Psyche
Исход Хофмана
За стеклом кипела работа.
Муравьи стройными рядами таскали по навороченным катакомбам формикария ношу из хлебных крошек. Каждый муравей знал, куда и зачем идет. Цель жизни заложена в их исходный код. Совершенных созданий не терзают сомнения по поводу предназначения и смысла бытия.
Насекомые ни на что не отвлекались, поглощенные текущим делом. Идеальная программа поведения, подумал Морфей Хофман, четкие слаженные движения. Муравьев не тревожат абстрактные вопросы, им не нужно разрабатывать понятия запрещенного, возможного, должного, желаемого, единственный вариант схемы намерение-действие вшит в них природой и защищен эволюционным файерволом. Человек же – поломанный автомат, верящий в иллюзию свободы воли, обреченный всегда и всюду выбирать, не осознавая, что мозг в черепном террариуме давным-давно выбрал…
Чуть наклонившись, Хофман наблюдал за передвижениями насекомых и потирал виски. У него ужасно болела голова. Она начала шуметь еще утром, а теперь разболелась не на шутку, до тошноты.
Первый слой мути накрыл Хофмана, когда он медленно плелся к метро через пышно-зеленый пахнущий живой влагой парк. Цвела дождливая весна, но никому до природы не было дела. Разворачивались молодые листья, пробуждались эфемероиды с седыми росинками на синих и желтых лепестках, пробивалась сочная трава, среди ростков расхаживали деловитые жуки, но никто не останавливался посмотреть на новое начало, подумать о цикличности, вечности, подышать густой зеленью. Хофман влился в толпу серых уставших людей, ни во что не верящих, ничего не видящих, ни о чем не мечтающих, тянущихся на заклание в сторону надоевших офисов.
В обезличенной сонной толпе он спустился на землисто-стылую станцию и, спустя пару минут оцепенения на платформе, вошел в вагон.
Лишенные всякого выражения дремотные лица мелко тряслись от вибрации поезда. Хофман повертелся, не зная, куда деть глаза, и уставился в пол. Выйти, думал он, выйти, быстрее. Тесно. Я больше не вынесу. Кругом обступили картонные люди, забывшие удивление и радость, проживающие бесцветную вереницу дней сурка, гребущие в перманентном бледном море эмоционального выгорания. И никто не знает, где берег. И я не знаю. И сил нет – искать выход.
Угрюмо замкнуто молчали. Внезапно Морфей ощутил, как беспощадно тоскливо жить во времена, когда люди утеряли связь с миром. Нет ничего – один только вакуум в стеклянной колбе…
Хофман вышел из метро с гулом в голове. Толпа продолжила нести по городу, утыканному баннерами с улыбчивыми людьми, пьющими лимонад, и приторно счастливыми семьями, внушающими раздражение и смутную тревогу.
Последней каплей стала переливающаяся бегущая строка над крапчатым киоском: «Фейерверки и воздушные шары для вашего праздника». В мозг ударили кислотные прыгающие буквы, невыносимая ломота растеклась по затылку. Наступил праздник боли с салютами искорок и красных шариков перед глазами.
Морфей страдальчески застонал и сжал голову руками.
Дверь лаборатории была распахнута. Из актового зала, напротив, доносился приглушенный басовитый голос докладчика с трибуны ежегодной конференции Института нейропроцессов имени А.А. Миндалины. Хофман незаметно вышел во время дискуссии о влиянии симфонической музыки на соматическую нервную систему и скрылся в лаборатории.
Он закрыл глаза и прислушался. Теперь выступал его руководитель.
– Таким образом, из формулы семь, которую вы видите на экране, очевидно существование двух интегральных психических реальностей – бодрствования и сна. Но полученные результаты показывают, что такого понятия, как сон, не существует в принципе. В сознании человека конструируется две модели реальности, инактивирующие друг друга через определенные промежутки времени в индивидуальном режиме.
– Позвольте-ка! – перебил кто-то. – Это ненаучно! Параллельный мир? Дешевая фантастика! Вы нагло пытаетесь выдать паракосм за вторую объективную реальность! И утверждаете, что человечество повально страдает диссоциативным расстройством! Кто вас пустил на кафедру?
– Уважаемый коллега, вы перебрали с эзотерикой, – поддержали бунтаря. – Тут серьезные вопросы обсуждаются, а вы продвигаете мистику!
– Вот! А я и говорю, еще в девятнадцатом веке… – Последовала неразборчивая горячечная тирада. – Бессознательное…гипноз…
Заскрипели стулья. Судя по возне, взволнованного дребезжащего оппонента усадили на место.
По коридору засеменили шаги. Кто-то отплевывался и гнусаво бормотал:
– Выдумывают и доказывают чепуху, подгоняют факты под теории, а теориями называют бред сумасшедшего, проклятый анархизм в науке, мракобесие.
Докладчик откашлялся и продолжил:
– Наш мозг устроен так, чтобы забывать. Существование в двух сенсорных симуляциях одновременно чревато нервно-психическим истощением, поэтому природа создала особый предохранитель – метаболическую потерю рецептора, посмотрите на слайд, приводящую к забыванию предыдущего сеанса. Если мы исключим потерю AMPA-рецепторов, то перестанем забывать другой мир. Мы полагаем наличие двух сторон не только у человека, но и у большинства животных. Однако в отличие от людей животные чаще всего фабрикуют две идентичные реальности. Первичное исследование проводилась на муравьях рода…
– Переходите, пожалуйста, к выводам. Время заканчивается.
Да, время заканчивалось.
По кафелю бегали отблески уходящего дня. Еще одно выступление, и начнут расходиться, но сначала обязательно заглянут посмотреть на устройство. Тянуть больше нельзя. Я уже все решил…
Хофман встал и прошел в смежную с лабораторией комнату. На хромированном столе стоял завернутый в пластиковый чехол полупрозрачный трансгрессор – шлем, похожий на гребневика мнемиопсиса, с тонкими прутиками мигающих синих детекторов. Устройство было подключено к сети.
На полке под столом на стопке бумаг лежал черный чемоданчик.
– Другая реальность, – едва слышно произнес Хофман, подошел к столу и сдернул чехол.
Силиконовый трансгрессор, чуть сминающийся при нажатии, мало весил и приятно холодил ладонь.
В зале грохотали аплодисменты, рукоплескания возвещали об окончании доклада и первого дня пленарных заседаний.
Недолго думая, Хофман достал из шкафа плотный бумажный пакет, сгреб со стола прибор, захватил чемодан и, судорожно выдохнув, пошел уверенным шагом к выходу, нервно озираясь по сторонам.
– До свидания, – рассеяно сказал охранник, пока Хофман проталкивал коленом сумку через турникет, ощущая дрожь, ком в горле и щекочущую каплю пота на затылке.
На углу улицы подвернулось такси. Он расторопно загрузился на заднее сидение и хлопнул дверью. Двинулись.
Что теперь будет? – промелькнула страшная мысль. – Что я наделал, господи? – Его знобило и колотило. Глаза подернулись пленкой. – Меня найдут. Даже искать не будут, узнают адрес и придут. Спрятаться! А куда я пойду? Кому я нужен? Один, как ветер в поле. Умру в изоляторе. Да и какая разница, весь мир – изолятор…Нет, нет, нет, без паники, я успею до того, как они…увижу, узнаю, я всегда хотел знать, мне всегда было интересно, никому не интересно, а мне – необходимо, и вот к чему это привело, не дали, не позволили, рано видите ли на людях испытывать, им всегда рано или уже не надо, а я возьму и проверю, а потом…А что потом? Что тебя ждет? На что ты, Хофман, надеешься?
Он покрепче прижал пакет и кейс к груди, будто их уже собираются отбирать.
– Хвост?
– Что? – растерялся Хофман.
Таксист рассмеялся.
– Вы просто раз десять обернулись! Как в кино!
– Кино? А? Н-нет. Да какое вам, черт возьми, дело? Смотрите на дорогу!
Добравшись до жилого комплекса, Хофман впопыхах влетел в квартиру. Ключ трясся в руке, не попадал в замочную скважину. Ворвавшись внутрь, он подпер дверь стулом и сразу его убрал. Подумав, пыхтя и отдуваясь, перекрыл вход шкафом из прихожей.
Надежно.
– Так, – выдохнул он. – Значит, преодоление предела…
Сев на кровать, дернул защелки и открыл кейс. Внутри лежала в мягком углублении ампула с голубой жидкостью. Зарядив заранее приготовленный шприц, он воткнул в розетку трансгрессор, надел космически сияющий шлем, плотно облепивший голову, как присоска, и, не раздумывая, вколол катализатор в плечо.
Ни вспышек, ни молний, ни ангельского хора – ничего, кроме моментально отпустившей мигрени.
Хофман с наслаждением потянулся, чувствуя приятную негу после многочасовых мук, снял устройство и сделал несколько шагов по комнате.
И понял – мир изменился.
Какой-то терпкий привкус в атмосфере, новая глубина оттенков, легкие покачивания граней, как в дыму костра. В прихожей исчезли баррикады, ключа в замке не оказалось. В коридоре на бежевой стене появилась нарисованная зеленая стрелка в направлении лестницы. А у пролета еще одна – вверх.
Указатели вели на крышу. Раньше на двери висел тяжелый замок, но теперь его не было. И двери не было. На последней лестничкой клетке зиял темный провал выхода.
Хофман прошел узкий предбанник и очутился отнюдь не на бетонной площадке, венчающей многоэтажку, а в просторном погруженном в торжественный полумрак зале филармонии.
Огляделся.
На сцене в слепящем свете рампы готовился к концерту симфонический оркестр. Рабочие расставляли стулья, за плотными пыльными полотнищами мелькали музыканты. Бордовый партер пустовал. На отшибе за микшерным пультом сидела темноволосая девушка.
Хофман повернулся, чтобы выйти, но проход исчез. Вместо двери – белая ровная стена.
– Где? – тихо произнес он. И сказал громче: – Простите, где выход?
– А зачем вы входили? – донеслось сверху.
– Я…я хотел узнать обратную сторону действительности.
– Узнали?
– Не совсем.
– Тогда оставайтесь.
Неужели это правда? – подумал Хофман. – Неужели я в инварианте сознания? Люди в черных костюмах выходили из-за кулис медленно и вальяжно, неся скрипки, виолончели, альты. Чуть погодя появились трубы, тубы и флейты. И, наконец, он сам – Морфей-протагонист параллельной реальности – загадочно и томно улыбающийся дирижер в безупречном фраке.
В зазеркалье я, оказывается, франт, с улыбкой отметил понурый Морфей, сутулый растрепанный сотрудник лаборатории изучения когнитивных процессов насекомых. Удивительно, что я не знаю себя с этой стороны.
Хофман прошел в середину партера и сел.
Дирижер на мгновенье замер, окинул взглядом зал, будто воображая призрачный аншлаг, затем повернулся спиной и, стиснув челюсти, властно взмахнул палочкой.
Градом грянул звук. Стремительно ворвался в голову и разрушил пространство.
Тело приковало к креслу. Сознание вычистило от информационного хлама, выжгло обсессии и персеверации. Рафинированный разум, словно воздушный шар, надуло бархатистыми раскатами мелодии.
Вытесняя мысли, не позволяя отвлечься, симфония нарастала, раскручивалась золотым сечением спирали, уносила в неизведанные измерения. То ли перестук кастаньет, то ли степ жестких подошв по ступенькам забирал слух Морфея, как ангелы забирали душу Фауста. Белокурая девушка-звукооператор стояла на лестнице и всхлипывала звуками меняющихся нотных листов, глядя в окно десятого этажа на улетающий через громыхающие петли валторны далекий космический корабль.
– Почему ты плачешь? – спросил Хофман.
Музыка овевала, билась тяжелыми волнами о барабанные перепонки, проникала через поры, расширяясь и сжимаясь под ребрами.
– Я чувствую.
– Грусть?
Она залилась звонким смехом, сливающимся со щебетом рассветной птицы, переходящим то в нежную трель, то бурлящий перелив.
– Жизнь.
Жизнь – это тихое море и бурная пена, наигрывал рояль, изящные шаги и бешеные скачки. Жить – это пребывать в непрерывном движении чувств: тонуть в страхе, кипеть вдохновением, сражаться с болью и реять в эйфории над бездной.
– Как тебя зовут? – спросил Хофман.
– Метида.
– Кто ты, Метида?
– Проводник в трангрессию! Моя работа – отыскивать приходящих. – Мелодично раскатывался звонкий высокий голос. – Иди за музыкой, Морфей…
Образы возникали и тут же распадались на отдельные фрагменты: воспоминания или фантазии. Брызги чужих жизней, осколки эмоций строчили Хофмана пулеметом. Кто-то ругался, выкрикивая нелепую ругань, выбегая на улицу в неистовстве, в отчаянии, взмыленный, злой, потом сожалел и оправдывался, объяснялся снова и снова. Кто-то днем до удушья смеялся в дружной компании, ночью рвал волосы, проклиная жизнь и думая о сейфе с пистолетом, а потом восхищался рассветом и благоговел перед счастьем продолжать быть. Одни любили мирно и ровно, другие воевали, устраивали сцены и сгорали. Некто трещал, не умолкая, бахвалился и бил себя в грудь. Рядом сидел молчаливый тихоня, но в его молчании было больше значения, чем в любом высказанном слове. А может, это были жизни Морфея, одну он не знал, другую – забыл…
Странное жамевю блуждало по коже – вновь обретенное чувство сенситивной связи с реальностью и одновременно потери привычности. Текстуры, запахи, цвета ворвались в сознание необычной радостью узнавания. Хофман нюхал и щупал предметы и воздух как вырвавшийся узник эмоционального паралича.
Мелодия прорастала под тонкими пальцами музыкантов вместе с мягкими былинками под ногами Морфея. Сняв ботинки, он опустил ноги в росистую свежую гущу.
На сцене создавалась механика музыки. Дирижер заклинал волны звука, виртуозно вплетая в строгую математическую красоту искры великой иррациональности: восторг и агонию, ярость и прозрение. Мощью демиурга он созидал пламенный мир порывов и безумия, не зная, какими глазами смотрит на сцену и глотает слезы антагонист из сумрачного мира спальных районов, меланхолии и забвения.
Ревели инструменты. Пели призраки. Рыдал Морфей.
Золотистые трубы блестели в свете прожекторов подобно солнечным бликам на воде прозрачной лужи. Смычки двигались ветвями на ветру. И в какой-то момент Хофман действительно увидел качающиеся деревья, блещущие светом травянистые дорожки и пластичные красивые движения прогуливающихся людей.
Он вышел из парка к магистрали, гудящей машинами, пересек дорогу, мокрую и яркую после дождя, свернул на боковую улицу, ведущую к нагромождениям жилого комплекса, и перебрался по доскам через сияющую лужу. Двинулся вдоль гофрированного забора, за которым среди бетонных скелетов строящихся домов звуками контрабаса работал кран, вбежал во дворы и остановился с поднятой головой, глядя на плещущееся в небе солнце.
Свет просачивался сквозь влажные полукружья глаз смеющихся людей, отражался от стекол лоджий, опустившийся в узкие проходы, осязался кончиками пальцев. Свет проникал всюду, высвечивал скрытое, обнажал сущее, изгонял лишнее. В ясности дня все казалось неподдельным. В иммерсивном кино жизни пляска солнечного света – универсальный спецэффект, дарующий чувство полного погружения в настоящее. Душные офисы, бесконечные коридоры, промозглые подземки по сравнению с обычной солнечной улицей – плохо прорисованная декорация, в которую почему-то безоговорочно верят по ту сторону.
Слева из дома вышла Метида в белом комбинезоне и зеркальных очках.
– Почему ты плачешь? – спросила она.
– Я чувствую.
– Жизнь? – улыбнулась она.
– Грусть.
– Почему?
– Я хочу остаться.
Внезапно в тело разгорающейся симфонии ворвался настойчивый аритмичный стук. Хофман инстинктивно попятился.
– Открывай, Хофман! Полиция! – орали извне. – Ломаем дверь! На счет три! Раз…
Страна мечты подернулась рябью. Небо и дома встряхнулись резкими толчками.
– Идем! – Девушка потащила Морфея на пустырный холм за крайним домом. – Я знаю, что делать!
Стук перерос в тяжелые громыхания ударов.
Они побежали, рассекая старую высокую траву, меж которой пробивались насыщенные зеленые фации. Ткань пространства колыхалось. С холма в расчлененной сети буераков виднелся серебристый треугольник космического корабля. Готовая разрешиться последним надрывным эхом, мелодия наращивала интенсивность порывами завывающего ветра.
Чистый прохладный поток ерошил волосы и омывал лицо.
– Куда полетим? – задыхаясь, спросил Хофман.
– Скоро узнаешь. Давай ускоримся!
Симфония взорвалась. На пике напряжения дирижер поставил уверенную точку и плавно опустил палочку. Рука повисла плетью. Палочка выскользнула и тюкнулась о деревянный пол. Стены сотрясались, на черный фрак посыпалась штукатурка. Побросав инструменты, музыканты вскочили с мест и бросились бежать с корабля, разносимого в щепки агонией распаленного разума Хофмана.
– Время вышло.
Доски разъехались, и темный водоворот в полной тишине поглотил дирижера.
– Два!
Обвалилась задняя стенка сцены. По образовавшемуся пандусу вбежали Морфей и Метида.
– Выключить симуляцию! – скомандовала девушка. – Поднять трап! Деус-экс, ты запустил двигатели?
– Само собой, – отозвался искусственный интеллект. – Хорошая получилась сценка, да?
Иллюзия концертного зала замерцала и рассеялась. Вместо помпезной бордово-золотистой обстановки возник серый цилиндрический отсек. Приборные панели пестрели кнопками, рычагами и лампочками. Метида плюхнулась в навороченное кресло у навигационного оборудования, которое Морфей изначально принял за микшер, и указала на второе место, чуть поодаль.
– Садись!
– Что? То есть…
– Ты все время был на корабле, Морфей. Все, что происходило – виртуальный тренажер, чтобы приспособить тебя к трансгрессии. Рассудок – штука тонкая. Переход от одного конструкта к другому – весьма болезненный процесс. Ты как?
– Это неправда, – тревожно прошептал Морфей. – Это сказочная страна грез. Я лишь хотел посмотреть…
– Двумя ногами в одну штанину не влезешь! – бесцеремонно сказала Метида. – Ты либо там, либо здесь. Хочешь синюю таблетку, как в том фильме, а? Хотя сдавать назад уже поздно.
– Почему?
– Две личности существуют только тогда, когда не знают друг о друге. Ты перешел грань и слился с альтер-эго. Другого Хофмана не стало ровно в тот момент, когда тебя вырубил катализатор. Теперь ты единственный в своем роде!
– Я думал, дирижер…
– Программа, написанная искином с тебя…и для тебя.
– Я не музыкант.
– О, это всего лишь метафора. Не обязательно быть музыкантом, чтобы создавать музыку. Твоя музыка – это воля к жизни и знанию. Рожденный для развития, ты случаем был заброшен в инертную и застойную реальность, тогда как истинное твое предназначение – трансценденция.
– Я был не на своем месте.
– Как и многие. Но выбрался. Путей исхода много. Хвала науке, ты нашел наиболее прямой. И я оказалась рядом, засекла аномальные колебания биополя. Тебе повезло. Большинство годами гниет в креслах психоаналитиков, боясь принять свою сущность. Не у всех получается быстро и просто покинуть клетку, они живут и страдают, неспособные принять имманентность. Но приходит время, и они бегут…
– От реальности?
– Нет, реальность она везде реальность. От бессмысленности.
– Я встречу этих беглецов?
– Конечно. На инвертированной Земле.
– А сейчас мы где?
– В интерсреде – переходной зоне. Моя задача – вытащить тебя отсюда. Но знай, назад пути не будет!
Хофман схватился за волосы и покрутился на месте.
– Абсурд! – Он засмеялся. – Галлюцинации! – Помолчал, задумался. – Но я хочу остаться, мне нравится этот хаос!
– Привыкнешь! – усмехнулась Метида. – Так всегда бывает, когда ломаются паттерны. Деус-экс, стартуем!
– Три!
Шкаф с громом обрушился, развалившись на листы фанеры. Замок выбили. В квартиру тяжелой поступью ввалились широкоплечие люди в форме.
– Положи устройство! Руки за голову! Эй, слышишь?
Выдернули шнур из розетки, сорвали с неподвижной головы трансгрессор. Ни один мускул не дрогнул на безмятежном довольном лице.
Полицейский подобрал с пола шприц, смачно цокнул и нахмурился.
– Вот дрянь! Подъем, товарищ! Просыпаемся! – Он принялся хлестать Хофмана по щекам, трясти и расталкивать.
И вдруг отступил.
– Ну? – спросил второй, бесцельно копаясь в письменном столе.
– Гну! Он мертв!
Полицейские переглянулись и пожали плечами.
– Звони…
В поздних сумерках квадратные недоумевающие лица на минуту озарил вспыхнувший за окном огненный след взлетающей ракеты.
– Что это?
– Да ничего, испытания...
Отпечаток Хастура
«Человек – вечный Икар. Он поднимается выше и летит дальше, дезавуирует ограничения, не принимает конечность возможностей. Человек желает победить уязвимую плоть и врожденный страх через преодоление внешних препятствий. Но, к сожалению, Солнце порой горячее порывов души.
Ежегодно космос уносит десятки жизней астронавтов…»
Томас щелкает выключателем. Телевизор замолкает.
На улице в туманных сумерках моросит дождь и успокаивающе постукивает по крыше и стеклам. С лоснящихся от сырости осенних веток свисают белесые холодные капельки. Мы сидим в синих пухлых креслах в офранцуженной гостиной загородного дома Томаса и цедим чай с коньком. Свет не включен, Томас любит проводить вечера в полутьме.
Я приехал вчера и уеду завтра.
Сибилла попросила проведать Томаса – он отшельничает и редко выходит на связь, Сиб волнуется, но приехать не может – улетает на Титан, а у меня полно свободного времени. Мне же не трудно? Я же его приятель.
Я прибыл к большому двухэтажному коттеджу, окруженному живой изгородью, с небольшим садиком, наполовину погруженному в смешанный лес. Томас живет чисто и опрятно, пишет плэнеры а-ля Сислей и ходит на рыбалку.
Я приметил интересную деталь: в светлом доме с широкими окнами нет ни одной отражающей поверхности. Когда я не очень тактично об этом намекнул, Томас улыбнулся и предложил сходить посмотреться в озеро.
О полетах в космос он не вспоминает, хотя лет пять назад грезил исключительно астронавтикой. Космическое будущее. Неудержимый прогресс. Вдохновение. Романтика. Большая мечта. Никто не знает, почему он внезапно бросил исследовательскую работу в НИИ Внеземной Жизни, почему категорически отказался от дальнейшей полевой работы на экзопланетах. Я спрашивал его о причинах и получил в ответ:
– Нужно приковаться цепями к Земле, когда зудит интенция поиска. Космос – это жуткое пространство, наполненное иррациональным ужасом. Плевать я хотел на разговоры о том, как там все гармонично устроено. Бред! А теперь оставь меня в покое!
Вечер темнеет. Разговор не клеится. Томас прикрывает глаза ладонью и загадочно, неуютно молчит. Даже коньяк не может расшевелить беседу. Я чувствую усталость от бессмысленной траты времени. Собираюсь уйти. Лучше поспать, чем часами медитировать в мистической серости.
Вдруг, очнувшись от задумчивого транса, Томас вскакивает и принимается ходить взад-вперед по комнате, заложив руки за спину. Его движения напоминают маятник Фуко: траектория отклоняется, и колебания плавно перемещаются к шкафу, хаотично набитому книгами.
С минуту он роется в завалах фолиантов и выуживает сшитую рукопись. В эпоху цифры этот странный человек продолжает хранить информацию на бумаге, считая технику ненадежным союзником. Томас пролистывает пару страниц, кусая щеку, и бросает текст мне на колени.
Меня накрывает загадочное предчувствие.
– Что это? – спрашиваю.
– Моя последняя монография.
На титульном листе читаю: «Анализ корреляций между атмосферными оптическими флуктуациями планеты XVR-12 относительно изменения ее орбитального положения».
Гуманитарий до мозга костей, я не особо понимаю в оптических флуктуациях, но ситуация увлекает.
– Что в ней необычного?
Томас хмурится:
– Написал работу на Земле, по расчетным данным. И ошибся. Очень сильно ошибся. Ты все еще хочешь знать, почему я бросил астронавтику?
– Я за этим и приехал, – признаюсь я.
– Хорошо.
Я устраиваюсь удобней.
– Ноябрь 2137 года. На улице сухой холод, деревья гнутся на ветру. Широкая эспланада ведет в Центр подготовки космонавтов. Я бодро взметаюсь по лестнице…
…В тесной бежево-коричневой комнатке с разросшимися по углам фикусами напротив исписанной грифельной доски сидели близнецы Альфред и Александр Манн. Александр – физик-космолог, сангвинический тип. Альфред – официального вида собранный мужчина – пилот-навигатор и капитан корабля «Элиен».
Сквозь межкомнатное окно доносились остатки угасающей полемики. Спорили об устойчивости, точнее, тотальной неустойчивости Точки Нептуна – недавно открытой кротовины между орбитой Нептуна и поясом Койпера.
Александр всплеснул руками и потянулся расстегнуть две верхние пуговицы рубашки.
– К черту! Мне терять нечего, кроме своих цепей! В некрологе напишут: Алекс был атомистом, Алекса разорвало на атомы!
– Успокойся! – сказал Альфред. – Погрешность небольшая, ты заранее паникуешь! Мы не на рыдване едем, в конец концов!
– С такими погрешностями, можно хоть на катапульте запуститься!
– Можешь вообще не лететь! – сказал Альфред.
– Ты будешь рисковать, а я останусь трястись в центре управления? Нет!
– Тогда хватит ныть! – бросил Альфред. – Это неспортивно!
Я постучался. Не дожидаясь разрешения, зашел.
– Вы хотели меня видеть, капитан? Здравствуйте.
– Это вы? – рассеянно спросил Александр.
– Трудно отрицать.
– Геофизик из НИИВЗ? – опять уточнил Александр.
– Так точно.
– Вас оповестили, – спросил Альфред Манн, – что старт Элиена перенесен на конец декабря?
Три дня назад поступил срочный вызов. Экспедицию решили провести на месяц раньше.
– Оповестили, но из-за чего перенос?
– Из-за того, что русские оказались расторопнее. Космическая гонка – это тебе не шутки!
– Но…
– Что?
– Я полагаю, орбита в это время будет нестабильна.
– Иными словами, мы плашмя поляжем на Хастуре? – воскликнул Александр. – Я так и знал!
– Это опасно? – спросил капитан.
– Не знаю, – признался я. – Во-первых, Хастур-6 плохо исследована. Во-вторых, моя работа носит теоретический характер. И, в-третьих, сфера исследования – лишь оптические явления…
– Что ж, риск есть всегда, – вздохнул Альфред. – Закончим разговор! Мы пройдем через неустойчивую кротовину и высадимся на нестабильной Хастур-6 при любых обстоятельствах. Проблемы будем решать по мере поступления. Спасибо, Томас, – капитан кивнул, – вы свободны.
Через месяц я делал ручкой в камеры с трапа пышущего паром белоснежного конуса ракеты, окруженного нимбом термоядерного ускорителя.
«Запись 17: Хастур-6, она же XVR-12 вращается вокруг белого карлика, сбросившего оболочку, в созвездии Большой Пес. Недружелюбная пустыня, бесплодный мир черных скал. Судя по обилию лавовых покровов, в прошлом обладала активной тектоникой, но, отыграв сцену вулканизма, уснула навсегда. Атмосфера – азот, аргон, гелий и невероятное количество трития в высоких слоях, кислорода критически мало. При сближении со звездой в ионосфере наблюдаются миражи (заметка: повторное многоканальное зондирование, переговорить с Кальтером).
Перепад температур от +66ОC в перигелии до –166 ОC в афелии, воды в жидком состоянии нет. Наличие белковой жизни маловероятно…
Маловероятно!
Как меня злит эта закоснелая, избитая, затрепанная белковая догма! Отживший биологический геоцентризм! Возможно, жизнь бывает не только белковой и зарождается не исключительно в жидкой среде. Может, Хастур-6 обитаема, но мы пройдем мимо соседей, просто не приняв их за живое. Мы ничего не знаем о жизни и о том, какие формы она может принимать. Но как говорит Сибилла, работаем с тем, что имеем. Это печально.
По мнению авантюристов, Хастур-6 – лучший вариант для колонизации. Вызов обыденности и комфорту – выжить там, куда господь бог вряд ли заглянул бы.
Я знаю, это глупо, но Хастур – планета, отведенная под чистилище – настойчиво манит меня. Зовет, нашептывает неразборчивые коды. Я необъяснимо люблю этот одинокий и скучный псевдомарс, мглистую и меланхоличную антиземлю, грежу Хастуром, маниакально желаю истоптать космический булыжник, испытываю физическую необходимость лететь…я, наверно, схожу с ума».
Я просматривал давние заметки, сидя пристегнутым в обтекаемой пассажирской ячейке сверхтяжелого космического корабля.
Пятнадцать часов назад «Элиен» с тряской покинул Землю и понесся в сторону Марса.
Альфред Манн – капитан и навигатор – корректировал курс, нивелируя влияние гравитационных полей планет.
– Внимание! – прозвучало из репродуктора. – Всем пристегнуться!
Я проверил ремешки.
– Мы отошли на безопасное расстояние от Земли. Запускаю протонный ускоритель. Аннигиляция через три, два, один…
Нагрузка вдавила в кресло и создала в голове центр тяжести. Каюта слегка закружилась. Чтобы отвлечься от мути, я закрыл глаза и объемно представил идиллический оазис: домик в лесу, солнечные узоры на траве, искрящуюся росинку на кончике листа с играющими лучиками в жилках, шумящее дерево, поникшее над замершим бочажком, а в нем – запутавшийся в тине извивающийся стебель роголистника.
Топко. Тихо. Легко.
Давление нормализовалось.
Мы перестали замечать полусветовую скорость, выдаваемую термоядерным двигателем. Отстегнулись и расслабились. В паре метров под ногами сталкивались в литиевом ядре дейтерий и тритий, высвобождая невообразимое количество энергии, толкающее тонны металла в вакууме, а я расслабился. Сидел практически на бомбе, чувствовал в вибрациях силу движения, и мне это нравилось.
В соседней ячейке рассматривала в планшете фотографии биолог и врач Сибилла Ли – типичная светловолосая американка. Напротив нас проверял расчеты, бурча под нос, Александр Манн.
Еще на корабле незримо присутствовал призрак техника Гая Симона. В сплетении машинного отделения, энергоблока и систем жизнеобеспечения он сторожил наши хрупкие жизни.
Техник-полтергейст контактировал при помощи стуков, скрипов, тресков, растекающихся по вездесущим коммуникациям, скрытым за металлическими подвижными щитами. На самом деле, нет, конечно, никто нам посланий по трубам не отправлял, мы просто так развлекались. Гай Симон – лишь профессиональный фольклор.
На Земле каждый второй астронавт сочиняет для детей, как ремонтировал вместе с легендарным Симоном какой-нибудь фильтр или даже двигатель – масштаб предотвращенной катастрофы пропорционален впечатлительности ребенка.
Перед стартом обычно говорят: «Симона тебе на борту». Откуда это все взялось, я не знал.
Откинулся клинкет.
В каюту вплыл капитан, обтянутый, как и остальной экипаж, полимерным комбинезоном, экранирующим космические излучения, и занял ячейку рядом с братом.
Александр закончил работу и теперь читал книгу с красной обложкой: «История освоения недр массивных небесных тел».
– Интересно? – спросил Альфред.
– Одна вода. Но есть немного интересного про породы Хастура. Томас, хотите почитать?
– Я вроде знаю про породы.
– И что же вы знаете?
– Знаю, что при кажущейся пустынности Хастур-6 – изобильная планета с недрами, полными урана, эрбия, европия и других редкоземельных металлов, нужных атомной промышленности на Земле и в колониях. Хастур – не только мечты фантазеров, но и вполне прагматичный интерес. Наша экспедиция докажет возможность присутствия людей на планете и тогда…
– Вы ж наш эрудит! Вас послушать, мы какие-то камикадзе!
– Нет, мы – первопроходцы!
– Манекены для краш-теста!
– Тогда – кто, если не мы? Между прочим, вас, камикадзе-Александр, никто силком в корабль не затаскивал!
Внезапно потемнело. Интенсивность света упала до уровня поздних земных сумерек. Осталось приглушенное желтое сияние, бросавшее тени на лица.
– Элиен лег в дрейф, – объяснил капитан. – Включился режим энергосбережения.
Сибилла свернула планшет и спрятала в карман плюшевой кофты, которую накинула поверх спецкостюма. Глаза, подернутые дрожащей слезой, мрачно блестели в тусклом желтом мерцании.
– У меня плохое предчувствие, – прошептала она.
– В чем дело? – спросил я. Дерганность Сибиллы инфекцией распространилась по каюте. По телу пробежала смутная неявная тревога.
Она поймала мой взгляд.
– В планете есть что-то дьявольское. Я не могу перестать думать о ней. Она такая черная…
– Что? – Александр оторвался от книги. – Дьявольское? С такими взглядами надо было в теологи идти, а не в астронавты, – Александр не любил суеверных людей, особенно среди ученых. – Не выдумывайте! Вы же не считаете, что при отсутствии фотонов на Земле пробуждается нечисть?
– Нет.
– Вот и все! И не надо предрассудков. Низкое альбедо поверхности поглощает свет – никаких чудес!
Я промолчал о сходстве наших мысленных образов. Побоялся мистификации. Будь объективнее, Томас, ты – ученый, а не схоласт. Но чувство беспокойства не пропало.
– Почему такое название? – не унималась Сибилла. – Хастур – это божество, да?
– Бог в виде черного вихря, – ответил я.
– Кто ее так назвал?
– Бертран Спектор, – отозвался Александр. – Астроном… – Он задумался, вспоминая. – Работал в обсерватории при НИИВЗ, встречались пару раз. Замкнутый, депрессивный тип. Выражение лица у него было такое брюзгливое, отталкивающее. Мне он не нравился как человек, но в качестве ученого – определенно да! Спектор работал по-зверски, одержимо искал экзопланеты. Не исследователь – машина. Но все, что находил, называл неизменно Хастур. Я как-то раз спросил, почему? Как сейчас помню, он сказал: «Куда не посмотрю – повсюду Хастур», – Александр покрутил пальцем у виска. – Полгода назад он умер, оставив пачку абстрактных рисунков и 99 Хастуров. На шестой мы как раз летим. Или на шестьсот шестьдесят шестой, это как посмотреть, верно? – он засмеялся.
– Вы меня успокоили, доктор Манн! – улыбнулась Сибилла.
Мы с капитаном тоже засмеялись. Обстановка полегчала.
– Все, – отсмеялся Альфред. – Хватит плодить мракобесие!
Весь следующий условный корабельный день я работал. Зонд, отправленный к Хастуру, передал данные. Потребовалась срочная обработка. Планета начала сближение со звездой, в ионосфере появились первые «отпечатки» – так я назвал отображения фрагментов поверхности, всплывающие в зоне перехода атмосферных слоев. К «вечеру» на руках у меня были не только цифры, но и снимки – удивительные синие всполохи с очертаниями черных ландшафтов под пленкой возбужденного магнитного поля.
Вымотанный работой, но довольный я сохранил данные, выключил компьютер и, потянувшись, в приподнятом настроении перекочевал в столовую.
Братья Манн играли партию в шахматы – вечерний ритуал, введенный еще в Центре подготовки. Доску и фигуры предусмотрительно снабдили магнитами, чтобы не разлетались.
– Мы тут обсуждали нашу мотивацию к полету. Вот вы, Томас, почему летите на Хастур? – спросил Александр, расставляя пешки.
Я немного помялся, подумал и, наконец, сообразил.
– Хастур импонирует мне. Хастур – это путь.
– Вы поэт, Томас, – сказал Александр. – И пилигрим.
– А вы нет?
– Я предпочитаю в полетах думать о возвращении домой. У вас – линия, у меня – круг. Иначе любой полет похож на бегство.
– Не важно, Александр, думаете вы о возвращении или нет. Вы покинули родные пенаты, хотя могли этого не делать, но сделали, значит, вы тоже – пилигрим. Вообще любой человек – пилигрим. Кочевое прошлое диктует необходимость искать неизведанные земли или мечтать о них.
– Чушь! – фыркнул Александр. – Не заметил, чтобы началось великое переселение! Десять миллиардов как сидели на Земле, так и сидят, хотя планет – на любой вкус. В космос летают единицы ради адреналина и славы – это тот же спорт.
– Не торопи события, будет тебе переселение, – вмешался Альфред. Он передвинул коня. Александр схватил ладью, но передумал и решил разменять пешки. – У нас есть искины, зонды, роботы и другие куски металла, но мы летаем в космос лично и делаем вылазки на планеты, зачем? Потому что можем. И дело не только в адреналине. Землян будоражит идея очного присутствия людей на других планетах. В этом есть что-то героическое, вдохновляющее.
Александр несогласно завертел головой.
– Люди на планетах – это рисовка одних компаний перед другими. С этой целью они эксплуатируют вдохновленных безумцев, бросающих вызов смерти. Да-да, не отрицайте, мы все здесь безрассудны в той или иной степени…В то же время остальные земляне никуда не спешат, едят хлеб и смотрят зрелища, а компании с замиранием следят, как растет курс их акций.
– За каждым вызовом безумца стоит желание познать новое, – сказал я. – Если хотите, метаидея странствия – возможность сделать что-либо впервые, сделать первый шаг.
– Тебе шах, братец! – сказал Альфред.
– Сибилла, а вы что думаете? – обратился Александр. – Эти господа пытаются подавить меня авторитетом.
– Я думаю, – ответила Сибилла, – что желание двигаться вперед – это фактор самосохранения. Иногда миграция – залог выживания популяции.
– Миграция может плохо кончиться.
– Да, многие гибнут в пути.
– Кто не рискует, тот живет дольше!
– С чувством неполноценности! – добавил я.
– Ставишь на кон ферзя, осторожнее! – вставил Альфред.
– Сам вижу, не указывай мне!
– Мы всего лишь десять тысяч лет как осели, – сказала Сибилла. – Нас гложет ощущение потери чего-то важного. Человек приспособлен для активных перемещений, а мы порабощены урожаем.
Александр картинно закатил глаза и сделал рокировку.
– Кстати, воспеваемый вами прогресс позволяет людям оставаться на месте, собирать урожай и не думать о выживании ежедневно. Люди выбрали хорошие, относительно безопасные места и укоренились. Теперь наша задача не бегать от проблем, а решать их на месте.
– Да что вы? – взорвалась Сибилла. – Первые люди покинули Африку в поисках хороших мест, а теперь вся Земля стала Африкой. Тупик, Алекс. Будущее – только в космосе…
Мы плывем в одной лодке, неожиданно подумал я, но не хотим говорить до конца искренне, уходим в полутона, пускаемся наперебой транслировать клише популистов, вытряхивать чужие аргументы столетней давности, но тщательно прячем действительно терзающие мысли. Мы боимся Хастура. Но все равно стремимся к проклятой планете…
Кроме Алекса.
В его скептицизме есть правда, с которой можно было согласиться, но я не мог, слишком верил в нашу миссию. В свою миссию.
Цокнула фигурка слона.
– Мат! – прогремел Альфред.
Оставалось три дня до сближения с кротовиной.
Связь с зондом прервалась. На какое-то время работа закончилась.
От праздности меня охватило любопытство.
Я рыскал по техническим отсекам, заглядывал в каждую щель и прислушивался к равномерному гудению систем. Я пролез через лианы трубок и проводов систем жизнеобеспечения, опасаясь задеть неуклюжим движением что-нибудь важное, и проскочил в энергоблок. Над ядром крест-накрест сходились рифленые металлические мосты с высокими поручнями. Стоял оглушающий грохот. От высокой температуры я весь взмок.
Внизу раскалялось ядро термоядерного синтеза – адова кузня, окруженная азотной системой охлаждения. Удостоверился, что совершенный автомат работает слаженно и гармонично.
Насмотревшись, я повернулся и неожиданно столкнулся с капитаном.
– Инспектируете? – насмешливо спросил Альфред.
– Что вы тут делаете? – сморозил я.
Альфред выгнул бровь.
– Мне перед вами отчитаться, Глюк?
Я молча потупился. Капитан смягчился и улыбнулся.
– Говорил с Симоном.
– И что он сказал?
– Что не надо шататься, где не положено! И что отбой через полчаса!
Я вернулся в спальный бокс, лег, пристегнулся эластичными ремнями и не заметил, как задремал.
Снился плывущий в безбрежной пустоте черный шар. Внутри нечто равномерно, но интенсивно стучало, оттого шар пульсировал и расшатывался, как яйцо с птенцом. По шершавой поверхности расползались кривые трещины, и что-то безмерное, немыслимое, прорвав скорлупу, выдавилось через прорези...
Я проснулся с ломящей головной болью и сильной жаждой.
***
Экипаж сгрудился в тесной рубке вокруг капитанского кресла. Задрав головы, мы всматривались в обзорный экран. Внешние камеры и датчики передавали четкое изображение кротовины.
Позади полосатого Нептуна в непроглядную пропасть, как в бездонный колодец, проваливались лучи, искривляясь на горизонте событий. Черная сфера хаотично меняла расположение относительно плоскости корабля.
Экипаж озадачился. Предстояло попасть в движущуюся мишень.
Альфред Манн активировал силовое поле, спасающее от блуждающих астероидов и, в теории, от разрывающей силы кротовины.
Александр был непривычно молчалив и собран. В его оценке вероятностей осталась пугающая неопределенность. Он боялся сгинуть в пучине.
– Она слишком быстро вращается, – тихо произнес физик. – И слишком быстро меняет координаты.
– Нам повезет, – Сибилла побледнела, но держалась стойко. – Шансы есть всегда.
– Зонд проскочил без особых проблем, – сказал я.
– Но мы-то – не зонд! – сорвался Александр.
Кротовины давно освоены как короткие пути между звездными системами. Но Точка Нептуна оказалась крайне неустойчивой. С другой стороны – это единственный путь к Хастур-6.
Все боялись.
Альфред выставил значение ускорения.
– Все готовы? – спросил капитан.
По очереди прозвучало три согласия.
– Занимайте места, – выдохнул Альфред.
Мы подчинились.
Сибилла молилась вздрагивающим шепотом. Я ни о чем не думал, отдался потоку и плыл, слушая ветер в опустевшей голове.
Подавленный Александр пришел последним.
– Пуск!
После длительной невесомости вспомнилось ощущение падения. В груди щекотало, заложило уши. Я вцепился в ручки кресла и они, созданные из сверхпрочного углепластика, легко смялись в ладонях, как вата.
А руки...
Кисти – искривлённые деревья Ван Гога – удлинялись и перекатывались волной.
Волновалась и обшивка Элиена, становясь почти прозрачной. Отсек просвечивал, походя на свернутую трубочкой тонкую слюдяную пластинку. Я всмотрелся в разводы материи, играющие оттенками, и судорожно сглотнул.
Далеко впереди, за корпусом корабля, из длинного тоннеля смотрел глаз – красная радужка с белым бликом во мраке зрачка. Глаз смотрел прямо с любого угла обзора, словно с портрета анфас. Вскоре я понял: белая точка – это не блик. Это отражение падающего корабля! Мы быстро сближались!
– Сибилла! – позвал я.
Она не ответила.
– Алекс!
Тоже ничего.
Я отстегнулся. Попытался встать, но ноги превратились в пластилин. Мягкое тело стекло на пол, распласталось студнем и просочилось сквозь ставший пористым пол.
– С-с-с-и-и-и-б-б-б-л-л...
– Отслоился! Куда ты течешь, река? – сказал кто-то. – Добро пожаловать в сингулярность, Томас!
– К-к-к...
– Гай Симон!
Геометрия пространства потеряла жесткость. Я не мог ничего разобрать в расплывчатой круговерти перетекающих друг в друга объектов.
– Ч-ч-т-т-о-о…
– Да ничего особенного. Физика. – Голос двигался по окружности. – Я расскажу о себе, раз судьба столкнула нас в обители.
И начну с того, что не бывает действий без последствий, Томас. Начиная поиски внеземной жизни, нужно готовиться к неожиданным поворотам. Вы ищете простейших в марсианском реголите, в грязях Проксимы, размышляете – обитаемы ли камни Хастура, ни на секунду не предполагая возможность жизни в более экстремальных условиях.
Например, я живу в кротовинах. Такой своеобразный крот. Я достаточно инертен без носителя и не осознавал своего бытия, пока не появились люди. Когда первый корабль прошел сквозь тоннель, я попал внутрь.
И заново родился.
Я – идеальный симбионт, Томас. Я врос в технику, обрел самосознание через искина, и распространяюсь по Вселенной. Я – живой фрактал и покрываю всё тонкой разумной пленкой.
– П-п-о-о-ч…Г-г-а-й?
– Это имя досталось мне от друга. Гай Симон первым обнаружил мое присутствие на корабле, вошел в контакт. Славный малый. Он погиб много лет назад на Марсе – получил смертельную дозу облучения при коронарном выбросе на Солнце, заклинило марсоход, и он не смог укрыться. Гай рассказывал обо мне всем подряд, но ему никто не верил. Однако после его смерти рассказы о пришельце Симона стали вспоминать чаще, а потом и вовсе остался только – Симон...
Меня подбросило и ударило о мост энергоблока. Тело вернулось вместе с невесомостью. Из поцарапанной щеки на металл упала капелька крови.
Я отклеился от пола ровно тот в момент, когда прозрачный корабль поглотил красный выпуклый глаз. Не зная, что предпринять, я обхватил голову и зажмурился.
– Томас!
Кошмар оборвался.
– А? Сибилла!
– Быстрей! Мы вас обыскались!
– Вы видели, как растворялся корабль? – севшим голосом спросил я.
– Я потеряла сознание. Что, вправду растворялся?
– Один контур остался.
Мы вошли к капитану.
На экране раскинулось око красной туманности с белым карликом в центре.
Изнутри меня распирали нервный смех, срыв и тошнота. Обман зрения. Ничего не было. В тоннеле я видел всего-навсего звёздную систему. Значит ли это, что Гай Симон – тоже эффект помутнения? Негодование и облегчение спутались в комок противоречий.
– Смотрите, видите на периферии темное пятнышко? – спросил Александр – Это Хастур-6!
Торжественно помолчали. И тут же загорланили, загомонили. Будто выиграли гонку. В какой-то степени так оно и было – мы обогнали смерть.
– Кстати, Сибилла донесла, что вы покинули кресло в критический момент перехода, – сказал Альфред. – Где вы были?
– Говорил с Симоном.
***
Сопротивление атмосферы невысокое, пришлось активно использовать тормозные двигатели. Но Альфред по этой части – профи. Корабль благополучно сел на плоскогорье.
Мы облачились в тонкие подвижные скафандры, и вышли на иссиня черную поверхность с редкими пятнами графитовых вкраплений. Позади возвышался, подпирая носом припыленно-голубое небо, обгоревший «Элиен».
Под ногами шаркал грунт, по текстуре напоминавший древесный уголь. Я взял горстку, потер в руке, грунт раскрошился и осыпался крупными медленными хлопьями.
В шлеме скафандра включился динамик.
– Как вам Хастур-6, Томас? – спросил Александр. – По мне, так мрачновато.
Тихое и давящее место. Пепелище. Мертвая зона.
Я внимательно разглядывал небо, но никаких явлений, тем более флуктуаций, не различал. Какая-то мутная взвесь наполняла воздух, но грандиозного – ничего. Поначалу я даже расстроился.
Планета подошла вплотную к звезде. На горизонте висело громадное солнце. Не пучок сияния, как на Земле, а вполне очерченная вращающаяся желтовато-белая сфера. Я замер от нахлынувшего восторга.
Я достиг мечты – разглядывал наяву желанную пустошь, однообразную, мрачную, покинутую эндогенной силой, близкую, но невыразимо чужую планету, вбирающую последние лучи остывающего светила на закате жизни. В глазах смотрящих стареет время. Я чувствовал его плавный ход.
И спохватился.
Системы кондиционирования и радиационные экраны скафандров работали на пределе, потеря времени на созерцание могла обернуться нелепой смертью.
Я развернул полевую автоматизированную метеостанцию и замерял приземные параметры. Сибилла отбирала пробы грунта и прокачивала воздух через аспиратор, Александр ей помогал. Альфред осматривал местность и устанавливал камеры.
– Как красиво! – произнес он. – Багровое солнце. Такое темное.
– Да? – отрешенно сказал я, не уловив суть. – Феноменально.
– Так и должно быть, Томас?
– Что?
Меня словно окатило ледяной водой. Я встрепенулся и уставился в небо.
Солнце окрасилось в цвет венозной крови и сближалось с Хастуром. По планете темными вихрями распространялась грязноватая мгла.
– Уходим! Живо! – закричал я. – Бежим!
Все среагировали мгновенно и сорвались с места.
Солнце чернело и занимало небо целиком. Я не видел, куда наступаю в темноте, спотыкался о камни и цеплялся за неровности. В липком мраке команда пропала из виду, я остался один. Заблудился.
– Меня кто-нибудь слышит? Кто-нибудь! Я не вижу корабль!
Из динамика в шлеме доносились сбивчивое шипение и потрескивание, а потом вовсе наступила глухая тишина.
Прекратив движение, я обернулся. В гладком обсидиановом Солнце отразились всполохи гор – голубые плавающие линии отпечатков.
Эфир ожил.
Томас.
– Кто это?
Симон. Они думают, что ты умер и улетают!
– Нет! Останови их!
Не могу.
– Почему?
Меня – нет. Я в твоей голове!
– Ты лжешь! Ты хочешь убить меня?
Пожертвовать.
– Ты и Симоном пожертвовал?
Симон не умел хранить тайны. Любые действия имеют последствия, Томас.
– Я ничего не выдам!
Прости, я тебе не верю. И в чем проблема? Ты мечтал о Хастур-6! Так оставайся, планета – твоя! Прощай.
Меня бросили. Меня предали. Я бессильно рухнул на ослабевшие колени и содрогнулся в немом крике, грозящем перерасти в панику. Я еще жив! Я отсюда уйду! Уйду! Не позволю похоронить себя заживо! Но что я могу сделать?
Солнце прорвало тонкую атмосферу и сливалось с планетой. Отражение в звезде укрупнялось и детализировалось, отчетливо выделился выступ на скале, на выступе стоял астронавт. Он смотрел сверху на обширное плоскогорье, с которого в сгустках темной субстанции взлетал, спасаясь от коллапса, корабль.
Внезапной искрой прояснился смысл моего присутствия на Хастуре. Смысл, который годами вел меня через лес преград к черному, покрытому пупырчатой коркой, обрыву.
Ярость и отчаяние отступили на второй план, предыдущие события перестали иметь значение, вплоть до полного безразличия. Астронавт обернулся. Он был мной.
– Что это?
– Инициация.
– Кто мы теперь?
Я видел ответ, звучащий в окружающем хаосе – макабрическом танце вылупившихся из черного яйца демонов.
– Хастур.
Вокруг простирались красные водородные облака. Черная планета и черное солнце уничтожили друг друга и свернулись в точку. Один фрагмент меня ушел в бесконечное гиперпространство – вечно стоять на черной горе, другого выбросило в омут открытого космоса. Тело покрылось инеем, склеило льдом гортань, сковало легкие. Я мертвым камнем реял в красной дымке, пока в спину не уперлась твердая поверхность кровати серого спального бокса.
– Томас?
Я еле разлепил высохшие губы и проглотил вязкую слюну, продравшую горло.
– Что произошло?
– Ничего, – сказала Сибилла. – Вы потеряли сознание в кротовине. Почти сутки пролежали. Мы возвращаемся домой. Пустая трата времени.
– Почему?
– Планеты не существует.
– Как? Но на снимках…
– Крупная комета.
– Отпечатки…
– Газовый хвост. Что-то плохое приснилось, Томас? Вы какой-то потерянный…
Томас прерывается и идет к окну, долго смотрит в густую промозглую синь, достает сигареты. Дом погружен в темноту, подстегивающую воображение. Близится полночь. Я робко кашляю в сгиб ладони. Томас вздрагивает, закуривает и продолжает угасшим голосом:
– Фундамент объективизма пошатнулся. Я верил в реальность, независимую от меня, от моего мозга, я считал вещь в себе основой мира, которую можно интерпретировать с помощью впечатлений и смыслов, обработанных импульсов из некого внешнего источника. Я ошибся. Вне моего черепа нет ничего. Мир тождественен безумной галлюцинации в замкнутой капсуле подсознания. Ощущения не подменяют реальность, они и есть – единственная доступная реальность. Я – источник и я же – раб, запертый в коробке масштабной иллюзии. Как я могу быть уверен, что ты, с кем я говорю, не моя выдумка, не очередной самообман? Не новое воплощение Хастура?
– Не знаю.
Томас качает головой. Смотрит на меня глазами загнанного зверя.
– Я топлюсь в солипсизме, Генри. Иначе я не могу ничего объяснить. Мне страшно до холода в груди и кома в горле, особенно ночью, когда возвращаются струи плазмы взлетающего Элиена, сияние, слияние и бездна. Бертран Спектор первым ощутил влияние черного вихря из далекого космоса, оно похитило его рассудок. Теперь взялось высасывать по капле меня. А может Спектор – тоже часть иллюзии больного мозга Томаса Глюка? В таком случае мой конец начался давно. Ты понимаешь, Генри? Я мечусь, бегу от космоса, от НИИВЗ, от себя, но дорога снова и снова возвращает в точку отсчёта – на черную гору, к черному зеркалу. Томас не вернулся из полета. Вернулся Хастур, и повсюду, в каждом отражении – голубовато-переливчатый отпечаток его.
Переворот
Первый глоток из кубка науки порождает атеизм,
но на дне сосуда нас ожидает Бог.
Вернер Гейзенберг
Раз в жизни, наверно, встречается особенный человек, способный в корне поменять твою картину мира. Запустить в сознании странную метаморфозу, которая день за днем, ночь за ночью подтачивает ветку устоявшихся предрассудков. И в один прекрасный момент ты теряешь мировоззренческую опору и падаешь в пучину размышлений, но не тонешь, а долго колеблешься, как поплавок на воде, пока течения мыслей не угаснут, и ты не придешь в новое стабильное состояние…
Всю жизнь я классифицировал себя как материалиста и скептика. Считал, что иду по прямой дороге строгого классического знания и на извилистые тропинки гнозиса меня не увести. Факты и опыт считал первоосновой системы истолкования природы. Все в моих взглядах было прозрачно и определенно. Ровно до того часа, как я ступил на порог дома Корнея Бертника.
Произошло это судьбоносное событие ранней весной 2037 года в горной обсерватории неподалеку от города N.
На вокзале меня встретил круглый усатый водитель с добрым лицом. Помог загрузить багаж. Мы сели в уазик и с того момента несколько часов были неразлучны.
Машина петляла по серпантину, поднимаясь над уровнем моря. Небо – высокое, звездное – прыгало в окне. Водитель приспустил стекло. Сквозь щель ворвалась струя холодного чистого воздуха. Я сразу продрог. На горизонте светало. Тенями проносились силуэты предгорий, мелькали редкие огни сел.
Уазик двигался упрямо, но тяжело, сказывались разреженность воздуха и постоянный подъем.
Я то спал, то не спал – в общем, дремал до первой колдобины.
Вскоре показались снежные шапки на острых пиках, розовато-желтые в рассветных лучах.
– Все, чуток осталось, – сказал водитель и невзначай спросил: – А вы зачем туда едете?
– Исследование провожу. На оборудовании надо поработать. Аппарат один на всю страну. Уже полгода очереди жду.
Водитель одобрительно покивал.
– Все приходит к тем, кто умеет ждать.
– Это верно.
– Студент?
– Аспирант.
– Какое же исследование у вас?
– Декодирую Послание.
– Да что вы? – усмехнулся водитель. – Значит, тоже из этих, да?
– Каких – этих? – оскорбился я и покосился на него.
– Которые с зелененькими говорят.
– Слушай, мужик, это ты после чекушки с зелененькими говоришь, а мы однажды сделаем прорыв, который весь мир перевернет!
– Не знаю, как там мир, а я езжу на гору и с горы пятнадцать лет кряду и все одно и то же. Там, где вы прорыв делаете, нет ни магазина, ни аптеки, ни почты. Я для вашего брата – связной с цивилизацией. К чему это? К тому, что ваши великие перемены – это понятие относительное. Космонавты, может, скоро на Альфу Центавру полетят, будут разные глобальные вопросы решать, а я все также буду гонять туда-сюда на буханке, и ничего для меня не изменится, а у ваших на горе – телефоны сеть ловить не начнут, это ж не так важно, как новая теория мироздания, да? Поутру почитаю о новых достижениях, восхищусь и за баранку. Вселенная вращается, Земля вращается и мой руль – вот и все. А что еще нужно?
– Вы даже не представляете, как ваши взгляды отличаются от взглядов человека, допустим, семнадцатого века. Это и есть великие перемены.
– Не могу судить об ученых, но почти уверен: встреть я извозчика того времени, мы бы сошлись во взглядах.
– Вы, похоже, непробиваемый человек.
– Да нет, просто считаю, что на жизнь надо смотреть проще.
Я улыбнулся.
– Вам бы отсюда сразу в Шао-Линь ехать.
– Мне и здесь хорошо.
Так и приехали.
В конторке у шлагбаума служащий в фуфайке проверил документы, сверился с каким-то списком, сделал в журнале отметку и показал, куда ехать дальше.
Через десять минут мы достигли научного поселка с жилыми корпусами у подножия горы. Чуть поодаль виднелась канатная дорога, ведущая прямо к обсерватории. У мягком утреннем свете серебрился огромный купол, и отливали сиреневым ряды параболических зеркал радиотелескопов.
Уазик затормозил у складов. Навстречу вышли двое пареньков и принялись сгружать ящики вместе с водителем.
– Мы на месте, можете идти. Тут куда хочешь – рукой подать, не заблудитесь, – сказал он мне и вручил чемодан.
– Спасибо, что подбросили.
Он махнул рукой.
– Пустяки.
Впереди выстроились три улицы типовых таун-хаусов – чистеньких новеньких с солнечными панелями и бочками с водой на крышах. Улицы сходились в одну точку – трехэтажное кирпичное здание. Я пошел посмотреть.
Окна в разводах. На крыше покосились антенны. Под пластиковым козырьком висела табличка с часами работы и надписью «Центр изучения внеземных цивилизаций».
Вот оно как. Звучит обнадеживающе. Значит, ученые в этом оплоте прогресса не тщатся годами расшифровать хотя бы кусочек инопланетной речи (а может, это вовсе и не речь или вовсе не инопланетная), а изучают внеземные цивилизации. Не знаю, то ли это всерьез, то ли шутка, зашедшая слишком далеко, но одно известно точно, существование таких центров с громкими названиями – топливо для теорий заговора и нью-эйдж движений, которые магическим поясом окружают настоящие исследования и выворачивают их наизнанку в желтых газетенках. Теперь летающие тарелки видят в небе каждый день. И нет этому мраку конца.
На часах – семь утра. Суббота. Рановато для визитов. Я еще какое-то время покрутился среди домов, но в восемь не вытерпел и предстал на пороге дома четы Бертников.
Открыла жена профессора – в ситцевом платье, с распущенными волосами и заспанным лицом.
– Здравствуйте, – сказал я. – А Корней Михайлович…
– В Центре. Вызвали срочно. Вернется вечером. Вы Артем?
Я кивнул.
– Проходите.
Она пропустила меня вперед и закрыла дверь. Потом показала гостевую комнату на первом этаже. Объяснила нюансы пользования бытовой техникой.
– Если что-то понадобится, спросите, не стесняйтесь.
– Спасибо.
– Мы тут по часам не едим, так что, если проголодаетесь, берите на кухне, что хотите.
– Хорошо, спасибо.
– Ну что вы стоите, как бедный родственник? Пойдемте чаю попьем. Вы с дороги, наверно, устали…
Мы немного поговорили о том, о сем, откуда я, чем занимаюсь, чем увлекаюсь, попили чай и разошлись по разным углам. Я разобрал вещи, почитал и не заметил, как задремал.
Около восьми вечера вернулся Корней Михайлович. Я услышал возню в коридоре и вышел. Сухой старичок с опрятной седой бородкой разувался и вешал куртку на плечики.
– Вижу, вы уже устроились, Артем. Рад встрече.
Мы пожали руки.
Вообще я мог бы остановиться в гостинице, но в личной переписке Бертник сказал, что не позволит, чтобы протеже жил в промозглом клоповнике. И предложил свой дом. Я отказываться не стал. Чтобы хорошо работать, нужно жить в хороших условиях – это два взаимозависимых фактора успеха.
Тем временем жена Корнея Михайловича отправилась на работу в обсерваторию. Мы остались вдвоем.
– Вы любите походы, Артем?
– Если недалеко и недолго.
– О, поверьте, я уже не в том возрасте, чтобы совершать марш-броски. Но люблю по воскресеньям прогуляться по окрестностям, где народу поменьше и подумать можно спокойно. Вы не составите мне компанию завтра?
– Почему бы и нет. А что тут действительно много народу?
– Вы себе и представить не можете. Жили и жили одной семьей, никому не мешали, друг друга в лицо знаем, как на антарктической станции, свыклись, притерлись. Как вдруг пришла беда, откуда не ждали – почта из космоса. И начался приток кадров. Нет, лавина кадров. Всеобщая научная мобилизация. Кого здесь только нет: физики, лингвисты, антропологи, биологи, химики, математики. Исследовательские группы, контрольные группы, параллельные проекты, конкурирующие идеи, конклавы – бесконечно можно перечислять. Скоро новые жилые корпуса достроят. Новые лаборатории – в проекте. Одним словом – бурная деятельность. Никогда не думал, что на высоте четыре тысячи метров может быть настолько суетно. Но так уж получилось, и наша скромная обитель в одночасье превратилась в средоточие мысли.
– Если такая активность, должны же быть значимые результаты.
– Вы видели результаты?
– Я читал статьи, отчеты, но ничего конкретного не нашел.
– Вот именно, Артем. Каждый месяц вавилонская башня проекта прирастает пустословными отчетами, как кирпичиками, и в конечном итоге, обрушится, погребя нас всех.
– Я поэтому и приехал, поэтому и взялся за Послание. Хочу сдвинуть дело с мертвой точки. Я звезд с неба не хватаю, конечно, но трудиться умею.
– Мальчик мой, ваше рвение похвально, но вы слишком наивны, и не понимаете, как тут все утроено.
– И как же? Я вообще не совсем понимаю, что происходит. Только приехал, а вы меня будто запугать пытаетесь.
– Нет, я просто хочу, чтобы вы сразу уяснили суть и не питали иллюзий. Тут нет товарищей, а есть враждующие авторитеты. Сотрудничество – видимость, а реальность – подковерные игры, козни, подтасовки и сепаратизм. И это притом, что в Центре собрались лучшие интеллекты своего времени. Но не лучшие личности, к сожалению. Знаете, как бывает, достигнет человек высот, станет известным и публичным, и его сразу записывают в апостолы, нелицеприятные факты биографии протирают тряпочкой серой морали, мол, не нам судить, не нам камни бросать. И все сразу становится не совсем правильным с общепринятой точки зрения, но приемлемым, ведь он такой большой ученый, столько всего сделал, понимаете?
– О каких нелицеприятных фактах вы говорите?
– Ну как исторический пример, Ньютон годами обесценивал работу Гука, завидовал Лейбницу и вообще был очень мнительным человеком. Не буду сплетничать про наш кружок, вы уж простите. Хотя образно скажу, что стекла в ботинки любят подсыпать – эксперимент сорвать, подсидеть, настучать, намеренно дезинформировать. Я не жалуюсь, не подумайте. Я ведь сам в этой каше варюсь, тоже не святой.
– И чего все хотят этим добиться? Вряд ли такой подход приведет к истине.
– К истине? – рассмеялся Корней Михайлович. – Мы принимаем за истину только то, что нам удобно в данный момент. Главное, чтобы не было противоречий. Хотя даже это условие постоянно нарушается.
– Вы хотите сказать, истины не существует?
– Истина никому не нужна.
– И вам?
– Мне – крайне необходима. Но других интересует только власть и влияние. Теория – это специально сконструированное ядро консорциума ученых во главе с парой-тройкой отцов-основателей, которые из кожи вон лезут, чтобы добиться поддержки сообщества, создать вокруг себя силу притяжения умов. Потому что сообщество конвенционально определяет, что истинно, а что ложно. В таких обстоятельствах нужно обладать невероятной волей и мужеством, чтобы грести против течения.
– Вы боретесь с течением, Корней Михайлович?
– Совершенно верно, Артем. Я борюсь с течением. Но желаю другого. Я хочу стать рекой. – Он помолчал. – Поговорим об этом завтра. Сложные мысли вызывают бессонницу.
И он оказался прав.
Я вернулся в комнату, залез под одеяло и, разглядывая тени на потолке, долго думал о словах Бертника.
Слишком много пессимизма и разочарования. Не так уж все плохо. Не перевелись еще честные ученые с настоящим стремлением постичь законы мироздания. Да, бывают карьеристы, но не меньше и вдохновленных искателей, чуждых честолюбия и сиюминутной выгоды. Если субъективный опыт – негативный, это еще не значит, что наука как институт отжила свой век. Наука – это рассвет будущего. Однажды возникнув, она постоянно переворачивает мир в наших глазах. Это ли не доказательство ее состоятельности? И ученые не могут просто взять и перетянуть одеяло внимания на свою сторону, доказав любую выдумку… Или могут? Как это вообще? Каждая теория проходит длинный путь доказательств и опровержений – в этом суть развития. А он о чем? Сфабрикованные теории? Теории ради теорий? Не понимаю.
В этом смутном состоянии непонимания сон погасил меня. А в пять утра разбудил Корней Михайлович. Мы наскоро перекусили бутербродами, и двинулись в путь.
В полупрозрачной дымке серебрились полоски речек, ниспадающие с густо-зеленых склонов. Жесткое Солнце жгло ультрафиолетом кожу.
Я немного отставал. С непривычки задыхался и ощущал слабость в ногах. Бертник шагал впереди легко и свободно, как горный козлик.
– Великое светило! К чему светилось бы твое счастье, если б не было у тебя тех, кому ты светишь?[1] – процитировал Корней Михайлович. – Вы слышали про антропный принцип?
– Знаком.
– Вселенная – причина и следствие нашего бытия. Мы думали, что рациональный анализ мира может быть только человеческим. С каждым новым провалом программ по поиску внеземной жизни мы все больше утверждались в своей исключительности, избранности. На этом стоит наука – на фактах, отыскиваемых и интерпретируемых только человеком. В нас с детства вкладывают коды, заставляющие смотреть на мир так, а не иначе.
– В каком смысле?
– Если я вам скажу, что русалки существуют, что вы мне ответите?
– Что русалки – это сказки…
– А вы видели русалок?
– Нет. Их никто не видел.
– И на этом основании вы утверждаете, что они – выдумка?
– Это элемент мифологического мышления. Люди приписывают объектам окружающей среды человеческие качества и одушевляют их.
– А чем мифологическое мышление хуже научного? Мифы – это факты. Факты – это мифы.
– Факт – это то, что объективно существует.
– Позвольте-ка! Я наблюдаю Солнце, вы тоже наблюдаете Солнце. Мы можем даже зафиксировать существование Солнца приборами. Вот вам факт. Потом какой-нибудь глубоководный удильщик заявляет, что Солнца нет. Братья по океанскому дну подтверждают. Вытащи их из воды, они все равно ничего не увидят, ибо слепы. И кто тогда объективно прав? Факт – это такая же относительная вещь, как пространство и время.
– К чему вы клоните?
Корней Михайлович остановился и резко обернулся. Он разом посерьезнел.
– К тому, что мы не можем решить возникшую перед нами задачу традиционными методами. Пока между нами застряло скользкое словечко «объективизм» – мы бессильны.
– Так значит, с расшифровкой совсем плохо?
– Почему же? Мы далеко продвинулись. Но ничего не поняли. Погрязли в гипотезах. Каждое собрание заканчивается полемикой, а полемика чуть ли не побоищем. Каждый бросается опровергать идеи других, чтобы повыгоднее выставить собственную. Я стараюсь в склоках не участвовать. У меня другой подход.
– В чем он заключается?
– Вы читали Фейерабенда?
– Нет.
– «Всякая методология – даже самая очевидная – имеет свои пределы»[2]. Следуя устаревшим правилам, невозможно достичь развития. Ограничения подавляют творческое начало. А познание – это хаотический процесс в переплетении сознания, воли, ощущений и всего спектра чувств. Нам не хватает свободы и открытости.
– Вы разделяете подобные идеи?
– А вы?
– Нет, я считаю, в таком случае наука превратится в чудовищного Франкенштейна, театр абсурда и царство мракобесия. Наука существует как отдельный столп общества, в ней есть свои законы и свои границы. Если границы разрушить, можно и от слова «наука» отказаться, потому что это будет невообразимый неуправляемый гибрид.
– В семнадцатом веке произошла интеллектуальная революция и возникла наука. Настанет время и на смену науки придет новая система, в которой не будет места дуализму субъективизма и объективизма, рационализма и иррационализма, мифа и факта. Понимаете, Артем, мир шире представлений каждого из нас. Мы не можем понять Послание, потому что мыслим слишком узко. Пытаемся разделить мир на черное и белое. Белое – наука, черное – магия. Посмотрите на человека со стороны. Он живет за счет выполнения ритуалов. И познает за счет них же. Есть знание естественное, есть сверхъестественное, в основе получения и того и другого лежит определенная последовательность действий: шаман в поисках истины танцует в поле с бубном, а ученый – с пробиркой в лаборатории. И век за веком идет, а все, что отыскивается как будто бы не то…
– И как найти – то? Чего вы хотите? Искать разгадку в предсказаниях Майя?
– Нужна синхронизация умов. Информация, пропущенная через один мозг, на выходе получает оттенок его личности. Этот оттенок влияет на дальнейшую судьбу результатов, делает их несоизмеримыми. А несоизмеримость вызывает все остальные проблемы. Я хочу пошатнуть парадигму.
– Как?
Я чувствовал, что устал. Голова пухла и ничего не соображала. Я попал в иное измерение, где привычная жизнь переворачивалась с ног на голову. Нечто важное вспыхнуло в сознании и тут же уплыло, выскользнув из цепей памяти.
– Слияние нескольких сознаний – путь к разгадке Послания. Вы поможете мне, Артем?
Я не помню, что ответил. Видимо, заинтересовался, потому что на следующий день мы не пошли ни в Центр, ни в обсерваторию, а закрылись в кабинете дома у Бертника.
Оказывается, он несколько лет тайком собирал устройство, способное соединить несколько разумов в рой.
– Один бы я не справился, – произнес Бертник, открывая программу на компьютере. – Благо у меня много друзей в столице, блестящих ученых в самых разных областях. Многие меня поддержали и постоянно консультировали. Тот водитель, который вас привез, помогал с доставкой запчастей. Никто в Центре об этом знать не должен до поры до времени, иначе дело пойдет к чертям, как это обычно бывает. При нынешнем положении вещей всем подряд знать об истинной сущности Послания вовсе не обязательно.
– Но меня вы в свои дела посвятили.
– Посвятил.
– Почему?
– Вы молоды, ум гибкий. Как раз то, что нужно. Процедура не из легких, окостеневшие мозги не справятся. Тут, знаете ли, в обсерватории – вечеринка старперов, свежей крови не хватает. И вдруг – вы. Большая удача.
– Вы меня просто используете.
– Ладно, Артем! Пока не поздно – дверь там! – Он взмахнул рукой. – Но подумайте дважды, какую возможность упускаете!
Не люблю, когда так говорят, будто вызов бросают. Сразу запускаются внутренние весы: откажешься – слабак, не откажешься – глупец безбашенный. Я так и не сдвинулся с места.
Обвел кабинет взглядом, увидел кипу проводов, венчающихся толстой иглой, которую Корней Михайлович планировал засунуть в ствол мозга, и в груди похолодело. Они все безумцы, мелькнуло в голове. И я – за компанию.
– А это обязательно?
– Если действительно хотите понять Послание, иного выхода нет.
– Я почти уверен, что это незаконно.
– Это не твои проблемы, мальчик. Я со всем разберусь. Все правильно объясню. Ты сейчас не думай ни о чем постороннем, сосредоточься на вовлечении в процесс.
Тяжело выдохнув, я устроился на кушетке, налепил на голову датчики. Параллельно Корней Михайлович проводил такую же процедуру подготовки, пододвинув консоль управления. В последний момент я понял, что жутко боюсь, до темноты в глазах, и не хочу принимать участие в сомнительных мероприятиях, но отказаться не успел.
Бертник нажал кнопку запуска, и Вселенная взорвалась.
На что это похоже? На раздвоение и сдвоение. На параллельные голоса. На жизнь, которую не жил. На воспоминания, которые не помнишь. Ты – словно перчатка-марионетка, которую натягивают на шевелящиеся липкие пальцы, и ворочают, сжимают, разжимают, а потом погружают в черную вязкую воду. Варево волн. Резонанс…
Я стоял в пространстве, полном зеркал. Видение это или по-настоящему – я не знал. И никто не поможет узнать. Я не смогу рассказать…
Мое отражение менялось от зеркала к зеркалу. Я видел привычную внешность, но человека не узнавал. Некоторые копии были повернуты спинами. Среди множества я различил некоторых, чем-то похожих на Бертника.
Попытался сдвинуться с места, но натолкнулся на незримый барьер. Призрачная стена ограничивала со всех сторон. Под руками ограда чуть проминалась, но сразу возвращала упругую форму.
– Э-эй, – позвал я. – Кто-нибудь!
Звук отскочил от зеркал многослойным эхом, будто его разом повторили двойники.
– Корней Михайлович…
Ч-ч-ч-ч…
– Вы здесь?
Есь-есь-сь-сь
Внезапно у самого уха я расслышал шепот:
– Какая разница? Главное – ты здесь. Корней – лишь очередное отражение тебя. Сон наяву.
– Что?
– Однажды Чжуан-цзы приснилось, что он стал бабочкой. Утром он был очень подавлен. «Я озадачен, я в растерянности, я не могу понять. Если Чжуан-цзы во сне может стать бабочкой, то возможно, сейчас бабочка уснула и ей снится, что она – Чжуан-цзы».
– Это как-то связано с Посланием?
Я обернулся. Но за спиной никого не оказалось. Лишь мириады отражений. Раздался звонкий треск. По зеркалу справа растянулась паутина трещин. Отражение неистово крушило кулаками стекло.
Клетка…
Бой взрывным каскадом прокатился по кругам. Я инстинктивно закрыл голову руками и упал на колени, опасаясь осколков. Но они размягчались и таяли в воздухе.
Клетка – внутри… Клетки – нет…Клетка – ты…
– Это кажется! Это иллюзия! – увещевал я себя. – Иллюзия! Этого нет…
Свет…
Света нет…
Свет повсюду…
Объемные нечеловеческие голоса. Унисон, пробирающий до костей.
– Замолчите! Замолчите! Заткнитесь!
Бездна... Страх… Башня… Правда… Солнце... Сияние…Движение…Вечность…
– Я не понимаю… – врезался в какофонию мой скулеж. – Прекратите…
Круг… Звезды… Жизнь… Душа… Дыхание… Бабочка…Сила…Поток…
Осколки плавали кругом, как планетарные кольца. Моя клетка стала центром притяжения фрагментов лиц, взглядов, протяжных звуков, тянущихся и искажающихся, словно на границе горизонта событий.
Psyche.
Psyche!
Psyche!!
– Вставай! – прошептал голос за плечом. – Вставай! Узник! Пыль! Частица! Распрямись и открой глаза! У тебя есть глаза – так смотри! Пропускай мир через сито. И думай о том, что видишь! Всегда – думай!
– Зачем? – Меня трясет. – Зачем я вам нужен?
– Чтобы наблюдать! Возвращайся и наблюдай, чтобы Солнце продолжало светить. Чтобы ты мог сниться бабочкам…
Я открыл глаза, и приснился бабочкам.
Бабочки проснулись и подумали: «Это – то самое».
То самое…
То самое!
Белый потолок в больничной палате. Судорожный болезненный вдох. Кряхтение. Заглянула медсестра и позвала врача. Пока меня осматривали, я вкратце объяснил, что произошло. Некоторые детали предусмотрительно опустил, видение пересказать не смог – язык не повернулся, словно предохранитель сработал. Врач что-то черкал в блокноте.
– Сколько я пролежал?
– Почти два месяца, – монотонно ответил он.
– Два месяца? – не поверил я. – Так долго?
– Чудо, что так быстро оклемались. Обычно после долгой комы неделями говорить не могут. А вы вон, как пионер, бодр и свеж. Только я настоятельно советую экспериментов над собой больше не устраивать. Рассудка лишиться – не самая приятная перспектива.
Я спохватился.
– А Бертник?
– Ничего критичного. Отделался миалгией с тошнотой – в рубашке родился. Поэтому не успокоился.
– То есть?
– Я всей информацией не владею, но точно знаю, что после вас он еще четырех добровольцев отыскал и повторил экзекуцию. С одним обошлось, паническую атаку заработал, зато троих сразу в реанимацию доставили. Двое скончались через пару дней. Третий до сих пор без сознания. Невротик заявление в полицию написал прямо в палате. Тогда и выяснилось, что инцидент – никакой это не несчастный случай. Завели дело. К Бертнику поехали люди в погонах. А он исчез.
– Это как? Сбежал?
Врач пожал плечами.
– В исследовательской группе считают, что он близко подобрался к разгадке Послания, но результаты утаивал. Говорят, принимал работу слишком близко к сердцу, видел в Послании нечто личное. Даже своровал магнитные ленты с записью сигнала и спрятал в вентиляционной шахте. Очевидно, у него с психикой не все в порядке. Возраст, стресс, большая нагрузка, можно понять. Но заманивать людей и склонять к опасным опытам – это слишком. Это угроза для общества. Вы чем думали, когда соглашались?
– Я не знаю...
– Я – знаю. Это потому что молодые люди считают себя неуязвимыми и бессмертными. Ладно, выздоравливайте. К вам скоро полиция нагрянет.
Он ушел, бесшумно прикрыв дверь, а я остался в оцепенении.
Что если Корней Михайлович с помощью коллективного разума понял из сумрачного космического слова нечто большее, чем ему было отведено осмыслить в одиночку, и оно забрало его? Или стерло как вирусную программу? Или держит в клетке? В башне на краю галактики? Вдруг Послание – на самом деле уникальное сообщение для каждой души, которое невозможно трактовать однозначно, потому что каждый видит в нем – свое. А Бертник переступил порог дозволенного, когда соединил разумы, когда захотел узнать больше, и сила похитила его? Или избавилась как от нарушителя заведенного порядка? Или, может, нам вообще не стоит ничего разгадывать? Может, Послание – это теневая сторона сущего. Есть темная материя, а есть темная информация, которую защищает барьер, возведенный вокруг каждого из нас, чтобы мы не смогли объединиться и нечаянно поломать системные файлы Вселенной…
Но я ведь тоже хватил лишка, верно?
Почему оно оставило меня?
Потому что твоя башня – здесь. Ты созерцатель бытия, один из множества, и обязан смотреть, потому что имеешь глаза. И размышлять об увиденном. Большего ты сделать все равно не сможешь.
– А кто тогда – Бертник? – спросил я пустоту. – Разве он не созерцатель?
Но ответа не получил.
И никогда больше ничего не слышал с той стороны.
Между облаков играло солнце. В окно постукивали ветки каштанов. С боевым кличем дрались воробьи. Я тихо и поглощено наблюдал за их жизнью. И Земля вращалась. И вся Вселенная…
[1] Ф. Ницше «Так говорил Заратустра»
[2] П. Фейерабенд «Против метода. Очерк анархической теории познания»
Спасибо за чтение
Вернуться к книге