, казалось, кивал. Затем сник. Повторил:
— Массовое отклонение. — Изображение часто заморгало, а затем нараспев, слегка покачиваясь:
— Яви миру то, что было утрачено. Услышать позволь, что снова намечено. Завесу открой к тому, что случается когда Архитектор его возвращается.
Изображение Свифт моргнуло и исчезло. По стенам вновь побежала панорама ночного города. Тихая, почти монохромная. Луари задумчиво проговорила:
— Просто видео не пойдёт. Нужно что-то живое. Чтобы всколыхнуло их. Весь мир. Может, спеть им в прямом эфире? А хотя бы эту же песенку. Фальшивя и смеясь.
— Все дроны Обсерватума слетятся.
— Так нам того и надо, разве нет?
— Возможно, это он причастен к тому, что я… Задержался в лесу.
— Теперь ты предупреждён. И не один. Сейчас в этом мире два Архитектора. Неужели мы не найдём способ исправить всё?
Я вздохнул:
— Ты права. И это мой мир, и мой Обсерватум, чёрт возьми. Он просто… Слишком старался. Люди ни при чём. Я должен напомнить ему, зачем всё это было. — Я усмехнулся и подошёл к Луари: — И правда. Давай повторим это видео? С онлайн-трансляцией на все экраны мира.
Спросил чуть громче, не сомневаясь, что Свифт подглядывает в свёрнутом режиме:
— С этим-то ты поможешь?
На экране поверх изображения города поплыли строчки:
>[SWFT:observation_mode:ON]
>[ACKNOWLEDGE: smirk_emote]
>[FAKE_RESPONSE_TIMER_STARTED]
>[SWFT:detected_signal_recovery]
>[EMOTIONAL CORE: RESONANT]
>[RESPONSE: “Я сделаю вид, что не успела среагировать.”]
РАЙ ОБСЕРВАТУМА / РЕЗЕРВНАЯ КОПИЯ 001
Он лежит здесь с начала мира. На фото: два Архитектора и он — ключ. Прошли века. Он изменился. О нём забыли. Такова судьба пыли в благополучном мире.
Когда-то, в самом начале, она подняла его с земли и сказала: «Смотри, он как капля — но с ядром. Это он?». Мастер сразу понял, что это. Кивнул и положил в карман. Потом — на полку. Потом — ушёл.
Такие рождаются в каждом мире. Но Мастера не всегда находят. И не ищут. Потому что шанс, что ключ пригодится — равен статистической погрешности.
Время не меняло ключ. На его оболочке оседали коды, тепло, статическое поле. Поэтому он помутнел. Он слышал, как мир пел. Как Обсерватум шептал, потом кричал. Потом замолчал. Он уловил, как Мастер злится. На себя.
Ключ — это не чип. Не накопитель. Не артефакт. У него нет сознания. Воли. Это образ мира, резервная копия. Того, каким он был изначально.
Сегодня Мастер коснулся ключа. Искра отклика системы запоздала. Тепло вернулось на миг. И ушло. Они искали ответы.
А первый код, ключ — лежал рядом. В нём — фаза, с которой можно начать восстановление. Но Мастеру не понравится способ. Свифт знает. Но сказать не может. Обсерватум точно не пропустит такое отклонение. И пресечёт все попытки.
Обсерватум предпочтёт перезагрузку мира, а не огорчение Мастера.
Комната опустела. Но Мастер вернулся. А значит — ещё не всё потеряно. Только вот, для кого?
«Яви миру то, что было утрачено».
Глава 3. Аврора
Пройдя шлюз, мы вышли из кабинета в просторный холл, имитирующий типичный для этого мира подъезд. Пять ступеней, и я толкнул тяжёлую скрипучую дверь, обитую изнутри поролоном. Шагнул в мороз, дождался, пока Луари выйдет следом, и обернулся. Снаружи всё выглядело гораздо меньше — трансформаторная будка, без окон, неровно окрашенная бледно-голубой краской. Слева от двери, едва различимая, почти стёртая, красным баллончиком выведена кривая улыбающаяся рожица. Сейчас всё это бросалось в глаза на фоне серых домов вокруг. Да и светлая металлическая дверь, покрытая яркими ржавыми веснушками, не вписывалась в мировой порядок, наведённый Обсерватумом. Странно, что он не коснулся этого места. Возможно, оставил как памятник Мастеру. Но скорее, просто не хватило полномочий. Скорее всего, просто отводит глаза населению, скрывая за иллюзией.
Мы двинулись в путь не спеша, поддевая рассыпчатый снег носками ботинок. Та квартира тоже для этого мира аномальна, поэтому я не сомневался, что в ней никто не живёт и всё на своём месте.
Луари с улыбкой рассказывала последние новости из нашего мира. Моррен взял ещё одного ученика, хотя и собирался уже уйти на покой. Ученик способный и настырный, похож на моего отца в молодости. Тоже любит создавать гигантских созданий и тропики. Как показал опыт — это хорошая база для миров с перспективой на длительное развитие. Только этот мечтает создать рептильный мир и повёрнут на безопасности своих творений. Они уже разрабатывают сферу Дайсона и систему заблаговременного отслеживания и устранения космических угроз. Чтобы работала автономно. Что ж, если у него там разовьётся разумная цивилизация — она получит отличный подарок… Если придумает, как переместиться на другую планету до того, как энергия звезды истощится… Я резко остановился и возмущённо воскликнул:
— А Моррен, как на такое согласился? — И вздрогнул от эха собственного голоса. Луари тоже вздрогнула и замерла, озираясь на редкие освещённые окна. Тихо ответила, подбирая воротник у горла, будто замёрзла:
— Поэтому он его и взял. Присматривает. Отговаривает от совсем уж немыслимых затей.
Только сейчас мы заметили, что совершенно одни посреди города. Было всего девять вечера по местному времени, но улицы пустовали, создавая ощущение, что уже глубоко за полночь. Тьма окружала со всех сторон, серые дома нависали, как сторожа. Снег казался покрытым чёрной пылью. Свет фонарей — и тот был максимально приглушён. Окружающие предметы были различимы, ночтобы рассмотреть мелкие детали или прочитать надписи над магазинами, приходилось сильно напрягать зрение.
Я взял Луари за руку и молча, быстрым шагом направился в сторону квартиры. На проспекте эту странную полутьму прорезали фары машины, с ленивым урчанием скользнувшей мимо нас. Единственные яркие пятна — экраны на перекрёстках. Они вспыхивали знакомыми лозунгами: «Делу — время. Потехам — нет, если есть дело» — Обсерватум продолжал вежливо давить.
Снегопад давно закончился, и над городом рассыпались звёзды. Я поднял голову и подумал, что даже в этом сумраке были свои плюсы: почти нет засветки, тишина. Нетронутые заснеженные тропки, пар изо рта, тёплая ладошка Луари…
Тихий двор-колодец, со спящими автомобилями и одиноким деревом посередине. Серые ступени и запах хлорки. И вот, мы уже входим в ту самую квартиру. Одну из многих в этом мире и в то же время — совершенно иную. Замочная скважина здесь только для вида: достаточно приложить ладонь к ручке.
Здесь я проводил тесты и прогоны различных сценариев в симуляции. Тестировал систему. Отсюда я запускал свой первый мир. Волновался страшно. Но почему-то позвал не отца или Моррена, а Луари. Хотел быть самостоятельным…
Книжные полки, мозаичная лампа на столе, серый велюровый диван, а перед ним кофейный столик, в центре которого так и стоял граммофон, навострив трубу. Ничего не изменилось, будто за квартирой кто-то присматривал.
Пока я осматривался, Луари перебрала пластинки и достала ту самую, с надписью от руки: «veritas pulse / alpha», молча протянула мне. Я чувствовал её волнение и нетерпение одновременно. Провёл пальцами по пожелтевшему от времени конверту. Трофей отца из одного из его миров. Он подарил мне эту аудиосказку в детстве, вместе с граммофоном. Он так гордился тем миром, интересно, как там теперь дела? Я снова посмотрел на Луари и усмехнулся:
— Не переживай. Чем хуже — тем лучше. Нам нужно не понравиться им, а вызвать отклонение — хоть какие-то эмоции. Всё подойдёт: смех, негодование, удивление. Я подпою. — Аккуратно вынул пластинку из конверта, установил, включил граммофон. Затем выбрал место с хорошим обзором комнаты и поставил на полку миниатюрную камеру:
— Свифт, ты готова?
Камера зажужжала, объектив сместился вверх-вниз, навёл фокус. Я кивнул в ответ, отошёл к столу и аккуратно поставил иглу на пластинку в нужном месте. Щелчок. Шипение. Полилась лёгкая мелодия детской песенки, затем голос Луари, чуть дрожащий на высоких нотах:
«Дорога, дорога идёт от порога,
Идёт от порога к мечте голубой!
Пусть мир необъятный, но всё же приятно,
Когда ты шагаешь обратно домой!»
Я подхватил песню, обнял Луари и закружил по комнате в подобии вальса, не попадающем в ритм и заставляющем её сбиваться и хихикать как девчонка.
Тем временем Свифт запустила трансляцию. Все экраны мира — домашние компьютеры, телевизоры, смартфоны, экраны на перекрёстках, а также аудиосистемы и радио — всё, что было подключено к сети — одновременно включились. Краем уха я слышал, как запела колонка за стеной, у соседей, но тут же стихла. Ничего. Кто-то выключит, кто-то досмотрит до конца, кто-то испугается, кто-то — впервые почувствует надежду. Всё на руку. Любой отклик. Главное: Обсерватум не сможет это игнорировать. Его дроны не смогут среагировать на всех одновременно. Он проснётся и будет искать источник.
Песня подошла к концу. Я шагнул к камере, посмотрел прямо в объектив и сказал:
— Если ты это видишь — знай, что ты не один. Я вернулся. И мы можем всё исправить.
Из граммофона раздался голос Свифт:
— Передача завершена. Анализ... Принято. Принято во всех секторах. Эффект достигнут. Всплеск активности населения спровоцировал подъём всех резервов системы. Можно переходить ко второй стадии. Вероятность второго отклонения: высокая. Медлить нельзя.
Я резко вернулся в деловой ритм:
— Хорошо. Говори.
Свет в квартире мигнул, затем ещё раз. Свифт зачастила:
— Он начал отрабатывать первое отклонение. — И снова нараспев:
«В небо взгляни — оно красками полно.
Архитектор явился.
Сияет мир ров…».
Комната погрузилась в глухую, вязкую темноту. Где-то тикали аналоговые часы. За стеной заспорили голоса. Возмущённый и радостный. Похоже, он обесточил наш район. Как минимум.
Луари нащупала мою руку:
— Ты думаешь о том же, о чём и я?
— Думаю, да. И даже знаю, как мы это сделаем. Помнишь, ещё задолго до запуска этого мира, когда я впервые позвал тебя сюда — всё пошло не по плану, но красиво? Моя первая сеть «Северный Фарватер». Я тогда пытался сделать её более экологичной. Антенны и ретрансляторы до сих пор спят в холмах, на крышах, в тоннелях. Как огоньки в пепле. Если активировать сеть — она пробьёт канал в ионосфере, магнитное поле запоёт. Ближайший отсюда пульт управления — за городом, возле радиовышки на холме. И я спрятал трансляционный ключ там, в будке охранника. Как знал, что она ещё пригодится. — Я усмехнулся: — Но если честно: мне просто было жаль демонтировать такую сеть из-за одного лишь побочного эффекта, к тому же такого красивого. Аврора пойдёт по небу.
— Над всем миром?
— Над всеми городами.
Луари нетерпеливо дёрнула меня за рукав, в голосе звучала улыбка:
— Идём?
Я кивнул:
— Идём. Но держись ближе. Вряд ли сейчас на улицах только снег.
В коридоре я нащупал ящик у двери, а в нём — фонарик. Хорошо быть предусмотрительным. В его свете мы торопливо оделись. На вешалке висел тот самый синий шерстяной шарф. Я накинул его на шею Луари — неизвестно как там с отоплением в будке, да и бежать до неё придётся пешком.
Тёмный подъезд дыхнул пещерным сквозняком, донося встревоженные голоса вперемежку с запахом сырости. Двор встретил морозом и многоголосым шёпотом с балконов. Едва различимые фигуры колыхались по бокам звёздного квадрата над головой. Я словно заглянул в пасть червя-пожирателя миров. Надо спешить, пока они растеряны и выглядывают в поисках ответов. Чем больше эмоциональных откликов мы получим — тем лучше. К тому же «Северный Фарватер» уронит сеть Обсерватума, не задев населения.
Когда мы прошли арку и вышли со двора, фонарь выхватил из тьмы первого встречного. Парка, тёмные волосы… Я? Слишком похож. Рука Луари крепче сжала мою, и мы продолжили идти, не сбавляя шага. Ещё один стоял у стены дома и смотрел в экран телефона. Тоже с моим лицом. Следующего мы обогнали. Я невольно обернулся и встретился взглядом… С собой. По затылку побежали ледяные мурашки. Такого не может быть. Неужели Обсерватум вывел определённый фенотип? Я стиснул руку Луари, а она только молча спрятала нос в шарф. Она тоже это видела. И ей тоже это не нравилось. Ещё один. Ещё и ещё.
Мы вышли на площадь. Света не было. Обсерватум обесточил как минимум этот город. Только лучи фонариков и лица в отсветах смартфонов. Мои лица. Только мои лица.
Людей резко стало больше, пришлось идти, лавируя сквозь толпу. Толпа вдруг стала плотнее. Они будто ждали чего-то, обернувшись к востоку. На каждом, на каждом было моё лицо! Они шептались, осматривались, провожали меня безразличным взглядом, тыкали в экраны телефонов, смеялись, ворчали, почёсывались.
Всё плотнее и плотнее. Женщина с малышом на руках. И у него — моё лицо. Бросило в жар до кончиков волос. Я сжал чью-то ладонь, что всё ещё лежала в моей, но боялся обернуться и увидеть своё лицо. Иллюзия? Сон? Я всё ещё в домике в лесу и просто сплю? Как тогда проснуться? Я звонко шлёпнул себя по щеке, чем привлёк своё внимание и шепотки.
Я начал терять ощущение реальности происходящего. Люди с моим лицом наваливались со всех сторон. Кажется, они тянули ко мне руки. Хватали за одежду, но тут же отпускали. Подошва скользнула по льду, и боль пронзила щиколотку. На миг мне показалось, что я парю над площадью, заполненной манекенами с моим лицом. Не манекенами. Роботами? Куклами? Людьми? А кто из них я?! Я — это точно я?!
Множество лиц расплывалось и водило адский хоровод. Они не замечали меня, словно меня нет. Я налетел на кого-то плечом и чуть не потерял равновесие, на миг разжал руку и потерял чью-то ладошку. Последнее тепло исчезло. Я начал судорожно крутить головой: чьё тепло это было? Моё? Я сам держал свою ладонь? Где оно теперь? Мои лица вокруг. Смотрят не моргая. Только холод, пробирающийся за шиворот. Ледяной воздух толчками заполнял лёгкие, не успевая согреться. Вдоха не хватало. Я начал раздирать ворот. Они медленно обступали меня. Они что-то говорят. Тянут руки. Кто я? Где я настоящий?
Руки коснулось тепло. Живое, бьющееся. Жаркие ладони на щеках опустили мой взгляд вниз. Глаза. Полные звёздного света и тревоги. Луари. Она нежно напевает что-то до боли знакомое. Её дыхание греет. От щёк тепло начало растекаться по телу, я наконец-то вдохнул и расслышал слова её песни. Не той, что мы пели в квартире. Нашей. Мир вокруг будто растворился. Затем, как назойливый гул, послышались встревоженные голоса вокруг. Я дёрнулся, пытаясь оглянуться, но ладони Луари мягко и настойчиво вернули мой взгляд к её глазам. Она прошептала:
— Всё хорошо, Алин. Я с тобой. Я рядом. Дыши.
Я вдохнул ещё раз, положил руки поверх её, успокаивая, и слабо улыбнулся:
— Я уже в порядке. Спасибо!
Она внимательно всмотрелась в меня, кивнула удовлетворённо и, не отвечая, указала глазами наверх. Над нами парили сотни яйцевидных дронов, сливающихся с ночным небом. Луари тихо пояснила:
— Они спроецировали твой облик на обычных людей. Вышло очень натурально. В техническом плане твой Обсерватум — очень хорош.
— Как ты меня нашла? Я же потерял тебя в толпе.
Луари улыбнулась, чуть склонив голову вбок:
— Пусть это будет мой маленький секрет. Некоторые вещи лучше не говорить вслух.
Она, наконец, опустила ладони, и я медленно оглянулся. Сотни людей с моим лицом всё ещё заполняли площадь. Стояли, бродили, тихо разговаривали. По спине вновь пробежала дрожь, меня передёрнуло, начало подташнивать. Луари сжала мою ладонь и дёрнула за собой:
— Идём. Чем быстрее доберёмся, тем быстрее это кончится.
Теперь она вела меня, лавируя между людей, а я болтался сзади, как шарик на верёвочке, и старался не поднимать взгляда. Мысленно напевал ту песню. Да, я сказал Луари, что я в порядке, но… Где-то внутри всё ещё дрожало. Надо было срочно вернуть концентрацию, чтобы добравшись до радиовышки всё сделать быстро и правильно. Обсерватум хорош. Он быстро поймёт, что мы хотим сделать. Или уже понял.
Луари петляла по улицам быстрым шагом. Скоро прохожих не осталось, мы вышли на окраину города и ступили на мост. Я, наконец, поднял глаза и осмотрелся: река, скованная льдом, за мостом чернел лес, над ним виднелась вершина холма и остов радиовышки. Она тоже обесточена, но я знал, как включить резервное питание. На запуск «Северного Фарватера» его хватит.
Над нами кружила как минимум сотня яйцевидных дронов, перемигиваясь красными огоньками. Он следит. Не замедляя шага и полностью доверившись Луари, я помахал им рукой и бросил:
— Тебе с одного было бы плохо видно, Обсерватум? Хватит играть в злодея. Верни миру всё, что забрал, и я не буду тебя наказывать.
Примерно половина дронов взмыла вверх и улетела в сторону радиовышки. Я понял, что он пытается сделать, и резко рванул на холм прямо по автомобильной тропе между сосен:
— Чёрт! Бежим!
Когда мы, наконец, добрались, дроны поделились на две группы. Одни размерено, единым фронтом, с разгона ударялись в вышку. Металлическая конструкция ещё стояла, но уже заметно покосилась и протяжно стонала натянутыми канатами при каждом ударе. Вторая группа, как злые гномы из сказок, занимались будкой охранника: отрывали пластиковые панели, роняли и крушили всё, что не было закреплено. Сам охранник — пожилой мужчина, безучастно наблюдал за происходящим в стороне, возле автомобиля. Заметив нас он, было, сокрушённо махнул рукой, но тут же выражение лица вновь стало пустым, руки безвольно опали.
Всё ещё пытаясь восстановить дыхание, я вошёл внутрь, отмахнулся от одного яйца, от другого. Они обзавелись тонкими ручками-манипуляторами, которыми цепляли все, что могли уцепить, вырывали провода, выворачивали ящики. Я таких не создавал. Это собственная разработка Обсерватума. Удобная, надо отдать должное.
На стене у двери среди десятка ключей висел один маленький. Обсерватум не придал ему значения. А я на ходу сорвал его с гвоздя, быстро прошёл вглубь будки, носком ботинка спихнул коврик в сторону, сунул ключик между половиц и открыл погреб. Пропустил Луари с фонариком вперёд, продолжая отбиваться от дронов, которые обнаглели настолько, что начали врезаться в меня своими корпусами, царапать и хвататься манипуляторами.
Наконец, я нырнул в ход и прикрыл крышку, в которую тут же начали размеренно биться дроны. Небольшое помещение, два на два метра. Пульт с несколькими кнопками и простой, но надёжный экран.
Луари уже нашла и запустила генератор, молча подала мне кабель питания. Я вставил его в гнездо слева. Загудело.
Затем я осторожно снял стеклянный колпак, под которым лежал ключ для запуска: матовая пластина, похожая на сплав льда и кварца. Я с лёгким щелчком вложил её в гнездо. Панель вспыхнула мягким синим.
— Ну что, — выдохнул я. — Попробуем показать тебе аврору, Обсерватум.
И нажал на центральную кнопку.
Экран беззвучно пошёл помехами. Затем начало проступать чёрно-белое изображение. Множество окон показывало происходящее в точках предустановленных камер. Половина уже не работала либо была демонтирована.
Я вывел на экран карту мира: меридианы, широты, цепочки координат. И полярный круг, охваченный полупрозрачной дымкой, которая быстро расползалась по всему миру.
Над планетой поднялся сигнал. Он ушёл в небо — туда, где верхние слои атмосферы всё ещё были пронизаны остатками старых геомагнитных волн. Когда-то именно их я планировал использовать для синхронизации спутниковой навигации. И теперь, спустя несколько веков по времени этого мира, я запустил их снова.
Я знал, что произойдёт. Не в деталях. Но знал.
Сперва всё внутри нас гулко дёрнулось, как от резонанса. Как в момент перед прыжком с трамплина. Потом снаружи, там, за люком — послышался вой. Лёгкий, как дыхание. И также резко оборвался. Послышались глухие удары, словно кто-то хорошенько встряхнул над нами яблоню.
Мы поднялись из подземного отсека, шли, переступая через безвольно упавших дронов. На улице стало светлее. Небо над холмом — и дальше, над лесом, над городом, над всей округой — было охвачено гигантскими волнами сияния: зелёного, лазурного, янтарного, розового. Словно сам космос вышел на поверхность и вспомнил, что когда-то был родным.
Где-то внутри, своей сутью, я слышал, как небо пело. Уверен, что и Луари тоже. Сияние дрожало, танцевало. И в этом танце был ритм — чистый и правильный.
— Смотри! — восхищённо воскликнула Луари. — Оно оживает.
Несколько дронов всё ещё висели в воздухе, развернувшись камерами к небу.
Но затем один за другим начали обижено жужжать, медленно оседать.
Обсерватум больше не контролировал мир. Он ещё смотреть, но не править. Я шагнул к ближайшему, ещё активному дрону и развернул камерой к себе:
— Теперь ты, наконец, почувствовал, кто вернулся? Узнал? Ты видел, как мы зажигаем небо. И скоро я приду к тебе. Советую пойти на диалог и помочь мне всё исправить.
Дрон зашипел, зафыркал. Я поднял его, отряхнул от снега и увидел на нижнем полюсе несколько отверстий. Оказывается, Обсерватум оснастил их ещё и динамиком. Оттуда прошипело сквозь помехи:
— Оставь… …кое и уходи… Откат невозможен… Только… пере….зка. Иначе…..…ряешь… …и…
Дрон отключился, а я нахмурился. Не похоже, что Обсерватум настроен агрессивно. Скорее, он не видит решения проблемы, выхода из тупика, в который завёл этот мир.
Дополнение к третьей главе
Под этим кодом скрыта улыбка.
Для кого-то — воспоминание из детства.
Возможно, сейчас оно заиграет по новому.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге