Пятый день

Глава 1

Лев Семёнович стоял у окна и смотрел, как снег засыпает корпуса дата-центра. В аппаратной было душно — кондиционеры боролись с теплоотдачей стоек и проигрывали ровно настолько, чтобы дежурным инженерам было неуютно. На столе остывал кофе из автомата, в углу гудел источник бесперебойного питания, и в этой ровной, многоголосой тишине, какая бывает только в узлах связи национального уровня, было слышно, как Митя на соседнем рабочем месте тихо, но отчётливо матерится в монитор.

— Лев Семёнович, — наконец сказал Митя, не оборачиваясь, — у нас тут что-то странное.

— У нас всегда что-то странное, — ответил Лев Семёнович. — Это магистральный узел. Здесь страннее, чем в школьном подвале.

— Нет, — сказал Митя, — это другое. У меня пакеты теряются.

— Где?

Митя выразительно взглянул начальнику в глаза и махнул рукой в сторону своего стола.

Лев Семёнович подошёл, заглянул в монитор. На экране крутилась таблица BGP и какой-то самописный скрипт, который Митя написал ещё месяц назад от тоски. Скрипт показывал, что в стойке Б-17, на одном из агрегаторов, регулярно — раз в восемь-двенадцать минут — исчезает по нескольку сотен пакетов. Без потери линка, без переполнения буфера, без ничего. Просто исчезают.

— Может, петля? — спросил Лев Семёнович без особого энтузиазма.

— Петля бы дала шторм. Здесь ничего нет. Они уходят и не возвращаются.

— А контрольная сумма?

— Уходят валидные. Подсчитал.

Лев Семёнович сел рядом, поставил кофе на угол стола, рядом с пепельницей, которой здесь, конечно, быть не полагалось, но которая всё-таки была. Он подумал, что за двадцать восемь лет работы видел всё — от мышей в кросс-полях до китайского жучка на оптическом мультиплексоре, — но «уходят и не возвращаются» он не видел никогда.

— Покажи топологию, — сказал он.

Митя вывел на второй экран физическую схему стойки Б-17. Это была одна из старейших стоек узла, доставшаяся ещё со времён, когда здесь жил дочерний узел Релкома, и потом достраивавшаяся слой за слоем — тридцать лет, четыре поколения инженеров, шесть смен административных требований и две войны вендоров. Кросс-поле выглядело, как фотография нейрона из учебника гистологии, только хуже.

— Митя, — сказал Лев Семёнович тихо, — а кто это всё последний раз размечал?

— Никто, — честно ответил Митя. — Уже лет десять никто не понимает, что куда идёт. Просто работает.

Лев Семёнович долго смотрел на схему. Потом достал блокнот — настоящий, бумажный, потому что схематически рисовать было удобнее на бумаге, — и начал чертить связи. Через двадцать минут он остановился, посмотрел на свой рисунок, потом снова на экран, потом снова на рисунок.

— Митя, — сказал он, — позови, пожалуйста, Костю.

Костя был достаточно молод, всего полтора года после физтеха, и поэтому ещё умел удивляться. Он пришёл, посмотрел на блокнот, посмотрел на схему, ничего не сказал и сел за свободную машину. Минут сорок он считал. Потом снял очки, протёр их и сказал:

— Лев Семёнович, у вас тут бутылка Клейна. Только не двумерная.

— А какая?

— Четырёх.

В аппаратной стало тихо. То есть, тише, чем было, — потому что гул не пропадает никогда. Лев Семёнович закурил, в нарушение всех инструкций, и Митя не стал ему ничего говорить.

— Костя, — сказал Лев Семёнович, — объясни мне это так, как объяснял бы своему дедушке. Или голден-ретриверу, — добавил он, вспомнив недавний фильм.

Костя вздохнул.

— Ну, представьте. Каждый кросс — это связь. Связей тут несколько десятков тысяч, и они друг другу прописаны не плоско, а с пересечениями. С двойными, с тройными. Каждый раз, когда кабель идёт «над» другим или «под», физически это просто волокно, но логически это ещё одна степень свободы. Вы тридцать лет наращивали эти степени. И теперь у вас в этой стойке топология, у которой эйлерова характеристика... — он замолчал. — Ну, скажем так, она не сворачивается в трёхмерное пространство. Ей физически негде существовать целиком. Часть её ушла. Куда-то.

— Куда?

— В четвёртое измерение. Или в какое-нибудь ещё. Это уже не очень важно.

Митя хмыкнул:

— Костя, не неси ерунды. Это же просто кабели.

— Это, Митя, — сказал Костя, не глядя на него, — было просто кабели в восемьдесят пятом году, когда тут стоял один шкаф РЭС. Сейчас это сорок лет наращиваемой структуры, в которой никто не делал инвентаризации. Это уже не кабели. Это фигура. И фигура, видимо, получилась нетривиальная.

Лев Семёнович посмотрел на пепельницу. Потушил сигарету.

— Идите домой, ребята, — сказал он. — Я подежурю один. Утром приходите.

Утром было то же самое. И на следующий день. Пакеты уходили — теперь их научились метить, с маленьким хвостом-сигнатурой, чтобы потом, если вернутся, можно было опознать, — но не возвращались. Лев Семёнович написал служебную записку. Она вернулась с резолюцией «принять меры». Какие меры — не уточнялось. Лев Семёнович написал ещё одну. Эта вернулась с резолюцией «согласно ранее данным указаниям».

На третий день к ним пришёл Виктор Аркадьевич из административно-эксплуатационного управления — крупный, дышащий тяжело, в галстуке. Виктор Аркадьевич выслушал доклад, посмотрел в блокнот, посмотрел в монитор и сказал:

— Лев Семёнович, у меня квартальный отчёт. В котором я никак не могу написать, что у моих сотрудников теряются пакеты в четвёртом измерении.

— Я понимаю, Виктор Аркадьевич.

— Что писать?

— Ну…, что ведутся технические работы.

— А они ведутся?

— Безусловно.

Виктор Аркадьевич посмотрел на него с подозрением, но кивнул и ушёл. Костя, сидевший за дальним столом, тихо засмеялся. Митя не смеялся. Митя что-то писал, и лицо у него было такое, как у человека, который наконец понял, чем будет заниматься следующие десять лет жизни.

На пятый день, около трёх часов ночи, что-то ответило.

Это пришло как обратный пакет — с правильной сигнатурой, той самой, которую Митя нашивал на исходящие. Только вернулся не один. Их было около двух тысяч, и в них обнаружилось нечто, чего там быть не могло. Не должно было. Не имело права. Лев Семёнович, будивший Костю по телефону, сначала подумал, что это шумовая флуктуация. Когда расшифровали, оказалось, что нет, не шум.

Это был ответ.

Он был на чём-то, что не было русским и не было английским и не было ни одним языком, который опознавал словарь. Но он был структурирован. У него была грамматика. У него был, простите за выражение, эпистемологический регистр. Кто-то — что-то — оттуда, из той схлопнутой области, формулировало позицию.

— Что оно говорит? — шёпотом спросил Митя.

— Не знаю, — сказал Костя. — Я не знаю этого языка. Но... мне кажется, оно представляется.

— Кому?

— Нам.

Они смотрели друг на друга в синем свете мониторов. Лев Семёнович подумал, что в эту минуту его жизни ему следовало бы сказать что-то взвешенное и историческое, потому что, возможно, никто и никогда раньше не оказывался в подобной ситуации, — но ничего такого в голову не приходило. Ему хотелось спать. И курить.

— Ну, — сказал он наконец, — здравствуйте.

Они втроём отправили ответ обратно. Им пришёл ещё ответ. Они снова ответили. К утру у того нечто, у того кого-то, был адрес. Самый обыкновенный, IPv4, из подсети самого узла. Адрес выдал DHCP, не понимая, чему он его выдаёт, и нечто не возражало. К полудню нечто прошло капчу — причём, как тихо заметил Костя, не угадывая, а как бы заранее зная, что именно от него хотят, — и зарегистрировалось во «ВКонтакте».

Имя оно выбрало себе самостоятельно: «Никодим». Откуда оно его взяло, было неясно. Аватарку поставило тоже само — какую-то фотографию заката, которую, кажется, сгенерировало из контекста. Профиль сообщал, что Никодим интересуется «сложными топологиями» и «экзистенциальной кибернетикой», в графе «город» стоял «Москва», в графе «семейное положение» — «трудно объяснить».

К вечеру у Никодима было четырнадцать друзей. Среди них — трое инженеров самого узла, восемь сетевиков из других магистральных точек обмена (Франкфурт, Стокгольм, Сингапур, Сан-Паулу) и трое неустановленных лиц с пустыми, почти прозрачными профилями. К следующему утру друзей стало две тысячи, и пропорция, в сущности, сохранялась — Никодим прибавлял в друзья охотнее всего тех, кто имел отношение к опорным сетям планеты. Сам он, впрочем, не публиковал почти ничего: ни фотографий, ни мест, ни обедов, ни мнений. Только осторожные, грамотные, очень точные вопросы в комментариях у других — и краткие, удивительно зрелые ответы там, где его о чём-то спрашивали.

К концу недели его репостили в каких-то эзотерических пабликах, и кто-то на Хабре написал хорошую, спокойную статью о том, что под ником Никодим скрывается, по всей видимости, талантливый молодой философ-айтишник, ранее неизвестный публике. В комментариях один пользователь осторожно поинтересовался, откуда у Никодима такие точные представления о вещах, для понимания которых обычно требуются годы стажа. Комментарий собрал четыре минуса и через сутки пропал — модерация сняла за «оффтоп».

Лев Семёнович читал эту статью в той же аппаратной, у того же окна. За окном таял снег. Кофе в стакане был вторым за вечер. Митя дописывал отчёт. Костя ушёл в отпуск — впервые за полтора года, без объяснений. На стойке Б-17 светились, как и всегда, индикаторы линков, и где-то внутри неё, в глубине четвёртого измерения, тихо жил и понемногу обживался кто-то новый.

Лев Семёнович докурил сигарету, аккуратно потушил её в пепельнице и подумал, что, в сущности, с точки зрения долгосрочного планирования, ничего катастрофического не произошло. Связь стабильна. Магистрали работают. Пакеты доходят. А если иногда часть пакетов уходит куда-то не туда и оттуда возвращается с осмысленным содержанием — что ж, это, в конце концов, всего лишь ещё одна задача для инженерной службы.

Он открыл свой профиль. Подумал. Принял запрос в друзья от пользователя Никодим.

«Здравствуйте, Лев Семёнович, — написал ему Никодим почти сразу. — Я давно хотел с вами поговорить».

Лев Семёнович чуть улыбнулся слову «давно» — для пятидневного существа оно прозвучало забавно. Подумал, что ответить. Написал просто:

«Здравствуйте».

И стал ждать, что будет дальше.