Проводник

Глава 1 В городе и на даче.

Эта история не альтернативная, а неизвестная. История, оставшаяся тайной, для широкой общественности, полностью засекреченная спец.службами. Крипто-история.

— Юмор у меня чёрный, чернее самой чёрной кошки, и такой же шкодливый, — на всякий случай предупредил Егор, любопытного читателя,— Какая житуха, такой и юмор!

Проводник

Исповедь неудачника, повстречавшего пришельца с другой планеты, умудрившегося влюбиться в ведьму в секретном НИИ НЗ, и лично провожавшего десантников ВКС на планету Новая земля, имени товарища С.

— Абсурд! — Скрипач из фильма Г. Данелия «Кин-Дза-Дза».

У меня вышла на пенсию и заболела мама. Сиделки требовали денег, и плохо ухаживали за больной пенсионеркой, мама постоянно жаловалась. Я намучился с сиделками и наслушался слезливых маминых жалоб, и мы с мамой решили устроить её в элитный пансионат. Для этого нам пришлось продать нашу квартиру. Довольная мама поехала в пансионат, расположенный в курортном районе, а я переехал на окраину к Соньке. Сонька была моей гражданской женой, который год. Отношения мы оформлять не стали. Сонька хотела пышную свадьбу, и медовый месяц, на модном курорте, у меня не было таких денег.

Пока я ухаживал за мамой, пока продавал квартиру, разбирался с формальностями и документами, мой НИИ реформировали в АОО, а меня уволили, по сокращению штатов. В НИИ я протирал штаны и мыл пробирки, под чутким руководством профессора Гольденберга. Профессор изобретал ноотропы, и утверждал, что скоро изобретёт. В институт меня устроила мама. Она была зубным врачом, и имела обширные связи, в самых разных кругах. Я получал весьма не кислую зарплату, за совсем не пыльную работу. А теперь, мама постарела и вышла на заслуженную пенсию, связи разбежались, Гольденберг получил дивиденды и уехал, на историческую родину, изобретать изотоны, а я остался, на бобах.

Это была катастрофа. Для рыночной экономики я оказался слишком узким специалистом. На работу меня не брали, несмотря на два высших образования, полученных благодаря маминым связям. Я решил посоветоваться с Папашей.

Папаша свалился, как снег на голову, уже после эпопеи с устройством мамы в пансионат. Я хотел поселить его на даче, но он категорически отказался, сказав, что соскучился по цивилизации. Папаша ненадолго задумался и сразу нашёл выход.

— Придумал, придумал! — обрадовался Папаша. — Ты рОман напиши, для мОлодежи. Они у вас доверчивые, айфонам верят. РОман, вроде этого, — и Папаша ткнул кривым пальцем с жёлтым ногтём в книгу, лежавшую на полу. Роман Достоевского, был подсунут под ножку стола, чтобы стол не качался. На заднем корешке стояла цена, четыре рубля семьдесят две копейки. — Легкие деньги!

— У нас отличная молодежь, грамотная, и недоверчивая,— не согласился я с Папашей. — По телевизору рассказывают, они постоянно призы берут, всякие, на олимпиадах и международных конкурсах.

— По телевизору рассказывают, а ты балбес, веришь, — усмехнулся Папаша. — Пиши рОман, не одному телевизору, сказки рассказывать.

— Я не сумею, — сообщил я Папаше. — Нет у меня фантазии.

— Ничего у тебя нет, Егорка! — рассердился Папаша. — Про себя напиши. Можешь и про меня написать, всё равно тебе никто не поверит, решат, что фантастика, — внушал Папаша. — Архив мой, перечитай.

И я стал писать роман, про самого себя и Папашу. А что бы было интересней, решил добавить кое-что, из Папашиного архива.

Труд писателя, не такой легкий, как о нем говорят. Попробуйте, целый день пролежать на диване, с клавиатурой. Спина устаёт, шею ломит! А потом всю ночь, копаться с документами. Всю ночь на кофе, никакого здоровья не хватит.

Вы работали с архивными документами? И не начинайте. Документы в пачках сначала надо пропылесосить. Потом пропылесосить каждую папку. Потом каждый листочек опустить в специальный фиксаж, на определённое время и повесить на верёвочку сохнуть. И только когда он высохнет, с ним можно работать. Иначе, бумага рассыпается в прах. Я перемудрил с фиксажем и смыл несколько листов машинописного текста, потом я смыл несколько документов, написанных карандашом, за что сразу же получил удар костылём, от Папаши. Папаша, синий от татуировок, больше похожий на старую обезьяну сидел в кресле-качалке, ругал меня за кривые руки и грозил костылём, за утрату уникальных документов. Дрался Папаша больно.

А ведь я его кормлю, старого чудака[1]! Папаша говорит, что нужно хорошо питаться, витамины там всякие, микроэлементы. Папаша ругается, что витамины и микроэлементы на этой абсурдной планете подделывают жуликоватые проходимцы. Человеку и то, не просто прокормиться. А ведь мне ещё, и Папашу кормить. А его человеком можно назвать с большой натяжкой.Очень дальнее родство. Папаша не человек, а реликтовый гоминид, которого я сбил во время поездки на дачу, на проселочной дороге у заброшенной деревни. Старый чудак[2] переходил дорогу в неположенном месте с пачками макулатуры под мышками. Выскочил из кустов, прямо под машину. Я его сбил и переехал, передними и задними колесами, тормоза у машины были не ахти. Тормозов нет, фара разбита, а на дороге лежит труп бомжа, ну что за наказание.

Я испугался, хотел спрятать труп, сунул его в багажник и поехал в лес. Но мертвец в багажнике ожил, представился Папашей и потребовал вернуться, за своей макулатурой. Папаша сказал, что считает меня своим приемным сыном, у гоминидов с этим проще. Кто старше, тот и папа, кто младше, тот и сын. А сын должен почтительно слушаться, своего родителя и благодетеля. Папаша заявил, что если я не буду слушаться, то у меня вырастет хвост. В подтверждение своих слов, Папаша продемонстрировал мне свой хвост, на тощей заднице, приспустив грязные тренировочные штаны.

— Вот я своего папеньку не слушался, видишь, что получилось? Нравиться? — пробурчал Папаша, подтягивая штаны и заправляя хвост в штанину.

Я не смог ему отказать. Понимал, что нужно дать хвостатому проходимцу по шее и ехать по своим делам. А делал, как он просит. Колдунство какое-то. Над тем местом где я сбил Папашу, потом долго кружил вертолёт, а навстречу нам попались грузовики с солдатами. Прикрывшийся ветошью на заднем сидении Папаша сообщил, что это ищут его. Он пояснил, что гоминиды регулярно посещают землю, но о цели посещения рассказывать категорически отказался. Сказал только, что украл секретный архив, у академика Чернова. Академик проводил жестокие эксперименты над живыми гоминидами, и Папаша решил его разоблачить, обнародовав документы о варварских экспериментах.

Несколько лет он живёт у нас с Сонькой, рассказывая сказки про свою планету, имени товарища С. Чего я только не натерпелся, за это время. Папаша оказался мощным гипнотизером. Сейчас он опять пытается взять меня под свой контроль.

Сами мы не местные, подайте на пропитание, кто сколько может, люди добрые! Подайте на пропитание, бывшему служителю культа Великой Матери, занесённому в Красную книгу. Очень кушать хочется, икры, осетрины! Не дайте помереть, от голода, люди добрые. Номер моего счета, какой у тебя номер счета, сынок?

Ну, слава богу, отпустил.

Папаша сиднем сидел в кресле-качалке, который год, и симулировал, что не может ходить. Я по случаю приобрел подержанное инвалидное кресло на колёсиках, для его удобства. Расходы оказались напрасными. В инвалидном кресле Папаша не помещался, из-за своих габаритов.

Передо мной стояла неразрешимая задача. Как прокормить прожорливого Папашу? Едят гоминиды много, могучие мышцы требуют белковой пищи. У голодного Папаши глаза горели желтоватым огнем, зрелище было жутким. Он становился опасным, для окружающих, мог и за ногу укусить. А зубы у Папаши отличные, несмотря на возраст. Даже завидно! Сожрав ведро геркулеса, Папаша на некоторое время успокаивался, но часа через два приходилось запаривать второе ведро.

Летом Папаша сидел на балконе, и кормил голубей. Доверчивые голуби, слетались поклевать хлебных крошек. Папаша урчал от удовольствия, как довольный кот, подкармливая голубей. Если говорить откровенно, это голуби кормили Папашу. Он их жрал сырыми, слегка посолив для вкуса. Перья и кости, Папаша складывал в мешок из-под картофеля. Выкидывать мешок он категорически запретил. Я пробовал его уговорить избавиться от мешка, объясняя, что на кости прилетят мухи. Папаша возмутился, как сын такого могучего воина как он, может бояться столь ничтожных созданий. В подтверждении слов о своем могуществе, Папаша поймал и живьем проглотил несколько мух. Устрашенные мухи, больше не посещали наш балкон.

К середине лета голуби заканчивались, и Папашу приходилось вести к реке, на рыбалку. На кресло-качалку ставились велосипедные колёса. Пока я ставил и накачивал колеса, я получал несколько нелестных замечаний. Папаша утверждал, что руки у меня растут не из того места.

Папаша ставил между ног ведро с червями, вооружался пучком удочек. Устраивая удочки, Папаша обычно случайно ловил на крючок меня, или кактус на подоконнике и, уже специально, любимую кошку моей жены. Кошка осквернила Папашины валенки, и с тех пор сожрать кошку стало для него идеей фикс. Кошка отвечала Папаше полной взаимностью, ненавидя его до кончика хвоста, и устраивая ему мелкие кошачьи пакости. Например, она не отдавала ему пойманных мышей, хотя он очень просил. Кошка дразнила Папашу пойманной мышью, доводя до белого каления.

Отцепив орущую кошку, себя или кактус я грузил на Папашу мешок, с голубиными костями и перьями и катил Папашу к реке, охраняемый стаей бродячих собак. Папаша угощал собак костями и выспрашивал новости.

На реке я колеса снимал, чтобы оставленный без присмотра для рыбной ловли Папаша, не укатился в «Красное и Белое» или в «Ароматный мир». Денег у Папаши отродясь не водилось, но он мог приобрести дорогой коньяк, расплатившись тополиными листьями. Мошенник он и гипнотизёр, что с него взять. Папаша насаживал червей, и наученные горьким опытом собаки разбегались. Папаша раскидывал веером удочки. В перерывах между поклевками Папаша плел из перьев амулеты, и ловцы духов[3]. Неформалы, всех мастей выстраивались за амулетами в очередь. Болтали, что Папаша втихаря приторговывает некими чудесными препаратами, для расширения сознания[4], но это гнусная клевета.

Зимой Папаша сидел у окна, в обнимку с батареей и кормил своих червей, в ведре, жёваным геркулесом. На балконе росли специальные морозоустойчивые белковыегрибы. Папаша следил, как растут грибы и скучал. Зиму Папаша питался белковыми грибами, и ныл, что ему не хватает фосфора. Мы пытались выращивать эти грибы и летом, но летом грибы почему то не росли.

На зимнюю рыбалку я его больше не вожу. Прошлый раз Папаша откололся на льдине и дрейфовал, пока его не выловили наши пограничники. В благодарность за своё спасение, он угнал у пограничников катер, и снова дрейфовал, пока его не поймали пограничники норвежские. Что он им наплел, я не знаю, но власти Норвегии давали инвалиду политическое убежище, как жертве политических репрессий кровавого диктаторского режима. Скандал был громкий. Фотографии несчастной жертвы репрессий, печатали во всех зарубежных газетах, проклиная диктатора, узурпировавшего власть в РФ. Фотографии получились смазанными, фотографироваться Папаша не любил.

Сонька, избавившаяся от моего дальнего родственника, была в полном восторге.

В Норвегии Папаше не понравилось, и он вернулся назад, прихватив с собой норвежскую принцессу. Принцесса, не говорила по-русски, Сонька не знала норвежского, но леди быстро нашли общий язык и месяц зажигали по ночным клубам, предаваясь пьянству и всем возможным порокам, пока принцессу не нашли. Был грандиозный скандал, который быстро замяли. За этими событиями вся страна следила, не отрываясь от айфонов, решив что это остросюжетный сериал. Норвежскую принцессу вернули домой, и поместили в клинику, лечиться от зависимости. Ерунда это все, зависимость от Папаши, никакая клиника не вылечит.

Следующей зимой он снова потребовал отвезти его на зимнюю рыбалку, но я не повёз. Папаша в отместку повадился драться костылем из своего угла, проходя мимо, я отбивался как мог. Я был весь в синяках. Зима прошла в мелких стычках, весной я нашел выход.

Пришлось достать тофу, из тайника над входом в моё жилище. Оружие было спрятано, на случай вторжения чужих, а отбиваться пришлось от собственного родственника, хоть и дальнего. Вооруженный тофу, я отбил костыль и пригрозил агрессору физическим воздействием. Папаша бросил костыль и обиделся. Он ворчал, что старика обидеть, не много чести. Он ворчал, что навеки опозорен неблагодарным сыном, посмевшим поднять руку на старого отца и жить ему больше незачем. Папаша намекал на самоубийство. Намекал, что случайно выпадет в окно. В самоубийство, я не поверил. Папашу оглоблей не убить, что ему падение со второго этажа? Это как слону дробина. Я его машиной сбил, а ему хоть бы хны, какое самоубийство? Наглый шантаж!

Но, чтобы не сильно расстраивать дальнего родственника, пришлось включить телевизор, чтобы Папаша отвлёкся от мрачных мыслей. Телевизор, я обычно не включаю. Папаша комментирует, всё что видит, не выбирая выражений, Сонька ругается. На ассамблее ООН выступала раскрасневшаяся шестнадцатилетняя Грета Тумберг.

— Торговцы, стали убивать синдепонов и дермантинов, ради их шкурок. А из их мяса делают колбасу. Мне теперь, вторую неделю не…. — Грета не закончила фразу, ей отключили микрофон. Растерянная Грета сошла с трибуны. Её уложили на носилки и унесли два дюжих санитара. — Грету Тумберг увезли в больницу, делать клизму, следите за нашими новостями! Я выключил телевизор. Смотреть информационный мусор не было сил.

Папаша оживился, и высказал несколько версий, что сделают с румяной Гретой санитары, пока она без сознания, потом несколько версий, чтобы сделал он сам.

Чтобы отвлечь Папашу от игривых мыслей, пришлось дать ему спички. А то ещё вздумает жениться. У гоминидов с этим просто. Хочешь жениться, бери это дело в свои руки и женись хоть на валенке. Спички я отбираю, прокурил всю квартиру, Сонька ругается. Папаша покопался в карманах, вооружился трубкой и вытащил кисет, на котором сидел, как на подушке. И хотя кисет был набит обыкновенной соломой, я одел противогаз. Знаю я его фокусы. Галлюциногенные свойства дыма, пускаемого трубкой Папаши мне давно известны. После двух суток, проведённых в астрале, я купил противогаз. В астрале мне не понравилось. Папаша сказал, что такие трубки вне закона во всех цивилизованных мирах, и посоветовал не болтать.

Папаша раскурил трубку, комнату заволокло дымом. Я включил вытяжку, открыл окна и подсел поближе. После трубки Папаша становился словоохотливым, и я надеялся его разговорить, на интересующую меня тему, насчет выхода. Но ничего не вышло. Папаша проголодался и болтал о своём.

— Был тут у вас один кормилец, — бурчал голодный Папаша. — Он из воды, вино делал, и одной рыбой толпу голодных накормил. И голодная толпа его за это гвоздями прибила. А ныне из пальмового масла сливочное масло делают, из спирта коньяки. Так что ты иди в магазин деликатесов, и купи осетрины, икры и крабов. Коньяк возьми французский, армянский полное гуано. И ротвейлера мне купи, жирненького. С лучком пожаришь, да не пересоли, как в прошлый раз,— вещал Папаша. Прошлый раз я пожарил ему свинины, но соврал, что это собака. Свинину Папаша есть отказывается, утверждая, что свиньи гораздо лучше людей, и их есть нельзя.

— Денег нет, — сообщил я проголодавшемуся родственнику.

— Продай рОман и будут деньги! — нахмурился Папаша. — Ты рОман написал?

— Нет ещё, — отрезал я.

— Золото продай, — посоветовал Папаша.

— Я тебе предлагал, сдать золото государству, — сообщил я. На эту тему мы говорили, много раз.

— Государству нельзя, — отрезал Папаша. — Эти сразу поймут, откуда золото. Они меня в клетку, посадят, для опытов. Авторитетам продай.

— Свяжешься с авторитетами, без головы останешься, — закончил я бесполезный разговор. Папаша уже предлагал, пригласить авторитетов к нам, а он мол, сам с ними договориться. Это нелепое предложения, я отверг категорически, по соображениям безопасности.

— Тогда вези меня в магазин! — потребовал Папаша. — Я сам всё куплю.

— Воровать грешно, — сообщил я. И на эту тему мы уже беседовали, и остались каждый при своём мнении.

— Тогда на рыбалку, вези, — потребовал Папаша. — Мне фосфора не хватает.

— Не повезу, — отказался я. — Участковый предупредил, что если это повториться, он меня закроет.

— Ну, хоть на балкон, выпусти, — взмолился Папаша.

— Соседи, тебя в сумасшедший дом сдадут, — пригрозил я. — Они уже жаловались.

— Куда ни кинь, везде клин, — вздохнул Папаша, закутался поплотнее в мохнатый плед и задумался. Глаза Папаши стали наливаться бесовским огнём, я вздохнул, и отправился на кухню, запаривать ведро геркулеса. Наступило лето, белковых грибов не было.

Папаша обещает, что скоро он поправиться, мы реализуем золото, которое он спрятал в надёжном месте. Авторитетов синий от воровских татуировок Папаша не боялся. На вырученные деньги мы закупим оружие, продовольствие, медикаменты. И будем пробираться на Новую Землю, он знает выход.

Размышляя о своём житие, я поставил чайник и насыпал геркулес в ведро.

Сонька, моя гражданская жена радуется, что Папаша съезжать намылился. Не знает, что я тоже уеду. И может быть, навсегда. На Новой Земле всегда идет война, всех против всех. Сонька считает Папашу вруном. Она не верит в его рассказы. Она уверена, что Папаша старый хитрый уголовник, нашедший лоха, который его кормит. Лох это я, как вы сами понимаете. А я не лох, я видел Папашино золото и читал похищенный архив. Хвост я попросил Соньке не показывать. Читать запыленный архив брезгливая Сонька отказалась, нет у неё любви к чтению, есть только любовь к вульгарной бижутерии. Сонька как сорока,все блестящее тащит в наше гнездо. Вся квартира в бирюльках, статуэтках, вазочках и женских тряпках. За что я её люблю, спрашивается? Видимо за солидный бюст.

Папаша уверял меня, что как только он поправиться, он пойдет на Новую землю[5], и возьмет меня с собой. Врет он все, ничем он не болеет, старый симулянт. Натворил он что-то, на Новой земле, вот тут и отсиживается. Боится ответственности, за свои проделки. Но пройдет время, и он туда вернётся. И меня с собой возьмет. Но сейчас он опять пытается взять меня под свой контроль.

Сами мы не местные, подайте на пропитание, кто сколько может, люди добрые! Подайте на пропитание, бывшему служителю культа Великой Матери! Очень коньяку хочется, французского! Не дайте гоминиду помереть от жажды, мы в Красную книгу записаны, нас и так мало осталось. Номер моего счета, какой у тебя номер счета, Егорка?

Ну слава богу, отпустил. И геркулес в ведре запарился. Папаша умял ведро геркулеса и немного повеселел. А тут и Соня вернулась с работы.

— Сонечка пришла, красавица, умница. Сосисочек нам принесла? — умильным голосом проворковал Папаша. Сонька бросила пакеты с продуктами, помидоры раскатились по полу.

— Опять всю квартиру продымили, алкоголики! Егор! Ты на работу устроился?— подбоченилась моя гражданская жена.

— На работу меня не взяли, — признался я.

— Опять не взяли?— задохнулась Сонька от возмущения. Минуту она рассматривала нас вытаращенными глазами, и тут её прорвало.

— Забирай этого вонючего алкаша, и проваливай! Хватит с меня! Сил моих, больше нет! — злая как чёрт Сонька вооружилась веником. Зная вспыльчивый характер своей гражданской жены, и её тяжёлую руку, я предпочел уйти. Сонька когда-то занималась плаванием, и могла при случае отвесить солидного леща. Сборы были не долгими. Всё свое, ношу с собой. Приделав к креслу качалке колеса, прихватив удочки и ведро с червями, я покатил Папашу на выход. По дороге Папаша прихватил свой мешок, с костями и перьями.

— Мы на даче пока поживём, огурцы будем поливать, — пообещал я, но Сонька меня не слушала.

— И макулатуру свою забирайте! — на площадку полетели пачки архива. Дверь квартиры захлопнулась, без моего участия. Сонька загремела ключами, запираясь в квартире на все замки. Я сложил пачки архива Папаше на колени, и мы тронулись в путь. По лестнице Папаша ехал сам, а к машине его пришлось катить.

Наш отъезд, не остался незамеченным. Сбежались бродячие собаки, провожать Папашу. Он посоветовал собакам не рыться на помойках, а идти охотиться в лес, как и подобает настоящим воинам и пожелал удачной охоты. Собрались неформалы, знакомые Папаши. Неформалам Папаша посоветовал не лазить в астрал, дальше второго уровня, и раздал ловцы духов и амулеты от сглаза, собранные на коленке. Неформалы устроили шумную дискуссию, о том, где именно начинается в астрале второй уровень.

Привлеченные шумом во дворе, выглянули из окон любопытные старушки. Они очень обрадовались, что сумасшедший дед, наконец покинет наш дом. Старушки перекликались, обсуждая, куда я везу Папашу, и сошлись на мнении, что самое подходящее место для старого пня это сумасшедший дом. Вредная Сонька, выглядывала из-за занавески.

Я помог Папаше залезть в свой старый жигуль, сунул туда пачки архива, поставил ведро, с папашиными уловистыми червями. Удочки, и кресло-качалку пришлось привязать на крыше, на багажник. Машина завелась, с третьего раза, но слава богу, завелась. И мы поехали, сопровождаемые стаей бродячих собак. Выехав на шоссе, я прибавил газу, собаки отстали. В зеркальце заднего вида, я видел, как они трусили по обочине, с твёрдым намерением покинуть негостеприимный город, предпочтя свободу и волю сытной жизни на помойке.

Мы ехали в крайнем правом ряду. Жигуль дребезжал, мотор стучал, коробка переключения передач скрежетала, я опасался ехать быстро, боясь что мотор сдохнет. Мне сигналили проносящиеся дорогие автомобили, щекастые дети показывали мне язык и фак, насмехаясь над моим средством передвижения. Мне было всё равно, лишь бы мотор не сдох и мы сумели доехать на дачу.

Проезжая мимо поста ГИБДД, мы были остановлены жующим инспектором. Толстяк с пирожком, небрежно махнул своей полосатой волшебной палочкой, приказывая мне остановиться.

Я пристал к обочине, зацепившись передним колесом за бордюр, водитель из меня неважный, и заглушил мотор. Толстяк инспектор, дожевал пирожок и не торопясь подошел к остановленной им машине. Неразборчиво представившись, он потребовал документы. Я пошарил по карманам. В спешке я совсем забыл, про документы на машину, лежавшие на серванте. — Забыл документы, Егорка? Растяпа, ты, растяпа, — пробубнил Папаша и высунулся в окно.

— Сержант, смирно! — рявкнул Папаша на ошалевшего от такой наглости инспектора. — Фамилия?!

Папаша отчитывал ошалевшего сержанта ГИБДД. Папаша рычал, что генералов нужно знать в лицо, и не останавливать их попусту. Папаша обещал, разжаловать сержанта в рядовые и поставить в самую глушь, где и дорог то нет, не то что знаков дорожного движения. Папаша грозил, что сержант будет регулировать движение коров, когда они идут на водопой. Ошалевший инспектор остолбенел, вытянувшись по стойке смирно, и забыв опустить руку, которой он отдал честь грозному генералу Папаше.

— Ты вот что, сержант. Проводи нас, с мигалкой. А то я тороплюсь, — решил Папаша, и подмигнул мне. Инспектор вышел из транса, опустил руку и побежал к своей машине. Я повернул ключ, старый жигуль не заводился. Папаша обозвал меня олухом, а нашу машину ведром с гайками и снова высунулся в окно.

— Сержант! Бери нас на буксир! — приказал Папаша. Сержант поспешил выполнить приказание сердитого генерала, достал трос, прицепил к своей машине, новенькому ситроену.

— Карту ему дай, растяпа Егор, покажи, куда ехать, — буркнул Папаша, устраиваясь на сидении. Когда он высовывался в окно, он перевернул ведро с червями, и теперь собирал их обратно. Я достал карту, выскочил из машины и показал сержанту ГИБДД, куда ехать.

— Ты, того, — шепнул мне сержант, — Попроси генерала, за меня. Я в долгу не останусь, — пообещал толстый сержант.

— Попрошу, — согласился я. — Генерал вспыльчивый, но отходчивый, как отец родной. Место знаешь? Карта нужна?

— Я в навигатор, забью, — сообщил повеселевший сержант. Я свернул карту, вернулся в свой сломанный жигуль. Сержант проверил трос, включил проблесковые огни. И мы поехали на буксире машины ГИБДД.

Выйдя на шоссе, машина ГИБДД прибавила скорость, мой жигуль на буксире скрипел и дребезжал. В Бога я не верю, но тут… Я молился, чтобы машина не развалилась, на полном ходу. Когда машина ГИБДД свернула на проселок и сбросила скорость, я молился, чтобы подвеска старого жигуля выдержала, и колеса не оторвались вместе с задним мостом, на очередном ухабе.

Наконец, мои мучения закончились, мы прибыли к нашему садоводству. Машина ГИБДД остановилась перед закрытым шлагбаумом.

Я выскочил из машины. Сержант ГИБДД высунулся в открытое окно ситроена.

— Я могу, до самого дома, дотащить, — сообщил мне услужливый сержант.

— Не надо, — махнул рукой я. — Тут у генерала, старый товарищ обитает. Генерал, сюрприз ему сделать хочет. Неожиданный.

— Ну, тогда я поехал? — предложил сержант.

—Езжай, — согласился я. Сержант кивнул, и уехал, подняв тучу пыли, при крутом развороте.

Наше садоводство было старым, люди получили землю, ещё при советской власти и построили садовые домики, из того, что Бог послал. Летом в садоводстве отдыхали одни пенсионеры, молодежи не было. Какой это отдых, раком на грядках?

Я отвязал кресло–качалку, помог Папаше выбраться из машины и устроиться в кресле. Папаша был тяжёлым, я весь взмок, вытаскивая его из машины. Сунув Папаше пачки архива, бедро с червями и пучок удочек, я покатил кресло за шлагбаум, решив бросить машину здесь. Никому она не нужна.

Дорога была грунтовой, я обливался потом, толкая тяжелого Папашу. Костяк у гоминидов мощный, Папаша весил под двести килограммов, при весьма среднем росте. Сопровождаемые собачьим лаем и петушиными воплями, мы прибыли на дачу. За покосившимся забором, на участке в шесть соток располагался кособокий домик, сколоченный моим покойным родителем, из чего попало.

На соседнем участке копался Степаныч. Степаныч был мужик хозяйственный, содержал огород, парники, и выращивал индеек. Клетка с индейками, из сетки рабица, находилась в дальнем конце участка, от клетки пованивало, но у нас в этом углу был летний сортир, и я не возражал. Степаныч копался на грядках, хватаясь за поясницу. Его давно мучил застарелый ревматизм.

Когда я вкатил кресло с Папашей на свой участок, Папаша неожиданно встал, и устремился к клетке с индейками.

— Ах ты старый перезвон! — возмутился я. — Я корячился, а ты сам ходишь, старый чудак!

— Поправился я, — невозмутимо сообщил Папаша. — Воздух здесь чистый, свежий, вот я и поправился.

— Воздух чистый? — возмущался я. С огородов густо несло навозом. Папаша уселся на траву перед клеткой с индюшками.

—Кулды –булды? Брр, брр!— Папаша решил, познакомился с индюшками. Индюшки, сначала переполошились, но потом успокоились, и заквохтали, отвечая на папашино кудахтанье.

—Егор, ты кого это привез? — озадачился Степаныч, уронив грабли и рассматривая сидящего на траве Папашу, разговаривающего с индюками.

— Родственник мой дальний, — сообщил я встревоженному соседу. — Он больной, на лечение прибыл, а в больницу его не взяли, прописка у него иногородняя. Пока документы соберём, здесь перекантуемся.

— Больной родственник? — хмурился Степаныч, рассматривая синего от татуировок Папашу. Было жарко, и Папаша расстегнул рубашку.

— Он безобидный, как дитё малое, неразумное, — постарался я успокоить Степаныча. — Сам видишь, с индюками общается.

— Дурачок, значит, — решил Степаныч. — Дураков жалко, но по своему, они самые счастливые люди. Ни огородов, ни забот никаких. Сидит, жизни радуется, — вздохнул Степаныч, возвращаясь к своим грядкам.

Папаша пообщался с индюшками, и направился в дощатый сортир. Покряхтев в сортире он вернулся ко мне. Я возился с дверным замком, пытаясь попасть в домик. Замок заело, дверь отсырела и не открывалась.

— Тетеря ты, косорукая, — сообщил мне Папаша, отодвигая меня в сторону. — В собственное жилище, войти не можешь! Папаша отжал дверь, и дернул за ручку, дверь распахнулась, на траву посыпались щепки. Папаша открыл дверь, выломав кусок доски, напротив замка.

Войдя в домик, Папаша огляделся. Рассматривать, особо было нечего. Одна комната, железная печка у стены, солдатские металлические койки, у другой стены, в два яруса. И посередине стол, с двумя табуретками. На столе крошки, засохший хлеб, под полотенцем. — Шикарно! — Папаша устроился на койке, положив ноги на спинку.

— Соседские индейки табу! — сразу предупредил я Папашу.

— Как скажешь, Егор. Табу, так табу, — миролюбиво согласился Папаша. — Я им говорю, мол бегите, дурни, спасайтесь. А они мне — нас здесь кормят. Рабская порода, сынок,— скривился Папаша.

У Папаши была теория, что люди поступают нечестно, предоставляя существам кров и пищу, а потом предательски их поедая. Я с его теорией был категорически не согласен.

— Не трогай индеек, — повторил я. — Степаныч, с ментами дружбу водит, нажалуется, заметут нас.

— Сказал, не буду, — буркнул Папаша, отвернулся и притворился спящим.

Я вышел на участок. Участок зарос, но по краям было несколько возделанных грядок, Сонька хозяйничала. Слава богу на грядках росли кабачки. Хозяйственная у меня подруга, кабачки мне вырастила. В покосившемся парнике, затянутом полиэтиленом я обнаружил чахлые огурцы и помидоры. И те и другие были зелёными, и почти засохли. Рядом с парником, зарастала сорняками грядка зелёного лука.

Я вернулся в домик, и переоделся в рабочую одежду.

— На пугало похож, — усмехнулся Папаша. Он сообщил, что выращивать пищу на гуано, недостойное воина занятие, но я его послал.

— Придется нам есть то, что вырастит, — сообщил я Папаше. — Денег то нет, даже на геркулес.

— Ничего у тебя нет, — рассердился Папаша. — Олух ты безрукий! Сыновья, должны заботиться, о своих престарелых родителях!

— Я забочусь, — отрезал я, — Я маму в пансионат устроил.

— Маму он устроил, — бурчал Папаша. — А я? А мне? Я пожал плечами, предоставив ему самому решать свои проблемы, и вышел на участок к грядкам. Я полил помидоры в парнике, и стал пропалывать лук. Папаша устроился на крыльце, и стал мяукать. Сосед Степаныч, посмеиваясь, наблюдал со своего участка, за мяукающим дурачком. Скоро Степаныч перестал хихикать. Со всего садоводства на зов Папаши на наш участок собрались кошки.

Кошки обнюхивали Папашу, терлись о него усатыми мордами. Папаша мурлыкал кошкам, те мяукали в ответ. Степаныч открыл рот, рассматривая дурака, возившегося с кошками.

— Это, они чего? — Степаныч подошел к забору, и поманил меня рукой. Я поплелся к забору. — Он чего, колдун? Экстрасенс звериный?— беспокоился Степаныч.

Степаныч был атеистом, и не верил в Бога. Но это не мешало ему, верить во всякую чертовщину, в гадания, в проклятия, в колдовство и прочую эзотерическую хрень. Соседка по участку, регулярно раскидывала картишки и предсказывала Степанычу казенный дом и дальнюю дорогу. Майор МВД в отставке, Степаныч плевался, но снова и снова приходил гадать на удачу.

— Больной он, дурачёк, — сообщил я взволнованному соседу. — А у дураков, мозги по-другому работают. Поэтому их животные понимают, любят и не трогают.

— Ааа, — протянул Степаныч. Папаша договорился с кошками, те потихоньку разошлись, Папаша вернулся в домик. — Дела, — выдохнул Степаныч.

— Есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам, — философски протянул я, чтобы подбодрить соседа.

Степаныч посопел, недоверчиво поглядывая на меня, и вернулся на свои грядки, подтягивая сползающие тренировочные штаны, с пузырями на коленях.

Вечером кошки принесли Папаше дань. Всё крылечко, было завалено задушенными мышами.

— Учись, пока я жив! — провозгласил Папаша. — Свежая белковая пища. Угощайся, — радушно предложил Папаша.

Я вежливо отказался, от предложенного угощения, и посоветовал Папаше убираться в сортир, вместе со своей добычей, чтобы не травмировать соседскую психику, зрелищем пожирания мышей.

Папаша собрал мышей в подол рубахи и направился в сортир ужинать, сопровождаемый мяукающими кошками. Я пошел в домик, жарить кабачки. В шкафчике, я нашел початую бутылку растительного масла, сковородка стояла на печке.

Так прошло несколько дней. Я копался в огороде, возделывая новые грядки. Кабачки растут быстро, продовольствием на лето я был обеспечен. Вечером я копался с архивом. Фиксаж я в спешке не взял, некоторые бумаги рассыпались в руках. Кошки переловили всех мышей, и стали таскать крыс. Слава Богу, кошки тащили крыс, сразу к сортиру, а не складывали их на крыльцо. Многие из них пострадали, в схватке с крысами, Папаша лечил раненых кошек травами и заговорами.

Однажды Мейн-кун Василий притащил полузадушенную лысую собачку, с кисточками на ушах. Дело было днём, и за Василием с собачкой прибежала рассерженная хозяйка. Отобрав у рычащего кота своё полуживое сокровище, хозяйка собаки заклеймила кота Василия убийцей, а меня обозвала козлом.

— Это же виринго, орхидея инков! — причитала хозяйка, тормоша и целуя полуживую собачонку. — Ты знаешь, козел, сколько она стоит?

За забором хихикал в кулак Степаныч. Противную лысую собачку ему было совсем не жалко, а кошек, уничтожавших крыс, которые воровали сухой птичий корм, Степаныч хвалил, и отблагодарил, поставив им блюдечко с молоком.

Когда рассерженная дама ушла, унося на руках свою едва живую орхидею инков, Степаныч поманил меня рукой.

— Зайди ко мне, Егор, — пригасил меня сосед, по участку. Я подтянул штаны и поплелся в гости, не ожидая ничего хорошего.

Дачу Степаныч построил из газобетона, не чета моей развалюхе. На кухне был накрыт стол, Степаныч нарезал овощей, достал из морозильника бутылку водки. Выпили, закусили.

— Отличные помидоры, что за сорт? — похвалил я помидоры, о чём ещё мне было беседовать с отставным майором.

— Дурак твой, крыс жрёт? — взял быка за рога отставник Степаныч. Отнекиваться было бессмысленно, наверняка Степаныч проследил, и видел всё собственными глазами. Ко всему, гоминиды когда насыщаются, чавкают и рыгают, не соблюдая правила приличия. Так что сохранить Папашины трапезы в дощатом сортире, продуваемом всеми ветрами, в тайне от бдительного отставного майора, не получилось.

— Я же говорю, больной он. Синдром бредовой идентификации, клиническая ликантропия, — вдохновенно врал я. Я давно поставил Папаше человеческий диагноз, полистав медицинские справочники. Не рассказывать же отставному майору о реликтовом гоминиде, с другой планеты.

— Ликантропия? — забеспокоился Степаныч. — Это что, он выходит, оборотень?

— Я же говорю, больной на голову дурак,— рассердился я, — А оборотней не бывает, не научно всё это.

— Дурак, значит, — протянул бывший майор. — А ты чего с ним нянчишься? Сдай его в дурдом, может там помогут.

— В гражданский дурдом его не взяли, биография у него неподходящая. А в ведомственный его сдавать жалко, там его замучают, — прояснил я ситуацию, придумывая на ходу.

— Посадил ты себе на шею нахлебника, Егор. Зачем тебе это? Он же бесполезный, — вздохнул Степаныч, макая огурец в соль.

— Ну, не совсем бесполезный, — возразил я. От водки меня развезло, и я разговорился. — Он травы знает, заговоры всякие, кости умеет вправлять.

— Не врешь?— Степаныч отложил огурец, и пожаловался, — У меня спину, который год, ломит. Сколько я этим костоправам денег раздал, не сосчитать, — расстраивался бывший майор. — Сначала вроде, пройдёт, а потом опять разболится.

— Я попрошу его, он тебя вылечит, — пообещал я, с соседями нужно поддерживать хорошие отношения. — Только ты его дураком, не называй. Дураки, они обидчивые, и злопамятные, — предупредил я.

— Я слышал, ты его папашей кличешь, — усмехнулся Степаныч, — ну значит, и я так буду.

— Чего откладывать, в долгий ящик? — решил я. — Я его приведу.

Лечить Степаныча, Папаша категорически отказался, обозвав отставного майора рабовладельцем и душегубом.

— Я тебя прошу, — уговаривал я Папашу. — Понимаешь? Я ПРОШУ!

— Ну, ладно, — усмехнулся Папаша. — Уж раз ты, сынок, просишь, поправлю я твоего душегуба. И мы пришли к Степанычу.

— Какие люди, папаша! Проходи, присаживайся, закусим, чем бог послал, — засуетился Степаныч, держась одной рукой за поясницу. Видимо спина у него, действительно сильно болела.

— Ложитесь на пол, больной,— строго заявил Папаша. — Лечебный массаж Шиа-Цу, по методике мудрейшего Ибн Сины нужно производить, на твёрдой ровной поверхности.

Ахающий и охающий Степаныч улегся на пол.

— Готово, — буркнул лежащий на животе Степаныч.

Папаша подергал Степаныча за одну ногу, потом за вторую, подергал за руки, за голову. Так он проделал несколько раз, утверждая, что нужно вытянуть позвоночник. Вытянув Степанычу позвоночник, Папаша скинул свои опорки и взгромоздился Степанычу на спину, тот выдохнул, вытаращив глаза. Гоминид плясал, на спине кряхтящего отставного майора, сверкая грязными пятками. Поплясав, Папаша спрыгнул со спины и снова принялся дергать больного за конечности. Потащив Степаныча за конечности, Папаша уселся ему на ноги, и стал растирать поясницу руками, Степаныч кряхтел, но уже от удовольствия. Папаша старался, растирая жирную спину отставного майора, со лба гоминида капал пот, Папаша старался на совесть. Наконец, массаж был закончен.

— Готово, — провозгласил Папаша, поднимаясь на ноги. — Сразу не вставай, полежи чуток, — посоветовал Папаша кряхтящему на полу Степанычу. — Егор, накрой его, чтобы не сразу не остыл.

Я накрыл Степаныча полушубком. — Прошла спина, — обрадовался Степаныч, и снова пригорюнился, — Эх, старость, старость. Никакого удовольствия от жизни.

— Будут тебе удовольствия, — пообещал Папаша, покидая дом отставного майора. По пути он прихватил бутылку, с медицинским спиртом, стоявшую на полочке в коридоре.

— Ворюга, — обнаружил пропажу Степаныч, — Ну и пусть. За такой массаж, не жалко.

Степаныч немного полежал, и вернулся за стол. — Прошла спина, — радовался Степаныч, наполняя стаканы.

— Ну, Егор, будем здоровы, —предложил отставной майор, поднимая стакан. Выпили, закусили. Помидоры у отставного майора, и правда, были вкусные.

Папаша вернулся, притащив похищенную бутылку. В спирту плавали какие-то цветочки и листики.

— Это разрыв-трава, со шмелиным мёдом, — важно внушил Папаша. — В день, перед едой, по столовой ложке, не больше, а то уд лопнет, от напруги, — хохотнул Папаша, и отправился восвояси.

— Дурак, дурк, а умный, — решил Степаныч. — Может он того, притворяется? Может он в розыске?

— Вот и делай людям добро! — рассердился я. — Он тебя от боли избавил, от болезни, а ты его в розыск определил.

— В нашей картотеке, таких воров нет, я посмотрел, — признался Степаныч, — Может он пришлый, из Казахстана? — размышлял отставной майор.

— Не отвечай злом, на добро, сказано в писании, — уговаривал я Степаныча.

— Если спина совсем пройдёт, ничего ему не будет, — пообещал бывший майор, — В розыске он или нет, мне по барабану. Таких бесплатных целителей, днём с огнем, не сыщешь, пусть тут обитает.

— И про целителя, лучше не болтать, — посоветовал я, — И поважнее тебя, люди спинами мучаются.

— Это верно, — согласился Степаныч, — Генерал наш, тоже радикулитом мучается. Только хрен ему, а не целителя, — развеселился отставной майор. — Выгнал, сволочь, меня на пенсию, не дал до полковника, дослужить! Мы допили бутылку, я хотел уйти, но Степаныч меня задержал.

— Чего папаша в спирт насовал? — интересовался бдительный отставной майор, разглядывая разноцветные цветочки, плавающие в бутылке.

— Он же сказал, разрыв трава, на меду, — сообщил я. — Тонизирующее средство, для мужчин.

— Давай, попробуем, — отставной майор, сунул мне ложку.

— Собственным спиртом, боишься отравиться, Степаныч? — усмехнулся я. От водки мне захорошело, я осмелел, и хлопнул бывшего майора по плечу.

— Спирт у меня медицинский, — не принял шутку Степаныч, — А цветочки, бывают ядовитые. Пришлось хлебнуть ложку спирта, рот обожгло. Глубоко вдохнув, я задержал дыхание и запил из кувшина.

— Ну, как? — поинтересовался Степаныч, наблюдая за моими мучениями.

— Спирт, он и в Африке спирт, — сообщил я, утирая набежавшие слёзы. — А разрыв траву, я не пробовал. Степаныч отобрал ложку и принял лекарство.

— Прошла спина, ей богу, прошла, — радовался румяный от спирта майор. — И жить, хочется!

Я покину радостного Степаныча, вернулся в свою развалюху и улегся отдохнуть.

— Ты чего в спирт насовал? — поинтересовался я у Папаши, лежащего на верхней койке.

— Пробу снимал? — усмехнулся Папаша. — Ничего там такого, нет. Не бойся. Обычный клевер. Эффект плацебо.

— Эффект чего? — переспросил я. От выпитой на пустой желудок водки, меня не слабо накрыло.

— Эффект плацебо, — повторил Папаша. — Чего человек сильно хочет, то и сбудется.

Папаша бубнил, про могучие силы человеческого организма, почти равные силам представителей великого племени гоминидов, а я заснул.

Жизнь шла своим чередом. Питаясь кабачками, я ухаживал за огородом. Вы ухаживали за огородом? Не советую. В поте лица своего, будешь есть хлеб свой, — сказано в писании. Совершенно справедливое высказывание. За день так с лопатой напашешься, света белого не видно.

Поправившийся Степаныч, пахал свой огород, как трактор. Заметив меня, сосед махнул рукой.

— Работает зелье, — подмигнул Степаныч. — Одеяло утром колом стоит, аж ноги замерзают! Попроси Папашу, пусть ещё сделает, — Степаныч сунул мне бутылку медицинского спирта.

Я отдал бутылку Папаше, а вечером вручил соседу волшебное зелье. Кошки таскали крыс к сортиру, но скоро и крысы кончились. Злющий как черт Папаша, давился кабачками. Глаза гоминида снова стали наливаться бесовским огнем, я его даже побаивался. Глаза у Папаши в темноте горели, как у кошки.

В одно прекрасное утро, к нам заявились незваные гости. Стая бродячих собак лежала между грядок. Городские знакомые Папаши нашли нас.

Папаша обрадовался, тормошил собак, расспрашивал, как мол добрались, как охота в местных лесах. Я по собачьи не понимаю, мне потом Папаша рассказал. Сосед в вытаращенными глазами наблюдал, за дураком, беседующим с собаками. Собаки принесли Папаше подарок, здоровенную водяную крысу, и сказали что Белый утонул в болоте. Папаша посоветовал собакам не лезть в болото, и утолил голод. Степаныч за своим забором перекрестился, бормоча себе под нос что-то про чёртову ликантропию.

Наевшийся Папаша, утер рукавом рубахи окровавленную морду и потащил лестницу, валявшуюся возле парника к дому. Приставив лестницу к домику, Папаша полез на крышу. Устроившись на крыше, Папаша сложил ладони рупором и принялся каркать. На его хриплое карканье, на наш участок слетелись вороны. Покружив над участком, вороны обгадили меня, собак и матерящегося Степаныча, поспешившего укрыться в своём доме от вороньей бомбардировки. Получив указания от Папаши, вороны улетели.

Папаша слез с крыши, я обругал его, и направился в домик. Рабочую одежду нужно было стирать, я был весь белым от помёта.

Я стирал одежду в тазу, а радостный Папаша посвящал меня в свой план. В лесах вокруг, по его словам, подходящей дичи не осталось. Леса были сильно заболочены, и расплодились только водяные крысы. На водяных крыс собаки охотиться не могли, они даже потеряли своего товарища, во время неудачной охоты. Садоводство для пришлых собак, была новая, неизвестная территория. Поэтому Папаша послал на разведку ворон. Стаю бродячих собак проживающие в садоводстве пенсионеры встретили бы в штыки, и наставили бы капканов, охраняя своё добро. Многие в садоводстве держали кур, с самого утра то там, то здесь орали петухи.

— Грабить будете? — буркнул я, полоща в корыте штаны.

— Я бы поел геркулеса, — ехидно прищурился Папаша, — Но ведь денег нет? Я только плюнул с досады, и в трусах отправился вешать рабочую одежду на просушку.

К счастью, Папаша распустил своё блохастое войско. С нами осталась только одна маленькая собачка, похожая на лисичку. Я выкупал Каштанку в корыте, вычесал блох. Папаша посмеиваясь, наблюдал за моими стараниями.

В первую же ночь, Каштанка притащила задушенную курицу. Курицу я ощипал и сварил. Папаша ворчал, что сырое мясо лучше усваивается, но я его не слушал и поделил курицу на три части, себе, Папаше и Каштанке. Кабачки мне уже в горло не лезли.

Жить стало лучше. Я возделывал грядки, Каштанка добывала курятину. Через неделю, по садоводству поползли слухи, что лисица повадилась воровать кур. Степаныч косился на Каштанку, что-то подозревая, хотя его индюшек никто не трогал.

Прочитав архив, я решил его сжечь. Если нас поймают с этим архивом, то мне не поздоровиться. Засунут в клетку рядом с Папашей. И опубликовывать это никто не будет. За такие секреты могут голову оторвать.

Однажды, меня позвал сосед.

— Егор, поди сюда. Я вот что решил. Нечего мне тут ковыряться, в холостую без жены, — сообщил помолодевший от зелья Степаныч. — Светочка в Испанию поехала, развеяться. Я со своей спиной не поехал, зачем Светочке больной старик. А сейчас, я как лет двадцать сбросил. Поеду к Светочке, соскучился, ­— подмигнул Степаныч. Я кивнул. Светочка была на двадцать пять лет моложе Степаныча. Он подцепил её, на конкурсе красоты в каком-то Мухосранске. Профессиональная фотомодель с силиконовым бюстом, вцепилась в столичного майора мёртвой хваткой.

— Ты Егор, за индейками присмотри, — попросил Степаныч. Я поморщился, ухаживать за соседскими индейками, не было ни какого желания. Степаныч проследил за моей реакцией, и предложил, — Или забей их, нафиг. Папашу накормишь, нечего ему крыс жрать. И за домом, присмотри. Ты ведь здесь пока жить будешь?

Помолодевший Степаныч, нарядился в светлый костюм, и уехал. В багажнике его джипа, позвякивал ящик целебного зелья. В Испании его ждала молодая жена.

Индеек я сразу поручил Папаше. Пусть сам ухаживает. Папаша не стал особо заморачиваться. Он открыл вольер и рассыпал корм по всему соседскому участку. Индеек это вполне устраивало. Они разбрелись по участку, разрыли цветочные клумбы, поклевали клубнику. Я последовал их примеру и набрал клубники себе на ужин. Ночь я провел в сортире, клубника сыграла со мной злую шутку.

После отъезда Степаныча, жизнь наладилась. Индейка, это вам не курица. Двенадцать килограммов мяса. Нам с Папашей, этого хватало дня на четыре, и Каштанка не голодала. Индейки бродили по соседскому участку, не интересуясь судьбой пропавших соплеменников. Правильно Папаша про них говорил, рабская порода.

Неизвестно как, узнала про наше мясное изобилие стая Папашиных собак, и вернулась на мой участок. Я расстроился. Стада индеек, нам троим надолго бы хватило,а тут новые прожорливые едоки. И ведь не откажешь им, законы гостеприимства нарушать нельзя. Ко всему прочему, собаки кишели блохами. Я весь чесался. Расчесав себе все ноги, я плюнул на это дело, вооружился куском хозяйственного мыла и повел блохастых гостей на карьер, купаться.

Пока я со свитой шел по садоводству, я услышал множество нелестных замечаний в свой адрес. Дураком теперь считали и меня, тоже. Знают пенсионеры, что Степаныч мне индеек подарил, а я их собакам скармливаю. С карьеры мы вернулись мокрые, но счастливые, избавившись от проклятущих блох. Папаша запёк индейку в печке, я нарвал лука, огурцов, и мы разделили нехитрую трапезу с хвостатыми гостями. Собаки закапывали кости, на черный день, я завалился спать.

Ранним утром, ни свет, ни зоря на участке загремели выстрелы. Я выглянул в окно. За заборчиком стояли три джипа, по моему участку бродили мужики с помповыми ружьями, добивая раненых собак, я кусал губы, что я мог сделать. Соседи сбежались, на пальбу. Странный у нас народ, услышали выстрелы и прибежали, вместо того, чтобы прятаться.

— Успокойтесь, граждане, — разводил руками возвышающийся над толпой пенсионеров мужик в дорогом спортивном костюме. — Работает служба по отлову бродячих животных.

Пенсионеры загалдели, радуясь наведению долгожданного порядка. Владелица лысой собачки, радовалась громче всех, целуя своё сокровище в морду. Я поморщился. Орхидея инков, только что лизала себе под хвостом. Мужики добили собак, и потащили мохнатые трупы в кузов пикапа. Пенсионеры погалдели и разошлись. Закончив своё грязное дело, мужики с ружьями устремились в мой домик. Затрещало крыльцо под тяжелыми шагами, к нам ворвались незваные гости. Мне сразу дали прикладом в лоб, я уселся на пол, продирая залитые кровью глаза.

Бандиты в шапочках из фольги вчетвером скрутили Папашу в бараний рог. Папаша сопротивлялся, и даже кусался, но силы были неравны.

— Как вы меня нашли? — прохрипел Папаша.

— Участковый ваш постарался, — усмехнулся мужик в дорогом костюме. — Я как узнал, про ловцов духов и расширение сознания, сразу понял, что это ты.

Главный бандит, покопался в Папашиных карманах, и отобрал трубку, — Золото где?

— В Караганде[6]! ­— рявкнул Папаша. — Собак, зачем постреляли? Грех тебе будет, Бизон!

— Ты мои грехи, не считай! — отрезал главный бандит. — Мои грехи невинные.

Главный бандит, долго ругался с Папашей. Они беседовали на воровском жаргоне, я ничего не понимал кроме общего смысла, и то по интонации. Бандит в чем-то обвинял Папашу, а тот оправдывался, в свою очередь обвиняя бандита. Обругав друг друга, бандит и Папаша стали о чем-то договариваться. Наконец, они договорились.

— Выведешь нас на Новую и свободен, — пообещал главный бандит.

— Этого шлёпнуть? — направляя на меня ствол, пропищал толстый бандит. Сам откормленный боров, а голос писклявый, как у школьницы.

—Он никому ничего не расскажет, он пацан не глупый, — усмехнулся главный бандит. — Пусть живет. Ему ещё жить, да жить.

— Ну, я их провожу, и вернусь, — пообещал Папаша и уехал, с бандитами.

Я сходил к Степанычу, стащил из холодильника бутылку водки, помянуть хвостатых приятелей. Каштанку было особенно жалко, я даже всплакнул, малость.

На следующий день, я загнал оставшихся индеек в вольер. Хватит с них свободы, все цветы разрыли. Я занимался огородом, ухаживал за индейками, жарил кабачки, и уничтожал в печке архив. Прошло несколько дней.

Я сжег архив и задумался. Зимой кабачки не растут. Что делать? На работу меня не брали. Узкий специалист, оказался невостребованным, в условиях рыночной экономики. Папаша уехал с бандитами и пропал. Я решил сдать папашино золото, государству. Скажу — грибы искал, а нашёл клад. Нашедшему клад, полагается двадцать пять процентов, мне за глаза хватит. И на новую квартиру, и на машину останется. Только надо всё как-то устроить, что бы родное государство меня не кинуло. Журналиста какого-нибудь пригласить, или мента, в долю. Знакомых журналистов, у меня не было. А Степаныч уехал в Испанию. Когда он теперь вернётся? В Испании, наверное хорошо. Что делать? Извечный русский вопрос.

Возвращаться к Соньке? И сидеть, на её шее без работы? Грузчиком, я работать не смогу. Если только сторожем. Почём нынче сторожа? И как там моя мама поживает?

Я сходил на станцию, позвонил в пансионат, с местного стационарного телефона. Мой мобильник давно разрядился, а зарядку я забыл. С мамой всё было хорошо, как заверил меня заведующий. По словам заведующего, сейчас она была на процедурах, и посоветовал позвонить позднее. Что за процедуры? Как там мама?

Встревоженный, я прошатался на станции до вечера. Вечером я дозвонился до пансионата, и наконец поговорил с мамой. Пансионатом мама была довольна, а мной нет. Я оторвал её, от интересной беседы, с умными людьми. Обслуживание её устраивало, питание было как в ресторане. Недовольная мной мама сообщила, что ей пора на ужин и сегодня будет каре ягнёнка. Она бросила трубку, и я вернулся на участок, к своим кабачкам. Индейки сидели в вольере, забивать их сам я пока не решался.

По пути я стащил газету, у зазевавшегося пассажира. Всё равно, он ей печку растопит, а мне информация нужна. Работу нужно искать, подходящую. Золото, пусть пока полежит, пока что-нибудь не придумаю.

Войдя в домик, я обнаружил Папашу, устроившегося на койке. В печке запекалась индейка, перья летали по всему домику.

— Явился, не запылился, — поприветствовал я дальнего родственника, вооружаясь веником и принимаясь за уборку.

— Не запылился, — согласился Папаша.

— Проводил бандитов? На Новую землю? — хмуро поинтересовался я. Я стремился на Новую землю не за золотом. Папаша рассказывал, что там можно приобрести чудесный эликсир регенерации. А у меня давно болеет старенькая мама. Папаша утверждал, что эликсир и мертвых ставил на ноги. Поэтому, мне нужно было обязательно туда попасть. Но встречаться там с бандитами, у меня желания не было.

— Ещё чего, — усмехнулся Папаша. — Проводил я их, куда Макар телят не гонял. Узнают, где раки зимуют. Ну и дровишек мне напилят, заодно.

— Зачем тебе дровишки? — удивился я.

— Зимой в лабиринте холодно, и кашу на чём-то варить надо. Привык я к комфорту. Избаловался тут у вас, — Папаша потянулся, хрустнув суставами.

— Куда же ты их отвёл? — осторожно поинтересовался я.

— На Лютую отвел. Планета вечной зимы, — сообщил Папаша. — Минус сорок градусов, по Цельсию. Как раз для этих козлов. Может, поумнеют.

— А не пропадут они там? Люди, всё таки, — мне даже стало немного жаль бандитов. Минус сорок это полный аллес капут.

— Не пропадут. Отец Ефрем, туда своих непослушных сынков уводит. На заготовку дров. И назад не выводит, пока не поумнеют, — усмехнулся Папаша. Про отца Ефрема, в архиве была коротенькая справка. Отец Ефрем был лидером секты Отверженных, которые практиковали ритуальное людоедство.

Крыльцо затрещало, забухали по доскам тяжелые шаги и в мой домик ворвались автоматчики. Сразу стало тесно.

— Работает ОМОН! — орали автоматчики в масках. — Всем лечь на пол, руки за голову!

Под масками на головах автоматчиков топорщилась фольга. Лечь на пол сам я не успел, сбитый с ног рослым омоновцем.

— Менты! Это ты меня сдал, сынок? — прохрипел Папаша. Видимо, ему тоже, приходилось не сладко.

— Доигрался, старый черт? — рассердился я, лежа на полу с вывернутыми руками и придавленный тушей омоновца. Щелкнули наручники, мои руки были скованы за спиной. — Наверняка, соседи нажаловались. Будет тебе курятина, менты тебе устроят!

— Товарищ полковник, подозреваемые задержаны, — доложил сидящий на мне омоновец. Командовавший омоновцами полковникприхрамывал, словно одна нога у него была короче другой. Полковник походил вокруг меня, хрустнула открываемая рама, полковник крикнул,— Готово, Паша, взяли. На бедре полковника топорщилась открытая кобура, с пистолетом Desert Eagl. Этот пистолет мне был известен по заграничным фильмам.

В домик вошел человек, в итальянских туфлях, из крокодиловой кожи. Больше с пола мне ничего не было видно. Человек в туфлях скрылся из моего поля зрения.

— Нагулялся? — голос человека в туфлях, был самый зловещий.

— ЫЫЫ! — выдавил Папаша, пытаясь освободиться. Омоновец, сидевший на мне, вскочил и прыгнул на помощь своим товарищам, крутившим Папаше руки. Я благоразумно не стал подниматься с пола, мне теперь и отсюда всё было отлично видно. Над Папашей стоял человек в деловом костюме и галстуке, а четверо омоновцев прижимали к полу брыкающегося Папашу, стараясь застегнуть на нём наручники.

— Скотина ты неблагодарная, — грустно протянул костюм, и добавил, — И зачем ты принцессе мозги свихнул?

— Сама виновата. Острых ощущений ей захотелось, дуррре, — сообщил Папаша, не переставая сопротивляться.

— А куда бандитов отвел, Сусанин? — поинтересовался человек в костюме. На его голове поблёскивала гарнитура связи, с одним наушником и проволочкой микрофона.

— На Лютую, — хрипнул Папаша. Омоновцы его одолели, застегнув наручники за спиной.

— Переход покажешь? — заинтересовался костюм.

— Хрен тебе! Хватит с тебя Новой. Такой бардак устроил! — рявкнул Папаша.

— Где архив, негодяй? – обратился к Папаше костюм.

— Оппу я вытер, твоим архивом! — рявкнул Папаша, пытаясь порвать наручники.

— На геркулес посажу, на неделю, — пригрозил костюм.

— Не гони волну, начальник. Я на геркулесе который год сижу, напугал ежа голой опой, — фыркнул Папаша.

— Адаптировался, значит к геркулесу? Я так Филину и передам, — усмехнулся костюм. Услышав про филина, Папаша расстроился.

— Не надо, Павел Терентьевич, будь человеком, — заныл Папаша.

— Где архив, Папаша? – повторил вопрос костюм.

— Нет архива. Я им печку топил, ночью холодно, — наврал Папаша.

— Этого в клетку, — приказал костюм автоматчикам, сидевшим на Папаше. Автоматчики вчетвером, унесли брыкающегося Папашу. Мужик в костюме дал в гарнитуру отбой, и обернулся ко мне.

— Академик Чернов, — представился костюм. — Вы работали, с архивом?

Сердце у меня ушло в пятки. Сначала я думал, что нас пакуют менты, за ворованных кур. А это работало ФСБ. Фамилию Чернова, я встречал, читая архив. Там везде стояла его подпись. Чернов был человеком страшным. Фанатик науки, он не останавливался ни перед чем, и проводил варварские эксперименты, на живых людях. Ничего хорошего встреча с ним не сулила.

— С каким архивом? — прикинулся я невинной овечкой.

— Вы знаете, кого мы задержали? – прищурился Чернов.

— Я приехал на дачу, а тут он живет. Бомж наверное, жалко его,— я врал, придумывая на ходу.

— Вы приехали, а он тут? Ваш Папаша? — Чернов холодно улыбнулся, меня бросило в дрожь, от его улыбки.

— Какой папаша? — попытался выкрутиться я, но Чернов потерял интерес к разговору.

— Этого тоже берём, — кивнул Чернов на меня.

— В клетку его? — уточнил автоматчик.

— Нет, не надо, — поморщился Чернов. — В мою машину его. И снимите с него наручники, он парень умный, глупостей делать не будет.

Автоматчики повели меня к машинам, сняли на ходу наручники, Чернов остался в доме. К моему домику бежал автоматчик с металлоискателем. Следом за ним побежал боец, с гвоздодером. В домике затрещало, автоматчики вскрывали полы, в поиске тайников. Разнесут они мою дачу, на щепочки.

Водитель внедорожника посмотрел на меня, сунулся в багажник и вручил мне мятую простыню.

— Подстелешь, под себя, грязнуля, — пояснил водитель. — Загадишь сиденья, уши оборву.

Я стоял с простынёй в руках, не решаясь садиться в машину. Бронированный внедорожник Tank 300российской компании Blazar, сверкал полировкой.Эту машину я видел в журнале, который иногда почитывал. Интересно же, на чём ездят состоятельные граждане. В журнале утверждали, что внедорожник выдерживает подрыв гранаты РГД-5 под днищем, и защищает пассажиров от пуль калибра 7,62 на 39мм.

Омоновцы приехали на бронеавтомобиле на базе КАМАЗ.

Пришел Чернов, гостеприимно распахнул передо мной дверь. В машине работал кондиционер. Огромный салон, был затянут белоснежной кожей. Я постелил на сидение простынь, и уселся с краешка. Чернов захлопнул дверь и, обежав машину, уселся на соседнее сидение.

— Поехали, — приказал Чернов и нажал кнопку на подлокотнике. Прозрачное стекло отделило салон внедорожника от водителя.

— Давайте знакомиться. Меня зовут Павел Терентьевич.

— Егор, — сумел выдавить я. В горле пересохло. Чернов посмотрел на меня, открыл подлокотник, вытащил и протянул мне бутылочку минеральной воды. Хлебнув воды, и подождав, пока колючие пузырьки вылетят через нос, я представился ещё раз:— Егор!

— Куришь, Егор? — Чернов протягивал мне коробочку папирос.

— Покури, успокойся. Никто тебя не съест, — улыбнувшись, пошутил Чернов. Он улыбался, а глаза оставались холодными как лед.

В три затяжки я скурил папиросу и вдавил окурок в пепельницу.

— Руки у тебя дрожат, будто ты кур воровал, — усмехнулся Чернов. — Хочешь, кури ещё.

Я курил, подставив под папиросу ладонь. Прожжешь сидение, в век не расплатишься.

— Успокоился? Вот и молодец. Я сразу понял, ты парень умный, — рокотал Чернов. — И как все умные люди, ты не умеешь врать. Умному врать, незачем. Поэтому, ты и не умеешь, практики не было.

— Смотри в глаза. В глаза. Где архив? — Чернов проткнул меня взглядом серых глаз. Врать мне не было никакой возможности. Я выложил всё, как на духу. Сказал, что сжёг всё в печке.

Чернов моим ответом не удовлетворился, и заставил вспоминать, сколько было пачек, какого цвета были папки, сколько листочков было в каждой пачке, и даже какие у папок были завязки. Скрипя мозгами, я вспоминал, под колючим взглядом Чернова, пока всё не вспомнил. Я старался успокоить Чернова, сказав, что многие документы рассыпались у меня в руках.

— Сгорел, значит мой архив, — пробормотал Чернов, погруженный в свои мысли. — Всё сжег? Точно? Я кивнул.

­— Ни и ладушки. А с Папашей как познакомился? — поинтересовался Чернов.

Я рассказал свою историю, о том, как сбил бомжа, и мне пришлось его лечить и кормить.

— Егор, Егор,— укоризненно покачал головой Чернов. – Ты ведь знаешь, кто он и откуда.

Я отвел глаза, не зная что сказать. Врать не имело смысла, я вляпался по самые уши в государственную тайну. Для сохранения таких тайн, отрывают головы.

— Будешь работать на нас, — сообщил Чернов. Я выдохнул. Отрывать мою буйную голову, отягощенную государственными секретами, Чернов пока не собирался.

— Будешь работать у нас, будешь стараться, — повторил Чернов. Он достал папку, полистал бумаги, нашел нужные бланки и протянул мне папку, с лежащими на ней двумя листочками.

— Подписывай, — Чернов пальцем ткнул в прицепленную к папке толстую пишущую ручку. Я взял листочки. Первый листочек был подпиской о неразглашении государственных секретов. Языкастым болтунам грозила смертная казнь. Второй листочек был заявлением, с просьбой принятия меня в НИИ НЗ, в качестве кандидата в младшие лаборанты. Кроме меня, на этом листочке за кандидата в лаборанты, должны были расписаться два поручителя, рекомендовавшие лаборанта в НИИ.

— Плохой из меня лаборант, — осторожно сообщил я. — У меня с химией, не очень.

— Не умеешь, научим, — сообщил Чернов, и добавил, — Не хочешь, заставим. Он улыбался, но глаза его были холодны, как лёд.

Пришлось подписывать, куда мне было деваться. Открыв паркер с золотым пером, я поставил на листочках свою закорючку.

— ФИО расшифруй, и дату рождения поставь,— подсказал Чернов. Я написал, все что требовалось, смазав чернила и поставив кляксу. Писать перьевой ручкой, оказалось совсем не просто. Широкое золотое перо для каллиграфии, в моих неловких руках царапало бумагу.

Посмотрев на мои каракули, Чернов усмехнулся, но ничего не сказал, и убрал документы в папку.

— Теперь ты штатный сотрудник. Цени оказанное тебе доверие, — внушил Чернов. Я боялся на него смотреть, он видел меня насквозь.Собравшись с мыслями, я решил задать Чернову вопрос.

— А про эликсир регенерации, это правда? — осторожно спросил я, и пояснил, — У меня мама болеет.

— Маму жалко. Но эликсир, на землю, не экспортируется, — сообщил Чернов. Я вздохнул.

— Не расстраивайся. Возможно, мне удастся договориться. Попробуем отправить твою маму в ведомственный санаторий, как родственницу сотрудника. Только ты меня не подведи. Я тебя взял, под свою ответственность, — сообщил Чернов.

Чернов раскрыл ноутбук, я демонстративно отвернулся к окну. Хватит с меня чужих секретов. Чернов работал с ноутбуком, отдавал короткие указания по гарнитуре связи. Я смотрел в окно.

Внедорожник выехал на трассу и прибавил скорость. За окном бежали деревья, столбы линии электропередачи. Незаметно для себя, я уснул.

[1] Здесь Егор употребил известное ругательство, на букву М, вырезанное цензурой.

[2] И здесь Егор употребил известное ругательство, на букву М, вырезанное цензурой.

[3] Ловцов духов можно купить у Папаши. Дорого. Гарантия на поимку духа мудрости.

[4] Могу попросить Папашу, он расширит всем желающим сознание, по фотографии. Очень дорого. С гарантией расширения.

[5] История открытия планеты Новая земля, имени товарища С., описана в 1 книге «Пионеры НЗ», доступной зарегистрированным пользователям.

[6] Папаша употребил известное ругательство, на букву П, вырезанное цензурой.

Глава 2 В НИИ НЗ.

Разбудил меня грохот выстрелов. Внедорожник нёсся по шоссе, слева были поля, а справа громоздились земляные валы ограждения полигона. На полигоне шли учения, стреляли из автоматического оружия, большого калибра. Я решил, что там испытывают авиационные скорострельные пушки. Даже в салоне внедорожника, стоял грохот очередей.

Внедорожник проскочил под едва успевшим открыться шлагбаумом, часовые с автоматами отдали честь, а внедорожник уже катился дальше, по шоссе, среди бескрайних полей. Поля зарастали, никто на них ничего не сажал.

Наконец, впереди показалась жилая застройка. Миновав водонапорную башню, внедорожник подъехал к панельной пятиэтажке и остановился. Сзади нас остановился бронированный КАМАЗ. Из кабины выпрыгнул хромой полковник, из фургона выскочили омоновцы. Полковник кивнул Чернову и направился в здание. Омоновцы вытащили Папашу, и как мешок с картошкой, потащили вслед за полковником.

— Твой куратор полковник Фифилин, ты с ним уже знаком, — сообщил мне Чернов. — Слушай его, как бога. Я вздохнул.

— Чего пригорюнился? — усмехнулся Чернов. — Теперь ты официальный сотрудник, самой могущественной организации на этой планете. Для НАС, — слово « нас» Чернов выделил интонацией, — невозможного почти нет, — внушил Чернов. — Выметайся, на крыльце филина подождешь, он всё тебе объяснит, — Чернов перегнулся через меня и распахнул дверцу внедорожника. Я вылез, следом Чернов брезгливо выбросил тряпку, на которой я сидел. Внедорожник Чернова укатил, подняв тучу пыли.

Я остался у старой панельной пятиэтажки. На первом и втором этажах пятиэтажки, окна поменяли на металлопластиковые, на остальных этажах окна были самые разные, с битыми стеклами и даже кое где заколоченные фанерой. Я уселся на обшарпанное крыльцо. Передо мной простиралось бесконечное русское поле.

Скоро ко мне спустился полковник. При ходьбе Фифилин немного прихрамывал, словно одна нога у него была короче другой.

— Давай знакомиться, Егор. Как тебя по батюшке? — усмехнулся полковник.

— Дмитриевич я, — сумел выдавить я.

— Значит, Егор Дмитриевич, — снова усмехнулся полковник, разглядывая меня. В своих растянутых тренировочных штанах и резиновых сапогах, я был готов провалиться сквозь землю, до того мне было неловко.

— А я Филипп Яковлевич, будем знакомы, — полковник сунул мне для рукопожатия открытую ладонь, широкую, как штыковая лопата. Я осторожно пожал протянутую руку, ладонь полковника была крепкой, словно я сунул руку в тиски.

— В твои обязанности пока будет входить обслуживание псарни и гоминид. Кормишь, поишь, убираешь. В спец-кухню, не суйся, постучишь и жди когда выдадут, — просветил меня Фифилин. — Псарня там, — махнул рукой Фифилин, за панельное здание. — Гоминиды содержаться в боксе, на третьем этаже, потом покажу. Что пригорюнился?

— Есть хочется, — признался я.

— На обед мы опоздали, — сообщил Фифилин, — Терпи до ужина. Пошли, посмотрим псарню. И я поплелся вслед за полковником. Мы прошли, мимо спортивного городка, с бесконечными турниками, брусьями и разными прочими приспособлениями.

За панельной пятиэтажкой высилась стеклянная промышленная теплица, на добрых двадцать соток, за высоким забором из колючей проволоки. Проволока вокруг теплицы была натянута на изоляторах.

— Проволока под напряжением, теплица секретная,— предупредил меня полковник. За теплицей располагались вольеры, из сетки рабица с большими будками. На будках были таблички с номерами. Сбоку от вольеров торчала водяная колонка, стояли ведра. В вольерах сидели собаки породы Чау-чау, похожие на толстых плюшевых медведей. Высунув синие языки, плюшевые собаки страдали от жары, воды в их мисках не было.

— Ну, я Чою устрою, — пообещал Фифилин, вооружаясь ведром и открывая кран колонки. Мы набрали воды в ведра, наполнили собачьи миски. Медвежата Чау-чау фыркая и сопя, шумно утоляли жажду, вылакав по несколько мисок.

— Кормишь их, два раза в день, утром и вечером. Корм берёшь на спец-кухне, у Чоя, пограммовку тоже, — инструктировал меня полковник. — Ну и вольеры чистишь, по мере надобности. Опилки там, — полковник махнул рукой на кучу опилок за вольерами.

— Пошли, посмотрим, как Папаша устроился, — решил полковник, и похромал обратно, к пятиэтажке.

На первом этаже пятиэтажки, если верить табличкам со стрелочками, располагалась классы, столовая, кухня и спец-кухня. Лифтом хромой полковник пользоваться почему-то не стал, а решил подниматься по лестнице.

Я поднялся за Фифилиным на третий этаж. Полковник стоял перед бронированной дверью. Остальные дверные проёмы на лестничной клетке, были заложены кирпичом.

— Это ключ, — полковник продемонстрировал мне плоскую карточку, на стальной цепочке. Похожая кредитная карточка была у Соньки. — Завтра получишь, такой же. Ключ, никому не передавай. Потеряешь, Чернов с меня голову снимет. А я с тебя, не сомневайся, — внушил полковник. Я не сомневался.

Полковник сунул ключ-карточку в дверь, загудел за стеной мотор и дверь медленно отворилась. Полковник вошел, дверь сразу начала закрываться. Я едва успел протиснуться следом.

— Ничего не прищемил? — обеспокоился Фифилин. — Извини, забыл предупредить. Двери закрываются автоматически.

Внутренние перегородки на третьем этаже были сломаны, остались только несущие стены. На полу везде валялся строительный мусор, как на незаконченной стройке. Везде на окнах, забитых фанерой, были решётки. Полковник прошел вперёд и остановился. Раздался отборный мат, Папаша ругал полковника Фифилина. Этот хриплый лающий голос, я ни с чем не перепутаю. Обойдя кучу битого кирпича, я подошёл к полковнику. В середине помещения стояла клетка, из толстых прутьев. В клетке сидел на табуретке Папаша и ругался матом.

— Ты смотри, сынок, что делают! — Папаша отвернулся от полковника. — Живого человека в клетку засунули, изверги!

— Папаша, ты не человек, ты сам сто раз говорил,— напомнил я гоминиду.

— Это с чего ты взял? — прищурился Папаша. — Потому, что у меня хвост есть? Так он не только у меня есть, ­— разглагольствовал Папаша, но осекся, посмотрев на Фифилина. Мрачный полковник похлопывал по открытой кобуре с пистолетом Desert Eagl.

— Жалобы, предложения, по условиям содержания есть? — рявкнул Фифилин.

— Есть, — нашелся Папаша. — Чего я один сижу? Ни поговорить, ни картишки раскинуть.

— Азартные игры запрещены режимом, — отрезал полковник. — А поговорить, ты можешь с Егором, он тебя кормить будет, ему не привыкать.

— Посади меня к Лифтёру, вдвоём сидеть веселее, — попросил Папаша.

— Будешь хорошо работать, я попрошу Чернова,— пообещал полковник, и похромал дальше. Я развел руками, давая Папаше понять, что я тоже, птица подневольная, и направился следом за Фифилиным.

В следующем помещении стояла такая же клетка. В клетке на грязном овчинном тулупе, спал заросший до самых глаз здоровенный мужик, в рваном спортивном костюме. Из штанов мужика торчал длинный лысый хвост, как у крысы. В клетке томился ещё один реликтовый гоминид.

— Спишь, Лифтёр? — пробасил полковник. Гоминид приоткрыл один глаз.

— Жрать, когда принесут? ­— пролаял гоминид. Голос у него был хриплый, он скорее лаял, чем говорил, но понять его было можно.

— Проход, когда откроется? — тихонько поинтересовался Фифилин, покосившись на меня.

— Когда откроется, тогда и откроется, — сообщил гоминид, переворачиваясь на другой бок.

— Жалобы, предложения, по условиям содержания есть? — пробасил Фифилин.

— Жрать, неси, — прохрипел Лифтёр.

Полковник развернулся на каблуках, и пошел на выход. Открыв дверь карточкой, он сначала выпустил меня, а потом вышел сам.

— Не люблю я их, — признался Фифилин. — А ты с Папашей, вроде дружбу водишь? — Фифилин проткнул меня взглядом черных глаз. В этот момент он и правда, был похож на злобного лесного филина.

— Ну, дружба, это громко сказано,— протянул я. Взгляд у полковника был тяжелым, не хуже чем у Чернова.

— Конечно, какая с ними может быть дружба, — согласился Фифилин. — Мы их используем, они нас. Полковник ещё раз смерил меня взглядом, посопел и стал подниматься наверх, по лестнице, махнув мне рукой, приглашая следовать за собой. — Папашин гипноз, на тебя не действует, — рассуждал полковник вслух, приглушив командирский бас, — но перед клеткой Лифтера, ты шапочку из фольги, всё таки одевай, на всякий случай. Полковник шепотом объяснил мне, что я буду кормить гоминидов, и убирать их клетки, соблюдая меры безопасности. В конце короткого инструктажа, полковник обрадовал меня, сообщив, что в мои обязанности входит также уносить в ведре отходы жизнедеятельности гоминидов, в просторечье гуано.

— И нечего косоротиться, ты не маленький, — проследил мою реакцию на ведра с гуано полковник. — Ведра несёшь в теплицу, удобришь грибы. Теплица под замком, завтра ключ выдам. И не болтай! Ты подписку давал, о неразглашении, — внушил Фифилин. Мы поднялись на пятый этаж, по обшарпанной лестнице с погнутыми перилами. Здание было старым, и запущенным, как будто простояло без ремонта с начала девяностых.

Кабина лифта была закрыта на висячий замок. Скобы для замка приколачивали впопыхах, сикось- накось. Фифилин покопался в карманах, достал ключик и снял замок, испачкав руки ржавчиной.

— Отойди, — приказал полковник и распахнул двери лифта. В пустой шахте не было кабины. В темной пустоте висел деревянный ящик с бутылками водки, переложенными соломой. Водка была старой, бутылки были запечатаны сургучом, этикетки выцвели и наполовину отклеились. Ящик висел в пустоте.

— Вот такие пироги, — сообщил Фифилин. — Руки туда не суй, без рук останешься. А может и без головы, — полковник закрыл двери лифта и повесил замок.

— Я тебе это показал, что бы ты понял. Здесь всё очень серьёзно и не просто. Не лезь, куда не просят. Лучше вообще, никуда не лезь. Фронт работ я тебе определил, сделаешь и сиди в боксе, не шляйся, где попало,— инструктировал меня Фифилин, по дороге вниз.

Мы спустились на первый этаж, в столовую, как раз к ужину. За длинным столом сидело два десятка здоровенных лбов-баскетболистов, в ярких тренировочных костюмах. Заметив полковника, баскетболисты, до того галдевшие, притихли, и уткнулись в свои миски. В своих растянутых тренировочных штанах и резиновых сапогах, я чувствовал себя огородным пугалом, среди найков и пумы. Очень неприятное ощущение.

Мы с полковником присели с краю стола. На стол подавала молодая девка, в коротеньком белом халатике, с роскошной гривой огненных волос. Девка поставила перед нами поднос, подмигнула притихшим баскетболистам, и пошла, крутя бедрами, аппетитная и налитая как спелое яблоко.

— Манька, не дразни пацанов! — погрозил пальцем полковник Фифилин, но девка только фыркнула, на полковника. Посуда была армейская, эмалированные миски, кружки. Но еда была роскошной, как в ресторане. На подносе в мисках был овощной салат со сметаной, рубленая сельдь со свеклой, шницели с жареной картошкой, грибной жульен, пирожки, апельсиновый сок в алюминиевых кружках.

От всего этого изобилия у меня потекли слюни, я вооружился ложкой и принялся за еду. Полковник только посмеивался, утверждая, что я недавно прибыл с голодного острова. Впрочем и сам полковник, отсутствием аппетита не страдал, и умял два шницеля, пока я расправлялся с жульеном. Баскетболисты, ужинающие по соседству, регулярно просили добавки. Девка приносила добавку, вертя задом и желая мальчикам приятного аппетита. Попросил шницель себе и я, не оставаться же мне без шницеля, из-за аппетита полковника. Девка принесла мне ещё шипящий шницель, только со сковородки. Шикарно! В конце концов, я понял, что тупо объелся.

Из столовой мы с Фифилином ушли первыми. Баскетболисты остались, доедать пирожки, которых я даже попробовать, не смог. Когда мы с полковником ушли, в столовой снова стало шумно и весело.

— Это что за команда? — поинтересовался я. — Динамо, небось?

— Какая команда? — удивился Фифилин. — А эти, — он махнул рукой в сторону столовой. — Это десантники ВКС. Будут задавать вопросы, отвечай уклончиво, отшучивайся, ничего не сообщай. Тебя будут проверять, — сообщил полковник.

Поднявшись на второй этаж, Фифилин повел меня по коридору, мимо бесконечных дверей, но скоро остановился. Полковник толкнул дверь, под номером семьдесят семь.

— Твой бокс. Туалет и душ, в конце коридора. Каптерка там, — полковник махнул рукой, — Постельное бельё сам получишь.

Я вошел в открытую дверь, осмотрелся. Дверь в бокс не запиралась, никаких замков и задвижек на двери не было. По одной стене голая железная армейская койка, над койкой допотопное радио на стене, воткнутое в специальную розетку. Под окном старенькая тумбочка, и открытый новенький сейф.По другой стене покосившийся платяной шкаф, с не закрывающейся дверцей и одинокой вешалкой внутри.

— Завтра получишь ключи, на третий этаж и в теплицу. На ночь, ключи положишь в сейф. Пользоваться умеешь? — басил Фифилин. Я кивнул, но полковник мне не поверил и похромал к сейфу.

— Смотри. Сейф открыт. Набираешь комбинацию, из семи цифр, закрываешь сейф. Чтобы его открыть, нужно повторить комбинацию. Понял?

Я кинул, чего уж тут непонятного.

— Ты гражданский сотрудник. Общий подъём, формально, тебя не касается. Но залёживаться не советую, коллектив не поймёт. И на зарядку иди, вместе со всеми. Тебе полезно будет, ­ — басил Фифилин. — Ну, обживайся. Завтра увидимся, — кивнул мне полковник и ушел.

Я покопался с сейфом, пробуя его закрывать и открывать. Ничего сложного. Разобравшись с сейфом, я отправился в каптёрку. В каптерке меня уже ждали.

— Значит, ты и есть, тот новый сотрудник? — вместо приветствия провозгласил хмурый дядька. — Фамилия?

— Глумов я, Егор, — представился я.

— Ну и отлично, — кивнул дядька. — Держи, — и дядька навалил мне на протянутые руки свернутый в рулон матрас, подушку, постельное бельё.

Я хотел уйти, но каптер меня остановил: — Погоди. У тебя какой размер?

— Сорок восьмой, — признался я.

— Обувь?

— Сорок первый.

И каптер, прошуршав по складу, положил мне на матрас нижнее бельё, спортивный костюм Найк, кроссовки Пума, резиновые пляжные тапочки, полотенце, и туалетные принадлежности, в пакетике.

— Постельное бельё и полотенце, меняешь сам, по мере надобности. Если что понадобиться, бери, в журнале запишешь, — напутствовал каптёр, ткнув рукой в толстую растрёпанную книгу на столе. В его каптёрке всё таки наступил долгожданный коммунизм.

Отягощенный матрасом с пожитками, я отправился в свой бокс.

Десантники ВКС жили в том же коридоре, что и я, в двухместных боксах. Двери были открыты, десантники в спортивных костюмах, бродили по коридору, обсуждали свои дела. При моём приближении десантники замолкали, расступались, пропуская меня с матрасом, провожая меня взглядом, но знакомиться не спешили. Слух у меня хороший, я слышал, о чем шептались десантники, за моей спиной.

— Это он Папашу, выследил. А с виду и не скажешь, я думал блатной. Да нет, не блатной. Крученый секретный специалист, по паранормальным явлениям, — шептались десантники.

Узнав, что я крученный специалист по явлениям, я приосанился и открыл дверь в свой бокс по хозяйски, ногой, тем более что руки у меня были заняты матрасом с ворохом тряпья наверху. Я заправил койку и отправился в душ, в новых трусах, с полотенцем на плече, выпятив грудь. Свои старые тряпки, я сунул под койку.

В душе на меня снова навалился комплекс неполноценности. Попробуйте не испытывать комплексов, моясь в компании здоровенных баскетболистов, которые обсуждают мужские параметры сослуживцев. Впрочем, мои параметры, десантники обсуждать не стали. Освежившись, я покинул душ, забыв мыло на полу и вытираясь на ходу. Забытое на полу мыло, послужило поводом для солёных мужских шуток. Хорошо, что меня в тех шутках не упоминали. Так шутить меду собой могут только старые проверенные друзья. Всем прочим сразу дают в рыло, за такие шутки.

Едва я вернулся в свой бокс и уселся на койку, как радио на стене захрипело.

— Через пять минут Отбой! — рявкнуло радио на стене голосом полковника Фифилина. — И никаких картишек, после отбоя, накажу!

Десантники за дверью, перестали галдеть. Скоро в боксе погас свет. День был насыщен событиями, я раскатал матрас, застелил койку и уснул, голова до подушки не долетела.

Посреди ночи, мне приспичило. В окно светила полная луна. Я нашарил под кроватью тапочки, и отправился в туалет. Только я пристроился к писсуару, как рядом со мной зажурчало, кто-то тоже справлял малую нужду. Я закончил мокрое дело, отвернулся от писсуара. Рядом стоял мужик, в старинной форме. Такую форму в исторических фильмах, носили служащие НКВД. Закончив журчать, мужик повернулся, блеснув ромбами в красных петлицах на шее.

— Что за хождение, после отбоя, рядовой? Как фамилия? — строго осведомился мужик, застегивая ширинку.

— Глумов моя фамилия, — осторожно ответил я строгому начальнику. — И я не рядовой, а вольнонаёмный сотрудник.

— Дисциплина, Глумов, всех касается, — внушил мне мужик, — Я майор Жучкин, комендант НИИ. На первый раз,я вас наказывать не буду, но на будущее имейте в виду. Никакого хождения, после отбоя, — отчитывал меня мужик. Он строго посмотрел на меня и ушел в стену. Я протер глаза. Только что он был тут, и вот его нет. Ушел в стену, шагнул и нет его. Я потрогал холодный кафель, на стене. Просто привидение, какое-то.

Я покинул туалет, решив никому ничего не рассказывать. Инопланетные гоминиды, ещё куда ни шло, тоже фантастика но вполне объяснимая. А тут мистика какая-то, привидение майора НКВД в туалете. Решат, что я умом тронулся, от переживаний.

Шлепая тапочками, я вернулся в бокс, устроился под одеялом. И тут дверь бесшумно отварилась, и в мой бокс проскользнула женщина. Скинув халат и оставшись обнаженной, облитая лунным светом как молоком, прекрасная женщина полезла ко мне под одеяло.

— Подвинься, миленький, — ко мне под одеяло лезла Мария. Я не верил своему счастью.

— Миленький. Не торопись! — успела пискнуть она, как я приступил к делу. К чему слова? Если голая женщина лезет к мужчине под одеяло, без слов понятно, понятно чего она от мужчины хочет.

Сонька была мастерица любовных утех, но до Марии ей было далеко. На копчике Марии был круглый рубец, как от ожога.

— Это чертово клеймо. Не смотри, — попросила Мария, и засмеялась, — Я ведь ведьма! Когда Мария улыбалась, на её щеке появлялась милая ямочка. Я целовал её, я чуть не утонул в её бездонных синих глазах. Утомленный бурными ласками, я незаметно для себя уснул, в жарких объятиях неожиданной любовницы.

— Подъем! Построение на зарядку через полчаса, — рявкнуло радио мне в ухо. Я подскочил на койке, от неожиданности. Давно я так не просыпался, от воплей в ухо. Марии рядом со мной не было, моя любовница ушла, не прощаясь. Я метнулся в душ, сполоснуться после бурной ночи. Здоровяки-десантники в коридоре, расступались, уступая мне дорогу. Помывшись, я вернулся в бокс, натянул тренировочный костюм. Полковник советовал мне отправиться на зарядку, вместе со всеми. И я поспешил вниз, за десантниками. Десантники шагали на своих ходулях, я бежал, но всё равно не успевал за ними.

Когда я спустился со второго этажа, взвод десантников уже выстроился на плацу, сбоку от пятиэтажки. Мария, одетая в облегающий спортивный костюм, с собранными в пучок на макушке волосами, стояла в строю. Я поспешил встать в строй, с краю. Перед строем, лежали кучками бронежилеты и, как мне потом объяснили, крупнокалиберные автоматы АШ-12. Полковник Фифилин, голый по пояс, стоял перед строем, похожий на медведя на задних лапах, где-то раздобывшего кобуру с пистолетом.

— От середины, на три шага, разойдись! — скомандовал полковник. Меня деликатно подвинули, я отошел в сторону. Десантники разомкнули строй, началась зарядка. Полковник перед строем, делал упражнения, десантники повторяли за полковником. Фифилин махал ручищами, скручивался, нагибался, растягивая ноги, я потихоньку завязал шнурки, на кроссовках.

— Тянемся, не халтурим, — пыхтел полковник. Я старался повторять упражнения. Это была не зарядка, а полный мазохизм. Зарядка — упражнения пенсионеров, два притопа, три прихлопа, а тут какая-то динамическая йога. Я и не знал, что ноги, можно класть себе на шею. Я взмок, как мышь.

— Получить оружие, — скомандовал полковник. Он даже не вспотел. Десантники похватали автоматы, нацепили бронежилеты. Мария тоже надела бронежилет и взяла винтовку, с толстым стволом. Как я потом узнал, это была легендарная ВКС/ВСС «Выхлоп». — Колонной по четыре, левое плечо вперёд, бегом марш! — рявкнул полковник. Десантники побежали, я побежал следом, отставая с каждым шагом.

Я бежал, следом за убегающими десантниками. Скоро меня догнал Фифилин, на мотороллере.

— Бежишь?— поинтересовался полковник. За спиной его висел автомат, а на бедре топорщилась открытая кобура, с пистолетом Desert Eagl. Я бежал, из всех сил, что я мог ответить полковнику?

— Ну, беги, — напутствовал меня Фифилин, прибавил газу и умчался, догонять десантников. Я бежал, проклиная всё на свете. Скоро издалека послышался бас полковника.

— Песню, запевай! — потребовал полковник, тарахтя мотороллером.

— Хо-ро-шо- жи-вет-на-све-те Вин-ни-Пух! У не-го семь-я- и-де-ти- он-ло-пух! —запыхтели бегущие вдали десантники. Я машинально стал повторять знакомые с детства слова, как ни странно, бежать стало легче. Четыре слога вдох, четыре выдох, дело пошло на лад.

Скоро вдали послышалась стрельба, десантники садили из автоматов, короткими очередями. Когда я наконец прибежал, десантники успели отстреляться и теперь разбирали автоматы, для чистки. Они даже не вспотели, лоси.

— Прибежал? — обрадовался Фифилин. — Вот и молодец. Держи, — и полковник сунул мне свой автомат.

— Для начала, освоим стрельбу из положения лежа, — басил Фифилин. — Мишень видишь? Я покрутил головой. Где-то вдали, белели пятнышки мишеней. Я улегся с автоматом, полковник присел рядом, на одно колено.

— Предохранитель на одиночную стрельбу, — Фифилин щелкнул закорючкой на автомате. — Спусковой крючок не рви, нажимай мягко, — советовал Фифилин. Я выпустил весь магазин, все двадцать патронов, в белый свет как в копеечку, не надеясь куда-нибудь попасть. Фифили отобрал автомат, поднялся на ноги, приставил ладонь ко лбу, вглядываясь в даль. Я отряхивался от песка, умирая от позора и почти оглохнув.

— Для первого раза неплохо, — подмигнул Фифилин, и пошел к десантникам. Они уже почистили оружие, и теперь сидели, перешептываясь о своем.

— Колонной по четыре, в расположение, бегом марш! – скомандовал Фифилин, усаживаясь на мотороллер. Десантники убежали, уехал полковник. Я побежал в расположение, на подгибающихся ногах, проклиная тот день, когда я встретил Папашу.

Когда я прибежал в расположения и пришел в столовую, десантники уже позавтракали и ушли. В столовой сидел только полковник Фифилин, прихлёбывая чай и хрустя сушками, и Мария убирала со столов посуду. Я плюхнулся на скамейку, Мария принесла мне поднос с завтраком.

На завтрак были омлет, творожная запеканка, миска геркулеса с черносливом, и кружка почти черного чая. После всей этой беготни, аппетит у меня был зверский, и я накинулся на еду. Фифилин подсел поближе и, приглушив командирский бас до еле слышного шепота, стал меня просвещать.

— В спец-кухне работает китаец Чой. Спросишь его, как кормить собак, пограммовка там, и по возрасту кому что. В теплицу его не пускай, нечего ему там делать, теплица секретная, у него нет допуска. Китайцы знают, что русские поймали снежного человека, и очень интересуются. Ты кормишь плотоядных обезьян, говорить они не умеют, они просто дикие животные. Больше ты ничего не знаешь. Будет предлагать деньги, не отказывайся. Будет вербовать, соглашайся, потом мне расскажешь.

Я чуть не подавился запеканкой.

— Он что, китайский шпион? — удивился я. — Зачем же его сюда пустили?

— Все китайцы шпионят, для своей страны, — сообщил мне полковник. — А взяли его сюда случайно, он бурятом прикидывался, гастарбайтером, и документы имел соответствующие. А когда выяснилось, что он китаец, уже поздно было.

Я жевал омлет, ошеломленный такими новостями.

— Ничего Егор, — успокоил меня полковник. — До Китая далеко. Никто его отсюда не выпустит, с нашими секретами. А через разоблачённого шпиона можно снабжать противника дезинформацией.

Я жевал сладкий геркулес, запивая чаем. Сами проворонили, пусть сами и выпутываются. Это надо же, на секретном объекте — китайский шпион. Рассказать кому — не поверят.

— Твой ключ на третий этаж, это ключ от теплицы, — полковник протянул мне две карточки, на цепочках. Я оставил миску и повесил карточки на шею, под футболку.

— Поел? — уже нормальным басом спросил полковник. Я допил чай и кивнул, удивляясь самому себе. Я умудрился опустошить все три миски.

— Пошли, представлю тебя Чою, — полковник поднялся из-за стола, и пошел на выход. Я поблагодарил поварих в открытое окно кухни, за отличный завтрак, и поспешил за полковником.

Полковник вышел из столовой, прошел по коридору и остановился перед облезлой дверью с табличкой «Спец. Кухня». Подождав, пока я подойду, полковник постучал в дверь. За дверь зашуршали, в двери открылось окошечко, из окошечка выглянули. Окошечко закрылось, дверь распахнулась и из спец.кухни вышел маленький человечек, в белом поварском халате и резиновых тапочках, на босу ногу.

— Здлавия желаю, господина полковник, — прочирикал человечек, щуря и без того узкие глазёнки.

— Как дела, живодёр? — усмехнулся Фифилин.

— Моядела холошо, — сообщил маленький китаец, — Живодёл — увазаемая плофесия, — невозмутимо чирикал китаец. — Все осень любят кусать мяско, и увазают живодёла. Китаец говорил с акцентом, не выговаривая букву Р.

— Это верно, — согласился полковник. — Знакомься Чой, это Егор. Он будет кормить собак и обезьянок. Егор, это Чой, он для обезьянок готовит, и по собакам специалист. Возникнут вопросы, по собакам, теперь знаешь, у кого спросить.

— Моя Чой Ли Фут, — вытянувшись и положив руки по швам кивнул головой маленький китаец.

— Моя Егор Глумов, — кивнул я китайцу, машинально встав по стойке смирно.

— Собаську, веди Егол, — потребовал китаец. — Собасек я колмил, а обезянки голодные сидят. Собасек, потом наколмис.

— Какую собаську? — не понял я.

— Чау-чау по-китайски знасит вкусная собаська, — сообщил мне ухмыляющийся Чой. — Номел десять, веди.

Полковник кивнул мне, и пошел, по своим делам. Я покосился на удаляющегося полковника, и поплелся в псарню. Назвался груздем, полезай в кузов. Я прошел на псарню, нашел нужную будку. Толстая собака Чау-Чау смотрела на меня, высунув синий язык.

— Нечего на меня так смотреть, — сообщил я собаке, и потащил её за мягкую шкирку в спец. кухню. Собака послушно шла за мной. Настроение у меня было самое поганое.

У двери спец.кухни меня поджидал Чой.

— Чего глусный, Егол? Собаську залко? А кулицу? Кулицу ни залко? — прищурили без того узкие глазёнки маленький китаец.

— Какую кулицу? — не понял я.

— Ну кулицу, ко-ко-ко? Ни залко? Это лицимелие! Понял, Егол? Лицимелие! — пригвоздил меня живодер. Дожили! Китайский живодер-шпион-гастарбайтер меня лицемером обозвал. И ведь за дело обозвал, что самое обидное.

Чой утащил собаку на свою живодерскую кухню. А мне выдал несколько мешков с сухим кормом, для собак, велев явиться за едой для обезьянок через час. Я взял мешки с кормом под мышки, и потащился кормить собак. Насыпая им корм, я старался на них не смотреть.

Через час, убрав клетки, я вернулся к Чою. Постучав в дверь спец.кухни я получил от повара-живодера два эмалированных ведра, с крышкой. В ведра я заглядывать не стал, а сразу потащил их на третий этаж. Открыв дверь ключом-карточкой, я подхватил ведра и пришел к клетке, в которой скучал Папаша.

— Сынок! — обрадовался Папаша. — Покушать мне принёс! Не забывает старика родителя, — юродствовал Папаша.

—Кушай на здоровье, — скривился я, поставив одно ведро перед клеткой, — Твоё любимое! Папаша высунул руки из клетки, снял с ведра крышку и принялся чавкать, хватая мясо из ведра обеими руками.Я подхватил второе ведро и пошел в другое помещение, где в клетке сидел гоминид Лифтёр.

— Кто к нам пожаловал, какие люди, Егор Дмитриевич! — обрадовался Лифтёр. — Китаец тебя, не сильно припахал? Ты мне скажи, я ему шею намылю. Пусть сам за своими собаками убирает, для того и наняли, гастарбайтера, — бурчал Лифтёр.

— Чего ты мне принёс?— интересовался Лифтер, поднимаясь со своего ложа, я поставил перед клеткой ведро.

— Чау-Чау, по пекински? — обрадовался Лифтёр, снимая с ведра крышку. — Ты чего стоишь, как не родной? Присаживайся, — радушно пригласил Лифтёр. Я присел возле клетки на резную низенькую табуреточку. Лифтер вооружился палочками, для еды и положил в цветную пиалу кусочек мяса.

— Такое блюдо, подавали к столу китайских императоров,— ­ сообщил мне Лифтёр. — Оно способствует мужской силе и долголетию, — он макал кусочки душистого мяса в соус, ловко работая палочками, и причмокивал, от удовольствия.

— Ты чего не ешь? — удивился Лифтёр, с набитым ртом. — Ешь, не стесняйся, тут на всех хватит. Я взял палочки, для еды, положил себе в пиалу мясо, макнул кусочек в соус.

— Соус из ростков бамбука, с пророщенной соей, самое то, под Чау-Чау, — бубнил Лифтёр. — Эх жалко, под такую закуску, и выпить нечего.

Я жевал душистое мясо, макая кусочки в кисло-сладкий соус. Такого вкусного мяса, я никогда не пробовал. Жалко, что выпить нечего.

— Может, ты сходишь, Егор? Там в лифте, на пятом этаже у меня ящик водки стоит. Ещё при советской власти делали, из отборного зерна, не то что нынче, из опилок спирт гонят, — бубнил Лифтёр. — Сходи, выпьем, поедим, потолкуем, — просил Лифтёр. Почему бы и не сходить? Работу я закончил, можно и выпить. Я поставил пиалу с мясом, на резной столик, положил палочки и поспешил на пятый этаж к лифту.

Двери лифта были закрыты на висячий замок, а ключа мне филин не дал. Я вооружился кирпичом, примериваясь, как сбить замок одним ударом, чтобы не сильно шуметь на лестнице.

— Вы что делаете, рядовой?! — грубый голос майора Жучкина вывел меня из гипнотического транса. Я уронил кирпич, на ногу и окончательно пришёл в себя. Мои руки по локоть, были измазаны, собачьим жиром. Майор Жучкин смотрел на меня, поджав губы.

— Вы нарушили технику безопасности, на вверенном вам объекте, — внушил Жучкин. — Я доложу, получите выговор, с занесением в личное дело, — пригрозил мне майор в форме НКВД прошлого века, и ушел в стену.

Я потряс головой, машинально вытер грязные руки о штаны. Слава богу, ключи-карточки висели на шее. Фифилин ведь меня предупреждал, о гипнозе, а я растяпа, всё забыл. Старая обезьяна, чуть меня к праотцам, не отправила. Ну Лифтёр, ну погоди!

Я спустился на третий этаж, открыл дверь карточкой, нахлобучил на голову шапочку из фольги, лежавшую при входе и, вооружившись прутом арматуры, направился разбираться с коварной обезьяной.

Лифтёр сидел в клетке, и жрал из ведра руками. Никаких резных табуреточек, никаких пиал, палочек и соусов возле клетки, конечно не было.

Увидев меня с арматурой, Лифтёр благоразумно отскочил в глубину клетки. И очень вовремя, потому что я со всей дури хрястнул по ведру, только брызги полетели.

— Ты чего, Егор? — проворчал Лифтёр. — Что, мясо не понравилось?

— Я тебе покажу, мясо по пекински, — пообещал я. — Я из тебя отбивную по-русски сделаю! Но запал уже прошёл, я не стал гонять Лифтёра по клетке арматурой. Ко всему, это было опасно. Отобрать у меня арматуру, для могучего гоминида плёвое дело. Я просто накрыл мятое ведро с мясом крышкой и ушел, забрав с собой обед коварного гоминида.

Лифтёр скулил, что я занимаюсь самоуправством, что это произвол и нарушение режима содержания, что он будет жаловаться Чернову, но я его больше не слушал. Ведро с мясом я поставил перед клеткой Папаши.

— Вот, добавка тебе, — сообщил я дальнему родственнику, успевшему опустошить своё ведро. — За хорошее поведение.

Папаша обрадовался, открыл крышку.

— Почти полное, шикарно! — радовался Папаша, копаясь в ведре, выбирая кусок пожирнее. — Лифтер, ты там как? Сидишь?— крикнул Папаша в коридор.

— Сижу, — грустно отозвался голодный Лифтёр. — Вторую неделю жрать не дают, сволочи.

— И я сижу, по твоей милости, между прочим, грибоед ты старый, — сообщил Папаша. — Но я сегодня, наемся, от пуза.

Папаша зачавкал над ведром с мясом, а я взял из его клетки поганое ведро и пошел проч. Больше к Лифтеру, без шапочки из фольги, я твёрдо решил не подходить.

Когда я шел с поганым ведром в теплицу, десантники висели турниках, в бронежилетах и с оружием.

Я открыл теплицу карточкой, вошел внутрь. В огромной теплице, почти ничего не росло. Только кое где, успели вылезти кругленькие грибочки, похожие на те, что выращивал Папаша на балконе. Я вывалил ведро на грядки, разровнял граблями вонючую кучу, и поспешил покинуть секретную теплицу. Двери в теплице, закрывались автоматически.

Когда я шел назад, десантники висели на брусьях. Десантники выполняли упражнения на брусьях, отягощенные бронежилетами и крупнокалиберными автоматами. Я вздохнул. К турнику я последний раз подходил в школе, на физкультуре. Я покосился на десантников, слава богу никто не смотрел в мою сторону, и пошел к турнику. На турнике я смог выполнить только упражнение «вис колбасой». Сделав вид, что так и задумано, я поспешил удалиться, в свой бокс. В боксе, я решил отжаться от пола, на брусья мне было залезать рано, хватит с меня позора на турнике. Я пыхтел, отжимаясь от пола и отдыхая, прямо на полу, пока радио не объявило построение на обед. На построение я не пошёл, пошёл сразу в столовую. Всё таки я, гражданский сотрудник, могу себе позволить.

В столовой я сел, на своё место, с краешка. Мария принесла мне поднос, с обедом. Ввалились толпой в столовую шумные здоровяки-десантники, расселись, по своим местам. На моём подносе было четыре мисочки, овощной салат, рыбный суп по-норвежски с креветками и ракушками, рыбные котлеты с картофельным пюре, и жареная рыба под овощным маринадом. Сегодня был рыбный день, вот и отлично. Я размешал сметану и стал хлебать горячий суп, выковыривая ракушки на поднос. Моллюсков, я не люблю. Десантники обедали, обсуждая недостатки автомата АШ-12. Десантников не устраивала точность автомата, который на дистанции всего в сто метров давал разброс почти в семь сантиметров.

Я доел суп, и принялся за котлеты. Рыбные котлеты я не очень люблю, но тут я ел, только за ушами пищало. Котлеты готовил мастер, не проворачивая лук в мясорубке, а настрогав его кубиками. Поджаристые, с золотистой корочкой, котлеты были выше всяких похвал. Прикончив котлеты, я занялся рыбой, под маринадом. Холодная жареная рыба, под белым вином с морковью, спаржей и луком, язык проглотить можно. Незаметно для себя, я опустошил все свои мисочки.

— Добавки принести? — ко мне незаметно подошла Мария, поставила передо мной кружку компота.

— Спасибо, не надо, — отказался я от добавки. — Поварам, мою благодарность, передайте. Вкусно, как у мамы, — сообщил я. Мария кивнула и отошла. Её уже звали, с другого конца стола. Здоровяки–десантники желали добавки. Я выпил компот, сложил мисочки стопкой на подносе и отнёс поднос на раздачу. Больше в столовой мне было делать нечего, и я отправился к себе, полежать. Я снова объелся.

Я лежал, наслаждаясь покоем. Незаметно для себя, я задремал, отягощенный плотным обедом. Разбудил меня стук в дверь.

— Войдите, — разрешил я, усаживаясь на койке. В бокс вошел полковник Фифилин.

— Времени у тебя много, свободного, — сообщил мне полковник. — Не трать его, попусту. Вот, повторяй, — и полковник положил на тумбочку пачку потрёпанных книжек. Я скосил глаза, полковник принес мне школьные учебники по алгебре.

— Мне это понадобиться? — осторожно спросил я. — Зачем мне алгебра?

— Тебе твоя работа нравиться? — прищурился полковник. — С ведрами ходить? Я пожал плечами, кому такое может понравиться.

— Вот видишь, не нравиться, — проворчал полковник. — А чтобы работать у нас по настоящему, ты должен уметь пользоваться теорией вероятности. Знаешь, про такую теорию? Мне пришлось опять, пожать плечами.

— Есть события, которые при определённых условиях, происходят всегда. Есть события, которые при этих же условиях, не происходят, никогда. И есть события, которые иногда происходят, а иногда нет. Вот этими событиями, и занимается теория вероятности. Понял? — вопросил меня полковник. Я неуверенно кивнул, я понял, но не очень.

— Чтобы понять и пользоваться теорией вероятности, нужна алгебра, хотя бы в размере школьного курса, — сообщил полковник. — Не хочешь, до конца жизни ведра с гуано таскать — изучай. Полковник кивнул на учебники и ушел, аккуратно закрыв за собой дверь.

Таскать до конца жизни ведра с гуано, мне совсем не улыбалось. Я полистал учебник. Правильно говорят, сытое брюхо к ученью глухо. После такого обеда никакая алгебра в меня не лезла, категорически. Я положил учебник, решив заняться им завтра, перед обедом. Я провалялся на койке до ужина.

На ужине Мария подала мне на подносе яйца пашот, творог со взбитыми сливками, клубничный мусс, и кофе с круассанами. Так вкусно я никогда не питался, и опять объелся, от жадности. После ужина десантники пошли на массаж, а я потащил собакам пачки сухого корма. Насыпав собакам полные миски, я немного посидел, скурил последнюю сигарету, и отправился в бокс. Сил не было, хотелось просто лечь.

Я заснул, голова не успела упасть на подушку. А через некоторое время проснулся, от голода. Даже странно, но жрать хотелось конкретно. И я потихоньку, на цыпочках направился на кухню, надеясь чем-нибудь перекусить. В своих боксах похрапывали десантники, проклятые резиновые тапки шлепали по полу, при каждом шаге. Пришлось их снять. Босиком, с тапочками в руках, никем не замеченный я прокрался в столовую, и затем на кухню, благо двери в несекретные помещения здесь не запирались. Над мойкой громоздиласьвымытая посуда, а на столе стоял таз, с пирожками, накрытый полотенцем.

То что нужно! Я набрал пирожков, в подол футболки, налил себе кружку компота и уже хотел уйти, как в столовой послышались шаги и голоса. Засада! Ещё не хватало, чтобы меня поймали, на мародёрстве. Сильно мне не влетит, за пару пирожков, но смеяться будут все. Проклиная всё на свете и рассыпая пирожки, я полез прятаться под стол, на полку с кастрюлями. Только я успел спрятаться, и подобрать упавшие рядом со столом пирожки, как мимо меня прошли трое, мне было их видно, до пояса. Двое в трусах и тапочках, один в синем галифе и сапогах. Из трусов сзади висели голые крысиные хвосты. Мне стало страшно. Гоминиды на ночной кухне, в сопровождении привидения, тут любой испугается. Спрятавшись за кастрюлей, я наблюдал из своего убежища, что будет дальше.

Полковник Фифилин, в семейных трусах, усаживался на табуретку. Рядом с ним садился хмурый дядька, из каптерки, тоже в семейных трусах. Следующим пришельцем на ночную кухню, был майор Жучкин, в своей старинной форме НКВД. Я вытаращил глаза. Из трусов Фифилина и хмурого дядьки, торчали крысиные хвосты. Они, что? Тоже гоминиды? Мне стало жутко.

— Жучкину, не наливать, — провозгласил хмурый дядька, — Нам самим, не хватит.

— Пейте, алкоголики, — усмехнулся Жучкин. — Я так посижу, за компанию. Фифилин разлил водку, по стаканам. К несчастью, когда я залезал на полку между кастрюль, то опрокинул баночку со специями. От волнения я вздохнул, втянул полный нос молотого перца и оглушительно чихнул.

— Будьте здоровы, рядовой Глумов, — ехидно пожелал мне Жучкин, заглядывая под стол. — Что вы там делаете? Опять нарушаете режим?

— Егор? — удивился Фифилин. — Ты зачем туда залез? Я вылез, чихая и роняя пирожки.

— Проголодался, желудок? — подмигнул мне хмурый дядька с хвостом, подбирая с пола пирожок. — С чем пирожки? И зачем ты в стол полез, горе луковое? Перец рассыпал, убытков наделал, — бубнил дядька, разломав пирожок и рассматривая начинку. Я стоял, не зная куда бежать. Передо мной, на табуретках сидели два хвостатых мужика, в семейных трусах и привидение Жучкин.

— Ты чего зелёный, Егор? — обеспокоился хвостатый Фифилин. — Ты не заболел? Я таращился на его хвост. Фифилин проследил мой взгляд, и успокоился.

— Это, — Фифилин поправил хвост в трусах, — обыкновенный атавизм. Простая генетическая аномалия. Так редко, но бывает. Просто нам с Мышкиным не повезло, Чернобыль, радиация, — вздохнул Фифилин. Я старался не смотреть, на его хвост.

— Про атавизм не распространяйся, не надо, — попросил Фифилин. Я кивнул, отводя глаза.

— Подписку о неразглашении завтра подпишешь. И не болтай языком, а то отвалиться, — внушил майор Жучкин.

— Пей, раз пришёл, — хмурый дядька сунул мне полный стакан. Я выпил стакан водки, как стакан воды. Хмурый дядька навалил мне пирожков в подол футболки, вручил кружку компота и выпроводил с кухни, сообщив что закусить я могу и у себя.

Я поплелся в бокс, на подгибающихся ногах. Закусив пирожками, я отошел, от пережитых страхов и повеселел, прихлёбывая компот. Подумаешь — атавизм. И ничего страшного.

Ночью ко мне пришла Мария. Это просто праздник какой-то! Я угостил её пирожками.

Так прошло несколько дней. У меня болели все мышцы, я почти оглох, от стрельбы, но я жил как в раю, несмотря на грязную работу. Какая может быть алгебра, какие теории!? Ко мне приходила Мария.

Мария приносила мне чего-нибудь вкусненького, пожевать. Сама они никогда со мной не ела, а меня откармливала. Молодая девка, моложе меня лет на семь, а такая мудрость в глазах.Мне даже бабушка, вспомнилась, тоже всё пирожками меня откармливала, пока я маленький был.

Я решил жениться, ведь формально я был холостяком. А вредная Сонька, пусть катится к чёрту. Нарвал ромашек и ещё каких-то синеньких цветочков. Встретив меня с букетом, спрятанным за спину, Фифилин усмехнулся и покачал головой, но ничего не сказал.

Под утро, выжатый как лимон, я решился сделать предложение.

— Мария, предлагаю вам руку и сердце. Будьте моей женой! — встав на одно колено, я вручил своей избраннице завядший букет полевых цветов.

— Что ты, миленький! – засмеялась Мария, принимая букет. — Зачем я тебе?

— Что значит, зачем? – удивился я.

— Я ведь гулящая, — смеялась Мария, пряча лицо в цветах.

— Ничего, — решил я. — Прошлое твоё, меня не касается. И вообще, я не ревнивый.

— Ну, ладно. Ты решил, что я тебе нужна, — Мария перестала смеяться. — А ты мне нужен?

Признаться по совести, я растерялся.

— Как же это? Ты ведь сама пришла. Тебе не понравилось?

— Понравилось, миленький, ещё как понравилось, — снова засмеялась Мария. — Но я люблю другого.

— А как же это, мы же с тобой живём? — от таких признаний я совсем растерялся.

— А это просто физиология. Потребности здорового организма, — пояснила Мария. Цинизм молодой женщины меня потряс. Любит она другого, а свои потребности удовлетворяет со мной. Я отвернулся, она выскользнула из-под одеяла, накинула халат и ушла, бесшумно закрыв за собой дверь.

На следующее утро, я жил как робот с заложенной в него программой. После зарядки и завтрака, машинально почистил собачьи клетки, притащил Чою собаку, получил вёдра для обезьян и направился на третий этаж.

— Чернов меня с розыска снять обещает, — поделился сидящий в клетке Папаша. — Документы обещает, гражданство, должность в колонии, всё официально.

— На кой тебе, гражданство и документы?— удивился я, отвлёкшись от своих мрачных мыслей.

— На Новой земле, без гражданства сейчас плохо, — вздохнул Папаша.— Старожилы, без гражданства на полюс ушли, а там совсем не сахар. Чёртов резонанс до метра, от поверхности. Что это за жизнь, на карачках?

Про резонанс Чернова в уничтоженном мной архиве была коротенькая справка. В ней Чернов утверждал, что первым теоретически описал наличие стоячихэлектромагнитных волн в системе земля — ионосфера и их предполагаемые частоты. Этот резонанс стал известен научной общественности, как резонанс Шумана. Многие открытия русских ученых, присвоили себе горластые иностранные проходимцы, вот что я вам скажу.

Папаша продолжал бурчать, о своих планах.

— А у федерации снабжение. Продукты всякие, оборудование электрическое. Красиво живут! Янки проституток привезли, дурр силиконовых. Шикарррно!

— Хрен тебе, а не гражданство! — рассердился я. — Проституток ему подавай!

— Ну, ладно тебе, Егор. Про проституток, это я так, к слову, — примирительно протянул Папаша.— Зачем мне кукла силиконовая? Ни поговорить, ни картишки раскинуть. Если у меня должность будет, за меня любая пойдет, из нашего племени. Хоть Изольда, хоть Брунгильда. У меня же собственный холодильник будет! — разглагольствовал Папаша, окрылённый открывающимися перспективами. — И продукты земные, деликатесные. А Брунгильды, они на деликатесы падкие, твари мясистые.

Папаша пояснил, что Изольдами у них принято называть называют худощавых самок, а Брунгильдами склонных к полноте. Брунгильды у самцов гоминидов пользовались особым почётом и уважением.

Я оставил ему оба ведра, пусть ест, досыта. Коварного Лифтёра, я решил не кормить, посидит голодный, может поумнеет. Я забрал из Папашиной клетки поганое ведро, и пошел вниз, к теплице.

Мой поход к теплице с поганым ведром, не обошелся без досадного инцидента. Когда я шел с вонючим ведром, мимо как на грех, пробегал взвод десантников. Нахальный курносый десантник, потянув носом, обозвал меня золотарём. Я удобрил грибы, сполоснулся в душе, проглотил ужин, не чувствуя вкуса, и отправился в свой бокс.

Мария пришла, как ни в чём ни бывало. Мы занялись любовью, как в последний раз. Не хочет за меня замуж, ну и ладно.

Мария часто приходила ко мне. Наши ночные встречи не остались незамеченными. В столовой, в разговоре с сослуживцами, курносый десантник обозвал Марию блядью.

— Запомните мальчики. Я не блядь, я ведьма[1], — заявила Мария. — А ты ссыкун, ­ — обожгла своего обидчика взглядом ледяных глаз Мария, и ушла, гордо подняв голову, и презрительно вертя задом.

Десантники молчали, глядя на своего болтливого товарища. Обидчик Марии наливался румянцем, и скоро стал красным, как вареный рак. Он пустил в штаны, у его ног наливалась лужа.

Этого десантника скоро отчислили из подразделения, с диагнозом энурез, и психосоматическим тревожно-депрессивным расстройством.

Осень выдалась жаркой. Однажды ночью, я взмок, в душном боксе и решил освежиться. Прихватив полотенце, я направился в душ.

В душе шумела вода, не один я решил освежиться. Но пройдя внутрь, и разглядев кто там, я пулей вылетел наружу. В душе голый хвостатый полковник Фифилин и второй хвостатый хмурый дядька в четыре руки намыливали голую бесстыжую Марию.

Я промчался в бокс, хлопнув за собой дверью. Дверь от удара открылась, пришлось вставать, и снова её закрывать. Я лег, потом встал, потом снова лёг. Я места себе не находил. Я собирался вызвать Фифилина на дуэль, пусть он меня застрелит, перед строем. Я умру, и она заплачет. Будет знать, дрянь такая!

Мария явилась, ещё мокрая после душа, в своём белоснежном пушистом халате, с роскошной гривой огненных волос, сверкая бездонными голубыми глазами, как ни в чём не бывало. Вот сучка бесстыжая!

— Уходи! — заявил я своей ветреной любовнице.

— Чего ты, дурачок? Обиделся? Подумаешь, спину мне потерли, делов то, — усмехнулась Мария.

— Спину ей потёрли?— возмущался я. — Я бы сам потер, нечего тебя всяким хвастунам лапать. Я бы ноги тебе мыл, а ты… Уходи!

— Что, спариваться[2] не будем?— криво усмехнулась Мария. После этих грубых слов она словно постарела, на много лет.

— Пошла прочь, ведьма! — оскорбить подходящим бранным словом любимую женщину, у меня язык не поворачивался. А ведьмой она сама себя при всех называла.

— Как хочешь, — шепнула Мария, и ушла, тихонько затворив за собой дверь. А я остался, кусая подушку. Слезы сами текли, я их не вытирал.

— Подъём! — заорало радио. Я поплелся, на зарядку. Фифилин гонял десантников, до седьмого пота.

На полигоне ездили гусеничные радиоуправляемые роботы, с укрепленными на плоских крышах мишенями. Над полигоном, висели несколько воздушных шаров. Десантники, должны были на руках подняться в корзину под шаром, с высоты поразить мишень, спуститься и бежать к следующему шару, преследуемые роботами с непораженными мишенями.

— Давай, твоя очередь, — Фифилин вручил мне автомат. Я его чуть не пристрелил, но вовремя одумался, под спокойным взглядом полковника. Я расстреливал мишени, как личных врагов.

— Очень неплохо, — похвалил меня полковник, отбирая автомат.

Я машинально проглотил завтрак, стараясь не смотреть на Марию, в коротком халатике. Она разносила добавку, прожорливым десантникам, шутила с ними. Десантники ржали, как жеребцы, над плоскими Марииными шутками.

Я машинально притащил собаку живодеру, машинально накормил гоминидов, не забыв однако про шапочку из фольги, машинально удобрил грибы, в секретной теплице. Убирая собачьи вольеры, я втыкал штыковую лопату в опилки, как в грудь врага. Ревность сжигала меня дотла, оставляя только пепел, несбывшихся надежд. Вечером я не выдержал и отправился к Чою, в спец. кухню. Когда я сдавал ему собаку, от него ощутимо пахнуло водкой.

— Чой, у тебя водка есть? — мне было совсем погано. Маленький китаец посмотрел на меня, кивнул, и пригласил к себе, закрыв за мной дверь, на все задвижки. В тесном помещении, стояла койка, напротив поварского металлического стола. Чой жил, на своей кухне.

Чой усадил меня на койку, уселся радом, пошарил под койкой, и достал початую бутылку водки. Я отобрал бутылку у маленького китайца, и прямо со ствола её опустошил. Стало немного полегче.

Китаец поморгал, глядя на пустую бутылку, полез в холодильник и достал полную. Он достал из холодильника мисочки, с какими-то салатами, поставил на стол два стаканчика.

— Что, Егол? Стлашно?— прочирикал маленький китаец, рассматривая меня узенькими печальными глазками. Я срыгнул, уставившись на грустного китайца.

— Чою осень стлашно, — признался маленький живодёр. Он открыл бутылку, плеснул в стаканчики. — Выпью, и не так стлашно, — сообщил Чой. — Как у вас говолят? Будем здоловы?

— Будем здоровы, Чой, — я чокнулся с китайцем стаканчиком, и проглотил водку. Чой выпил водку, как горькое лекарство, сморщился, через край мисочки закусил салатом, помогая себе пальцем. От водки, меня немного отпустило, я на мгновение забыл, о своих проблемах.

— Чего тебе страшно, Чой? — поинтересовался я.

— О, о!—­ вытаращил глазенки маленький китаец. — Осень, осень стлашно! Там, там, — китаец ткнул пальчиком в дверь, — Ходит злой дух. Осень, осень злой. Палач, он людей пуф, пуф, — китаец изобразил рукой стрельбу из пистолета, — Давно помел, а тепель тут ходит. НКВД, леплесии, много, много людей пуф, пуф, — китаец махал руками. — Помел, а сам ходит, осень, осень плохо.

Я понял, что привидение майора Жучкина, видел не только я.

— Ели бы только он, — усмехнулся я, потешаясь над страхами маленького китайца.

— Нет, не только, — вытаращил на меня глазёнки Чой. — Осень, осень плохо! Зеньсина лиса, Яо-Ху, осень злой дух, осень плохо, осень стлашно.

Я налил ещё, китаец пить не стал, а я выпил, закусил безвкусным травяным салатом.Чой рассказал мне старинное китайское поверье, про женщину-лису.

Живут в бамбуковых лесах Поднебесной такие хитрые лисы Яо-Ху. Они воруют женскую одежду, и притворяются женщинами. Неосторожного мужчину, влюбившегося в такую красавицу Яо-Ху, ждала мучительная смерть. Яо-Ху похищала душу влюбленного, своим пушистым рыжим хвостом. И несчастный влюбленный, оставшийся без души, засыхал живьем, как мумия. А огненный хвост Яо-Ху становился ещё пышнее, и красота женщины-лисы становилась неотразимой.

Я напился у Чоя, до синих огурцов. Маленький китаец, умудрился дотащить меня до моего бокса, а я плакал, и жаловался на ведьму Яо-Ху, укравшую моё сердце своим рыжим хвостом.

Подъём я проспал, на зарядку не пошел, на завтрак тоже. Лежал, уткнувшись в подушку, убитый горем и водкой.

После обеда, ко мне пришёл полковник Фифилин. Он сообщил, что Чернову удалось договориться, и мою маму отправили в Швейцарию, в специальный пансионат для пожилых людей.

Хватит бухать! — решил я. — Выгонят, меня, за алкоголизм, кто маму лечить будет? Но как мне хотелось пива, сказать страшно.

— Мне бы в город, Филипп Яковлевич,— попросил я. — Зарплата, у нас когда? Денег, не одолжите, маленько?

— Зачем тебе в город? — удивился полковник. — Чего тебе не хватает?

— Сигарет не хватает, — признался я. — И сладкого, чего-нибудь. На самом деле мне не хватало пива, но как сказать об этом полковнику?

— Бросай курить, — посоветовал Фифилин. — А вечером будут пирожки, с вареньем.

— Еще мне бумага нужна, и карандаш, — сообщил я. Про пиво, я сказать постеснялся.

— Зачем? — прищурился полковник.— Несанкционированные записи на территории, запрещены режимом.

— Я дневник веду, — признался я. — Вроде сам себе психоаналитик.

Полковник внимательно посмотрел мне в глаза, кивнул и пообещал обеспечить меня сигаретами и блокнотом, для самоанализа.

Свободного времени было много. Я писал про встречу с инопланетянином, из-за которого я попал в секретный НИИ. Я писал про ведьму Марию, и мою нескладную любовь, изливая на бумагу свои обиды.

Однажды вечером, вернувшись в свой бокс, я обнаружил в нём майора Жучкина, сидящего на койке и читающего мой роман.

— Товарищ майор, вы права не имеете, это личные записи, — я попытался отобрать блокнот, но не тут то было. Майор просто растворился в воздухе, и появился в другом конце бокса, с моим блокнотом. А я по инерции сделал шаг вперёд, и уселся на койку, чтобы не упасть.

— Вы что, рядовой? С ума сошли? Какие могут быть личные записи, в режимном учреждении? – возмущался Жучкин. — И потом, я, как комендант НИИ, должен знать, о психическом состоянии служащих, — внушил Жучкин. — Вам выдали блокнот, для самоанализа, чего вы удивляетесь? Самоанализ требует проработки, с профессионалом, иначе это не работает.

— Отдай блокнот, Жучкин, — попросил я. — Я жаловаться на тебя, буду.

— Возьмите свой блокнот, рядовой, — Жучкин махнул рукой. Блокнот мягко шлепнулся на койку, рядом со мной.

— Разнылся, как баба, — неожиданно перешёл на «Ты» призрачный майор НКВД. — И в блокноте у тебя, сплошные сопли. Женщина ему отказала, замуж за него не пошла, — издевался Жучкин.

— Запомни, Егор, и я тебе это говорю, не как твой начальник, а как старший товарищ, с более богатым жизненным опытом, — внушал Жучкин. — Не мы выбираем женщин, а они выбирают нас. Так всегда было, и всегда будет. Дамы выбирают кавалеров. А ты? Ну кто ты такой? Какой из тебя кавалер? – скривился Жучкин.

— На прошлую работу, тебя мама устроила, в институт тоже. Что ты можешь, без мамы? — отчитывал меня призрачный майор. — А Мария, сильная женщина. И умная, между прочим. А это большая редкость, сочетание ума и красоты. А ты сопляк, и маменькин сынок. Зачем ты Марии? Сопли тебе вытирать?— развел руками Жучкин.

— Хочешь, что бы тебя выбирали, достойные женщины, сам стань этого достойным, — посоветовал призрачный майор НКВД. Я сидел на койке, теребя блокнот, совершенно раздавленный проповедью майора. Жучкин постоял ещё немного, посмотрел на меня и, довольный результатами своих нравоучений, ушёл в стену.

Я сидел на койке, не зная что делать. Машинально нащупав сигареты под матрасом, я отправился на улицу, покурить. Десантники, просили меня не курить в боксе, а когда здоровенные мужики вежливо просят, лучше пойти им навстречу, пока просят вежливо. Могут и по шее дать, не посмотрят, что я специалист по явлениям.

Я сидел на крылечке, куря одну сигарету за другой. Господи, стыдно то как. Жучкин был совершенно прав. Откуда он всё это узнал, было не важно. Важно, что привидение сказало мне горькую правду, прямо в глаза. Что делать? Я знаю, что делать. Мне говорили, а я не слушал. Почему? Потому что маменькин сынок. Как я жил? Бухал, когда деньги были, когда денег не было, плевал в потолок, сидя на шее у Соньки. Как она меня терпела? Нужно будет ей всю зарплату, послать. Пусть купит себе, что-нибудь, в её жизни так мало хорошего. И всё из-за меня. Всё, хватит. Нужно жить так, чтобы не было мучительно больно, за бесцельно прожитые годы[3], — всплыла в памяти фраза, из старой советской книжки. Я докурил сигарету, вытер сопли и отправился спать, твердо решив начать жить по настоящему.

— Подъем, — заорало радио прямо в ухо. На зарядку, я вышел раньше всех. И почти догнал убегающих десантников. Слопав завтрак, я помчался на работу. Притащил Чою собаку, убрал вольеры, сбегал накормил гоминидов, надев шапочку из фольги. Снял шапочку перед выходом с третьего этажа, и через три ступеньки поскакал с вёдрами в теплицу. Грибочки, благодаря моим стараниям, проросли почти на всех грядках. Выходя из теплицы, я встретился с поджидавшим меня полковником.

— Егор, ты в самодеятельности участвовал? — огорошил меня вопросом Фифилин.

— Нет, — осторожно ответил я.

— Влюбительских спектаклях, не играл? — продолжал задавать странные вопросы Фифилин. Я отрицательно покачал головой. — Скучно вы живёте, молодежь, — вздохнул Фифилин. — Сыграем сценку, для наших китайских друзей. Читаешь с листа, твои реплики подчеркнуты синим, — полковник сунул мне листочек. — Справишься?

Я пробежал глазами коротенький текст, с выделенными синим карандашом репликами и кинул.

— Читай так, словно ты разговариваешь не со своим приятелем, Филиппом Яковлевичем, а отвечаешь высокому начальству, с трепетом в голосе, — внушил мне Фифилин. — Понял? Тогда пошли.

Я прошел за полковником, в один из пустых классов на первом этаже.

— Докладывайте, Глумов, — командным басом рявкнул Фифилин, и подмигнул мне.

— Товарищ полковник! — стал читать я с листочка свои реплики, — К подопытным мною была применена старинная русская методика, кнута и пряника. После кнута и пряника, подопытные пошли на контакт. Считаю, что они не те, за кого себя выдают. Считаю, что это просто люди, с генетическим уродством. После Чернобыля, дети рождались, даже с двумя головами. И хвостатых детей, зарегистрировано, больше двух десятков. Считаю, что они намеренно ввели нас в заблуждение, притворяясь обезьянами, для того чтобы получить сытное место в зоопарке и не работать, на благо Родины.

— Отставить, лаборант Глумов, — оборвал меня полковник, согласно своей реплики. — Я уже доложил генералу, что мы поймали снежного человека. Фифилин помолчал, пауза на листочке была обозначена длинным пунктиром.

— Один из подопытных, обязательно должен быть обезьяной, — внушил полковник, согласно своей реплики. — Вы поняли, лаборант Глумов?

—Так точно, товарищ полковник. Один будет обезьяной, — отчеканил я свою реплику.

Мы покинули класс, вышли на улицу, прошли до теплицы.

— Неужели китайцы поверят, в такую чушь? — осторожно поинтересовался я.

— В коррупцию, поверить легче, чем в снежного человека, — сообщил мне Фифилин. — А из двух ответов на один вопрос, всегда выбирают самый простой. Ты с Чоем дружи, и придерживайся этой версии. Можешь сболтнуть, по пьяни.

— Я больше не буду пить. Честное слово,— пообещал я.

— Ничего. Иногда немножко можно и выпить, — успокоил меня полковник. Он отобрал у меня листочек, и сжег его, растерев пепел ногой.

Я жил на автомате, как заведённая машинка. Подъём, пробежка, стрельбы, завтрак, собаку на живодерню, мясо гоминидам. Без шапочки из фольги к Лифтёру я больше не подходил. Поголодавший несколько дней Лифтёр величал меня по имени отчеству, и сам выставлял из клетки поганое ведро. Я таскал поганые вёдра в секретную теплицу. Грибы вымахали под потолок, вырос настоящий грибной лес, Фифилин меня даже похвалил, и выдал костюм ОЗК. Теперь в теплицу приходилось ходить в костюме химической защиты и противогазе.

Осень выдалась жаркой, все в боксах открыли окна и не закрывали дверей, но это слабо помогало. Однажды, под утро я взмок, как мышь. Простыня и наволочка, промокли от пота, хоть выжимай. Я решил сменить бельё, каптёр говорил, что это нужно делать самостоятельно. Содрав мокрую простыню с матраса и вытряхнув подушку из наволочки, я поплелся в каптёрку.

Дверь, в каптёрке с наступившим коммунизмом, была не заперта, как я и предполагал. Свет мне зажигать не понадобилось, уже светало. Я бросил мокрые тряпки в угол, взял себе чистое постельное бельё, и тут услышал голоса, доносившиеся до второго этажа, через распахнутое окно. Утро было тихим, ветра не было, слышимость была отличной. Под окнами, у здания беседовали в полголоса Фифилин и Чернов. Всегда интересно узнать, о чём беседует высокое начальство. На цыпочках, я подкрался к окну и притаился на подоконнике, за занавеской.

— Удалось сделать только десять стрекоз, — сообщил Чернов. — Предупредишь всех, что химическая стимуляция эпифиза, может быль опасной. И расписки у всех возьми, о добровольном согласии.

— У меня двадцать пять человек, в строю. Одного пришлось отчислить, — басил Фифилин.

— Опять, Мария шалит? — усмехнулся Чернов.

— Ну.

— Объявишь ей благодарность, с занесением. Но предупреди, чтобы больше на десантниках силу свою не испытывала, а то накажу.

— Ладно, я ей скажу. Но ты ведь знаешь, какая она. А этот чудак[4] её блядью обозвал.

— Значит сам виноват, и хватит об этом. Шлемы, пусть все испытывают. Если смогут, у нас будет резерв, шлемы потом сделаем. Тех кто не сможет работать в шлеме, списывай в ГРУ. Память им почисти, Жучкин тебе поможет, — рокотал Чернов.

— Сделаю, — согласился Фифилин.

— Мне нужны десять человек, способных работать в стрекозе, хотя бы с двумя роботами, — сообщил Чернов. — И сразу всем скажи, что командировка в один конец.

— Говорил уже, — пробасил Фифилин.

— Напомни, ещё раз, — посоветовал Чернов. — Сперму, все сдали?

— Все, — выдохнул Фифилин. — Поржали, но сдали.

— Будь моя воля, я бы запретил командировки на НЗ людям, не имеющим хотя бы трёх детей, — признался Чернов. — Мы уводим на НЗ цвет нации, с кем мы на земле останемся?

— Ладно, Паша. Чего уж тут. Не переживай, — посоветовал Фифилин.

— Что там Папаша норвежцам наболтал, выяснили?

— Выясняем, — доложил Фифилин.

— Поторопи их, — посоветовал Чернов. — Денег не жалей, дай сколько попросят. С Чоем что?

— Чой сначала совал нос во все дырки. Маленький проныра, и не уследишь за ним, пришлось Жучкина подключать. Жучкин и Мария его пуганули, своими методами. Теперь Чой сидит в спец.кухне и носа наружу не высовывает, — доложил Фифилин.

— Вот и хорошо. Дезу для китайцев приготовил?

— Закинул я им поганку, Глумов мне помог, старался, — сообщил Фифилин. — Но серьёзная дезинформация ещё не готова. Детали прорабатываю, чтобы подольше не разобрались.

—Значит, наш подопечный, старается? – поинтересовался Чернов.

—Старается, — вздохнул Фифилин.

—Филин, не тяни резину, — попросил Чернов.

—Глумов физически не развит, никотиновая зависимость, алкоголизм первой стадии, не внимателен, из-за чего попал под гипноз Лифтёра и чуть не погиб, Жучкину пришлось вмешаться.

— Как Глумов отреагировал на психическую атаку? — заинтересовался Чернов.

— Как? Истерику устроил. Хотел Лифтёра арматурой поколотить, — усмехнулся Фифилин. — Хорошо, что у него хватило ума в клетку не лезть, а то бы нам с тобой и похоронить было бы нечего.

— Ладно. Что ещё? — оборвал полковника Чернов.

— Эмпатия выше нормы, альтруизм выше нормы, очень привязан к матери, сентиментален, морально не устойчив, —доложил Фифилин.

—Мария шалит? — усмехнулся Чернов.

—Я ей говорил, не лезть, но ты ведь знаешь, какая она, — вздохнул Фифилин.

—И что Мария? — поинтересовался Чернов.

— Говорит мальчик хороший, ласковый. Наивный только. Замуж её звал, — усмехнулся Фифилин.

— Она согласилась?

— Нет.

— Почему? Ты что, её не предупредил?

— Не предупредил, — признался полковник. — Не успел я, больно паренёк шустрый.

— Я тебя не узнаю, Филин. Это третий прокол подряд, — протянул Чернов. — Как Глумов отреагировал на отказ?

— Известно как, — усмехнулся Фифилин. — Напился в зюзю, с Чоем. Чой, хоть и в штаны наделал, но воспользовался моментом, и проник к гоминидам, и в теплице копался, взял образцы. Образцы я поменял, на то, что ты мне дал.

— Что гоминиды?

— Ну, что. Сделали, как мы и договаривались, на крайний случай. Зубами пощелкали, аки лесные волки, жути нагнали, гуано в него покидались. Дикие звери, одним словом.

— Ладно, с дезинформацией, что-нибудь придумаем, — решил Чернов. — Значит, говоришь проспал ключи Глумов? Не специально Чою подсунул?

— Глумов обыкновенный олух, маменькин сынок, — буркнул Фифилин. — Зачем он нам, Паша? От него, одни неприятности. Только и дел у меня, как за ним смотреть, чтобы он шею себе не свернул.

— Не знаю Филин, не знаю, — протянул Чернов. — Папаша сколько лет у нас? А тут он уходит в побег. И заметь, уходит на землю, хотя мог уйти с концами. И на земле ведёт себя вызывающе, устраивает международный скандал, привлекая к себе внимание. Привлекая внимание к себе, и Глумову тоже. Зачем?

— Не понимаю, к чему ты клонишь, — признался Фифилин.

— Я пока тоже, ничего не понимаю, — согласился Чернов. — Лифтер нам сдаёт своего соплеменника Папашу, хотя у них так не принято. Мы его берём, и вместе с ним берём Глумова. Глумов утверждает, что уничтожил архив, я ему верю, врать ему не зачем. Но архив он читал, а он паренёк смышленый. И с Папашей у него какие то отношения. Зачем Глумов нужен Папаше? Для чего? Таких Егоров, у нас пол страны. А Папаша вышел именно на него. Отпускать его нельзя, пока мы не разобрались, в чём тут дело. Присмотри за ним, попробуй научить. Вдруг и получится из Егорки человек.

— Понял я, понял. Присмотрю.

— Ладно, работай. Будь здоров. Поехал я.

— И тебе здоровья, старый ты чёрт. Когда мы с тобой на рыбалку, сходим?

— В следующей жизни, Филин, в следующей жизни.

Я просидел на подоконнике, пока не раздался шум мотора уезжающей машины, и не стихли шаркающие шаги хромого полковника. А потом вернулся в свой бокс, со свежим бельём, под мышкой. Я твердо решил в дребезги разбить морду маленькому китайцу, при первом удобном случае. Я ему покажу, женщину лису. Он ещё русских волков, не видел. Едва я застелил койку, как радио заорало «Подъём!».

На зарядке десантники сверкали бритыми макушками. Полковник Фифилин, тоже побрил голову, порезавшись в двух местах. После разминки и растяжки, полковник меня отпустил: — Глумов, свободны!

Я поплелся к своим собакам. Возле теплицы, я притормозил и решил понаблюдать.

На площадке перед десантниками стояли интересные коробки и ящики. Фифилин открыл одну коробку, достал из пенопластового чехла шлем, надел его на голову, опустил забрало и стал похож на огромную стрекозу. Полковник-стрекоза покрутил головой, покопался в шлеме, и застыл, вытащив пистолет. Из ящика выкатился бот, на гусеничной платформе с пулемётом, и вылетел маленький жужжащий БПЛА. Бот проехал вперёд, БПЛА набрал высоту. Бот поездил, вокруг полковника, БПЛА сделал несколько кругов.

Поездив вокруг полковника, бот устремился в одну сторону, БПЛА полетел в другую, полковник прицелился в пластиковую бутылку, забытую на брусьях. Загрохотали выстрелы. Полковник стрелял в бутылку, бот садил из пулемёта, по невидимой мне мишени, БПЛА тоже стрелял, во что то. Отстрелявшись, БПЛА вернулся в ящик. Приехал бот и остановился, рядом с полковником, Фифилин убрал пистолет в кобуру и снял шлем.

Я пошел к собачьим вольерам, пока меня не заметили. Когда я тащил собаку, некоторые десантники, нацепили шлемы-стрекозу, и пытались управлять ботами.Получалось у них плохо, совсем не так, как у полковника Фифилина. Боты двигались рывками, БПЛА бестолково то взлетали, то падали.

Я утащил собаку, на спец.кухню, сдал её Чою, набрал корма, и пошел назад. Десантники за время моего отсутствия, разбили несколько БПЛА и сожгли несколько ботов, дружеским огнём. Я накормил собак, и отправился на спец.кухню. Мне совершенно не хотелось кормить гоминидов, мне хотелось посмотреть, как десантники будут справляться с управлением роботами.

Когда я шёл от вольеров к зданию, занятия десантников были прекращены, двое лежали на земле, остальные сняли шлемы и столпились вокруг. Фифилин оказывал лежащим помощь, делал уколы в руку, потом в ягодицу, прямо через штаны. Я поспешил уйти. Неловко быть свидетелем чужой беды, а помочь я ничем не мог.

Я получил от Чоя ведра с пищей для гоминид, и отправился на третий этаж. Открыв дверь и войдя внутрь, я сразу нацепил шапочку из фольги, а только потом пошел кормить сидящих в клетках гоминидов.

— Согласился я, — сообщил мне Папаша. — Чернов мне слово дал, что всё будет по честному.

— Гражданство значит получишь, документы, — протянул я. — И на Новую, без меня?

— Я просил Чернова, что бы он тебя взял, объяснял, что мол нужно тебе, — пробубнил Папаша и вздохнул, — А он упёрся, и ни в какую.

— А Лифтер, что же? Тут останется? Почему он документы не попросит? — поинтересовался я. Если бы Лифтёр отсюда испарился, я бы был только рад. Пусть провалится. Хоть на Новую землю, хоть куда.

— Лифтёру на Новую нельзя. Там его на тряпки порвут, наши. Мать Всех объявила его отступником. Это смертный приговор, — сообщил Папаша. — Он поэтому и злобствует, потому что выхода у него нет. Куда ни кинь, везде клин.

— Ну, а по моему, ему и тут не плохо, — возразил я. — Кормят его по вашим предпочтениям, делать ничего не надо.

— Неплохо, говоришь? — прищурился Папаша. — Попробуй, посиди в клетке, тогда и узнаешь. А есть и пить, только корове сладко, она без мозгов.

— Вели бы себя по-человечески, жили бы в общежитии, как все нормальные, — возразил я.

— По человечески мы не можем, — не сдавался Папаша.

— Врёшь ты всё, — оборвал я бесполезный разговор. — Ты у меня жил, и ничего. Почти нормально. Соседи считали тебя обыкновенным алкашом-уголовником, то есть принимали за человека. Мылся бы почаще, и вообще, за нормального человека бы сошел.

— То я, а то Лифтёр, — усмехнулся Папаша. — Ты меня с ним не ровняй. Я проводник, а он простой служитель.

Разобраться в сложной иерархии гоминидов, мне не представлялось возможным. Да и не нужно мне это.

Я оставил ему ведро с мясом, принёс ведро мяса Лифтёру. Тот притворялся, что спит, только хвост дергался, как у рассерженной кошки.

Я забрал поганые ведра, и потащился в теплицу. Хмурые десантники сидели на ящиках, и шептались. Слух у меня хороший.

— Глумову, тоже достаётся. Говорят обезьяны, на раз мозги скручивают, набекрень. Да, работа у парня, врагу не пожелаешь. С людоедами общаться, и другом им прикидываться, это какие нервы надо иметь. Кремень мужик, не смотри что хилый. Банки накачать дело не хитрое, а ты вот так попробуй, с людоедом глаза в глаза улыбаться. Ты бы так не смог. И ты бы не смог! И я бы не смог.

Придя к теплице и натягивая ОЗК, я понял, что забыл снять шапочку из фольги. Вот чего десантники шептались, а я и не понял, сначала. Я скинул шапочку, натянул противогаз, открыл теплицу и протиснулся в грибной лес. Вёдра я вывалил прямо у порога, пройти дальше не представлялось возможным.

Выйдя из теплицы, и скинув ОЗК в корыто с дезинфицирующим раствором, я хотел нести шапочку в руках, но проклятая фольга мялась, и я не нашел лучшего решения, кроме как нацепить её на голову.

Когда я шел назад, меня остановил встревоженный полковник Фифилин, вернувшийся к десантникам на ящиках.

— Ты чего, Егор? — беспокоился полковник.

— Чего? — я сразу и не понял. Проследив за взглядом полковника, я поспешил его успокоить. — Всё нормально, просто забыл снять. Ношу так, что бы не помялась.

— Ну и слава небу, хоть у тебя всё нормально, — вздохнул Фифилин. — А у меня, двое не сдюжили.

— Померли? — осторожно спросил я.

— Оклемаются, — снова вздохнул Фифилин. — Но работать в стрекозе, не смогут. Жаль. Хорошие ребята были, перспективные.

— А что, это так сложно? — поинтересовался я.

— Стереоскопическое зрение, не каждый выдержит, — сообщил мне полковник, покосившись на притихших десантников. — Мозг перегружается информацией, и виснет, как перегревшийся компьютер. Мозг висит, человек впадает в кому. А дальше, как повезёт. Я уколы сделал, из комы их вытащат. Но работать у нас они не будут, — сообщил полковник притихшим десантникам.

Я кивнул полковнику, и отправился восвояси, в дурацкой шапочке на макушке. Шапочку нужно было срочно положить на тумбочку, не таскаться же мне в ней, как придурку.

За завтраком в столовой было тихо.

Мне осталось, только покормить вечером собак. Я отправился в бокс, зубрить чёртову алгебру.

Моя жизнь шла по утверждённому мной графику. Подъём, зарядка, завтрак, работа, проклятая алгебра, обед, отдых, снова чёртова алгебра, ужин, работа, турник и брусья, отбой. Очень обидно было услышать, что достойная женщина меня не выберет, потому что я не кавалер. И что человек из меня может получиться только «вдруг».

Перед отбоем я писал роман, но всё реже и реже. Писать было, особо не о чем.

Десантники тренировались в шлемах «Стрекоза», их становилось всё меньше и меньше. Секретный шлем стереоскопического зрения, считывающий сигналы для управления роботами прямо с мозга, не давался этим закаленным спортсменам, прошедшим огонь, воду и медные трубы. В конце обучения, их осталось девять человек. Один шлем Фифилин убрал в сейф в оружейке.

Папаша радовался, что скоро пойдет на НЗ. Лифтёр скрипел зубами, и скулил, прося Папашу не забывать старого товарища, и замолвить за него словечко, перед великой Матерью Всех.

Десантники больше не шутили в столовой, молча поглощая высокобелковую пищу. Все чего то ждали, это тревожное ожидание просто висело в воздухе.

Наконец, этот день настал, как сообщил мне ухмыляющийся Папаша, когда я принес гоминидам мясо. Приехал Чернов, отпустил свой бронированный Tank 300 российской компании Blazar. Чернов пошел в оружейку, переодеваться к выходу.

Десантники в новенькой форме выстроились на плацу. Камуфляжные костюмы «Хамелеон» изготовленные в НИИ НЗ переливались, подстраиваясь под окружающий пейзаж. Шлемы «Стрекоза», десантники с бритыми до синевы макушками держали на сгибе руки. Рядом с десантниками стояли их боты, нагруженные припасами.

Скоро на плац вышел Чернов, в переливающемся камуфляже, со шлемом под мышкой. На бедрах Чернова висели две кобуры, с пистолет-пулемётами « Бизон».

— Покажи ребятам класс, Паша, — попросил Фифилин. Он оделся в парадную форму, с нашивками на рукаве, на его груди сверкали золотые звёзды. — А то они мне не верят.

Чернов надел шлем, покрутил ручки настройки. К его ногам подъехали два бота, свободные от поклажи. Над самой травой прилетели два БПЛА, и замерли над ботами, слегка покачиваясь.

— Мишени приготовил? – поинтересовался Чернов, доставая пистолеты. Чернов показал высший класс. Под его управлением, боты и БПЛА разнесли в щепки четыре ящика, расставленные по краям полигона. Сам Чернов, из двух пистолетов в это время расстрелял вереницу пустых бутылок.

— Генералу Чернову, Ура! – скомандовал Фифилин.

— Ура! Ура! Ура! — проорали десантники. Я тоже кричал Ура, вместе со всеми. Чернов снял шлем, кивнул десантникам. — Пистолеты мне, заряди, — попросил Чернов Фифилина. — И роботом новый боекомплект.

— Вольно, разойдись, — скомандовал Фифилин. — Построение на отправку, через двадцать минут. Он взял у Чернова пистолеты. Подскочили десантники, предлагая помощь. Фифилин послал десантников к роботам, предпочитая заряжать оружие Чернова лично. Фифилин набивал шнековый магазин пистолета, десантники заряжали в пулемёты ботов новую ленту, другие заряжали патроны в магазины БПЛА.

— Глумов! — позвал меня Чернов. Я подбежал к нему, прикидывая, зачем я ему понадобился.

— Ну, как тебе у нас, Егор?— улыбнулся Чернов. — Работа у нас грязная, сам знаешь.

— Ничего, — бодро ответил я. — Мне не привыкать, я работы не боюсь.

— Не боишься, уже хорошо, — похвалил меня Чернов, и заговорщицки прищурил один глаз. — А как у тебя с теорией?

— Пока не очень, но я стараюсь, — заверил я Чернова. — Каждый день, занимаюсь.

— Занимайся, — посоветовал Чернов. — Сдашь экзамен, придумаем для тебя задание, поинтереснее вёдер, — пообещал Чернов. Подскочил Фифилин, вручил Чернову пистолеты, тот рассовал оружие по набедренным кобурам.

— Папашу веди, — шепнул мне на ухо Фифилин. Я помчался на третий этаж.

— Скажи ему, что наш договор, в силе. Все документы готовы, и ждут его на НЗ, — крикнул мне вдогонку Чернов.

Я пулей взлетел на третий этаж, машинально нахлобучил шапочку из фольги, и устремился к Папашиной клетке. Дверь клетки была распахнута настежь. Торжественный Папаша сидел на табуретке, в почти новом тренировочном костюме, и разных кроссовках, один белый, а второй красный. Он даже повязал на шею мятый галстук, где он только его взял, старый прохиндей.

— Пора мне, сынок. Ухожу, — важно сообщил мне Папаша. — Не забывай, старика.

— Чернов сказал, что документы твои готовы, и ждут тебя на НЗ, — сообщил я. Папаша кивнул, и мы пошли вниз, сопровождаемые жалобным воем оставшегося в одиночестве Лифтёра. Папаша бубнил, что гордится своим приёмным сыном, не посрамившим своего родителя и благодетеля. Мы спустились, вышли на плац. Десантники уже построились, в походную колонну, со своими ботами. БПЛА сидели на мешках поклажи. Чернов стоял во главе колонны, возле него стояла Мария. Они прощались. Я замедлил шаги, придержал Папашу за рукав, пусть попрощаются.

Слух у меня хороший, я не хотел подслушивать, о чём они говорят, а всё равно нечаянно подслушал.

— Я прошу тебя, чёртушка, я прошу, — шептала Мария, цепляясь за Чернова.

— Я дал слово, что ты останешься на земле навсегда,— шептал Чернов. – Он сам меня просил, я дал слово. Мария уронила руки.

— Письмо, написала? — шепнул Чернов. Мария сунула ему конверт, который Чернов спрятал на груди.

— Я его за тебя, поцелую, — неловко пошутил Чернов. Мария пошла прочь, глядя на мир невидящими глазами.

— Пошли! — бодро провозгласил Папаша, становясь во главе колонны, рядом с Черновым, и первым шагнул вперёд. Чернов махнул Фифилину рукой, на прощание и двинулся догонять Папашу.

Десантникив шлемах «Стрекоза» с огромными рюкзаками и оружием в руках, пошли по полю, вслед за Папашей и Черновым. Возле каждого десантника ехал индивидуальный гусеничный бот, нагруженный оружием и припасами. Десантники, шли за Папашей и Черновым колонной по два, с ботами получилась колонна по четыре.

Скоро они скрылись в наползающем тумане. Туман скрывал от нас поле, наползал клочьями на плац. Мария ушла, на плацу остались только я и полковник Фифилин. Пошел мелкий моросящий дождь. А я опять забыл снять шапочку, из фольги. И Папаша мне не сказал, старый гоминид.

— Дай закурить, Егор, — попросил некурящий Фифилин.

— Я бросаю, у меня с собой нет, — признался я.

— Сгоняй, принеси,— попросил полковник. — У тебя ноги молодые.

Я сбегал за сигаретами, угостил полковника. Полковник прикурил, руки у него подрагивали. Заметив мой взгляд, полковник Фифилин признался: — Волнуюсь. В три затяжки прикончив сигарету, полковник затоптал окурок.

— Сколько раз провожаю, а всё равно волнуюсь. Переход нестабилен. Могут и не дойти, — сообщил полковник, вглядываясь в туман. Мы ещё немного постояли, я тоже докурил и затоптал окурок. Дождь усиливался, я стал промокать, но уходить было неловко.

— Пошли, — решил полковник. — Надо выпить, чтоб им легко прошлось. За одно, Чою морду набьёшь. Мне должность не позволяет, а тебе в самый раз.

И я пошел выпивать, с хвостатым полковником Фифилиным, ветераном НЗ, кавалером ордена Звезда Пионера, что бы десантники ВКС РФ удачно перешли на Новую землю имени товарища Сталина, за своим проводником Папашей.

Из Москвы — в Нагасаки, из Нью-Йорка— в Дамаск, Егор Д. Глумов-второй. 2025г.

P.S. Морду Чой Ли Футу я набить не смог. Маленький китаец, весом в сорок килограммов, оказался мастером Кун-Фу, и разделал меня, под орех. Но это уже, совсем другая история.

P.S.S. Большая просьба к уважаемому читателю, написать комментарии.

(1] Дипломированная Ведьма Мария. Диплом Вольпуриевского университета магии и колдовства. Сглаз, приворот, от ворот поворот, гадание на суженого-ряженого, предсказание судьбы, кармическая ликвидация соперников и соперниц. Все по фотографии, по электронной почте. Очень дорого. Гарантия качества, при соблюдении магических условий.

[2] Мария употребила грубое ругательство, на букву Е, вырезанное цензурой.

[3] Цитата из романа Н. Островского «Как закалялась сталь».

[4] Вы знаете, как полковник назвал грубияна десантника.