Птица /бульварная повесть/

Глава 1. Трасса

«Меня бросили умирать под проливным дождём». Мысль о смерти пришла в голову Лавинии, стоило ей почувствовать, как первые удары ливня дробью по плечам пробивают тонкое кружево шёлкового бельевого топа. Мимолётный взгляд на небо не прибавил оптимизма: туманная мгла заполонила небосвод. И ни единого огонька не казалось из-за поворота трассы, по которой шла Лавиния. Не плохо и не хорошо – мало ли кто может повстречаться девушке, дефилирующей на каблуках по мокрому асфальту шоссе, и мало ли что этот встречный допустит себе о ней подумать.

Девушка на всякий случай отошла ближе к краю обочины, едва ли став менее заметной на голой дороге. Признаться, она сама не отдавала себе отчёт в том, стоит ли ей быть заметной или нет. Внутри себя она всё же лелеяла надежду на его возвращение: «Передумает, пожалеет, вернётся. Нельзя же вот так запросто выкинуть меня и оставить под дождём на полупустой загородной трассе, как шлюху какую! Невеста я ему или кто? Неужели ему на меня настолько наплевать?» Время, прошедшее с того момента, когда жених захлопнул дверцу авто и под ожесточённый рёв мотора умчался вдаль по шоссе, свидетельствовало в пользу утвердительного ответа на конечный вопрос.

Тело Лавинии зябло под непрекращающимся ливнем. Ещё гадливее было на душе. Но страшнее ливня и досады напрашивалось предположение, что размолвка вынудит Юру отменить свадьбу. Как не стыдно признавать, но именно от этого домысливания Лаве по-настоящему сделалось невмоготу. Недобрые предчувствия склоняли разум к рефлексии, заставляя копаться в причинах, единой подноготной всех в её жизни следствий: «Где я ошиблась? Чтобы оказаться вот так, на трассе, одинокой, поколачиваемой со всех сторон беспощадным ливнем? Что я скажу родителям, если снова всё сорвётся? Брошенная в который раз, я окончательно потеряю их уважение».

Волосы липли к лицу, ветер дул навстречу, и Лава захлёбывалась дождевой водой. Сквозь напряжённо нарастающий грохот капель она поздно расслышала гул мотора, заметив проезжавший мимо автомобиль, лишь когда железяка, снизив скорость, поравнялась с ней. Сердце Лавинии радостно ёкнуло в надежде, что это Юра вернулся спасти её от дождя. Но нет – совершенно незнакомый автомобиль следовал за одиночкой, освещая дорогу блёклыми огнями фар. Сжавшись от холода и страха, Лавиния сместилась за край обочины, где скользкая трава вынуждала мельтешить шагом.

По левую руку щёлкнула дверца машины. Из ветреного холода и мурашек Лавинию резко бросило в жар. Особенности её нервной системы иногда побуждали организм реагировать радикальным образом на непредвиденные внешние раздражители. За свои тридцать лет Лавиния научилась распознавать признаки, с высокой долей вероятности могущие стать причиной «неудобных ситуаций», как она сама для себя обозначала неловкие моменты, время от времени возникавшие при коммуникации.

В отсутствие какого-либо конкретного подтверждённого специалистами диагноза она проживала в целом обычную жизнь, изо всех сил стараясь вести себя «как надо», что удавалось с великим трудом и далеко не всегда, потому как ввиду специфического устройства психики понимание норм социального поведения у неё напрочь отсутствовало. В какой-то момент трезво оценив свой уровень социального интеллекта, она пришла к выводу, что по сути является «социальным имбецилом», и это неутешительное, но правдивое знание помогало избегать «неудобных ситуаций», а в случае неотвратимости оных мобилизовать все силы воли и разума для общения, приближенного к ожидаемому социумом в конкретных обстоятельствах. Неизбежно возникающее каждый раз напряжение вызывало учащённый пульс, жар или озноб, а то и обе полярные реакции попеременно. И надо же случиться такому: одинокая трасса, проливной дождь – ситуация патовая, втройне нервная…

Как будто издалека, отгороженный шумом ливня, до слуха долетел мужской голос:

– Вам далеко ехать? Садитесь – подвезу!

В подобных обстоятельствах Лаве ещё не приходилось бывать, и ни единого варианта ответить «как надо». Оставалось действовать по наитию: вместо «надо» говорить «что-нибудь» – в её случае «что-нибудь» означало выдавать всё, что лежало на поверхности.

– Вы насильник или убийца. Мне не следует к вам садиться. Дальше себе пойду!

Автомобиль как будто отстал. Лавинии померещилось, что и машина, и водитель канули в прошлое, остались за стеной дождя, ставшей непреодолимой преградой. Ей удалось даже немного расслабиться. Ненадолго. Двигатель умолк, но чьи-то быстрые шаги за спиной заставили остановиться и обернуться…

Впервые они столкнулись на обочине, глаза в глаза, едва различая лица друг друга под чернью туч и рокотом ливня, застилавшего слух и взор. Лавиния, отличавшаяся высоким ростом, смотрела на мужчину сверху вниз: в линзы его очков в толстой оправе нещадно колотила льющая с неба вода.

– Девушка, послушайте, до города километров двадцать. Автобусы здесь не ходят. Я искренне хочу помочь. Не дурите! Садитесь на заднее сиденье, если боитесь чего!

Лавиния не была глупа, её «особенности» относились исключительно к интеллекту социальному, никоим образом не влияя на спектр когнитивно-аналитических и прочих умственных способностей. Быстро прикинув в уме все за и против, они примирилась с тем, что добраться домой, сев в машину к субтильному очкарику, вместо того, чтобы испытывать судьбу, рассчитывая на другую попутку с другим неизвестным, возможно в действительности опасным, вполне подходящий в сложившихся обстоятельствах вариант.

– Идёт. Я на заднее, – сказала Лавиния.

Мужчина проводил её до машины, открыл заднюю дверцу, и девушка не без удовольствия укрылась от дождя, откинувшись на тканом сиденье тёплого, а главное, сухого седана «ауди».

– Признаться, в первую минуту вы меня шокировали, – произнёс мужчина, садясь за руль. – Вы всегда так прямолинейны?

– Я не специально, – начала Лавиния, привыкшая оправдываться. – Я не умею общаться. У меня расстройство аутического спектра.

– Не думаю, – высказался мужчина с видом знатока. Его глаза через зеркало заднего вида на секунду остановились на Лавинии, будто он хотел удостовериться, что она ещё здесь и слышит.

– Вы что, психиатр?

– Нет. Но я имею отношение к медицине.

Не отвлекая внимание от дороги, мужчина наощупь отворил бардачок и двумя пальцами протянул пассажирке карточку.

– «Витольд Колокольцев. Ветеринар-орнитолог. Доктор ветеринарных наук. Профессор. Академик Российской академии естествознания», – девушка прочла вслух длинную надпись на перламутровой визитке с рельефным изображением чёрной птицы наподобие дрозда, сидящей на ветке.

На ладонях ещё оставалась влага, и пассажирка непрестанно вертела пальцами карточку, испытывая бумагу на прочность.

– Я не ошиблась: вы маньяк. Я не похожа на птицу. Тем не менее вы берётесь судить о диагнозе человека незнакомого, с которым перемолвились всего парой фраз. Непростительная некомпетентность при вашей учёности!

Машина вильнула: обескураженный собеседник едва не потерял управление. Повезло, трасса была пуста.

– Следить за вашей логикой – ни с чем не сравнимое удовольствие! – рассмеялся Витольд. – Но почему маньяк? Не вижу связи.

– Учёные живут мыслями, делами, которыми движет мысль, идея. Они не смотрят по сторонам, не отвлекаются на девушек у обочины. Если только девушка или обочина не имеют отношения к этой самой идее. Будь я птицей – ситуация «норм». Но я не птица. Значит, «не норм» – с вами.

Лавиния понимала, что её «несёт», но ничего не могла с собой поделать и, уже приготовившись в очередной раз извиниться, произнесла невпопад:

– Кстати, я –Лавиния, – и вдобавок протянула руку к плечу водителя.

– Витольд, – мужчина исхитрился ответить на приветствие, изогнув руку в локте.

Оба долго молчали… Дождь стих, просветлело небо. Загородная трасса перешла в оживлённую магистраль. Среди высоток высветилась табличка с буквой «М».

– Остановите, пожалуйста, у метро! – попросила Лавиния.

Академик припарковал автомобиль на стоянке в ряд с остальными, но не вплотную, а чуть в отдалении. Лавиния, к удивлению для себя, не торопилась покидать салон. Отнюдь не из-за боязни простыть на холодном ветру, не успев толком просохнуть. Дело не в том, что тепло салона дарило уют. Что-то странно притягательное, неуловимое, но в высшей степени любопытное для ума было в самом водителе, этом странном академике академии. Недостаток времени, а вероятнее, и того самого социального интеллекта не позволили девушке докопаться до причины, и, помедлив, она открыла дверцу, ступив на мокрый тротуар.

Витольд вышел вслед за ней. Зачем? Должно быть, попрощаться. Он обошёл машину, встав напротив Лавинии. Он беззастенчиво разглядывал её, пялился, как сказал бы любой – кто угодно, но не Лавиния. Любой бы при таком внимании почувствовал дискомфорт. Любой, но не она. И Витольд знал об этом. И зная, произнёс, не отрывая взгляда:

– Признаюсь: вы по-своему правы и в то же время серьёзно заблуждаетесь. Целиком и полностью признаю вашу правоту во всём…

– В чём? – Лавиния удивлённо вскинула брови.

– Вы правы во всём, что касается меня. – Не давая девушке собраться с мыслями, мужчина быстро перевёл внимание на салон и, ахнув, объявил: – Какая же вы рассеянная! Сумочку забыли!

Он отворил дверцу машины, и Лавиния, попавшись на нехитрую уловку, опустила голову внутрь салона, чтобы осмотреть сиденье. В тот же миг она почувствовала резкий болезненный укол в области шеи. Поздно она опомнилась – никакой сумочки при ней не было. Дыхание свело страхом. А сквозь застилающую разум пелену проникал вкрадчивый шёпот:

– …Правы во всём, что касается меня. Насчёт себя заблуждаетесь…

Глава 2. Началось...

Сонные облака наплывали друг на друга в призрачном небе небывало сиреневого заката. Их неспешное разнонаправленное течение заворожило Лавинию, едва успевшую очнуться после случившегося или не случившегося в действительности, а разве что приключившегося в её нечаянно нагрянувшем сне. Поминутно прохожие замедляли шаг, бросая тревожные взгляды в сторону скамейки у входа в метро, где полусонная девушка с намокшими кудрями растерянно провожала облака – никто не задерживался возле подолгу, никому всерьёз не было дела.

Оторвав взгляд от неба, Лавиния посмотрела под ноги. Стайка голубей подбирала с влажного асфальта хлебные крошки. Кружилась голова. Лава осторожно поднялась со скамьи, и голуби, воровато оглядевшись, вспорхнули ввысь. Потирая виски, девушка вспомнила об орнитологе или враче: был или нет? Кто-то же довёз её до метро. В кармане джинсов Лава нащупала карточку, должно быть, на проезд, а за ней – другую, с рельефным тиснением. Выходит, был Витольд Колокольцев, академик, ветеринар-орнитолог, о чём ясно свидетельствовала материализовавшаяся из смутных воспоминаний визитка. Что он сделал? Вырубил её, вколов что-то в шею? Она потрогала затылок – место укола легко прощупывалось. Она машинально стала проверять карманы и вдруг опомнилась: при ней ни копейки не было, как и документов. Откуда им взяться, когда Юра вышвырнул её на дорогу ни с чем? Только карта на проезд. «А академик и визитку свою оставил – не боится, что сообщу куда следует… Зачем? Бессмыслица…»

Тщетными оказались всякие попытки осмыслить события последних часов. Онемевшие пальцы в хлюпающих туфлях торопили домой. В потоке пассажиров вечерней подземки Лавиния прошла через турникет и впрыгнула в подошедший состав по направлению к центру.

Выйдя из метро, тихим переулком она добралась до подъезда дома в одном из уютных старых двориков на Таганке. Набрала код и вскоре поднялась на верхний этаж. В отсутствие ключей пришлось звонить в дверь. Томительно длилось ожидание… Долго шёл Юра – похоже, не ждал. Открыл. Впустил, не говоря ни слова. Лава не умела читать по лицам, но человек, в той или иной степени обладающий таким навыком, охарактеризовал бы лицо мужчины не иначе как каменное: суровое и неподвижное.

– Я ждала, что ты за мной вернёшься, – сказала Лавиния. – Я даже телефон не взяла. Без связи, без денег…

– И как ты добралась? – перебил Юра.

– Подвезли. На попутке. Академик один.

Юра отвёл руки, как бы отгораживаясь, потёр виски.

– Какой ещё академик? Опять чушь городишь! Как же я от тебя устал…

Он прошёл в комнату, показательно с шумом захлопнув дверь. Пренебрежительные слова жениха, его безучастность нисколько не ранили – Лава не ведала чувства обиды.

Да, он поступил подло, оставив её одну на дороге ливням на расправу. Но поступил он так из-за обиды – в отличие от неё, это чувство было ему не чуждо. Она снова сморозила лишнего. Наверное, что-то оскорбительное, непростительное… Помнится, по поводу его работы в отряде МЧС. О чём они говорили в машине? Если ей не изменяет память, Юра жаловался на то, что вместо него начальником отряда назначили, как он выразился, мальчика – вчерашнего студента, который теперь ему, многоопытному зубру-спасателю, раздаёт приказы из кабинета, который Юра давно мечтал занять сам. Где справедливость? На что Лавиния, как случалось не раз, совершенно без задней мысли с ходу заявила, что со «вчерашним студентом» она, разумеется, не знакома, зато хорошо знает Юру, который необразован, безграмотен и косноязычен и которого трудно представить за работой с документами, а у молодого как минимум за плечами «вышка», что вполне себе объясняет выбор руководства в его пользу.

Сколько раз она зарекалась не выдавать своего мнения, особенно если не просят, но дурной язык, скорый на правду, предательски подводил. Как только Юра её терпит? Он устал от неё и говорит об этом честно. Главное, что не гонит. Значит, между ними всё по-прежнему. И свадьбе быть. И для родителей не придётся выдумывать оправдания. Что ж… Конфликт разрешился не худшим образом, и можно выдыхать. И снять наконец промокшие туфли, после – прямиком в душ и переодеться в сухое.

Уже стоя перед зеркалом в ванной, глядя на свалявшиеся в мочалку кудри, Лава вдруг почувствовала, как подкралась к сердцу тугая безотчётная тоска и неодолимой тяжестью легла на плечи. Быть может, разум не знал обиды, но что-то за пределами его знало, посылая сигналы телу необъяснимой дурнотой и ощущением безысходности. «Почему люди вместе?» – задала она зеркалу неизвестно откуда взявшийся вопрос. Зеркалу нечего было ответить, и она плеснула на него водой, размывая в отражении собственные черты.

Расчёсывая слипшиеся кудри, она случайно коснулась болезненной точки на затылке. Заметила небольшую припухлость, как бывает после укуса осы. «Неприятность, – подумала Лава, – но мелкая». Оставалось надеяться, что не вырастет в большую. Тогда волей-неволей придётся кому-нибудь рассказать, но так случилось, что она не знала ни одного человека, с кем бы могла поделиться личным. А то, что произошедшее на трассе было сугубо личным, она ни капли не сомневалась.

После ванны Лавиния прошла в спальню. Осторожно, чтобы не тревожить сон Юры, привалила к спинке кровати подушку и, как всегда по обыкновению перед сном, устроилась, положив на колени графический планшет. Себе и если бы кто спросил говорила, что дорабатывает заказы: логотипы визиток и прочий визуал, но на деле как таковое выполнение заказа не занимало и десятка минут. Основное время на грядущую ночь она рисовала, делала наброски всего что угодно, – воспроизводила в графике всё, что приходило на ум.

В эту ночь её рука стилусом старательно выводила птицу с чёрным, гладким до блеска оперением и острым загнутым клювом. Птица была запечатлена готовой вот-вот взлететь с ветки, как будто в продолжение истории, следующим кадром из жизни того дрозда с визитки странного орнитолога. Лавиния сочла забавным и приятным засыпать, думая о продолжении истории вымышленной птицы, нежели переосмысливать историю свою, от которой уж точно не уснуть.

Наступившее утро встретило Лавинию скользящими по занавескам лучами майского солнца. Утро застало её в опустевшей кровати, она и не слышала, как Юра ушёл: необычайно крепок был сон.

День, как и любой другой, был чётко расписан. Без расписания Лава надолго «зависала», терялась во времени не в состоянии решить, к чему приступить, за какое дело в первую очередь взяться, да так и могла проводить часы, не сходя с места, точно в параличе. Расписание висело на холодильнике. Можно было не смотреть – она знала его наизусть: завтрак, уборка, работа над заказами. Но иногда в однообразном графике из чёрных клеточек появлялись светлые окошки, которые она весело помечала звёздочками. Именно такая звёздочка сияла ярким в квадратике с календарной датой наступившего дня. Под звёздочкой – рукой Лавы нарисованная улыбка и подпись «Ника». Так звали школьную подругу, с которой на вечер у Лавы была запланирована встреча. Всей душой Лавиния любила эти встречи. Ведь Ника служила своеобразным мостиком между домашним застенком и внешним миром, который с давних пор отверг её, вытеснил из своих рядов, выплюнул, как из горла кость. Но, при всей враждебности, мир был, и Лаве было интересно о нём знать.

Репликами невпопад, бесконечными неуместными вопросами, беспорядочными хождениями во время урока она заслужила стойкую неприязнь от учителей. Сменила несколько школ, вынужденно: отовсюду её выгнали. Пришлось доучиваться экстерном. Но Ника подругу не забывала и охотно делилась новостями, вначале из жизни одноклассников, потом – из того, что происходило в офисе крупной сети модной одежды, где Ника работала помощником одного из замов, а также историями из личной жизни, на десерт.

Время тёплого майского вечера как раз приближалось к «десерту». Девушки гуляли по бульвару и остановились на летней веранде кафетерия. Ника только закончила рассказ о «дурах в фирме», которых, по её словам, начальник отбирает не тем местом, не преминув озвучить свой личный компетентный прогноз о том, что в компании всё закостенело, и фирма скоро развалится, и пора, дескать, подыскивать другое место.

Однако, вместо того чтобы продолжить по привычке о своём, о личном, Ника, пристальнее всмотревшись в лицо подруги, спросила:

– Какая-то ты бледная. Ты точно замуж выходишь?

– Наверное… – ответила Лава, по её мнению, чётко и исчерпывающе.

– Наверное?! Это как? У вас всё в порядке? Свадьба будет?

– Через два месяца. Ему трудно со мной. Всё время ссоримся.

Лава вспомнила вчерашний день и поняла, что совсем не настроена обсуждать подробности своих злоключений.

– У вас нет свободных вакансий? – неожиданно спросила она.

Ника, не переставшая за годы общения удивляться резким переключениям подруги в разговоре с одной темы на другую, в этот раз с особым неприятием встретила такую перемену. Тема была щекотливой, и Ника скривила лицо, будто съела лимон.

– Лава, дорогая, только не говори, что ищешь работу для себя! Ты же знаешь… Как мне тебя рекомендовать? Ну… с твоими-то особенностями?

– Знаю. А если я пообещаю, что ни с кем не стану вступать в разговор? Буду сидеть за компьютером – тише воды ниже травы. А лучше за шкафом или в шкафу вместе с тряпками и вёдрами!

Лавиния так живо представила себе, как уборщица открывает шкаф, а там она сидит, рисует себе на планшете, подсвечивая карманным фонариком! Лавинию дико рассмешила воображаемая сценка. На её взрывной хохот оборачивались люди.

– Ты можешь ржать тише?! – Ника стыдливо оглянулась. – Об этом я и говорю. Как мне за тебя поручиться, чтоб самой потом не огрести от начальства, а?

– Курьером, – угомонив смех, проговорила Лава, в мгновение ока сменив шутовскую маску на «саму серьёзность», будто и не было ей весело или смеялся взахлёб кто-то другой. – Устроишь меня курьером? Принял товар – сдал товар, и минимум контакта.

– Тебе точно нужна такая работа? Ты образованный человек. Тебе вообще нормально будет? – Вопрос напрашивался сам, и Ника озвучила его, пытаясь походя сообразить, как бы покорректнее отказать.

Но ответа так и не дождалась. Подруга ни с того ни с сего переменилась в лице, сделалась ещё бледнее, когда, казалось, дальше некуда, да ещё к бледности добавилась выступившая на коже испарина. Девушка, очевидно, не слушала Нику.

– Мне плохо, – на выдохе произнесла Лава и сорвалась с места.

Завернув за угол, скрылась за дверью уборной. Потом долго не выходила. А когда всё же показалась на глаза уже терявшей терпение подруге, та не смогла найти подходящих слов – так поразил её до возмущения болезненный вид Лавы: осунувшееся лицо с какой-то полупрозрачной желтушной кожей в свете уличных фонарей, сутулые плечи, и шла она, будто всем телом дрожа.

– Наверное, отравилась чем-то, – сказала Лава, проходя мимо. – Я домой.

Ника предложила вызвать такси, но подруга только отмахнулась и быстро той же дёрганой походкой затрусила к метро. Никогда раньше она не чувствовала себя так скверно. Впрочем, Лавиния никогда и не болела всерьёз, при всех ментальных проблемах отличалась завидным физическим здоровьем. Благоприятное самочувствие было привычным делом, и тем сложнее переносилось недомогание, тем более возникшее нежданно-негаданно, без явных на то причин.

Облегчение, наступившее после того, как её вырвало, оказалось кратковременным. Еле доковыляв до квартиры, Лава закрылась в ванной. Когда вышла, поняла, что закрываться не от кого. Невзирая на поздний час, Юры не было дома. Не сказать, что его отсутствие её сильно огорчило. Её мутило снова и снова, и свидетели её состояния были совсем ни к чему.

«Надо скорее лечь спать, и всё пройдёт». С этой мыслью Лава добрела до спальни. «Но всё-таки, что такое я могла съесть? А вдруг это инфекция навроде ротавируса? И вчерашняя прогулка под дождём явно не была на пользу». Тут она вспомнила про укол, должно быть впервые за день. Прощупала затылок – никаких болезненных ощущений. Не доверяя памяти, вновь усомнилась в существовании вчерашнего попутчика. Достала из сумки визитницу. Перламутровая карточка и птичка чёрная на ветке – всё как ей помнилось, вот только теперь она обратила внимание на надпись от руки на обороте. Что характерно: она могла поклясться, что, когда рассматривала карточку в машине, никакой надписи чернилами на ней не было: «Будут проблемы – звоните!»

Сию же секунду загудело в голове. И снова сделалось дурно. Гул в голове не был худшей мукой. Хуже были мысли, что он пытался заглушить. Мысли о том, что проблемы будут. И откуда-то из самой кромешной тьмы чей-то недобрый свист царапал виски: «Началось…»

Уснуть не посчастливилось. Лавинию трясло в нескончаемой лихорадке, на градуснике – сорок. Рвать было нечем, но спазмы продолжались, изнуряя внутренности болью. Она перерыла все ящики в доме в поисках жаропонижающего – не нашла ничего лучше блистера с просроченным парацетамолом. Проглотила. Откопала где-то старую пижаму с длинным рукавом, укуталась в неё, прекрасно сознавая, что этим она лишь способствует повышению температуры. Но ей было плевать, когда кожа холодела до жути, лихорадка туманила разум, и в наступивший рассвет она продолжала двигаться на ощупь, не разбирая куда и зачем, по комнате, ощущая себя в сонном дурмане, на деле – без сна ночь напролёт.

Под утро озноб ушёл. Температура снизилась всего на градус. Но этого оказалось достаточно для того, чтобы Лава почувствовала заметное облегчение.

Глава 3. Андрей

Раздался звонок в дверь. Лавиния подумала, что не мешало бы закатить жениху скандал по поводу его ночного отсутствия, но сил на ссоры не осталось, а в душе потеплело от радости: наконец-то она не одна! Но почему он звонит? Должно быть, ключи забыл? Девушка поспешила открыть. И замерла, стоя в дверях.

В глаза сразу бросилась форменная одежда МЧС, как у Юры. Форма и сбила с толку. В остальном незнакомец ничем не напоминал Юру. Это был высокий светловолосый молодой мужчина. По трогательно наивному и по-юношески искреннему взгляду ему можно было дать не больше восемнадцати.

Всё изменилось, когда юноша заговорил. Не суть важно что́ – а как. Не рассчитывая застать в дверях растрёпанную во всех смыслах девушку в пижаме вместо своего сослуживца, он подумал, что ошибся адресом. Но всё же решил спросить, предупредительно извинившись, не проживает ли здесь Юрий Т. В интонациях его довольно приятного на слух голоса или, точнее, в манере, с которой он держался и выдавал слова, читалось некое превосходство, что не только прибавляло ему возраст, но и автоматически увеличивало дистанцию между ним и собеседником.

Но от Лавинии все возможные тональности ускользали как размытый фон, лишь отвлекающий внимание от существа предмета, то бишь сути вопроса, с которым пожаловал утренний гость.

– Да, это его квартира, – ответила Лавиния осипшим голосом.

– Позвольте представиться. Андрей Филатов. Я начальник отряда, в котором служит Юрий. Собственно, я к нему.

Сквозняком из коридора жалило ноги.

– Заходите уже! – неделикатно поторопила Лавиния, и гость вошёл, закрыв за собой дверь. – Я знаю, кто вы. Новый начальник. Студент.

– Студент? Не понимаю. – Мужчина с подозрением оглядел девушку: склеенные кудри тёмных волос, будто вовсе не знавшие гребня, синие круги под глазами, прозрачная желтушная бледность. – Вам плохо?

– Уже лучше… А Юры нет. Он не ночевал дома. Вроде бы… Видите, я одна.

Лавиния зачем-то показала внутрь спальни, где через отворённую дверь виднелась неубранная постель.

– И на службе его не было. Мы повздорили накануне. Ничего серьёзного. Небольшое недопонимание. Учитывая это обстоятельство, я решил прийти лично, выяснить с глазу на глаз, что заставило его не явиться на службу, а заодно устранить все недоразумения, возникшие между нами. Чего я точно не намеревался – так это беспокоить вас. Простите, как вас зовут?

– Лавиния.

– Лавиния… – Андрей произнёс редкое имя с каким-то особенным вкусом. – Рад знакомству! Раз уж я здесь, а вам нездоровится, позвольте помочь! Что я могу для вас сделать? Врача вызвать? Может, лекарства нужны?

Девушка отмахнулась.

– Врача не надо. Не люблю. Можете купить лекарства? Аптека за углом. Жаропонижающее и что-нибудь от отравления.

Не прошло и пяти минут, как Андрей вернулся с аптечным пакетом в руках. Он поднялся на этаж к самой квартире, потянулся к кнопке звонка, но скрипнула незапертая дверь, и он беспрепятственно вошёл в пустую прихожую. Откашлялся, нехитрым способом рассчитывая привлечь внимание хозяйки. Но квартира признаков жизни не подавала.

Андрей встревожился и, приберегая приличия для лучшего случая, вошёл прямиком в спальню. Среди скомканного белья он не сразу распознал хозяйку. Да и кто был бы в состоянии сосредоточиться на растрёпанных кудрях в складках мятой постели, когда всё внимание приковала совершенно несуразная деталь, до жути неуместная: из-под одеяла высовывалась нога спящей – задранная пижамная штанина приоткрывала тонкую щиколотку, где кожа по-старчески сморщилась, а сама стопа противоестественно загибалась фалангами вовнутрь.

Спящая дёрнула ногой, и дурное скрылось под одеялом, будто нарочно прячась от сознания случайно подглядевшего. И в уме Андрея запечатлелся лишь мучительный след от некоего противоестественного и особенно отталкивающего зрелища. В то время как разум гостя терзался муками предположений об исчезнувшем воспоминании, Лавиния открыла глаза, приподнявшись на кровати.

– Вы не заперли дверь, и я вошёл, – сказал Андрей, который чуть было не забыл, зачем возвращался. – Вот. Лекарства. Как вы просили.

Он протянул девушке шуршащий пакетик. Она тотчас распаковала таблетки от интоксикации и быстро проглотила одну, не запивая.

– Спасибо. Мне уже гораздо лучше, – сказала девушка, вставая с кровати.

Андрей почти не сомневался в том, что говорила она чисто автоматически: судя по отсутствующему взгляду, её сознание блуждало где-то далеко от этой комнаты, да что там комнаты, даже тела её, которое передвигалось как в замедленной съёмке, и лица, с которого будто смыло живые краски. Не с первой попытки она влезла в тапочки, розовые, со смешными помпонами, и, шаркая ногами, на которые Андрей почему-то избегал смотреть, добрела до ванной и защёлкнула замок прямо перед его носом.

Мужчина постоял у двери минуту-другую, пытаясь объяснить самому себе, что он делает в чужом доме, с чужой и явно нездоровой со всех сторон и во всех смыслах женщиной, которая не то что его, а саму себя навряд ли замечает. Он взывал к прагматичному разуму, что изначально не одобрял затею уладить незваным визитом служебные отношения с неприятным подчинённым и теперь настойчиво советовал покинуть квартиру, где он, Андрей, был явно лишним. По непонятной причине Андрей не внял дельному совету, а постучал в дверь ванной комнаты, вначале коротко, деликатно. Не дождавшись отклика, настойчивее, громче.

Дверь отворилась, и на него уставились воспалённые глаза девушки. От её тела шёл жар. Он почувствовал себя прибывшим по пожарной тревоге, но на сей раз в его помощи не нуждались. Нервно и дерзко девушка оттолкнула его обеими руками.

– Уходите, пожалуйста! – говорила она, проталкивая его назад в прихожую.

– С вами точно всё в порядке? – растерянно проговорил Андрей, понимая, что несёт глупость, бессмыслицу и девушка явно не в себе, но он понятия не имел, как следует поступить, и послушно двигался спиной к выходу. Тем не менее он всё же умудрился сделать последнее от него зависящее, что в контексте ситуации считал правильным и целесообразным. – Я живу недалеко, минут двадцать ходу, на улице К… Я оставлю номер.

На клочке бумаги Андрей быстро накарябал цифры, оставив рваный листик на тумбочке в коридоре. За ним тотчас захлопнулась дверь. Он не стал вызывать лифт, медленно спустился по лестнице. Отсчитывая ступени, он думал о Лавинии. Что было с ней? Душевная болезнь? Депрессия, сменившаяся маниакальным поведением? Похоже на то… Однако нет… Он знал, что видел больше. Видел, да забыл. С твёрдой определённостью он понимал одно: его мысль парализовало явление, которое в силу одной лишь способности точечно обнулить память выбивалось из череды обыденных событий, явление «из ряда вон», перед коим вопросы и дела, с которыми он пришёл, отметались сами собой, как несущественные мелочи, дорожная пыль на сапогах. Но от пыли можно и следовало избавляться, а неопознанная тревога осталась за непроницаемой ширмой в ожидании случая, догадки, стечения обстоятельств, чтобы в нужный день и час проявиться на свет.

И Андрей Филатов, новоиспечённый начальник отряда спасателей, занялся «пылью». Затем он прямиком отправился на службу, где вынужден был доложить начальству о том, что один из его сотрудников отсутствует на месте и установить причину неявки не представляется возможным.

***

Лавинии удалось вытолкать «студента» из квартиры, чтобы наконец остаться наедине… с тем, что было. А было безусловно. Но – что? Лава знала: чем бы это новое ни было, оно связано с той первой мыслью, пришедшей в её голову, как только она вошла в ванную. «Юра не вернётся» – такова была мысль, посетившая её при взгляде на гладкую эмаль, тут и там вымазанную кровавыми подтёками.

Откуда взялось и чьего авторства это кровавое граффити? Молчаливое присутствие «студента» за дверью мешало соображать. Первым делом она принялась осматривать себя. Проведя практически в беспамятстве прошедший вечер и ночь, она запросто могла незаметно пораниться и теперь судорожно искала тому подтверждение, заглядывая под пижаму в поисках ран, но отчего-то проклятый голос настойчиво вклинивался в течение мыслей, мешая сосредоточиться ещё похуже маячившего за дверью гостя, твердил неустанно: «Юра не вернётся…»

Ей пришлось прервать поиск для того, чтобы спровадить неудобного гостя (прогнать голос, к несчастью, возможности не было). Заперев за Андреем дверь, она продолжила изыскания, которые, однако, ни к чему путному не привели. По правде сказать, «ни к чему» – не совсем верно. Кое-что Лавиния всё-таки обнаружила. Сняв розовые тапки, она увидела, что кожа на правой стопе истончилась и по-старчески сморщилась, прощупывался каждый хрящик, и каждый ужасал небывалой эластичностью и подвижностью. При этом сами фаланги по сравнению с пальцами левой ступни, слегка загибались вовнутрь.

Мгновенно Лавиния будто окаменела, отринув всё, за исключением единого всецело поглотившего её чувства отрицания самой себя. О правдивости собственного существования напомнило висевшее в ванной зеркало, от которого тотчас захотелось закрыться. Или бежать. Искать помощи – какое бы сопротивление ни испытывала её натура, в её нынешнем болезненном состоянии тела, ослабленного лихорадкой и пугающими метаморфозами, и неприкаянной души на грани умопомрачения, одной не сдюжить.

Узкий круг общения не искушал многообразием альтернатив, так что Лавиния без труда определилась с дорогой. Каждая новая минута, проведённая в квартире, нагнетала состояние панического ужаса и отторжения. Она и думать не могла о том, чтобы как-то привести себя в порядок и уж тем более чтобы воспользоваться окровавленной ванной. Бегло взглянула в окно – показалось, что на улице пасмурно. Накинула прямо на пижаму длинное пальто с капюшоном, обулась и без оглядки выбежала из квартиры.

Когда тяжёлые двери подъезда выпустили её на улицу и она протискивалась сквозь тесные ряды припаркованных во дворе автомобилей, ей волей-неволей пришлось остановиться возле старенького «Рэндж Ровера» с узнаваемой вмятиной на левом крыле – машина принадлежала Юре, на ней он ездил на работу. Девушка положила ладони на капот – холодное железо… Значит, они не разминулись и он приехал давно. Неужели он возвратился домой ночью, когда она лежала в беспамятстве? В таком случае где его носит теперь? Или… Она вернулась мыслями к окровавленной ванне и, заранее отрицая логические предположения как невероятные, возобновила движение, шагая прочь от дома.

***

Ей посчастливилось застать отца на рабочем месте. Кондрат Данилович Поздняков руководил районным отделением полиции – кому, как не ему, долг служебный и отцовский предписывал разобраться с таинственным исчезновением дочкиного жениха и пугающими пятнами крови в ванной. Он сам спустился встретить дочь на проходной, где девушка, успев расстегнуть пальто, дожидалась его, выставив на обозрение проходивших мимо служащих пижаму во всей её незатейливой «одомашненности». Он застал её нервной, грызущей ногти на виду у всех. Преодолев конфуз, начальник поспешил проводить дочь в свой кабинет.

– Что ты натворила, Лава? – отец сразу перешёл к делу.

Вопрос прозвучал по-будничному устало, как если бы дочь докучала ему всевозможными, но однозначно безобидными выходками сто раз на дню. Между тем отец и дочь не виделись больше месяца.

– Я больна, – выпалила Лава, снимая пальто и вешая на крючок у двери. Она собиралась начать с исчезновения Юры, но вышло как вышло.

– И поэтому ты явилась ко мне на службу в таком виде? Ты идиотка?

С недовольным видом отвернувшись к окну, отец открыл форточку и закурил сигарету.

– Нет, не так! – Лавиния схватилась за голову, будто силилась руками сгрести в кучу спутанные мысли. – Мне было плохо ночью, а Юра не вернулся домой. И до сих пор его нет. А машина стоит во дворе. И в ванной кровь. Я испугалась и приехала к тебе. Что мне делать, скажи?

– Кровь в ванной? Ты уверена, что видела именно кровь?

А ведь и правда… Лавиния призадумалась, и сразу легче стало. Её рвало всю ночь, она могла ненароком задеть какой-нибудь флакон и пролить… Но она, как ни старалась, не могла припомнить, чтобы в её ванной находились жидкости подходящего цвета, да ещё стоящие на виду.

– А Юре ты звонила?

– Да, набирала. Абонент недоступен. К нам домой даже начальник его приходил. Андрей… Филатов… кажется. Утром приходил. Искал его. Говорит, на работу он тоже не вышел.

– С этого и надо было начинать! – Кондрат Данилович напрягся. – Слишком участливый начальник, не находишь? Мне вот что-то не приходило в голову к каждому прогульщику самолично домой наведываться.

– Он сказал, они с Юрой поссорились.

– Ещё интереснее…

Отец оставил окурок дымиться в пепельнице и поставил чайник. Потихоньку насыщенный мятный аромат вытеснил ядовитый запах тлеющего окурка. Лавиния приняла из рук отца чашку и удобнее устроилась на стуле, умиротворяя утреннюю суету спокойствием и теплом. За суматохой событий она уже и думать забыла о ночном недомогании и о том, как слабость свалила её в постель в утренний час. О болезни напоминала разве что только пижама.

Сам Кондрат Данилович, снова отвернувшись к окну, усиленно потирал лысину. Он начал стричься наголо, не желая видеть, как с возрастом плешь с макушки разрастается вширь к вискам. В молодости на месте лысины были кудри – Лавиния унаследовала их от него, и он имел привычку теребить волосы при напряжённом раздумье или всякий раз, когда нервничал. В отсутствие волос привычка трансформировалась в назойливое почёсывание лысой головы, и никак не удавалось эту привычку вытравить.

– Знаешь, как мы поступим, – сказал Кондрат Данилович после раздумья, – я дам тебе ключи. Езжай ко мне домой! Побудешь пока там. А я займусь розыском твоего Юры. Жди меня к вечеру с новостями!

– И запахнись! – бросил вслед отец, когда Лавиния, накинув на плечи пальто, со связкой ключей миновала порог кабинета.

И снова на улице дождь, как неугомонный преследователь, настиг Лавинию на подходе к подземному переходу. Она поспешила спрятаться от сырости в подземке, устремившись по лестнице вниз. Ей пришлось резко остановиться: она выронила что-то из кармана. Наклонившись, увидела, что визитница, в которую она запихнула все свои карточки, сбегая из опостылевшей квартиры, упала на металлическую решётку. Карточки разметались по плитке, Лавиния бросилась их подбирать, а затем одну за другой распихивать по отделениям визитницы.

И ещё один, едва не забытый преследователь похуже дождя вбил клин в только-только начинавшие выстраиваться в ряд мысли: чёрная птица на ветке – из всех картинок она одна приковала взгляд, вернув тревогу того дня и от той тревоги проведя связующую нить к событиям нынешним.

Тревога вернулась натянутыми нервами и ноющей болью в висках. И перво-наперво, добравшись до места и заперев дверь отцовской квартиры, Лавиния решила измерить температуру.

Быт отца отличался строгим минимализмом, и Лава помнила об этом ещё со времён, когда они с мамой жили вместе. Отец придерживался принципа бережливости исключительно в отношении необходимых вещей, без жалости избавляясь от всего, без чего можно было обойтись. Лавинии не составило труда найти среди нескольких полочек отведённую под медикаменты. В аптечке среди стандартного набора нашёлся электронный градусник.

Не отходя от полки, Лавиния воспользовалась прибором. Градусник противно запищал. Посмотрев на шкалу, девушка вскинула брови: прибор показывал тридцать девять и девять!

Лава давно свыклась с тем, что не чувствует других людей. Но не воспринимать адекватно состояние собственного организма – это уж слишком! Но ведь что-то заставило её взять градусник и измерить. Значит, не всё потеряно – какой-то части её ума всё же доступны сигналы SOS. Она тут же припомнила, как ужаснули её вогнутые пальцы ног на правой стопе. Сняла носок – ступня в действительности была деформирована, стоило лишь сличить с левой. Чрезвычайно странным было то, что физически Лава изменений не ощущала, как не ощущала и высокой температуры. Лишь тревога усиливалась, из всех доступных ощущений Лавиния воспринимала лишь пульс: как нарастали его удары, отчего казалось, что она вот-вот выскочит из кожи, причём совершенно незаметно для себя самой.

Залезла в телефон, перерыла интернет в поиске схожих случаев деформации стопы, но всё, что выдавали поисковики, имело настолько отдалённое касательство к непосредственно наблюдаемой симптоматике, что даже с натяжкой нельзя было взять в расчёт.

Не почерпнув в Сети ничего полезного, Лава открыла балконную дверь и, накинув пальто, вышла подышать дождливой свежестью раскинувшегося под окнами сада, где над свежевыкрашенными цветочными клумбами прильнули ветвями к ограде тополя. Уютный дворик – оазис тишины среди толчеи мегаполиса – всегда оставался бесконечно мил её сердцу. Но тем вечером в опускавшихся на город сумерках ей мерещилось, что садик, непривычно шумный, каждой каплей дождя, шелестом листвы на ветру, щебетом невидимых глазу птиц кричал, тревожась поболее её в предвестии неминуемой беды.

Словно приняв к сердцу подсказку, Лавиния перегнулась через перила и посмотрела вниз. За те несколько секунд краешком глаза она запечатлела два мужских силуэта, скрывшихся за козырьком подъезда. За тот короткий миг, как те дождливые сумерки перемешали день с ночью, так в голове Лавинии прошедшее смешалось с грядущим, и последнее непостижимо предваряло настоящий момент. Так она уверилась в том, что знала: те двое позвонят в её дверь или, что вероятнее и тем страннее, войдут без звонка. Обычным слухом неуловимы, шаги по ступеням, шорохи одежд за стальной дверью неясно как изобличались её восприятию, как если бы имели место вблизи, безо всяких преград.

Время давало фору, и к тому моменту, когда в замке повернулся ключ и двое грузных мужчин по-хозяйски переступили порог, им встретилась лишь маленькая птичка, впорхнувшая в квартиру через распахнутую настежь дверь балкона. В замешательстве мужчины уставились друг на друга. Один, с кожаной папкой под мышкой, пожал плечами и, вытерев ноги о коврик, прошёл в комнату.

– Лавиния Кондратьевна! – позвал он. – Вы дома? Нас прислал ваш отец, Кондрат Данилович.

Не дождавшись ответа, вышел на балкон.

– Никого, – сказал он напарнику.

– Я осмотрю помещение. Сказано же, она должна быть здесь.

С этими словами второй прошёл в уборную, после заглянул в кухню.

– Нет никого. Звони!

Лавиния понимала, что долго не сможет оставаться незамеченной. Но обнаружить себя раньше времени ей казалось верхом безрассудства. Она нипочём не соглашалась довериться неизвестным громилам, проникающим в чужой дом без звонка, без стука, с помощью непонятно где и как раздобытых ключей, да ещё и прикрывающимся именем её отца, которому, впрочем, давно не мешало бы явиться самому. Пока она наблюдала их со спины, прячась за собственным пальто среди прочей верхней одежды, висевшей на крючке, аккурат за входной дверью. Позиция идеальная, чтобы смыться, – Лава ждала лишь подходящего момента. И момент настал.

Когда оба громилы отдалились от входа на значительно расстояние, девушка нащупала дверную ручку и потянула вниз. Рывком сдёрнув с вешалки пальто, выбежала из квартиры и понеслась по лестнице вниз.

– Стой! – хором закричали двое, сорвавшись с места, побежали следом за ней.

Панический страх гнал Лаву на пределе возможностей. Преодолев пролёты, она достигла первого этажа, как кто-то вошедший в подъезд, как назло, преградил путь. Она не собиралась натыкаться на него, надеялась, он отодвинется и пропустит, но вошедший застыл на месте, и сложилось так, что она врезалась точно в его плотную грудь. Готовая выплеснуть на неповоротливого гражданина весь запас ругательств, гневно вскинула голову, глядя тому прямо в лицо, и… оторопела, встретившись с суровым взглядом отца.

Глава 4. Ангел-хранитель

– Папа… ты?! Я ждала тебя, а пришли… они! Они гонятся за мной! Сказали, ты их прислал, но я не верю.

Она договорила, когда чужое дыхание и шаги за спиной сделались невыносимо громкими.

Завидев плечистого мужчину, загородившего проход, преследователи резко остановились.

– Что вы с ней сделали?! – воскликнул Кондрат Данилович, уверенно двигаясь им навстречу.

Лавиния держалась чуть позади. Отец взял её за руку, как если бы опасался упустить из виду малое дитя.

– Ничего. Мы её и пальцем не тронули, Кондрат Данилович. Она пряталась, хотела убежать, мы за ней, а тут вы, – не успев отдышаться, отвечал тот, что нёс папку.

Лавиния подумала, что ослышалась. Ей страшно хотелось думать именно так. Но действительность не оставляла шанса, вдребезги разбивая хрупкие иллюзии о нерушимые острые скалы безжалостной правды.

Дочь умоляюще воззрилась на отца:

– Это твои люди? Это ты их прислал? Зачем, папа?

Отец повернулся к дочери. Не отпуская её руки, произнёс полушёпотом для неё – не для тех двоих:

– Прости, дочка, я не хотел, чтобы так… Не хотел участвовать… По-дурацки вышло. Видишь ли, в ванной и в самом деле кровь. Кровь Юры. Я тебя не виню. Ты не отдаёшь себе отчёт, не помнишь или не хочешь вспоминать… Тебе нужна помощь специалистов и защита. Я хотел тебя защитить. Тебя не арестуют, а всего-навсего поместят в клинику. Я позабочусь, чтобы ты ни в чём не нуждалась.

Они стояли у самых дверей, а из подъезда то и дело выходили люди. Заработал лифт, люди спускались и поднимались, осуждающе косились на загородивших проход. Лавиния терялась среди всех этих лиц. Не находилось слов, чтобы выразить всю ту степень отчаяния и недоумения, охвативших её.

– Поднимемся в квартиру! Поговорим спокойно, по-семейному, без лишних свидетелей, – произнёс Кондрат Данилович, не терпевший публичных сцен.

Из всего сказанного одна-единственная фраза резонировала сквозь твёрдый кокон непонимания и отрицания всего и вся, резонировала, апеллируя отнюдь не к разуму, а, просочившись там, где тонко, лезвием надрезала кокон у границы чувств.

– По-семейному, говоришь? Они кто? – Лава поочерёдно пальцем свободной руки ткнула на двоих громил. – Семья? Почему ты сам не пришёл? Зачем они?

Лава захлёбывалась в возмущении и говорила бы ещё и ещё, если бы то новое вновь не дало о себе знать.

– Да, папа, – продолжила Лава чужим голосом, с кардинально перестроенным посылом, исполненным не сожаления, не жалости, а одного лишь неистового стремления сопротивляться всему, что диктует среда, вне зависимости от содержания и мотивов оной, ибо враждебность таковой отчётливо передавалась тем новым, доселе незнакомым чувством, достоверно определялась им. – Ты прав. Я больна. Но ни ты, ни они, ни кто бы то ни был понятия не имеет чем, и уж лучше неизвестная болезнь прикончит меня, чем смертная скука под присмотром врачей!

– Что за!‥ – Выслушав гневную тираду, Кондрат Данилович вдруг, перекосившись лицом, завопил от боли и тут же отпустил руку дочери.

Напарники изумлённо наблюдали, как с ладони мужчины, исполосованной косым крестом, сочилась кровь и как сам он, не веря, округлившимися глазами заворожённо смотрел на падающие на пол капли, словно выспрашивал у них объяснения произошедшему.

А неблагодарная дочь бежала, хлопнув дверью подъезда, на улицу, снова в вечер и дождь, в бессменной пижаме через дворы и закоулки, спрятав кисти рук с несоразмерно увеличенными пальцами и грубыми, острыми, как сталь, ногтями, всего за день уподобившимися звериным когтям.

И снова одна, брошенная под дождём, вновь льющимся печальной песнью с небес, без средств, без крыши над головой. Ситуация повторялась, но на сей раз разворачивалась по ещё более худшему изощрённому сценарию.

На оставшиеся деньги несчастная добралась до площади трёх вокзалов и там прослонялась до утра. Куда теперь? Всюду сновали люди, как муравьи, заведённые энергией мегаполиса, – через подземку, турникеты к поездам и с платформы вниз, по рукавам тоннелей. Но внимание Лавинии примагничивали не те, кто с озабоченным видом шёл по делам, а праздно слоняющиеся по площади бродяги, попрошайки, пьянь и прочая шваль. Отрыжки общества, дно… Куда теперь? Вопрос то и дело возникал в сознании, и каждый раз она оставляла его на потом. «Любопытно: они понимают, что живы, или понимание как таковое недостижимо для них и живут они голодом и более ничем?» – приходил другой вопрос. «Скоро сама узнаешь», – не медлил ответ, так как голод начинал терзать и её. С разных сторон площади дымок доносил ароматы свежей выпечки, сосисок, чего-то жареного и жирного. Она окажется на дне гораздо раньше – ей не протянуть и дня. Единственный способ не утонуть – срочно всплыть на поверхность, пока не затянуло на глубину.

Для Лавинии это значило вернуться к началу. С чего всё началось? Поворотный момент вырисовывался в её сознании с предельной ясностью: проливной дождь и встреча на шоссе.

Не глядя, дабы не отягчать состояние зрелищем деформированных пальцев, на ощупь достала из кармана визитницу, вытащив перламутровую карточку с рельефным контуром птицы и подписью на обороте: «Будут проблемы – звоните!» Какие бы проблемы ни имел в виду мутный академик, всё, что происходило с ней со времени их злополучной встречи, иначе как проблемами не назовёшь.

«Звонить? А стоит?» – сомневалась Лава. Не имея при себе телефона, по прошествии десяти минут ожидания коммуникативной пытки выпросила-таки трубку, кнопочную, допотопную, у неравнодушной женщины в летах. Набрала номер. На том конце ответили быстро. «Неужто ждали?» – быстрокрылой колибри промелькнула мысль, не успев задержаться, забытая тотчас.

– Это Лавиния. Помните меня? – начала девушка, не будучи уверена в том, что узнала голос академика.

– Помню-помню! – заговорил ответивший, проявляя особую степень восторга, граничащую с маниакальностью. – Чудесно! Поразительно! Вы звоните, а значит, вы живы! Это прорыв! Наконец-то!

В необъяснимом всплеске восторга ветеринарного доктора не было ничего здравого. Лавиния уже собиралась сбросить вызов, как его бурная приветственная эскапада внезапно завершилась самым что ни на есть рациональным вопросом в лоб:

– Вы звоните, чтобы решить проблему?

– Да, – коротко ответила Лава.

– Куда мне подъехать?

Лавиния назвала адрес.

– Никуда не уходите! Скоро буду.

***

Лавиния узнала Витольда Колокольцева по выдающимся старомодным очкам, скрывающим за толщиной оправы смеющиеся, с толикой безумия глаза. Толпы мельтешащих по площади людей не позволяли ему откровенно пялиться на девушку, но всё же любой проходящий мимо невооружённым взглядом при желании мог бы заметить чересчур частые, пускай мимолётные, но чрезвычайно меткие и пристрастные взгляды немолодого мужчины в сторону своей спутницы.

Он провёл её через площадь, подземный переход во дворик к памятному ей автомобилю «ауди» неподалёку от арки, ведущей к зданию салона красоты. Пока шли, она в подробностях изложила свою проблему с исчезнувшим женихом, упомянув о крови в ванной и нелепых подозрениях отца, а главное, о несостоявшемся аресте или помещении в психушку и о том, что идти ей совершенно некуда. Она замолчала, когда они с Витольдом остановились у машины.

– Всё это очень интересно, – пробормотал он скептически, – но меня интересуют проблемы совсем иного свойства.

– Эти?! – в сердцах выпалила Лава, вынув из кармана руку с разросшимися когтями, и принялась махать ею перед лицом птичьего профессора. – Ваша работа? Что за заразу вы мне вкололи? Чем я больна?

– Для начала успокойтесь! Вы ничем не больны. Это был опыт. Научный эксперимент. В вашем случае весьма удачный.

– Вы издеваетесь?!

Лава разрывалась между желанием исполосовать уродливыми когтями физиономию наглеца и инстинктивным порывом бежать от него со всех ног, пока есть силы. В неопределённости она стояла и слушала.

– И в мыслях не имел! – говорил Витольд. – Я серьёзен и искренен с вами, как ни с кем другим. Вы любопытствовали насчёт препарата, который я вам ввёл. Вирус. Только не надо драмы! – Витольд видел, как опасными искрами в глазах девушки закипали гнев и негодование. – Вирус, да, но не обыкновенный. Вирус, способный изменять ДНК. Во всех прочих случаях вирус атаковал организм, вызывая мощный иммунный ответ оного, и дальше, как говорится, кто кого. Ваш случай – уникальный. В вашем организме вирус вызвал мутацию, изменил вашу ДНК. Вы давно измеряли температуру?

– Сегодня, – ошарашенная, она с трудом нашла силы ответить. – Тридцать девять.

– А по ощущениям? Как вы себя чувствовали при такой температуре?

– Никак. Нормально.

– Вот! Потому что для вас теперь это нормальная температура. Температура тела птицы. От тридцати девяти до сорока пяти градусов.

– Как?!

Постепенно до Лавинии стало доходить, куда клонит академик. У неё заложило уши. Сквозь монотонный гул въедливо и настойчиво пробивались слова академика, значение которых воспринималось отложенно, точно речь его, коей следовало течь, медленно шла по дороге со множеством перевалов, остановками на пути к разуму, который готов был расплавиться от разрушительной для всякого ума дозы непостижимого.

Из всего услышанного она уяснила, что профессор орнитологии, академик академии одержим идеей бессмертия. Для её опытного внедрения он много лет ведёт исследовательскую работу на стыке биологии и нейронауки, ключевым этапом которой является процесс изменения человеческой ДНК посредством внедрения в организм «пациента» специально разработанной сыворотки, содержащей компонент вируса и генома птицы. Лавиния – единственная, на ком действие сыворотки оправдало ожидания профессора, вызвав мутацию. Для неё это означало медленное, но верное превращение в пернатую, и она задала закономерный вопрос:

– Как это остановить?

– Остановить?! – профессор смотрел на неё как на неразумную. – Пожалуй, нет. Мы можем наблюдать происходящие метаморфозы, уповая на естественные эволюционные механизмы угасания или, напротив, развитие приобретённых черт, обусловленное необходимостью приспособления организма к окружающей среде.

– Или? – не выдержала Лавиния.

Всё это время собеседники стояли у машины с приоткрытой задней дверцей в подворотне под присмотром стаек голубей, обосновавшихся на невысоких карнизах.

– Или… – Профессор проводил взглядом взлетевшего на карниз голубя, только-только подобравшего что-то с земли. – Позволить мне довести дело до конца.

– И какой же конец вы приготовили для меня?

– Хотите стать вольной птицей? – спросил Витольд, выпрямившись, с гордым видом спустившегося с небес божества, которому попросту немыслимо ответить нет.

Но разуму Лавинии открывалось иное. Она наблюдала перед собой нелепого, застывшего в горделивом самолюбовании низкорослого очкарика, думая о том, что в моменты, когда ты сломлен и остаёшься один, всеми преданный и забытый, когда никто не слышит твой отчаянный зов, да ты уже и не ждёшь, тогда и лишь только тогда является он – ангел-хранитель. Её ангел-хранитель, судя по всему, обладал ироничным чувством юмора и изощрённой фантазией, если изволил явиться в столь причудливом облике.

– Нет! – решительно отвечала Лавиния «ангелу». – Не хочу быть птицей!

Витольд тотчас поник плечами, судорожно почесал у носа и уже безо всякого энтузиазма в голосе произнёс, незаметно для себя самого перейдя на «ты»:

– Если не вольной птицей, то кем ты хочешь быть?

– Свободным человеком.

– Ты была свободным человеком. Вспомни, как ты распорядилась своей свободой!

Лавиния теряла терпение и с трудом удерживала нити, связующие мысли.

– Доктор, верните меня обратно! Как было! И умоляю: спрячьте! Мне некуда идти!

– Хорошо… Раз вы так решили. Я не стану вас неволить. Чтобы вернуть «как было», потребуется операция. Согласны – едем! – он указал на отворённую дверь авто.

Сдаться в руки полиции, оказаться запертой за убийство, которого она не совершала (или, кто знает, совершила, будучи не в себе), либо согласиться лечь под нож чокнутого орнитолога с туманной перспективой излечения и временным убежищем? Лавиния колебалась, выбирая между двух зол: известным наверняка и неизвестным вовсе. Интуитивный выбор пал на неизвестное.

– Если без операции никак, едем! – уверенно произнесла Лава и села в машину.

***

– Знаешь, Лавиния, – говорил доктор по пути, поддерживая подобие светской беседы, – хочу поделиться с тобой некоторыми соображениями. Было мало времени, но я успел подумать о твоём феномене. Допускаю, что вирус вызвал нужные изменения ДНК именно в твоём, а не чьём-то другом организме по причине твоих когнитивных особенностей. По моему глубокому убеждению, над биологической составляющей индивида существует, так скажем, командир – нейронная гиперсеть, когнитом[1] или, простыми словами, психика, разум. Когнитом определяет, какие биологические признаки, качества, черты для организма польза, какие – вред. Твоя нестандартная психика втайне от твоего сознания позволила птице БЫТЬ!

– Неадекватная психика… – устало молвила девушка.

– Неадекватная для кого? Понятие «адекватность» абстрактно, выдумано. Я бы даже сказал: надумано. Так называемая «социальная адекватность» всего лишь индикатор того, насколько подходящим винтиком является индивид в механизме системы. И не более.

Усталость, вплоть до тотального безразличия, накрывала Лавинию сонным колпаком полусферы, где её вольноотпущенному воображению представлялся заводной великан. Он был сделан из стали. Скрипя шарнирами на ногах, привинченных к туловищу, он расхаживал по бескрайней бесплодной земле, и Лавиния хотела одного – быть частью, винтиком, гайкой этого исполина и двигаться вперёд по пустыне, двигать его, в то же время будучи движимой им, только бы не встрять одиноким бесполезным гвоздём на его пути, не быть раздавленной его железной подошвой.

***

Совсем стемнело, когда автомобиль въехал через высокие каменные ворота на частную территорию, где посреди сосновой рощи громоздился кирпичный коттедж, впечатляющий высотой, а заострённой вершиной напоминавший готическую башню.

Автомобиль остановился, и Лавиния очнулась ото сна. Витольд оставил водительское место, чтобы открыть дверцу гостье. В те несколько секунд её цепкий взгляд ухватил содержимое дверного кармана, подсвеченного автоматически включившейся лампочкой внутри салона.

– Что такое? – обеспокоился Витольд, видя растерянность девушки.

– Ничего… Ничего страшного, – ответила Лава. И солгала… Потому как страшнее она не видала… Страшнее того, что случайно, мельком попалось ей на глаза. Это был медицинский снимок. Средь циничного равнодушия серого фона по-особому вычурно и гадко тёмным пятном выделялся позвоночник: рваный, разветвлённый, нечеловеческий, но, что ужаснее всего, по какому-то нелепому, но кажущемуся достоверным умозрению принадлежавший человеку…

Стараясь мысленно отгородиться от увиденного, дабы сохранить здравый рассудок, Лавиния сосредоточилась на сиюминутном. «Замок Дракулы» – первое, что пришло ей в голову при виде импозантной гостиной с куполообразным потолком, изящной резной мебелью из красного дерева, напольными канделябрами в обстановке мрачных стен.

По каменной лестнице гостья в сопровождении хозяина поднялась на второй этаж, где царила атмосфера совсем иного качества: стерильно, бело и пусто, пахло медикаментами. С визитом на третий башенный этаж хозяин решил повременить. Он отвёл девушке комнату, белые стены которой своей безличностной пустотой будто нарочно были созданы с целью опустошить разум, обнулив в его истории всё, что было «до», в застывшем ожидании призрачного «после». Здесь ей предстояло провести предоперационный период.

Когда Витольд оставил её одну, она, выждав несколько минут, на всякий случай потянула вниз дверную ручку. Убедившись, что дверь не заперта снаружи, выглянула в холл – пусто, её никто не сторожил, никто не неволил. Удостоверившись, что в любой момент может уйти, Лава готовилась ко сну. Избранное ею из двух зол на текущий момент представлялось меньшим.

[1] Когнито́м – термин, предложенный К. В. Анохиным, разработчиком гиперсетевой теории мозга, определяется для обозначения совокупности познавательных способностей мозга. Образован по аналогии с термином «коннектом», но с использованием терминоэлемента cog от латинского cognitio, означающего «познание, изучение, осознание». Когнитом состоит из когов (когнитивных групп), их связей (локов) и нелокальных интеграций. В концепции когнитома проблема мозга рассматривается как междисциплинарная: биомедицинская, технологическая и экзистенциальная.

Глава 5. Птица

Бессонной ночью молодой командир отделения МЧС Андрей Филатов, истязая подушечки пальцев о ноющие виски, пытался разобраться с докучливыми думами. Он едва вступил в должность. Не удивительно, что в давно сложившемся коллективе на него, молодого да раннего, смотрели как на выскочку. Потому на первых порах он поставил себе задачу любой ценой заслужить авторитет. Но вместо этого он в считаные дни умудрился нажить врага среди подчинённых, который после ссоры не вышел на службу, а как выяснилось позднее, полиция возбудила уголовное дело по факту его убийства.

Андрей приходил к пропавшему Юрию на квартиру, чтобы миром уладить конфликт, и благодаря этому факту мог бы считаться подозреваемым, если бы не другой, более подходящий, по мнению следователя, кандидат – сожительница и невеста Юрия, кстати говоря, на тот момент скрывающаяся от следствия, что дополнительно свидетельствовало о её причастности.

Обо всём этом Андрей узнал на допросе в полиции, куда его вызвали следующим днём после посещения квартиры сослуживца. Он рассказал, что видел невесту Юрия, Лавинию, отметив, что застал её в исключительно слабом, болезненном состоянии, по его личному мнению, совершенно неспособной на причинение вреда кому бы то ни было, тем более такому здоровяку, как её жених. Следователь взял с Андрея подписку о невыезде, присовокупив, что его мнения никто не спрашивал, следствие само разберётся, кто и на что способен, посему «лирика» Андрея за ненадобностью в протокол не пойдёт. Не имея намерения более задерживать свидетеля, следователь спровадил молодого человека из кабинета.

Казалось бы, что беспокоиться? Случилось и случилось. И уже целое лето пролетело с тех майских событий. В пору бы забыть и не вспоминать. Но не таков был Андрей, за что и страдал с самого детства. Найти правду, докопаться до истины – он следовал своему кредо подчас в ущерб собственным интересам, ещё в студенческие годы сыскав незавидную репутацию того, кому больше всех надо. Ведь надо ему было идти к Юрию, чтобы тот в глаза высказал то, что болтал у него за спиной: о некомпетентности нового начальника, устройстве его по блату, коего, к слову, у Андрея никогда не имелось. И надо ему было теперь без сна и отдыха думать и думать об этом «деле без тела», о Юрии, по одним лишь следам крови, обнаруженным в ванной, на скорую руку признанном мёртвым, и о подозреваемой беглянке с волшебным именем Лавиния, о странном её поведении и о чём-то ещё несуразном, невозможном, что ненароком было подсмотрено мимолётно тогда в квартире и ныне скрывалось где-то во тьме его подсознания.

Андрей поймал себя на мысли, что не столько думает о деле, сколько о ней. Вспоминая её лицо, нездоровую бледность, глубину глаз, затуманенных, словно хмельных, по-особому влекущих в свои мутные воды, подобно блеску болотных огней, он понимал, что не встречал похожих лиц никогда. В то же время он помнил, что, находясь рядом с ней в квартире, ничего подобного не ощущал. Возможно, впечатление надумано после, вымышлено из той неуловимой, скрывшейся от сознания странности, что он силился воссоздать из памяти, но не мог.

И ещё… Разговор с её отцом, полковником полиции, не выходил из головы. Зачем Кондрат Данилович Поздняков вообще заявился к нему? Поймал у выхода из отделения и давай допрашивать, неформально, без протокола, разумеется, но всё же: о цели визита в квартиру, где проживала его дочь с Юрием, не заметил ли Андрей в квартире чего-то, о чём бы следовало рассказать. Сперва Андрей подумал, что Поздняков собирает доказательства, которые могли бы снять подозрения с его дочери.

Предположение исходило из логики, и Андрей задал прямой вопрос:

– Вы ведь не думаете, что Лавиния могла совершить убийство?

Студёный, как северный лёд, взгляд Кондрата Даниловича разве что не пригвоздил Андрея к земле.

– А что ещё мне думать? И ты, парень, другого не думай. Ты не знаешь её. Совсем.

Андрей не выносил чужих директив и уж тем более относительно собственных мыслей и оттого упорнее продолжал думать, из логических умозаключений, о скрытых мотивах отца Лавинии и возможном месте нахождения тела убитого, скатываясь в какие-то уж чересчур глубинные тёмные области психологии взаимоотношений в этой странной семье, где отец не оставляет дочери шанса на оправдание, заранее безоговорочно принимая сторону обвинения.

Андрею не нравился Юрий, заносчивый и завистливый, терзаемый комплексами властолюбец, которому мечталось, да никак не удавалось поруководить. И теперь, познакомившись с Поздняковым, он начинал понимать, что выбор Лавинии не случаен: она связалась с Юрием, точь-в-точь зеркалившим её отца с той лишь разницей, что Кондрат Данилович не в мечтах, а в самом деле преуспел во власти. Со стороны Лавинии имел место типичный случай повторения сценария матери.

Но чем дольше роились в голове мысли о психологической подоплёке истории, в которую Андрей невольно был вовлечён, тем твёрже крепло в нём убеждение, что мыслит он косо, криво, не так, да и вовсе не о том.

Опершись о подоконник, он открыл окно, всеми порами кожи принимая в себя колыхание ветра и вкрадчивый его шёпот о призрачном воспоминании, детали, коснувшейся его внимания менее чем на миг и исчезнувшей в то же мгновение, как мираж. Взывая к канувшему в неизвестность призраку, он вглядывался в ночную темь. Он не ждал ответа. Но здравому рассудку вопреки откликнулась темь. Её посланник – густая тень, выступив из мрака, держала прямой курс на распахнутое окно.

Андрей не успел всерьёз удивиться, как посланник тьмы ворвался внутрь, тотчас оккупировав подоконник. Всё ещё не сознавая, с чем имеет дело, Андрей отпрянул, машинально загородив руками лицо. И тут же устыдился, поняв, насколько низко он пал, пойдя на поводу у навеянных ночью страхов.

Это была всего лишь птица. Чёрная, похожая не то на ворона, не то на дрозда. Птица забавно приподнимала лапки – одну за другой, точно приплясывала.

– Давай, лети обратно! – говорил Андрей, тыча пальцем в распахнутое окно.

Но птица, похоже, не торопилась возвращаться в ночь. Да и Андрей внезапно прекратил попытки прогнать её, заметив кое-что позанятнее. Когда птица оставила подоконник, чтобы поразмять крылья, на месте плясуньи чудесным образом возник серебристый предмет. Флешка? Она самая. С металлической петлёй на конце – таких у него дома точно не водилось. Неужто птица принесла? А что? Вполне возможно. По слухам, птицы любят блестящие предметы.

Недолго думая, Андрей подошёл к компьютеру и воткнул флешку в USB-порт. На носителе содержался всего один видеофайл. По клику мышки тот открылся, и на экране высветился документальный ролик дурного качества.

Какой-то человек проходит через плохо освещённый лабиринт машин на подземной парковке. Мужчина широкоплечий, в кожаной куртке, он виден со спины. Он то и дело оглядывается, будто опасаясь, не следит ли кто. Затем быстро достаёт что-то из кармана, нагибается к колесу отполированного до блеска «Лэнд Крузера» – с минуту шурует там руками, выпрямляется. Но ему приходится вновь наклониться: он выронил предмет. Андрей видит что-то наподобие кабельного резака. Подняв кабелерез, мужчина спешит к выходу – теперь он становится заметнее для объектива камеры, с которой ведётся съёмка. Он идёт потупившись и вдруг, как нарочно, поднимает голову, поворачиваясь лицом ровно в объектив. Андрей отпрянул, как минутами ранее от неведомым ветром занесённой в квартиру птахи, и снова укорил себя за нервозность, впрочем вполне объяснимую: он узнал человека, пойманного в фокус.

Но на том сюрпризы не закончились. В финале видео обозначился капот автомобиля, внутри которого скрывался оператор, и авто по характерной вмятине тотчас узнал Андрей. Как было не узнать – он и сам не раз ездил на этой пожарной машине…

Андрей настолько увлёкся роликом, что не заметил, как оставленная без присмотра птица всё это время мирно сидела на подлокотнике кресла, как и он сам, упорно пялилась в монитор.

Из отворённого окна сквозило. Отчаявшись спровадить птицу, Андрей, махнув на неё рукой, закрыл окно. Задребезжала кофемашина, выдав двойной эспрессо. Андрей вцепился в кружку, как будто её содержимое способно было побороть годами выработанную привычку ежесуточного забвения. Из последних сил и надежд он глотнул и тотчас головою повалился на локти, забылся, уснул на столе с включённым монитором. Странная ночь подходила к концу, уступая место не менее странному утру…

Голова ощущалась чугунной, как с похмелья. Вдобавок шею свело. Тщательно помассировав мышцы, Андрей на время вырвался из тисков боли. Тогда же мутное зеркало, коим в те минуты спросонья представлялась реальность, обнаружило перед заспанным взором постороннее присутствие. Он тут же вспомнил о птице, вынужденно оставленной на ночлег. Должно быть, она и есть, наблюдала за спящим исподтишка. Неприятно…

Андрей устремил взгляд туда, где предположительно обосновалась птица, – на подлокотник кушетки, придвинутой к стене. Мужчине не с кем было говорить, но, если бы и нашёлся кто, уверяю, Андрей не смог бы вымолвить и слова. Он уже и думать забыл о птице: безумным утром в кричащем свете солнца в его квартире на подлокотнике кушетки лежала… человеческая голова, начисто лишённая волос…

***

Месяцами ранее…

Приготовления к операции были завершены. Палата на втором этаже сияла безупречностью пустоты. Лавиния в нервическом, близком к истерике, воспалённом нетерпении протянула доктору Витольду, как она привыкла его называть, руку, где в вену предплечья был вставлен катетер, для введения препарата анестезии. Признаться, то, во что превратились её конечности, трудно было назвать руками. А после того, как у неё с каждым днём всё сильнее стало вытягиваться лицо, да ещё отвратительный длинный, тонкий как у дятла язык существенно затруднял функции речевого аппарата, она завесила все зеркала, словно упокоив свой прежний облик с категорическим отказом принять новый. Она была готова на всё – лишь бы обратить вспять процесс мутации. Доктор в свою очередь до последнего не оставлял надежд позволить этому процессу завершиться и всячески отговаривал от операции. Наполнив шприц, он не спешил вводить анестетик.

– Тебя беспокоит внешность. Понимаю. Но это явление временное. Судя по динамике, осталось потерпеть совсем немного.

– Потерпеть? Ради чего? – каждое слово давалось Лавинии с муками, и звуки, искажённые на выходе, сложить в слова мог разве что только Витольд. – Каким-никаким, но я была человеком. А вы сделаете меня тупой птицей без роду, без памяти!

– Вот тут ты ошибаешься. Позволь объясню, – Витольд отложил шприц. – Твоя когнитивность никуда не денется. Так называемые коги – зёрна психики и разума на протяжении всей твоей жизни формировали между собой устойчивые узлы – связи, объединённые в единую гиперсеть – когнитом, что является носителем субъективного опыта твоей личности.

– А что насчёт сознания? Я смогу узнать себя? Понять, что я – это я?

Доктор хлопнул себя по лбу.

– С этого я и должен был начать! Запамятовал… Чуть было не упустил из виду важное. Хорошо, что ты напомнила! На заре своей экспериментальной деятельности я практически опустил руки, столкнувшись с серьёзнейшей проблемой, угрожавшей всему опыту. По результатам первых же экспериментов я пришёл к неутешительному выводу: когнитом не приспособлен функционировать в чужеродной среде. Как только чужеродные гены начинали брать верх, разум испытуемых сам собою отмирал. С колоссальным трудом, неимоверными усилиями и, не побоюсь этого слова, моральной ломкой (возможно, придёт время, когда я смогу посвятить тебя в подробности, и ты в полной мере сможешь оценить, чего мне это стоило) мне удалось решить эту проблему. Я создал «мост» – своего рода ментальный переходник, так скажем перемычка. «Мост», оказывая специфическое влияние на нервную систему пациента, приспосабливает его когнитом к другой среде, в данном случае «мост» человек – птица. Сознание, – Витольд мечтательно улыбнулся, – о котором ты спрашиваешь, есть не что иное, как процесс, протекающий в твоей функциональной системе, которая будет размножаться внутри нервной сети организма птицы, в процессе чего одна из когнитивных групп получит доступ к долговременной памяти – так ты осознаешь самоё себя. Заметь: именно твой когнитом станет определять необходимые для функционирования организма черты. Проще говоря, какой ты будешь птицей, решать тебе! Зная тебя, уверен, что прекрасной!

В спальне Лавиния закрыла зеркала, но операционная была увешана ими. И последняя фраза академика прозвучала как издёвка, стоило Лаве отвлечься на своё отражение – с какой стороны ни глянь, чудовищное.

– Нет! – произнесла она твёрдо. – Нет! Давайте к делу! Как вы намерены запустить обратный процесс?

Витольд огорчённо вздохнул. Подошёл к столику, неохотно взял в руки шприц.

– Мы обманем птичий ген с помощью «удава», – доктор спазмически засмеялся, довольный шуткой, понятной ему одному, отчего его щёки порозовели, выдавая скрытую неловкость.

– Какой ещё удав? О чём вы?

– «Удав» – так именуется белок, запрограммированный на отключение гена птицы. Белок считывает последовательность ДНК и обвивает область с интересующим нас геном двойной спиралью, подобно тому как удав захватывает свою добычу. Наш птичий ген будет деактивирован, обездвижен, пока «удав» удерживает спираль ДНК. Я введу вам этот белок, и птица в вас умрёт, вернув человека.

Лавиния легла на стол, закрыла глаза, дав понять, что не имеет больше вопросов и готова к процедуре. Вскоре под недовольное хмыканье академика анестетик растёкся по венам, унося сознание странствовать вне времени.

Когда Лава пришла в себя, палата показалась ей совсем другой – не той, что запомнилась ей долго тянущимися в ожидании операции буднями. Возможно, то и была другая палата, сложно сказать наверняка. Тем более что обстановку она отметила позже. Первее всего Лавиния ощутила потерю. Чего именно недоставало, ей только предстояло понять, но утрата была бесспорной и бесспорно невосполнимой.

Чувствуя безумный страх, одномоментно она сгорала от нетерпения увидеть себя в зеркале. Сколько времени прошло? Удалось ли повернуть процесс вспять? С содроганием она опустила взгляд на предплечье, то место, где был закреплён катетер. «Уф…» – вздох облегчения вырвался из груди. До чего приятен был вид гладкой кожи на руке, без сомнения человеческой. Появилась смелость двигаться дальше. И Лавиния, освободившись от катетера, встала босыми ногами на кафельный пол. Её нежные, кажущиеся столь миниатюрными в сравнении со скрюченными лапами ступни, чьё возвращение к прежнему виду обрадовало не меньше освобождённых от птичьего плена рук, ощутили холод, и она немедля обула их в оставленные на полу тапочки. В углу заметила шкаф, а в нём вещи: бельё, джинсы и водолазка – как раз по ней. Отсрочив момент свидания с зеркалом, оделась.

Осторожными шажками, словно опасаясь неловким движением пошатнуть стабильность ею вновь обретённой человеческой оболочки, направилась к зеркалу. Изменилось ли лицо? Сколько прошло времени? За решётками окон ещё зелёные деревья неспешно роняли пожухлые листья. Долго… Впрочем, смотря с чем сравнивать.

Опершись о раковину, над которой висело зеркало, набрав воздуха полную грудь, Лавиния подняла глаза. Теперь можно было смело выдыхать: худое болезненное лицо, но прежние, узнаваемые черты, без следа птичьих метаморфоз.

Лавиния включила кран, умылась холодной водой и снова, уже без опаски, взглянула в зеркало. Но что это? Галлюцинация? Побочный эффект? Только такое объяснение находил разум тому, что вместе с её заметно посвежевшим от влаги лицом зеркало отразило другое: уродливое, вытянутое, словно выплеснутая не желавшей сдаваться памятью на поверхность реальности проекция дооперационных превращений. У проекции были мутные, пустые глаза, лишённые рассудка. Если верить зеркалу, безумное лицо выглядывало из-за плеча девушки. Лавинию сковала паника, она не находила сил пошевелиться.

Внезапный удар взрывной волной из терний памяти невидимым бумерангом возвратил, соединив в одночасье, обломки спрятанного под защитным слоем предельного невнимания чувства, некогда испытанного как острая боль от неведомого доселе гнёта чужого страдания. Страшнее она не видала! Видала… Да, заботливая память вычеркнула снимок, забытый доктором в дверце машины, что случайно попался Лаве на глаза. Нечеловеческие, рваные скрюченные линии, сплошь переломанные в противоестественных зигзагах позвонки.

Лавиния без тени сомнения понимала, кому принадлежал снимок, когда в нервической судороге нашла в себе силы обернуться. Существо – горбатое, длинношеее – похожей на гусиную лапой касалась её плеча. Слёзы боли выступали на точно замазанных полупрозрачным клеем глазах существа, но неимоверный, леденящий ужас навлекали мучительные бесплодные попытки существа выдавить слово. Существо ловило губами воздух, явно объективируя намерение говорить, но заместо слов выходило бульканье и пена, – судя по всему, существо было лишено голосовых связок.

Объятая страхом, Лавиния толкнула существо и рванула за дверь, где прямиком налетела на одну из ассистенток доктора.

– Мы нашли её! – что есть мочи заорала та, и, как позднее поняла Лавиния (коль скоро девушку никто не держал), речь была не о ней.

Для Лавинии не имело значения, куда бежать, – лишь бы подальше от этого паноптикума, где ей исключительно по счастливой случайности удалось сохранить здравый рассудок. Да и то – дело времени, каждая секунда которого, проведённая здесь, делалась невыносимой. Академика в доме не наблюдалось, а его немногочисленным помощникам, по-видимому занятым поимкой существа, не было до Лавинии дела.

Прихватив дожидавшееся на вешалке пальто и надев чьи-то кроссовки, она выскользнула на улицу в засушливый осенний день. На попутке добралась до города. И думать забыв о том, что её по-прежнему могут разыскивать, попалась в поле зрения полицейского патруля, имевшего давнишнюю ориентировку на её счёт. Так, вечером того же дня из одного помещения с зарешеченными окнами Лавиния угодила в другое, правда классом на порядок ниже.

С момента, когда Лавиния вырвалась из загородного затворничества в домашней клинике Витольда, она словно блуждала впотьмах, держась разумом за единственную соломинку и неустанно повторяя: «Я человек!» – нисколько не отдавая себе отчёта в происходящем, ставшем фоном, заезженной мелодией, посторонней и ничего не значащей по сравнению с той, что играла внутри. Её задержали, она находилась под стражей, не прилагая ни малейших усилий к тому, чтобы как-то проанализировать, дать оценку сложившимся обстоятельствам. Казалось, ей было всё равно, в чём её подозревают и какими последствиями это грозит. Всё изменилось, когда на свидание приехал отец.

– Что ты наделала, дочка? Зачем бежала? Сейчас бы спокойно себе отдыхала в клинике, а я бы помаленьку всё уладил. А отсюда я тебя быстро не вытащу. Где ты пропадала все эти месяцы?

– Нигде, – коротко отвечала Лавиния, не столько понимая, что рассказ о едва не состоявшемся превращении в птицу и ненормальном академике придётся явно не к месту и лишь усугубит мнение отца о её безумии, сколько потому, что пускаться в длительные объяснения ей было лень.

– Не хочешь – не говори. Дело твоё. Но ты хотя бы помнишь, что сделала с Юрием? Как избавилась от тела?

Юрий… Унижение, неприкаянность, нелюбовь. Три понятия всплыли в уме Лавинии следом за звуком его имени. Странно, но он почти стёрся из памяти. Она нисколько не скучала и не жалела о нём. Она вновь подумала об утрате, той, которую ощутила поутру. Но утрата ни в коей мере не относилась к Юрию, только не к нему.

«Его и вправду стоило убить», – заключила Лава про себя с изрядной долей меланхолии и произнесла другое, мысли вслед:

– Я не убивала его.

– Я готов поверить, что ты не помнишь всех обстоятельств. Не беда. Мы выстроим подходящую версию, чтобы скорее завершить следствие. Но тебе надо признаться, Лава. Иначе с ними не договориться.

Поздняков дал отмашку завершить свидание. Лавиния осталась в камере одна – об этом позаботился отец. Лёжа на пользованном, стылом от безнадёги матрасе, Лавиния смотрела сквозь решётку, как вольная ночь зажигает звёзды одну за другой. Их ледяной свет в прозрачной тишине очищал разум. Признаться в том, чего она не совершала или не помнит, как совершила, – так или иначе означало ложь. В случае признания её запрут в клинике. Не признается – запрут в тюрьме. При любом исходе свободы не видать. Ради чего лгать? Свобода… Так ли она важна? Доктор… Он что-то такое говорил о свободе… «Ты была свободным человеком. Вспомни: как ты распорядилась своей свободой!» Вспомнила. Распорядилась, похоронив. Отказавшись от собственной воли, жила как велели, лишь бы не высовываться среди стаи чёрных ворон. Жила с тем, кто принял её лишь затем, чтобы укорять за недостатки. В угоду обществу даже мечтала о том, о чём велено, отринув собственные стремления. «Да, свобода не важна, – думала Лавиния. – Была. Раньше. Когда не всё равно – это жизнь. Безразличие – смерть».

Лавинии вдруг стало не всё равно. Она решила, что точно не станет лгать. Потребует адвоката и попросит того выяснить правду: что произошло с Юрием на самом деле. Умом она понимала безнадёжность затеи с учётом реалий нынешней системы правосудия, но пробудившаяся к жизни воля неподдающимся объяснению уверенным спокойствием подсказывала, что она на верном пути.

На волне проснувшихся надежд ей до дрожи, до боли захотелось выйти на воздух, к сияющим на иссиня-чёрном небе звёздам. В единый миг слёзы наводнили глаза. Она поспешно вытерла слёзы руками. Но пелена не покидала взора. Предметы, мир – всё расплывалось перед глазами. Ещё стремительнее рассыпа́лись чувства, связующие с реальностью, рвались тонкие связки между внутренним и внешним. Следом терялось время, становясь непостижимым. Внутри – пустота, вовне всё представлялось ненастоящим. Так что же было? Чёткие очертания предметов в полной темноте. Каждый сантиметр пола, царапины на серых стенах, даже выцветший узор на матрасе – всё было, потому что Лава всё это видела ясно, видела ясно… во тьме.

Если, очнувшись в загородной клинике, она ощутила утрату, то нынешнее пробуждение восполнило потерю. В тусклом свете звёзд вдоль стены проскользнула тень – тень птицы. Птице нечего было делать в клетке. Просочившись через решётку, она вылетела в ночь.

Птица не узнавала города, в котором обитала столько лет. Не потому, что высоко и темь, нет – глаза смотрящей из этой тьмы были иные! Город пестрел цветами и был подобен тысячам пчелиных ульев, каждый из которых имел свой преобладающий окрас. Но особенный цвет, которого она раньше не знала, неуловимый для человеческого глаза, из ультрафиолетового спектра дымкой окружал большие офисные центры, административные здания, плотным саваном накрывал золотые купола церквей. Над каждым из таких конгломератов ветвились линии того же цвета, линии сплетались в сети. Другие птицы облетали сети на почтительном расстоянии, и она следовала их примеру.

Птица пролетала мимо дома, где когда-то жила с Юрием. В окнах квартиры горел свет, и это было по меньшей мере странно. Она подлетела ближе и увидела через просвет в жалюзи человека: тот метался по квартире, переворачивал вещи, перерывал ящики, очевидно в поисках чего-то. Человеком оказался не кто иной, как сам Кондрат Данилович, отец Лавы. Зрелище становилось ещё любопытнее. Птица, замерев у окна, продолжала наблюдать.

***

В день возвращения дочери Поздняков решил совершить очередную вылазку в квартиру Юрия, чтобы в который раз попытаться найти то, что никак не должно было попасть в руки следствия, либо окончательно убедиться, что искомого предмета в квартире нет. Мероприятие не терпело отлагательств, поскольку замороженному на время розыска подозреваемой следствию с задержанием Лавы вновь дали ход.

Дело было сугубо личное, действовать приходилось самому. Поздняков тщательно обыскал каждый метр площади, принялся простукивать пол, мысленно ругая себя за то, что не удосужился сделать это в прошлые визиты, пока наконец не нащупал полое пространство под одной из половиц, замаскированное ковром. В тайнике была спрятана маленькая флешка – по всей видимости, то, что нужно. Он не стал испытывать удачу, проверяя её содержимое на месте, а быстро сунул её в карман куртки, прибрался как мог, погасил свет и вышел вон.

От нервного перенапряжения он весь вспотел. Ноющая поясница требовала отдыха, а лёгкие – никотина. Весьма кстати у подъезда пустовала скамейка – Поздняков присел перевести дух. Нащупал в кармане пачку «Парламента», не глядя достал сигарету и закурил. Услыхав лёгкий стук, кинул взгляд на лавочку. «Проклятье!» – выругался Поздняков, заметив, что прихваченная им из квартиры флешка выпала, когда он доставал сигарету, и теперь лежала, как серебристый мостик, между тонкими дощечками скамьи. Кондрат Данилович потянулся за ней, но тут же отдёрнул руку от боли: какая-то чёрная наглая птица клюнула в ладонь. Хуже то, что флешка тотчас провалилась между досок и теперь серебрилась в лужице под скамьёй. К досадной злобе Кондрата Даниловича бешеная птица оказалась в придачу и воровкой. Тонкими лапками мельтеша под лавочкой, подцепила находку клювом, стрелой взмыла ввысь и скрылась от фонарного света, упорхнув за гаражи.

Поздняков от разочарования сплюнул под ноги, про себя подумав: «Хорошо – птица, не менты».

***

Птица помнила имя и улицу: Андрей говорил, где живёт, когда записывал так и не пригодившийся номер. Птица летела наудачу, и удача в ту ночь была на её стороне. Миновав пару домов, в молодом мужчине, стоявшем у открытого настежь окна, она узнала Андрея. Он будто нарочно сам приглашал птицу, и птица откликнулась, влетев в окно.

Глава 6. Метаморфозы

Всеми мыслимыми усилиями Андрей старался не поддаваться страху и постигнуть здравому уму непостижимое. На кушетке в позе эмбриона лежала молодая женщина: нагая и совершенно лысая, тело покрыто прозрачной плёнкой, как у новорождённого птенца. Девушка спала. Андрей осторожно наклонился к её уху и позвал. Она повела плечом и затем резко подняла голову. Испуганно вскрикнула. Но причиной тому был явно не Андрей, а её собственный вид.

Она брезгливо сдирала с кожи остатки плёнки и повторяла одно:

– Птица, птица…

Добравшись до головы, сокрушённо заныла. Встала и бросилась к ванной комнате.

Дежавю! Похожее уже было. Она уже запиралась от него в ванной. Лавиния… Несмотря на произошедшие с девушкой перемены, он узнал её. На сей раз Андрею не пришлось долго ждать. Лавиния вышла в его банном халате, на голову накинут капюшон. Она сияла свежестью, будто и впрямь заново родилась, от её кожи пахло мужским гелем.

– Я попробую объяснить, а тебе придётся поверить, – сказала она, встретив вопросительный взгляд Андрея.

Им двоим было что обсудить. Разговор выдался долгим и жарким. Косноязычие Лавинии, сдобренное раздражением по поводу дотошности и недоверия Андрея, то и дело заводило повествование в тупик. Но в конечном итоге история, подробнейшим образом разжёванная, подошла к концу, точнее, остановилась во времени «здесь и сейчас».

– Я правильно понял, что ты не хуже меня видела, что на флешке? И того, кто повредил тормоза «Лэнд Крузера», ты тоже узнала?

– Как не узнать собственного отца!

– А я узнал автомобиль, из которого велась съёмка. Наш, служебный, МЧС. Надо полагать, Юрий случайно или нет (кто знает?) снял компромат на Кондрата Даниловича. И, судя по последствиям, шантажировал его.

– Ты хочешь сказать, что убийца Юрия – мой отец? – Лавиния спросила без тени обиды.

– Факты дают основания подозревать именно его, – голос Андрея дрогнул: он едва преодолел неловкость.

– Я разберусь, – сказала Лава, очевидно дрейфуя на волнах отвлечённых мыслей.

– Тебя волнует не Юра и не отец, – выдержав минутную паузу, высказался Андрей.

Лавиния согласно кивнула. Капюшон съехал на плечи, обнажив голову.

Спешно поправив его, девушка произнесла:

– Меня волнуют цветные сети. Ультрафиолетовые. Опасные. В них попадают люди. Их сторонятся птицы.

Горький привкус непонимания и увеличивающейся дистанции ощутил Андрей вероятнее всего, если бы имели эти понятия вкус и были осязаемы.

– Глазами птицы мир видится по-иному, – продолжала Лавиния. – Люди, засевшие в разноцветных муравейниках, застрявшие в невидимой для них паутине. На расстоянии, с высоты, не будучи причастной, птица смотрела со стороны и видела объективно.

– Люди? И я? – спросил Андрей.

– Все.

– В паутине, говоришь… А кто паук?

Лавиния пожала плечами.

– Паука не видала, но он точно где-то должен быть, вероятно и не один. Иначе кто ещё мог сплести паутину? Для людей… Не для птиц… Почему я превратилась в птицу, да ещё так быстро, а затем наоборот? Операция должна была положить конец метаморфозам. Но почему-то запустила и ускорила их процесс. Я не знаю, чего ожидать дальше.

– Очевидно, об этом стоит поинтересоваться у твоего академика академий. Хочешь, навестим его вместе?

– Первее я бы навестила кое-кого другого.

Решительным движением Лава сняла капюшон и подошла к зеркалу.

– С этим надо что-то делать… Или?‥

***

Кондрат Данилович терялся в догадках, чего ожидать от молодого да раннего выскочки Андрея Филатова, оторвавшего его от дел в разгар рабочего дня, якобы с тем, чтобы поделиться наиважнейшими, по его словам, сведениями в близлежащем фуд-корте.

– Что за срочность? Что за важность? – негодовал Поздняков, неохотно занимая место напротив молодого человека.

– Терпение, Кондрат Данилович! Я буду краток.

Андрей положил на столик до боли знакомую, выстраданную и по глупости утерянную Поздняковым серебристую флешку и тотчас накрыл её ладонью.

– Как вы понимаете, я ознакомился с её содержимым. Пробил номера машины, на которой вы повредили тормоза. Автомобиль принадлежал вашему предшественнику, который угодил в аварию со смертельным исходом, и представляете, на том самом автомобиле. Уверен, не кто иной, как вы, позаботились о том, чтобы экспертиза не обнаружила ничего подозрительного. Не кто иной, как вы, вскоре заняли его начальствующее кресло. Юрий шантажировал вас. Пришлось устранить и его. Мне продолжать?

– Не стоит. Сколько? – Поздняков был человеком дела.

Заметно напрягшись, он тем не мнее не терял хладнокровия до тех пор, пока вместо того, чтобы озвучить сумму, Филатов переместил взгляд поверх плеча собеседника, и тот вынужден был обернуться.

Из дальнего, кромешного угла зала к ним двигалось какое-то инопланетное создание: открытый ворот длинной чёрной хламиды обозначал длинную шею с сияющей безупречной кожей, на лице едва выделялись нити бровей над тёмными, как бездна океана, глазами, лишёнными ресниц; на голове «инопланетянки» (надо сказать, идеальной формы) начисто отсутствовали волосы.

Поздняков узнал дочь, только когда она, присев рядом, заговорила:

– Я хочу знать, папа, зачем?

– Лавиния, как тебе удалось бежать? Где твои волосы? И что всё это… значит? – Поздняков захватил взглядом Андрея, а заодно и весь зал.

– Зачем? – настаивала на своём Лава, пропустив вопросы мимо ушей.

– Он – Юра – вымогал у меня деньги. Доил понемногу на протяжении долгого времени. Ты знала, что он играл? Ставки делал. Вижу, что для тебя это новость. С последним проигрышем он совсем с катушек съехал, просил больше обычного и вообще был взвинчен и нагл. Я не собирался его убивать. Пришёл поговорить, когда ты ушла на встречу с подругой. Но он на взводе был, угрожал. У меня не было другого выхода. Я и «прибраться» толком не успел до твоего прихода. Как знаешь, наследил.

– Я не о том спросила. Зачем ты со мной так? Зачем обвинял меня, когда сам был виновен?

– Прости, но ты оказалась единственной подходящей кандидатурой, чтобы замять дело. В отличие от матери, я всегда считал, что твоё место в клинике. Сколько лет ты позорила нас! И уверен – продолжила бы. А тут, как говорится, несчастье помогло. С учётом особенностей твоей психики выправить тебе диагноз не составляло труда, как и впоследствии признать невменяемой. Но могу тебя заверить: ты бы жила в клинике лучше, чем на курорте, если б не сбежала и не испортила всё. Прости. Ты хотела знать правду. Вот она – получай! Но… откуда у тебя… у вас… эта флешка? – спросил Поздняков, не переставая озираться по сторонам.

– Ты всё время оглядываешься. На кого? Раньше стыдился, что ляпну неподходящее. Теперь стыдишься, что сидишь с лысой? Что тебе эти люди? – Лава выговорилась заместо ответа и, немного успокоившись, всё же вернулась к волновавшей отца теме: – Спасибо за правду, папа. Но я не могу ответить тем же. Лгать неохота, а правду ты не поймёшь.

– Ладно, – Поздняков опустил руки. – Так что вы хотите за флешку? Повторяю вопрос: сколько?

– Мне без разницы, как вы будете способствовать закрытию дела, но с вашей дочери должны быть сняты все обвинения, – вступил в разговор Андрей. – Это первое. Второе. Вы прекратите попытки упрятать её в клинику. И… чисто из любопытства, я хотел бы знать, где тело?

– Распихано по пакетам. Закопано в лесополосе. На карте покажу, – холодно ответил Поздняков.

Лавиния вздрогнула.

***

На город плотным заревом осеннего заката наступала ночь. Андрей и Лавиния стояли у окна – в него накануне влетела птица.

– Какая жалкая жизнь, – говорила Лава. – По большому счёту отец прав. Я жила с вымогателем, игроманом и ничего не замечала. Какой же слепой надо быть! Не видеть дальше своего носа!

– Не вини себя. Просто для тебя это было не важно. Ты другая, – Андрей оценивающе посмотрел на неё. – И для тебя другое важно. Беда, что не все это понимают.

– И что, по-твоему, для меня важно?

– Ты замечаешь то, чего не замечают другие. Эти линии, сети, паутину в ультрафиолете. Это важно.

– Сети заметила птица.

– Птицей была ты. Жаль, не удалось разгадать, что именно в них опасного и важного.

– Боюсь, чтобы это узнать, мне потребуется вновь обернуться птицей, – Лавиния улыбнулась, как показалось Андрею, с некоторой горечью. – Знаешь, я одновременно боюсь и желаю, чтобы это произошло. Желаю увидеть по-иному мир, не будучи вовлечённой в его игры.

– А боишься чего?

– Не вернуться. Или, что хуже, застрять в некой промежуточной стадии, уподобиться жуткому существу, что я повстречала у академика.

Лавиния хотела услышать, что скажет Андрей в ответ, но обнаружила, что не в силах поднять глаза. Тело не слушалось. Она перестала ощущать его и себя самоё в нём. Глухая незрячая пустота…

…Много позже Андрей снова укорял себя за трусость. Силы его духа хватило лишь на то, чтобы не выбежать из квартиры. Но выдержать подчёркнуто извращённый, издевательский над естеством природы натурализм, воплощённый в кричащем слизью и кровью зрелище невообразимой метаморфозы, ему оказалось не под силу. Он перестал смотреть и заткнул уши, чтобы не слышать влажный хруст позвонков вперемежку с непроизвольными стенаниями той, что недавно звалась Лавинией.

О завершении процесса просигналили ритмичные настойчивые стуки в окно, которые нельзя было не услышать. Одежда девушки лежала на полу, а птица билась в окно, рвалась наружу. Вытерев пот со лба, Андрей выпустил её на волю.

***

Птица снова парила в небе. И вновь тут и там натыкалась на ультрафиолетовую паутину. Самые плотные сети окутывали здания нежилого сектора, промышленные предприятия, госучреждения, особые тени ультрафиолета облекали купола церквей. Птица зависла в воздухе, пытаясь мыслями проникнуть в суть паутины, держа в уме один и тот же вопрос: «Что?»

Внезапно вспомнилось, как академик, желая склонить человека к продолжению эксперимента, объяснял структуру когнитома. Рисовал мелом на доске «зёрнышки» – так он изображал «коги» – кооперативные группы нейронов, принимая ког за единицу запасённой когнитивной информации. Затем выстраивал между отдельными когами линии, объединял их в «локи», обозначавшие устойчивые связи объединённых групп нейронов. Далее иерархически от всё более крупных групп связующие линии тянулись ввысь, связывая всё со всем в единой гиперсети, делая разум целостным. Те же или по крайней мере очень похожие связи виделись с высоты птичьего полёта в ультрафиолете.

«Что? – задавалась вопросом птица. – Что есть паутина? Тот же когнитом заместо извилин в черепной коробке, увязанный в пространстве городских стен. Но кто является инициатором всего процесса? Кто паук?» У птицы не нашлось ответа, и она полетела дальше из города.

По мере того как она удалялась от мегаполиса, редели огни, и всё реже встречались сети ультрафиолета. Вскоре показалось здание подпольной клиники Витольда Колокольцева. Над крышей витала лёгкая фиолетовая дымка. Птица летела на приглушённый свет из незашторенного оконца хозяйского кабинета.

Колокольцев в махровом халате, надетом поверх пижамы, строчил за письменным столом. Отвлёкшись на стук в окне, он привстал, снял очки, прищурился, будто не доверял линзам. Удивление не затянулось надолго, он быстро узнал птицу: не раз представлял в уме он её суть, рисуя облик. Недолго думая, он отворил окно.

– Ты? – с ноткой недоверия произнёс он, вглядываясь в чёрные глаза ночной гости. – Скоро узнаем…

Витольд снял халат и моментально накрыл им ничего не подозревавшую птицу. Та неистово трепыхалась, заливаясь в отчаянной трели. А бессердечный академик всё приговаривал себе под нос: «Узнаем… Сейчас узнаем…» – и продолжал удерживать накидку. Отпустил, когда держать был не в силах, когда птичья трель обратилась в человечий стон.

***

– Забавно, – говорил академик, – всякий раз, когда я настойчиво предлагал тебе выбраться из клетки, в которую ты себя позволила заточить, ты упорно сопротивлялась. А вышло так, что подсознание за тебя определило верный путь.

– Избавьте меня от своих мудрствований! – говорила Лавиния, сидя в профессорском кресле в хозяйской рубашке под бардовым светом абажура. – Вы можете объяснить «на пальцах»: почему ваш «удав» не сработал? С чего вдруг я превратилась в птицу, если, по вашим словам, операция прошла успешно?

Витольд, не внемля претензиям, продолжил мудрствовать:

– Видишь ли, Лавиния, любая жизнь – путь. Но куда он ведёт? Как известно, жизнь материи рано или поздно, но всегда неизбежно приводит к смерти. Жизнь духа – путь к свободе! Немного терпения, дорогая, и ты поймёшь, к чему я веду. Для меня очень важно, чтобы ты поняла. Но обрести понимание для тебя самой – важнее вдвойне, – говорил академик девушке, видя, как вена на её виске сигналит о раздражении. – Известно ли тебе, что в человеческом геноме активно всего около десяти процентов генов из двадцати пяти тысяч существующих? Экспрессию остальных подавляют защитные механизмы организма. Сбой в защите – несвоевременное включение «спящих» генов вызывает онкологические заболевания или разного рода мутации. Но, как я упоминал ранее, определяющее значение имеет когнитом или разум, если хочешь, – он и только он господствует над биологией, решая, каким биологическим признакам быть. Однако я не учёл, что в когнитоме, этой нейронной гиперсети, наряду с процессом сознания возникают и протекают скрытые от первого бессознательные процессы. Именно та подводная, скрытая часть айсберга твоей личности в минуту, когда ты так горела желанием вырваться из камеры, и распорядилась активировать экспрессию спящего гена птицы, изначально присутствующего у тебя наряду с иными неразбуженными, помимо гена, засланного мною с вирусом, что вне всяких сомнений успешно обезвредил «удав».

– Это что же получается: я всегда была птицей?

– Мм… Не совсем так… Не только ты. Но… по большому счёту в отношении себя ты права. Уникальность твоего разума в том, что он не связан правилами и при подходящем триггере способен творить чудеса. В чём ты уже убедилась. И я. Спровоцировав нападение на птицу, я вынудил твой разум ускорить обратную трансформацию.

– Почему в таком случае я возвращала себе человеческий облик безо всяких триггеров?

– Как я опять-таки упоминал ранее, биологическая система птицы является чужеродной для твоего когнитома. Он просто не в состоянии функционировать продолжительное время в непривычной среде. Чтобы сохранить процесс сознания, когнитом возвращал человека.

– И что теперь, я так и буду туда-сюда превращаться?

– Не думаю. В твоём разуме идёт борьба между сознательным и неосознаваемым. Страхом и желанием. Ты боишься непривычного и желаешь свободы, перемен. Желание делает тебя птицей, страх возвращает человека. Кто победит – тот и волен. Человек или птица. Кто-то непременно возьмёт верх. Пойдём! Я тебе кое-что покажу.

Глава 7. Мост

Они вышли за дверь. В коридоре не горел свет.

– Не будем раздражать, – прокомментировал Колокольцев. – Искусственное освещение действует ей на нервы. Она неплохо видит в темноте.

Колющее ощущение мурашек, скованность в солнечном сплетении – предвестники страха, неминуемого, который не умалить. Ведь Лавиния уже ясно представляла себе, к кому ведёт её академик.

Они шли дальше по коридору в нескончаемой серости углов и стен, и чем дальше шли, тем тяжелее становился воздух, будто пространство нарочно спрессовывалось в довлеющую со всех сторон гущу всеобъемлющей духоты и затхлости, как бывает в старых квартирах, принадлежащих хозяевам давно ушедшим, но не покинувшим привычной обители, чьим эфиром полнятся стены, и каждый предмет полнится им, задыхаясь в безвыходности. Наконец остановились у громоздкой двери с малюсеньким круглым оконцем на уровне глаз. Витольд посмотрел в него.

– Можем заходить, – чуть слышно обронил он и отпер дверь.

Лавиния опешила, когда, переступив через порог, упёрлась в прутья огромной клетки, из тех, что предназначены для содержания крупных зверей. Во второй раз увидала она существо, некогда ставшее невольным виновником её поспешного бегства, и во второй раз обуял её ужас – к такому не привыкнуть. Согбенное существо перемещалось внутри клетки, то и дело подскакивая на гусиных лапах, разводя в сторону локти, устремляло вверх скрюченные руки, словно пытаясь взлететь, выгибало длиннющую шею, запрокидывая голову, – оттого склеенные мутью глаза наливались красным – Лава закрыла свои.

Невероятно, но впервые за всю жизнь она почувствовала сопричастность. Злое, бессильное, болезненное соприкосновение со страданиями несчастного существа. Всего на крохотный миг, вскользь, касание почудилось взрывоопасным. Но Лава не придала значения. Не имела времени на раздумье – академик шокировал вновь:

– Лавиния, позволь представить тебе мою супругу, Настасью…

Лава, словно то существо, которое только что назвали человеческим именем, лишённое связок, не в силах была выдавить звук.

– Ошеломляет. Понимаю. Человек до неприличия эгоистичное, я бы даже сказал, нарциссическое создание. Его пугает и отвращает всё непохожее на него самого. Чем меньше схожести – тем крепче отторжение.

– Ей больно? – спросила Лавиния, которая только и могла что думать о боли, дышала одною болью с ней.

Академик задумался. Вопрос явно поставил его в тупик.

– Иногда. Возможно. Не берусь достоверно утверждать.

– Её обязательно содержать в клетке? Она опасна?

– Опасна. В первую очередь для себя. Стоит ей выйти из-под контроля, она пытается всячески себе навредить. Она была первой, кому я ввёл инъекцию сыворотки с составляющей гена птицы.

– Вы ставили опыты над собственной женой?

– Не делай из меня злодея! У меня не было другого выхода. У Настасьи была неоперабельная опухоль мозга. Единственным шансом на выздоровление было кардинальное изменение её природы, и я использовал шанс. Она могла жить, будучи прекрасной птицей… – мечтательно проговорил доктор. – Но… я недооценил определяющую для физиологических процессов роль когнитома. Её разум, в отличие от твоего, наотрез отказывался мириться с превращением. Выражаясь простым языком, ей не хватило желания. А желанию, как известно, нельзя научить. Недаром кто-то из великих говорил: «Каждый должен быть тем, чего он хочет в глубине души, и каждый есть то, чего он именно хочет»[1]. Исказив человеческую природу и победив болезнь, её функциональная система, повинуясь истинному желанию разума, а вернее, его нежеланию перемен, отторгая новое, походя разрушала нейронные связи. И ген птицы замер, и она замерла, застряла на промежуточной стадии человек – птица, так и не завершив переход.

Меж тем Настасья-птица, только-только обратив внимание на людей по ту сторону клетки, зигзагами, подпрыгивая, приблизилась к незваным наблюдателям и, вцепившись когтями в железные прутья, воззрилась на Лавинию и принялась издавать булькающие звуки, в судорогах оттопыривая нижнюю челюсть.

– Она не может говорить, верно? – спросила Лава, отодвигаясь дальше от клетки.

– Не может. А если бы и могла, считаете, ей было бы что сказать?

– Да. Я так думаю, – отвечала Лавиния, как-то по-особенному уверенно.

Академик не догадывался, но с момента появления девушки рядом с клеткой между ней и Настасьей протянулись и продолжали собираться в окруживший их обеих клубок незримые нити – и не одной лишь боли, как думалось вначале, – ничтожными вкраплениями в клубок наматывались обрывки мыслей, пылинками оседали в уме Лавинии, пока что лишь намекая на смысл.

Витольд постучал по клетке, и Настасья отпрыгнула, опустив голову.

– Мы отвлеклись, – сказал академик. – Перейдём к главному. Я пригласил тебя сюда вовсе не затем, чтобы ты прониклась моей семейной трагедией. Я имею намерение сообщить, что, наряду с чудовищными последствиями, в этой истории присутствует один немаловажный аспект, который я бы рискнул назвать условно положительным. Исследовав спинномозговую жидкость этого существа, я оценил параметры флуктуации взятого ликвора[2] и по результатам анализа сделал вывод об уникальных свойствах исследуемого вещества, выразившихся во влиянии выявленных отклонений на вегетативную нервную систему в части приспособительных реакций. Иными словами, её ликвор способен обеспечивать стабильность текущего состояния человек-птица. Это открытие дало мне возможность из полученной жидкости синтезировать субстрат: вещество-стабилизатор, своего рода переходник, мост, который усиливает приспособительные реакции организма в чужеродной среде. Если бы ты изначально согласилась продолжить эксперимент, стабильное функционирование твоего когнитома в организме птицы я планировал обеспечить с помощью этого субстрата. «Мост» – назовём его так – то, что я предлагаю тебе сейчас.

Витольд и Лавиния вышли, оставив Настасью взаперти. Доктор предложил девушке плащ. Как он выразился, намечалась прогулка на высоте, под звёздами. Они поднялись по лестнице на третий этаж, где Лаве не доводилось бывать ранее, с выходом на открытую площадку – веранду.

Ощутив дуновение ветра и близость леса – верхушки деревьев на уровне глаз, – Лава невольно вспомнила полёт, и тотчас что-то защемило внутри. Пришедшее чувство резко схлынуло, как только дыхание ветра донесло аромат, что жадно манил, отворачивая её взор от всего другого, перенаправляя всё внимание к освещённой стеклянной оранжерее. Витольд шёл туда, Лава последовала за ним.

– Интересный запах, не находишь? – спросил Витольд, остановившись рядом с пышным кустом алых роз. – Как бы ты охарактеризовала его? Что он даёт?

– Тепло, уют, безопасность… и как будто нет ни в чём нужды, – немного подумав, ответила Лава.

– Как в материнской утробе… Да, должно быть, так, – улыбнулся Витольд. – Это и есть «мост», субстрат. Я удобряю им цветы. Растения впитывают его корнями. Аромат и формируемый посредством его ассоциативный вызов создают условия, при которых мозг считывает среду (любую) как благоприятную, тем самым не давая функциональной системе повода для включения механизмов трансформации.

– Вы предлагаете мне нюхать цветы, чтобы сохранять существующую форму? – Вопрос прозвучал иронично – девушка и не помышляла, что слетевшая с языка несуразица по большому счёту явится попаданием в цель.

– Срезанные розы быстро увядают и начинают дурно пахнуть. Помилуй свой разум! Лучше взгляни на это!

Витольд отлучился, чтобы спустя минуту-другую выкатить из-за угла оранжереи небольшую тележку, в каких, по обыкновению, перевозят мороженое для продажи в пригородных поездах. Доктор открыл контейнер и извлёк оттуда маленький круглый предмет, немедля вложив его в руку девушки. Ладонь обожгло холодом – Лава разжала пальцы. Она с интересом разглядывала вещь, открыто лежавшую на руке.

– Пудреница? – с нескрываемым удивлением спросила она.

– «Мост». И да, субстрат действует на обонятельные рецепторы. Тебе и вправду придётся нюхать, точнее, вдыхать, но не аромат сорванных цветов, а концентрированное вещество в виде порошка.

Нагретая от рук Лавинии пудреница, поддавшись лёгкому прикосновению пальцев, будто бы сама собой открылась во всенепременной готовности морочить разум, распространяя эссенции фундаментальной неуязвимости и благоустроенности.

Не спрашивая дозволения, Лава вдохнула, с досадой обнаружив, что количество порошка в пудренице заметно поубавилось.

– Советую впредь быть экономнее, если только ты не планируешь сделать наши встречи регулярными! – саркастически заметил Витольд.

– Не хотите ли вы сказать, что мне придётся сюда возвращаться? – досада девушки крепла с каждой секундой.

– Само собой. Каждый раз, когда заканчивается «мост». А как ты хотела? Продукт конечен. Он даже в замороженном виде не хранится долго. Его запас исчерпаем и целиком зависит от доброго здравия Настасьи. Я регулярно пополняю контейнер посредством взятия у неё люмбальной пункции.

– Я поняла, – Лавиния чувствовала себя одураченной и смотрела со злобой. – Вы нарочно привязали меня к себе, этому дому, Настасье!

– Я всего лишь дал тебе выбор. Ты и сейчас вольна в нём, – доктор дёрнул её за руку, вырывая пудреницу. – Дай сюда! И дело с концом! Лети!

Лава не поддалась, зажав коробочку крепко в кулаке. Потопталась на месте, словно проверяла, не ушла ли из-под ног земля.

– Уже налеталась. Пойду!

Она уже покидала оранжерею, этаж, как вдруг остановилась и, обернувшись, спросила:

– Вам не жаль её, Настасью?

– Честно? – Витольд не раздумывал над ответом. – Нет. Существо, у которого вместо памяти дырявое решето, существо, живущее инстинктами, без единого осознанного желания, без смысла, я именую Настасьей лишь по привычке. В её внутренней борьбе между страхом и желанием победу одержал страх, начисто уничтожив всякую волю. Настасьи нет, и жалеть некого.

– Вы ошибаетесь, – говорила Лава, уходя, тихо, вполголоса, так, что доктор не мог услышать, – кое-какое желание у неё осталось…

«Мост» – какое точное понятие, отражающее смысл, только не тот, который подразумевал учёный, давая субстрату имя. «Мост» связывал Лавинию с существом, запертым в клетке, давая разуму девушки, как на старой фотоплёнке, кадр за кадром проявлять из хаотично спутанного, запылённого клубка разрозненных мыслей ясный смысл направленной воли, диктуемой разумом человека.

[1] А. Шопенгауэр. Мир как воля и представление.

[2] Флуктуация – любое случайное отклонение от какой-либо величины.

Глава 8. Паук

Добравшись до города, Лавиния поняла, что невольная сопричастность к разуму Настасьи оказывала на восприятие неожиданный и весьма специфический эффект. Поначалу она сочла за обман зрения, когда обнаружила утренний город, окутанный фиолетовым туманом, особенным – не тем, какой бывает по утренней заре над рекой, а тем, что она могла наблюдать лишь птицей. От фиолетовых пут будто исходило электростатическое напряжение. Девушке приходилось лавировать в потоке прохожих, дабы ни единое щупальце фиолетовой пыли не коснулось её одежд. С высоты птичьего полёта ультрафиолет выглядел по-другому, и, главное, она не ощущала сопричастность к нему. Теперь же близость электростатического поля казалась невыносимой. Чем больше людей, тем гуще пыль и тем сложнее обойти поток.

Сосредоточенная на том, как бы удачнее обогнуть нити паутины, Лавиния напрочь забыла о том, куда, собственно, держала путь. Остановилась. Огляделась вокруг. Она стояла в фойе крупного делового центра: стены нашпигованы вывесками с обозначением разных фирм, отполированные до блеска залы. «Да это же…» Среди прочих указателей Лава разглядела название фирмы, владеющей сетью брендовой одежды, где работала её подруга Ника. Получается, ноги сами привели Лаву с утра пораньше к месту, где Нику вероятнее всего можно было застать в будние дни. И вероятность не преминула сбыться. Тут же у кофемашины Лава заметила знакомый силуэт.

– Ника! – окликнула она подругу.

Та едва не обронила стаканчик с убегающей пеной.

– Лава?! Как ты здесь? Где пропадала? И что за странный прикид?

Заимствованный у доктора Колокольцева плащ свободного покроя, с обширным капюшоном, походил на тот, в котором девушка появилась перед отцом на встрече, что устроил Андрей. И выглядела в нём она столь же экстравагантно.

– Вот пришла устраиваться курьером, – Лава ляпнула первое, что пришло в голову, не анализируя причин и уж тем более не предполагая последствий. – Поднимемся к тебе в офис! – продолжила Лавиния, неожиданно для себя осознав, что ей и в самом деле страсть как хочется работать здесь, и подняться туда, где проводит часы Ника, и там же проводить дни, работать с ней и со всеми ними, хотя их (по-видимому, имея в виду коллег) Лава не знала, конструируя некий собирательный, но непременно положительный образ в своём уме.

Подруги поднялись по эскалатору на этаж выше. Запахло деньгами, лоском и хлоркой.

– Слухи ходили про твоего Юру. Что он вроде как пропал или убили его. И ты сама вроде как пропала.

– Юры больше нет, – прервала подругу Лава. – Не стоит об этом. А я в больнице была. Лечилась.

Ника подозрительно присмотрелась к её пустому безбровому лицу и лбу, необыкновенно гладкому и открытому, без ниспадающих на глаза кудрявых прядей.

– Что-то серьёзное? – спросила она.

– Нет. Нет повода для беспокойства. Уже всё норм, – сказала Лава и откинула капюшон.

Ника, собиравшаяся было пригласить подругу в офисное помещение, прозрачная дверь которого приоткрывала наблюдателю внутреннюю кухню модной компании с вечно загруженными делами служащими во всегдашней суете, поймав на себе любопытствующие, скорые на оценку взгляды коллег, передумала, резко предложив занять место на диванчике рядом с кулером.

Как назло, проходивший мимо коллега, холёный, в пиджачке как только-только из-под утюга, вздумал попить водички и остановился рядом. Устроив на подставке пластиковый стакан, он, не стесняясь, разглядывал Лавинию. И она, не стесняясь, подняла на него глаза, казавшиеся теперь особенно большими и опьяняюще мутными. До одури неловко сделалось Нике, ещё дурнее представлялась ей будущая сцена, детали коей были неведомы, но без сомнения имевшая своим итогом несмываемый стыд и позор.

– Модель? – обратился мужчина не то к Нике, не то к незнакомке.

– Да, да… Вполне себе модель… – радостно закивала Ника, окрылённая тем, что секундой ранее обречённая пасть в глазах коллег неожиданно ощутила за спиной запасной парашют.

Представить Лавинию не онкобольной (как думала Ника) подругой, пришедшей устраиваться на работу курьером и выбравшей для того неуместный наряд, а одной из потенциальных моделей для авангардной линейки молодого прогрессивного дизайнера вполне соответствовало обстановке.

– Рад знакомству! – улыбнувшись во весь рот, произнёс мужчина и наконец отошёл от кулера.

– А тебе идёт причёска, так сказать, и всё это… – сказала Ника, скоро «переобув» мысли.

– Я что, и правда могла бы стать моделью? – От такого предположения после лет затворничества захватило дух.

Лава, в душе предвосхищая начало чего-то нового, немыслимого и грандиозного, больше не чувствовала себя собой. Она представляла, что вот-вот станет частью чего-то большего, чем «она сама», и уж куда более значимого, страстно мечтала стать, всем существом своим желала войти в эту прозрачную дверь, отделявшую скучную и больную «её одну» от осиянного лампами дневного света «великого целого».

Лавиния встала с дивана, обошла кулер и торжественно вошла, нет, прошествовала, да так и замерла у двери, мгновенно приковав к себе взгляды присутствующих и мгновенно отразившись в коридоре настенных зеркал. Нике ничего не осталось, кроме как следовать на ходу выдуманной легенде, действовать по свежеиспечённому сценарию, скроенному буквально «на коленке», и обратить бесцеремонность подруги в пользу её экстравагантного модельного имиджа. Ника настроилась, что Лавиния по своему обыкновению начнёт нести вздор, и уже не на шутку напряглась, не зная, сумеет ли сдержать или перенаправить (незнамо куда) хаотичный поток несусветной чуши.

Но Лавиния вдруг изменилась в лице и пулей вылетела из помещения. Добежав до ближайшей уборной, открыла кран. Ей срочно нужна была вода. Лишь вода способна была смыть, растворить в себе фиолетовую паутину, опутавшую её лицо и шею. Она снова и снова подставляла ладони под ледяную струю, полоская лицо до онемения кожи, и того было мало, недостаточно. В конце концов ядовитые нити перестали жечь, но для того, чтобы вытравить яд из разума, требовалось средство посильнее. Тут Лавиния впервые посмотрела на пудреницу сожалея: в тот момент ей недоставало её – птицы, свободной и непричастной.

Как только угораздило её попасться в сети? Она должна была сразу заметить их. Но раньше, упредив её бдительный взор, заряженные ядом щупальца проникли в разум, проецируя желание паука растворить её ум, сделав частью его паучьего могучего целого. И Лава слепла, почитая чужое желание за своё. Она осознала плен, поймав своё отражение, опутанное сетью, в зеркалах. И поняла его суть, когда отлипла с лица сеть.

Оставив подругу и работников модного офиса в недоумении, она покинула здание. Она просто брела по улице и просто дышала с тем, чтобы идти и дышать. Но ей катастрофически не хватало воздуха. Казалось, город пропитан фиолетовой пылью и вдоволь надышаться возможно только в вышине. Но в кармане пудреница – «мост», и небеса недосягаемы, остаётся ступать по земле и занимать ум. И было время, и было о чём подумать.

Она бродила по городу и вспоминала увиденное: не только своё отражение в зеркалах, но и других людей, так же опутанных плотными сетями ультрафиолета, словно отражающих её самоё. «Когда мы в сети, мы все одинаковые», – пришло ей на ум, и суждение было истинно. А следом нахлынуло другое, как лавина, открытие, ошеломляющее и невероятное: она узнала паука, потому что ясно видела, откуда тянется нить.

***

Ожидая приглашения в кабинет Позднякова, Андрей успел не единожды пожалеть, что согласился на встречу. И жалея, одновременно понимал, что любопытства ради всё же стоило прийти, и не одно только любопытство велело двинуться с места, а предчувствие настоящего движения при попутном ветре, шанс поймать который даётся не каждому, а если и даётся, то один лишь раз.

Так Андрей балансировал на грани «уйти – остаться», пока Поздняков самолично не показался из-за двери кабинета, приглашая молодого человека войти. Всё время, пока Кондрат Данилович рассыпался в любезностях, отмечая необычайную разумность Андрея, который, невзирая на предубеждения, сложившиеся (не без оснований, надо сказать) из неблагоприятного опыта их личного общения, пошёл навстречу и согласился на диалог, тот глядел исподлобья, недоверчиво, ожидая подвоха.

– Знаю, вы в наших рядах человек новый и протекции никакой не имеете…

Идея Позднякова начать беседу с разговора непосредственно о нём, Андрее, возбудила в молодом человеке наихудшие подозрения.

– Как вам известно, я не работаю в полиции и в ваших рядах не состою.

– Не стоит по пустякам выпускать колючки, молодой человек! Всё одно, едино… – назидательно протянул Поздняков, тем самым желая заверить визави о распространении своего влияния и на эту структуру. – Вы молоды и амбициозны. В этом ваш плюс и одновременно минус. Во многих вы вызываете раздражение. К примеру, в таких как Юрий (пусть земля ему…). При случае вам легко поставить подножку и убрать с дороги, если только за вами никто не стоит.

– Угрожаете?! – пылко выговорил Андрей с твёрдым намерением завершить беседу.

Поздняков отрицательно замотал головой, давая понять, что его слова истолкованы неверно. Жестом он остановил молодого человека, собиравшегося уйти.

– Нисколько не угрожаю. Скорее наоборот. Готов предложить то, чего вам недостаёт. Свою личную протекцию.

– В обмен на что?

– Уничтожьте флешку и копию её содержимого. И пусть всё остаётся как есть. Против Лавинии выстроено обвинение. Обещаю – никакого СИЗО, она сразу ляжет в клинику. Я устрою так, что процесс пройдёт без её участия. Со временем, когда до неё уже никому не будет дела, мы её втихую выпишем. Отдых в прекрасных условиях на пару лет пойдёт ей только на пользу. А вам – продвижение по карьере. Начальник отдела у вас старый хрыч, на месте засиделся. Как вы смотрите, чтобы через месяцок-другой занять его кресло? Вы молоды и достойны. Но своими силами, уж простите, при нашей бюрократической системе, с допотопными требованиями о выслуге, выше жёрдочки, на которой в настоящий момент вы и так еле держитесь, не подняться.

Будто в такт словам, Андрей поднялся. На этот раз решительно. И, глядя в пол, молча проследовал к выходу. Кондрат Данилович встал, лицо его горело, он нервно теребил пальцами полы пиджака и смотрел на удалявшегося Андрея. На пороге молодой человек обернулся.

– Я подумаю, – бросил он через плечо и вышел.

У Позднякова тотчас кровь отлила от лица. Он опустился в кресло, вытянул ноги и, расстегнув ворот рубашки, облегчённо выдохнул: «Ничего в этом мире не меняется – своя шкура любой другой дороже будет».

***

Андрей ждал птицу, стоя у распахнутого окна. Внезапно начавшийся дождь заливал подоконник. И с дождём принесло не птицу, а человека, настойчиво звонившего в дверь. Лавиния казалась взволнованной. На глазах Андрея выражение её лица менялось как у лицедейки, то и дело меняющей маски, исполняя разные роли в моноспектакле. Он встретил её взбудораженной, но не от тревоги, а от радости. Когда она нацелила на него взгляд, её лицо будто окаменело, словно она высмотрела нечто неожиданное, чему пыталась найти объяснение, поминутно отвлекаясь от внешнего, погружалась в омут тайных раздумий.

– Благодаря этой штуковине ты больше не будешь превращаться? – Андрей показал на пудреницу в руках Лавинии после того, как она рассказала ему про «мост».

– Если вовремя вернусь к доктору пополнить запас субстрата.

(Андрей тут же подумал о том, что сам мог бы доставлять полученный от доктора субстрат в клинику, если только Лава не откажется его принять… после всего…)

– А я ходила устраиваться на работу, – сказала Лава между прочим.

– И как успехи?

– Мне сказали, что я могу быть моделью. – Лавиния повертелась у зеркала кокетливо и, как показалось Андрею, слегка наигранно.

– Ух ты! Здорово! – радостно воскликнул Андрей, до конца не разобрав, шутит она или говорит всерьёз.

Андрей провёл гостью в кухню и налил ей чаю. Беспокойные пальцы вертели телефон: в мессенджере, как условились, уже был напечатан текст сообщения Позднякову. Сообщение набрано – оставалось отправить. Андрей медлил, как будто ждал чего-то ещё, что помешает случиться тому, что давно решено.

– Скажи, Лава, ты не тоскуешь по птице? – вопрос безотчётно слетел с языка. (Зачем он только его задал?)

– По птице? Клюву и перьям? Нет, уволь! – быстро ответила Лавиния и, призадумавшись, тихо произнесла: – Я скучаю по взгляду с высоты.

Андрей, недоумевая, пожал плечами:

– С какой точки на мир не смотри – всё одно и то же, разве нет? Я летал в самолёте, видел вблизи облака, видел дома и трассы взглядом с высоты, но ничего особенно нового для себя не открыл.

– Всё потому, что ты был опутан паутиной. Её полным-полно в самолёте… И везде… Она путает мысли и зашоривает глаза. Сквозь неё не увидеть мир взглядом с высоты, даже если удастся подняться на высоту небывалую…

– Опять паутина?! И что, по-твоему, я должен был сделать, чтобы увидеть мир как видела его ты?

– Снять паутину.

– Но как?

– Позволив миру исчезнуть. Стоит оторваться от земли, и прежний мир, пронизанный ядовитыми нитями, исчезает. Вместо него выстраивается новый. В нём свет отражается по-иному, и в нём иное видится важным, раз паутина не застилает взор.

– Ты не поверишь, но больше всего на свете я бы хотел, чтобы мир, каким я его знаю, исчез. Но правда в том, что это невозможно. Быстрее исчезну я сам, – сказал Андрей и, не медля более, отправил сообщение, коснувшись экрана.

– А ведь я знаю, кто паук, – проговорила Лавиния, будто не заметив перемены в молодом человеке, который из участника (в сомнениях решающего) вдруг превратился в зрителя, способного лишь наблюдать.

– И кто же? – спросил он безучастно.

На что девушка рассмеялась раскатисто, громко, против всяких приличий.

– Хочешь, покажу? – с трудом проговорила она, продолжая надрываться от хохота.

Она взяла его за руку и подвела к зеркалу, где отразились он – вконец потерянный и она – заливающаяся в приступе безудержного хохота.

– Ты ничего не замечаешь?

Андрей замотал головой.

– Тогда попробуем так.

Андрей упустил момент, когда мог остановить руку сумасшедшей, подсунувшей ему под нос раскрытую пудреницу. Не успел – пылинки субстрата уже вовсю щекотали ноздри. В одну секунду всё внимание Андрея было поглощено ароматом. Аромат расслаблял, плавно унося мысли в детство и куда-то, возможно, дальше того, где исчезала память ума, но помнило сердце, где кто-то берёг его покой, давая уют.

Безудержный женский смех утих. В зеркале отражались двое: он и она, и между ними мост, и оба стояли на мосту, замерев в молчании, одни, отделённые мостом от всего вокруг. Он поймал себя на мысли, что видит и желает видеть лишь её как есть, во всей её инопланетной красоте и непознаваемой сути, и в то же время боялся взглянуть на себя самого. Но ему пришлось. Лавиния тронула пальцами ворот, и он машинально посмотрел в отражении на свой.

Сначала почудилось, как голубоватая призрачная тень обернулась вокруг его шеи кольцом подобно струйке табачного дыма при свете фиолетовых огней. Но тени склонны к обману, и что прикидывалось голубым дымом при ближайшем рассмотрении оказалось плотной нитью, а вернее, шнуром, стянутым петлёй вокруг шеи.

– Ты видишь, откуда тянется нить? – тихо спросила Лава.

В отражении его взгляд проследовал за петлёй вверх к самой макушке. Андрей застыл, боясь пошевелиться, чтобы ненароком не затянуть петлю.

– Твой паук голоден, – говорила Лава. – Он только начал плести паутину, ему нужны силы, он хочет, чтобы ты его накормил.

– Я не хочу.

– Город опутан паутиной ультрафиолета. Она ядовита. Человек не видит сети и волей-неволей попадает под влияние вредоносного поля. Яд проникает внутрь, рождая нового паука.

– Если это правда, то паук сидит в каждом человеке?

– Внутри каждого человека растёт паук, но он берётся плести паутину, лишь когда человек начинает его кормить. Судя по нитям, растущим из твоей головы, ты, Андрей, успел своего угостить.

Андрей смотрел в отражение, видя, как дряхлеют под ногами опоры, рассыпаются доски, разваливаются по трещинам перила моста. Терялся из виду ультрафиолет. Действие субстрата ослабевало. Возвращался привычный мир. Андрей больше не видел петли, но её не стереть из памяти, и ощущение того, как она, будучи невидимой, всё туже и туже стягивает горло, не покидало.

– Что мне делать, Лава? – с отчаянной мольбой ребёнка, в одночасье забывшего, что значит хорошо, а что нет, спрашивал Андрей.

– Ты уже сделал, разве не так? – спрашивала Лава, зная ещё с порога, что всё так, стоило ей увидеть, как стягивает шею друга ультрафиолетовый галстук.

– Прости! И уходи! Немедля! Прямо сейчас! – Собравшись с духом, Андрей повёл её к двери. – К чёрту договорённости! Тебя никто не будет искать.

Выйдя на лестничную площадку, Лавиния испытующе смотрела на Андрея, пытаясь прочесть правду в его светлых глазах, о которой он и сам мог не подозревать вовсе.

На раздумье оставались секунды, и, решив, она всё же произнесла, уходя:

– Я скажу, что тебе следует делать… с паутиной, которой окутан город. Люди сами плетут сети и сами попадают в них. Не проси у них ничего. Не бери задаром. Не попадай в зависимость. Не корми паука внутри себя.

– Не буду, – сказал Андрей и торопливо поцеловал её на прощание. Обжёгся, или ему показалось. Но вслед его мыслям глаза Лавинии полыхнули искрами, и он спросил о том, что пожелал внезапно в ту самую секунду: – Ты вернёшься?

– Да, – ответила Лава легко и уверенно.

Он махнул ей рукой и проводил взглядом, прощальным, ни капли не веря ей.

Глава 9. Полет или смерть

Лавиния знала своего паука. Нет, она не собиралась морить его голодом. Она намеревалась его вытравить. «Всему своё время», – думала Лава, вдыхая по дороге успокоительную пыльцу из раскрытой пудреницы. Для посторонних это, должно быть, выглядело так, будто девушка смотрится в маленькое зеркальце.

Она думала о том, что за последние месяцы узнала о мире больше, чем за всю жизнь. И если что и было в этом знании, да и в самом мире ценного, так это разбуженное ею, доселе неведомое, неприкасаемое… сострадание. Она не стала вдруг ни с того ни с сего сопереживать людям – ни в коей мере: в её сердце не было места для жалости к тем, кто вешается на собственноручно сотканной паутине, – висельникам, что задыхаются, болтаясь на ультрафиолетовых шнурах. Она жалела того, кому могла помочь, – в такой жалости хотя бы имелся смысл.

Лавиния шла уверенно и быстро, столь же скоро впитывала ноздрями содержимое пудреницы. Наплевав на заветы академика, неэкономно расходовала субстрат. Под вечер двери загородной клиники Колокольцева распахнулись перед ней как перед нежданной, но всегда желанной гостьей. Позади остался лес, бережно хранивший наполненную безупречным воздухом тьму, свободную от ультрафиолета.

– Лавиния, приятно… Рад… Признаться, не ждал твоего возвращения так скоро! – произнёс Витольд, определённо выражая довольство от самого факта её присутствия рядом. (Он всё же предпочитал держать птиц под контролем.)

– Порошок почти закончился, – пожаловалась Лавиния, демонстрируя полупустую пудреницу.

– Небережливая ты, однако… – Витольд принял из её рук контейнер. – Потребуется время, чтобы его наполнить.

– Я подожду.

Витольд оставил её в кабинете на первом этаже, а сам направился вверх по лестнице, по-видимому, в оранжерею. Ещё задолго до того, как академик исчез в пролёте, Лавиния приметила возле дверного короба связку ключей, болтавшихся на крючке. Ей был нужен всего один. И она узнала нужный – связанный с её разумом когнитом птицы подсказал ответ: Настасья не единожды наблюдала, как Витольд запирает замок.

Девушка вышла из кабинета. Распутывая ментальный клубок, вытягивала искомую «нить Ариадны» и следовала мысленному зову. В конце тёмного душного коридора Лавиния узнала громоздкую дверь, тихонько повернула в замке ключ и, как в первый визит, тут же наткнулась на толстые железные прутья.

Горбатая Настасья, завидев гостью, вздёрнула руки-лапы, тщетно мечтающие обернуться крыльями, и вприпрыжку дохромала до решётки, очутившись с Лавинией лицом к лицу. Нечто похожее на кадык перемещалось по шее птицы вверх-вниз, искажённым ртом птица пыталась выдавить речь, и от кромешного бессилия глаза её наливались кровью.

– Знаю, знаю… – успокаивающе проговорила Лавиния, поглаживая ладонью покрытые струпьями руки Настасьи, давая понять, что стараться больше не нужно, послание дошло до адресата.

Без дальнейших колебаний Лавиния отворила засов. Под натиском когтистой лапы клетка поддалась, и птица вырвалась на свободу. Прыткими рваными перебежками Настасья необычайно быстро гнала на воздух, на открытую веранду третьего этажа, в порыве единственного желания, что удалось сберечь её одурманенному муками разуму.

Ворвавшись на веранду, будто с ветром наперегонки, пронеслась мимо остолбеневшего Витольда, походя задела его локтем, выбив из рук контейнер с субстратом. Пудреница упала и треснула, но не от падения – треснула под тяжестью ботинка, которым Лавиния раздавила её. Витольд не смотрел на подоспевшую следом девушку. Он ловил глазами Настасью, подбежавшую к самому краю площадки. В темноте, на ветру её качало из стороны в сторону. Зрелище захватывало и поистине ужасало. Во всей несуразности и необузданности дикой природы Настасья походила на ожившую гаргулью, готовую вот-вот сорваться с крыши собора[1]. Витольд ринулся к ней, но Настасья с размаху ударила его когтистой лапой так, что учёный супруг, поцарапанный в кровь, отлетел назад. Удар сопровождался диким утробным звуком – академик оцепенел, более не рискуя идти на контакт.

Да и сам он больше не интересовал Настасью. Она отвернулась, опустив взгляд вниз. Лишь единожды она обернулась, полными слёз глазами посмотрев на Лавинию, и та уловила ясно и чётко с порывом ветра, донёсшего по незримой нити как по тонкому проводу: «Благодарю…» И в следующее мгновение лопнула связующая нить – гаргулья сорвалась с крыши, исполнив своё единственное желание – умереть.

Витольд немедля выбежал с веранды на лестницу, вниз по ступеням. Лавиния осталась стоять на площадке, мимолётным взглядом коснулась раздавленной пудреницы, бесхозно лежавшей на полу как напоминание о рухнувшем мосте. То, что мост рухнул, Лавиния знала точно, и не было смысла бежать и спасать – Витольд зря старался, на сей раз он потерял Настасью окончательно и безвозвратно. Спустя время он появился на веранде подавленный и злой.

– Ты хоть понимаешь, что натворила?! – Он поднял пудреницу – куски пластика рассыпались в руках на мелкие осколки, он швырнул никчёмные остатки на пол. – Зачем?

– Из сострадания, – просто ответила Лава. – Я помогла исполнить её волю.

– Не было у неё никакой воли! О чём ты? Почём тебе знать?

– «Мост»… Какое точное название… Вы дали его, не сознавая сами, насколько метко попали в суть изобретённой вами вещи. Субстрат не только приспосабливает, обманом внушая чувство защищённости и комфорта. «Мост» соединяет умы или, выражаясь по-вашему, по-научному, с помощью него нейронная гиперсеть, когнитом, одного существа получает доступ к сети другого. «Мост» передал мне её желание.

– И в чём оно, по-твоему, заключалось?

– Полёт или смерть – другое не в счёт. Такова была её воля. Неспособная подняться в небо птица имела право на смерть.

– Ну-ну… – Витольд скептически прикусил губу. – Ты отдаёшь себе отчёт в том, что для тебя – лично для тебя – это тоже означает конец? Донор мёртв. Неоткуда брать субстрат. Тебя больше нечем стабилизировать.

– Не думаю. Вы говорили: всё решает желание и каждый есть то, чего он именно хочет. Этому знанию научили меня вы. До вас я проживала в мире, не замечая его. Благодаря вам я увидела мир, в котором властвует паутина, мир людей, выращивающих пауков, что плетут её, людей, в самоубийственном рвении воздвигающих стены собственных тюрем. И теперь я всей душой желаю оставить его. – Лавиния мечтательно посмотрела в ночное небо.

– Ты всё-таки решила стать птицей? Ты настолько самоуверенна? Не стоит недооценивать подсознательный аспект когнитома. Чтобы твой разум поддерживал биологическую систему птицы, твоё сознание и бессознательное начало должны договориться и не входить в диссонанс. Иными словами, твоя жажда свободы должна быть в разы сильнее всяких страхов. Твой разум не оморочить. Ты сама развела мосты, вследствие чего рискуешь утратить сознание, застрять посередине, стать такой, как она. – Витольд посмотрел вниз на распростёртое на земле тело несчастной Настасьи.

– Не внушайте мне страх! Сами знаете – страх фатален. Помните? Не мой ли собственный разум активировал спящий ген птицы? Не потому ли, что я была птицей всегда, просто не знала об этом?

Витольд молча провожал её до двери. Запертый в своих думах учёный, запутавшийся в собственной паутине.

– Так какой птицей ты решила быть? – спросил он, выводя её в ночь.

– Хищной и свободной! – отвечала Лавиния и, не оглядываясь, устремилась к лесной дороге.

По ветру развевался плащ, подобно чёрным крыльям скрывая её от глаз и укрывая непроглядом царствующей в чаще тьмы. «Хищной и свободной… – повторяла она, уходя. – Свободной от правил и установок, от системы, всюду расставляющей свои сети, свободной от тумана ультрафиолета и вольной облетать его паутину, свободной от диктата мира, свободной между небом и землёй!»

***

Двое громил ввалились в квартиру Андрея, прибыли по указанию начальства за блудной дочерью Позднякова. Не застав девушку, стали звонить боссу.

– Я сам с него спрошу! – пробасил тот в трубку, и телефон оказался у уха Андрея.

– Простите, Кондрат Данилович! Лавиния ушла. Я передумал. Наша сделка не состоится, – равнодушно проговорил Андрей и передал трубку назад.

Он не питал иллюзий, знал, что последует дальше, и стойко ожидал, когда ему «прилетит». Сперва «прилетело» кулаком под ребро, затем в живот, уже от большущего сапога. Он задыхался и корчился на полу, когда очередным ударом разбили губу. Его били снова и снова. Он чувствовал, как кровь заливает рот, и думал о том, как бы не захлебнуться. Сплюнул, оставив на полу выбитый зуб вместе с кровавым сгустком.

И в этот миг он понял то, что было недоступно для понимания его палачей и вообще ничьему другому пониманию. Оттого он принялся смеяться: таким ненормальным, дурным, душераздирающим хохотом, и с каждой секундой в смехе нарастало безумство от источаемого им злорадства и отчётливо доминирующего превосходства, что не поддавалось осмыслению ни единым здравым умом. Громилам стало не по себе – они отстранились от Андрея как от чумного.

– С него довольно, – сказал один.

Другой и не думал возражать, и оба вышли, оставив спятившего в луже собственной крови.

А Андрей всё продолжал хохотать, сознавая, как в это самое время с ударами в печень, рёбра, с фонтаном крови они выбивали из него паука. Он чувствовал, как погибает паук, не мог не почувствовать, как того покидает жизнь, ведь паук был частью его самого. Он ощутил его гибель, когда окончательно исчезла петля, перестав стягивать шею.

С болью и потерями он отрезал себя от паутины. Но сеть никуда не исчезла. Она по-прежнему правит миром, и прядут её миллиарды других пауков. Он знал, что, отказавшись кормить паука, встал на тернистый путь и теперь будет труднее, чем когда бы то ни было. Он смотрел правде в глаза, не пытаясь себя обмануть. Не для того Андрей выбрался из плена иллюзий ультрафиолетовой паутины, чтобы оказаться в плену иллюзий собственных. Он отчасти завидовал Лавинии, не упустившей шанс вырваться из ядовитых сетей, доверив ему задачу куда сложнее: если она ушла от мира, где властвует паутина, то он остался, чтобы его изменить.

И всё же неправдой было бы утверждать, что Андрей полностью отказался от заблуждений и ложных надежд. Водилась за ним кое-какая слабость. Прогуливаясь по парку или коротая время в дорожных пробках, а то и дома, стоя у окна, он то и дело подмечал птиц, заглядывался на необычных иль одиноких, тех, что выбивались из стаи. Он искал в мире птиц Её и не находил. Принимая умом абсурдность и тщетность поиска, не мог от него отказаться. Если всё сложилось по её замыслу, птица о нём не вспомнит, как не вспомнит о покинутом ею мире.

Но он продолжал искать и в исканиях грезил. Даже в морозы спал с открытым окном, с каждым новым порывом ветра ожидая инопланетную гостью. Так нейроны плетут свою сеть, в которой правда и ложь – всё одинаково настоящее. Там устроен её звёздный шаттл, и разум Андрея хранит его тайно и свято. И никому не позволил бы разрушить святыню: его и её. Ведь то, что между ними не случилось, не сбылось, гораздо ценнее того, что непременно сбудется с другими.

[1] Гаргульи – мифические фигуры, украшают фасад собора Парижской Богоматери (Нотр-Дам-де-Пари), выступают в качестве водосточного жёлоба для отвода дождевых вод.