Протокол разлома

Глава 1 Алексей

Час пик в нейронной сети «Бионекса» приходился на вторую половину дня и ночь. Серверы, вытянувшие максимум мощности на ночные расчеты, теперь остывали, отдавая кондиционерам горячий воздух, пахший озоном и перегретым кремнием. Алексей, откинувшись на спинку кресла, полузакрытыми глазами смотрел на монитор. На нем зелеными строчками бежали логи последнего теста интерфейсного чипа. Идеальные строчки. Предсказуемые, как траектория электрона в магнитном поле. В этом была своя красота — красота детерминированного мира, где у каждой команды есть один-единственный, правильный результат. В отличие от мира за стенами института, с его бесконечными «возможно», «наверное» и «ну, это сложно».

Его размышления прервал гогот из дальнего угла open space, где толпились двое парней из техподдержки. Молодые, самоуверенные, в меру уставшие после обеда.

— ...ну я ему говорю: «Братан, у тебя не флешка, а флеш-карма!» — один из них, кудрявый, выдохнул сквозь смех, довольный своей шуткой.

— Ага, — подхватил второй, с щетиной и в оверсайз-худи, — а мне вчера юзер пишет: «У меня интернет не работает!». Я ему: «А кабель воткнут?» А он мне: «А что, он сам не подключается?». Просто атавизм, блин! Ребootишь их, как маршрутизаторы тупые...

Алексей сдержанно усмехнулся. «Эникейщики». Считали себя крутыми админами, пересказывая бородатые анекдоты про «юзверя» и ковыряясь в настройках роутеров. Их мир был простым и плоским, как клавиатура. Они не знали, что такое писать драйвер под специфичную архитектуру нейрочипа или отлаживать протокол, где задержка в миллисекунду была вечностью. Их жаргон, их «ребoot» и «апгрейднуть» звучали неумело и по-детски. Он поймал себя на мысли, что когда-то и сам был таким же — восторженным юнцом, думавшим, что переустановка Windows — это высший пилотаж. Теперь его пилотаж был невидим глазу и заключался в строчках кода, которые могли, по крайней мере в теории, заставить мысль материализоваться в движении.

Код не врал. Код либо работал, либо нет. Люди — врали постоянно, даже самим себе. Особенно когда дело касалось их собственных, биологических «прошивок» — эмоций, предубеждений, амбиций. Вот он, главный барьер на пути к настоящему нейроинтерфейсу — не математика, а эта проклятая человеческая субъективность, которую невозможно скомпилировать.

Мысли плавно перетекли к ужину, островку контроля в этом аналоговом хаосе. Не фастфуд — тот он хоть и ел без отвращения, когда нужно было быстро, но для вечера среды хотелось чего-то основательного. Настоящего. В морозилке как раз ждал своего часа заветный контейнер с бульоном, настоянным на хорошей говяжьей косточке — густым, железистым, настоящим. Осталось лишь заправить да бросить зелени. Или, может, котлеток с пюрешкой, чтобы маслянисто-воздушное облако таяло во рту… Или, черт возьми, макарошек с сосисками — ту самую простую, почти детскую радость, где всё ясно с первого взгляда, без подводных течений.

Его мир был миром проводов, тактовых частот и чистого кода. Здесь не было места биологическому хаосу, этим странным всплескам, шумам и «возможно», которые преследовали его коллег с биофака. Он уважал их работу, как уважаешь сложный, но несовершенный инструмент. Лучше всего эта разница была видна в Лике… но о ней он старался не вспоминать без необходимости. После университета и совместной практики их профессиональные пути разошлись, как два параллельных потока данных — в одном отделе, но в разных, не пересекающихся мирах.

Мысли о пюрешке прервал резкий звук мессенджера. «Срочно. Лаборатория 4B. — С.И.»

Алексей нахмурился. Лаборатория 4B? Это не кабинет Сергея Ивановича. Это главный модельный цех, где сводили воедино все данные. Тот самый «священный грааль» проекта, куда его «железо» поставляло сырую информацию, а отдел Лики превращал ее в нейронные карты. Вызов туда с пометкой «срочно» от самого директора не сулил ничего хорошего. В голове тут же всплыла институтская шутка: «Вызывают в 314-й — готовься к "пи".» Кабинет 314 давно стал легендой — местечко для серьезных разносов, где от читаемых лекций о «числе Пи» становилось не по себе. Лаборатория 4B была его современным аналогом.

«Значит, не отчитаться, а получить по шапке», — с горькой усмешкой подумал он, отпивая остывший кофе. — «Ну что ж, посмотрим, в чем тут "конец".»

Глава 2 Лика

Тишину в лаборатории нарушало лишь ровное гудение серверных стоек. На мониторе перед Ликой плыла сложная трехмерная модель — нейронная карта, результат недели расчетов. Идеальная геометрия синапсов и аксонов, выверенная до нанометра. В отличие от сырых данных, которые уже неделю поступали в ее систему и ложились на эту красоту червивыми дорожками артефактов.

Шум.

Это слово преследовало ее. Не просто помеха, а структурный шум, вкрапленный в полезный сигнал, словно вирус в цепочку ДНК. Ее алгоритмы, отточенные до блеска, спотыкались о нем, выдавая на выходе не читаемую карту, а цифровой бред. Два дня она билась над фильтрами, пытаясь вычленить истинный сигнал из этого хаоса. Это было все равно что пытаться расслышать шепот в цехе кузнечного завода.

Она не знала источника. Данные приходили из некоего «Сектора А» обезличенным потоком. Кто-то там, на другом конце института, поставлял ей некондиционный продукт, и все ее попытки формализовать претензии упирались в стену: «параметры в пределах заявленных допусков». Допуски! Они не видели, как их «допуски» убивают тончайшую архитектуру связей, над которой она работала месяцами. Это было медленное, методичное варварство на уровне данных.

Ее мысли прервал резкий звук мессенджера.

«Срочно. Лаборатория 4B. — С.И.»

Лика не шелохнулась несколько секунд, глядя на сообщение. Лаборатория 4B. Главный модельный цех. Значит, Сергей Иванович уже в курсе. Не от анонимного «Сектора А», не от нее. От системных аналитиков, которые видят, что конвейер сборки встал. В ее груди что-то екнуло — не страх, нет. Скорее, холодное удовлетворение. Проблему вынесли на свет. Теперь ее нельзя будет игнорировать. Теперь кому-то придется ответить.

Она отложила планшет, движения ее были точными и выверенными. Поправила белый халат, разгладила несуществующую складку.

— Я к Сергею Ивановичу, — ровным голосом, ни к кому конкретно не обращаясь, сообщила она, поднимаясь с места.

— Хорошо, Лика Александровна, — отозвалась с другого конца лаборатории лаборантка Маша, не отрывая глаз от пробирок.

Практикантка Катя, сидевшая над микроскопом, лишь испуганно кивнула, всем видом показывая, что остаться одной с оборудованием для нее — высшая степень ответственности.

Самый дальний угол лаборатории занимал биохимик Артем. Он возился у своего биореактора, из которого доносилось негромкое бульканье. Лика иногда думала, что он и впрямь пытается создать философский камень, а не работать по утвержденной программе. Сейчас он что-то бурчал себе под нос, вглядываясь в дисплей: «…нестабильность пептидной цепи, каталитическая активность падает, нужен кофактор… энтропия, черт бы ее побрал…»

Лика на секунду задержала на нем взгляд. Лабораторный журнал у него всегда был в идеальном порядке, все формулы и протоколы строго соблюдались. Но сам процесс всегда напоминал не науку, а некое алхимическое таинство с заклинаниями. Она покачала головой и вышла.

Выйдя в коридор, она направилась к лифтам. Нажимая кнопку, она мысленно повторяла свои аргументы, готовясь изложить их ясно, холодно и неоспоримо. Но лифт не ехал. На табло горел застывший этаж — «7». Кто-то, видимо, грузил оборудование. Сжав губы, Лика резко развернулась и направилась к лестнице.

На площадке между этажами ее ударил в нос едкий запах табачного дыма. Курение в здании было под строжайшим запретом, но кого это волновало? Какой-то смельчак или просто беспечный глупец устроил себе перекур, поставив под угрозу штрафа всех вокруг. Лика, поморщившись, прикрыла ладонью рот и нос, стараясь не дышать.

Спускаясь, она почти столкнулась с сантехником, который, переваливаясь, тащил по ступенькам массивный ящик с инструментами. Лика его узнала — неделю назад она оставляла заявку на капающий кран в женском туалете на ее этаже. Вид его неторопливой, довольной суеты вызвал у нее прилив чисто физиологического раздражения. Казалось, весь мир вступил в сговор, чтобы мешать ей работать.

— Ящик привезли, теперь починим, — бодро бросил он ей, проходя мимо.

«Уже бы», — мысленно ответила она, не удостоив его взглядом.

Наконец она подошла к массивной двери с надписью «4B». Взявшись за ручку, она на мгновение замерла, сделав последний глубокий вдох. Чувство было знакомым — как перед выходом на защиту диплома: сосредоточенная, четкая готовность отстоять свою правоту.

Она толкнула дверь и вошла.

Глава 3 Алексей

Глава 3. Алексей

Дверь в лабораторию 4B оказалась тяжелее, чем я ожидал. Войдя внутрь, я застал Сергея Ивановича за центральным столом, заваленным распечатками и блокнотами — следы недавнего совещания. Он изучал графики на огромном мониторе, корпус которого был облеплен стикерами с пометками. Где-то на потолке назойливо помаргивал светильник, отбрасывая на стены нервные тени.

— Алексей, присаживайся, — он отодвинул папку с бумагами, освобождая место. — Помоги разобраться. Никак не пойму, в чем тут загвоздка.

На экране плыли две кривые. Зеленая — ровная, как стрела. Красная — моя — вся в зазубринах и артефактах.

— Сергей Иванович, всё упирается в оцифровку, — начал я, чувствуя, как предательски вспотели ладони. Знакомая тяжесть навалилась на плечи. — Аналоговый сигнал записать не на что, технологии утрачены, а при оцифровке начинается кошмар. Пытаюсь подобрать частоту дискретизации — высокая даёт шумы, низкая режет кривую, теряем важные выбросы. Уже третью неделю бьюсь с аналоговыми фильтрами и АЦП, перебираю схемы, но... Идеального варианта просто нет. Каждое решение — это компромисс, а нам нужна точность.

Я разошёлся, показывая расчёты, объясняя, где теряется точность. А потом, увлёкшись, сорвалось:

— Вот если бы можно было корректировать оцифрованные данные на лету, подстраиваясь под искажения, мы бы получили куда более чистый сигнал...

Сергей Иванович задумчиво кивнул, и я тут же осёкся. Чёрт, зря это сказал...

В этот момент дверь приоткрылась, и на пороге показалась Лика. Увидев меня, она замедлила шаг, но вошла, сохраняя невозмутимость.

Лика Ковалёва... Мы когда-то учились в одном вузе, даже практику вместе здесь, в "Бионексе", проходили. Но её компания — вечные библиотеки и пробирки с нашего биофака — и мои радиодетали с паяльником как-то никогда не пересекались. Симпатичная, конечно, но не в моём вкусе — слишком правильная, слишком собранная. Всегда казалось, что у неё даже волосы лежат по линейке.

— Лика Александровна, как раз кстати, — Сергей Иванович жестом пригласил её подойти. — Взгляните. Алексей как раз объясняет сложности с оцифровкой сигнала. Ситуация, на мой взгляд, классическая — аппаратчики и программисты смотрят на одну проблему с разных сторон. Вы оба упоминаете необходимость работы с «живым» потоком... — Он перевел взгляд с меня на Лику. — И мне кажется, наилучшим решением будет совместная работа на полигоне «Зенит». Там установлен новый аналоговый стенд. Полагаю, два дня на наладку должно хватить, чтобы найти общий язык и с оборудованием, и друг с другом.

Меня будто обухом по голове. Два дня в глуши с Ликой?

— Сергей Иванович, — я поспешил вставить, — если дать нам ещё день здесь, в четверг, мы подготовим всё для удалённого сеанса...

— Да, — тут же поддержала Лика, — я как раз дорабатываю алгоритм адаптации к шумам оцифровки. Мы сможем провести один интенсивный тест в пятницу. Максимум день работы!

Мы стояли, словно два школьника, выпрашивающие отсрочку. Сергей Иванович смотрел на нас поверх очков, и в уголках его глаз заплясали морщинки.

— Уверены, что справитесь за один день? — переспросил он.

— Абсолютно! — выпалил я.

— Безусловно, — эхом отозвалась Лика.

— Что ж, — он развёл руками с видом человека, идущего на уступки. — Уговариваете. Ладно, работайте в четверг, вылет в ночь на пятницу.

И с этими словами он достал из верхнего ящика стола два уже заполненных бланка командировочных удостоверений и протянул их нам. В графе «дата выезда» чёрным по белому стояла ПЯТНИЦА.

Всё было решено ещё до нашего разговора. Он не просто предусмотрел наш «торг» — он встроил его в свой план, заранее оформив документы на нужную ему дату. Наша победа оказалась его замысловатым ходом.

— Микроавтобус на полигон отходит от проходной в пятницу, в 7:30, — добавил Сергей Иванович, как бы между прочим. — Едет около двух часов. Обратный — с полигона в 18:30. Успеете на вечерний — будете дома к ужину. Не успейте... — Он многозначительно посмотрел на часы. — Но вы же справитесь за день, верно?

Полигон был всего в ста километрах, но добраться туда самостоятельно было нереально — только на этих двух микроавтобусах, курсирующих строго по расписанию. Мы оказались в ловушке не только его решений, но и этого жёсткого графика.

Мы молча вышли в коридор. Лика прошла мимо, не глядя на меня. Пустыня, изоляция, один день на решение нерешаемой проблемы и эти роковые временные рамки. А над головой всё так же подмаргивал светильник, словно насмехаясь над нашей самонадеянностью.

***

Глава 4 Лика

Глава 4. Лика

Дверь лаборатории 4B закрылась за спиной с тихим щелчком, отсекая размеренный голос Сергея Ивановича и оставляя нас с Алексеем в гулкой тишине коридора. Я лихорадочно соображала, пытаясь нащупать почву под ногами. Надо же как-то структурировать этот внезапный хаос. Собраться. Взять под контроль.

— Так… — голос прозвучал чуть выше обычного. Я откашлялась. — Значит, послезавтра… нет, завтра уже… завтра нам нужно… ой, я пить хочу. И кофе.

— В буфете, на втором этаже, ещё должны быть открыты, — откликнулся Алексей деловито.

— Кстати, у Наташки из бухгалтерии кошка недавно окотилась, такие смешные комочки, ты видел?

Он на мгновение замер, перезагружаясь.

— Эээ… Нет, не видел.

— В общем, — я тряхнула головой, пытаясь поймать ускользающую нить, — может, попробуем прогнать сигнал через ХэСе-корректор?

— Ну, это… — он оживился. — В принципе, можно попробовать, но его интерфейс...

— А там, кстати, с питанием как? Столовая работает? Или свои пайки?

Алексей снова замер, его лицо выразило полную прострацию.

— Пайки? Я не… не в курсе…

— Мне ещё в магазин зайти, на ужин что-то купить… И протокол передачи… нет, сначала надо понять, какой интерфейс на том стенде…

Он просто смотрел на меня, его рот был слегка приоткрыт.

— Лика, я… — он попытался что-то сказать, но сдался, издав лишь бессвязное: — Ээээ… Ну…

— Ой, я же хотела кофе! Или чаю? Ты чай пьешь?

В этот момент я посмотрела на него. По-настоящему посмотрела. Он стоял, застыв в неловкой позе, с пустым взглядом, в котором читалась полная потерянность. Он просто не успевал. Его мозг, привыкший к линейной логике и чётким алгоритмам, сдался перед этим каскадом бессвязных обрывков. Он молчал. И это молчание, эта стена непонимания, на которую я сама же и наткнулась, обожгла сильнее, чем любое раздражение.

Меня просто понесло. И он это видит.

Щёки запылали. Слова оборвались на полуслове.

— Ладно… — я махнула рукой, отсекая и его, и свой словесный потоп. Взгляд упёрся в носок его ботинка. — Зайди завтра к нам. Часиков в одиннадцать.

И, резко развернувшись, я почти побежала по коридору, оставив его одного с его молчанием и своим жгучим стыдом.

Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в ушах. Я шла, почти бежала по бесконечному коридору, не видя ничего перед собой.

Что я несу? Кошка Наташки... Боже, он сейчас решил, что я совсем чокнутая. Пайки... Зачем я спросила про пайки? Нужно было говорить о протоколе, только о протоколе. ХэСе-корректор... а он совместим со старой прошивкой стенда? Нужно проверить таблицы согласования. Или сначала написать Наташе насчёт кошки? Нет, не надо писать Наташе! Чай... я же хотела чаю. Или кофе? На ужин... что же купить? Макароны? Или сварить тот борщ? Но на борщ времени нет, завтра же целый день... Завтра. Алексей придёт в одиннадцать. Как я ему в глаза смотреть буду? И этот его потерянный взгляд... Надо взять с собой тёплый свитер, на полигоне ночью холодно. А если ХэСе не сработает? Сергей Иванович всё подстроил, мы как марионетки... Котёнок действительно смешной... полосатый... Стоп. Таблицы. Надо проверить таблицы.

Этот безумный карусельный поток прервался сам собой, когда я упёрлась взглядом в знакомую табличку на двери: «Лаборатория 4Г. Нейромоделирование». Я дошла.

Я вошла внутрь. Прошла мимо Маши, что-то говорившей мне вслед, мимо Артёма, бубнившего у своего реактора что-то про «энтропию и каталитические ловушки». Руки сами потянулись к кружке, заварили чай. Пахнущее бергамотом тепло немного привело в чувство.

Я села за свой стол, и пальцы сами собой запустили систему. На мониторе загрузились те самые таблицы согласования протоколов передачи данных. Ряды ровных ячеек, столбцы с параметрами, сухие, однозначные технические термины.

Я сделала глубокий вдох и потянулась за кружкой.

Сначала — работа. Потом ужин... нет, ужин уже дома, а сейчас... Или кошка...

Я перевела взгляд на экран. Таблицы. Чёткие столбцы, предсказуемые ячейки. Никаких котят, пайков и потерянных взглядов. Только параметры, частоты, допуски.

Я ткнула пальцем в первую строку.

«Сопряжение интерфейса АЦП-347 с преобразователем "ХэСе". Протокол v.4.2.»

Вот. Это понятно. Это решаемо. Можно погрузиться в это с головой и не вспоминать ни о чём другом до самого вечера.

Я выключила монитор, и в тишине лаборатории осталось лишь бульканье реактора Артёма — такое же неспешное и недовольное, как и бормотание его хозяина.

Все питомцы похожи на своих хозяев. Или хозяева на питомцев? Интересно, у Артёма есть собака? Или кошка...Кошка... кошка... кошка... кошка у Наташки...

Я резко встряхнула головой, отгоняя навязчивую мысленную жвачку. Пора домой.

Выйдя на улицу, я остановилась, вдыхая прохладный вечерний воздух. В груди уже не было той тревожной дрожи, лишь приятная усталость. Мысли, наконец, текли плавно и приземлённо.

Ладно. Завтра разберёмся с Алексеем, протоколами и этой всей поездкой. А сейчас... магазин.

Я посмотрела в сторону центра города, где был большой супермаркет с широкими рядами. Там выбор лучше, можно взять что-то свежее... рыбу или хороший сыр. Затем взгляд скользнул в сторону своего района. Но там ближе. И сумку тащить недалеко. И макароны с тушёнкой всегда есть.

Постояв ещё мгновение в нерешительности, я вздохнула и повернула в сторону дома. К макаронам. Сегодня сил на долгую дорогу и выбор не осталось.

Всё равно. Я подумаю об этом завтра. Тогда всё и решу, — промелькнула в голове знакомая, упрямая мысль. И сегодняшний вечер, и выбор ужина, и завтрашний разговор с Алексеем — всё это было отложено. До завтра.

Глава 5 Алексей

Глава 5 Алексей

Последний час рабочего дня растянулся в липкую, томную бесконечность. Я откинулся в кресле, не сводя глаз с монитора, где ползли строчки лога заливки прошивки. Мой новый контроллер с перепаянной аналоговой частью — последняя на сегодня попытка подобраться к неуловимому идеалу, к той чистоте сигнала, которая никак не давалась. В голове, словно заевшая пластинка, крутилась одна и та же мысль: Частота дискретизации… Высокая — шум, низкая — потери… Фильтры… Если собрать штук пятнадцать в параллель, этакий эквалайзер… Я мысленно представил схему и тут же поморщился: Нет. Собственные шумы каждого сложатся в такое месиво, что полезный сигнал просто потонет. Тупик.

Индикатор на плате наконец мигнул зелёным. Заливка завершена. Пальцы привычно потянулись к кабелю — сейчас бы запустить тесты, посмотреть на результат... Рука замерла в воздухе. Нет. Хватит. Сегодня — точно хватит. Я отодвинулся от стола, выключил монитор, собрал вещи. Всё. Завтра. Завтра разберусь.

Коридор был пуст и безмолвен. Шаги гулко отдавались в такт последним мыслям об аналоговых фильтрах.

Эквалайзер… не вариант, свои шумы всё похоронят.

Усталость накатывала тягучей волной, вымывая из головы даже эти обрывочные соображения. Сознание отказывалось генерировать новые идеи, требуя перезагрузки.

Я вышел на улицу и замер, щурясь от непривычно яркого вечернего солнца. И тут взгляд упал на знакомую фигуру у выхода. Лика. Она стояла, словно буриданов осёл, поворачивая голову то в сторону центра города, то к остановке автобуса. На её лице застыла гримаса концентрации, будто она решала сложнейшую математическую задачу, а не выбирала маршрут до дома.

И как при таком… хаотичном мышлении вообще возможно заниматься системным анализом? — мелькнуло у меня. Мой собственный мыслительный процесс всегда был последовательным, как исполнение кода: шаг за шагом, от задачи к решению. Её же утренний монолог напоминал древний скрипт безумного админа, в который сотня индусов по очереди вставляли костыли на протяжении десятков лет, а потом выпустили на рынок в красивой обёртке. Попытка найти в этом логику была обречена — можно было только гадать, какой баг вылезет следующим.

Ладно, — перевёл я внутренний взгляд на завтра. — Одиннадцать часов. Её лаборатория. Надо будет…

Так, всё. Домой. Домой. Домой. Ужин сам себя не приготовит.

И не съест, в конце концов. Я простой человек, и мне не чуждо ничего человеческого.

Задумавшись, я пропел под нос:

Us and them... And after all we're only ordinary men...

О! Надо флойд послушать, — мелькнула следующая мысль, уже о вечернем релаксе.

План на вечер стремительно обрастал деталями. Я поспешил навстречу подъезжающему автобусу. Лика так и не заметила меня, поглощённая выбором между двумя охапками сена. Ну и пусть выбирает. А меня пусть везёт автобус.

Автобус, равномерно покачиваясь, вёз меня домой. За окном проплывали знакомые улицы, но я почти не обращал внимания. Мысли уже были там, в квартире, где меня ждали тишина и покой.

Дверь закрылась за мной с тихим щелчком. Первым делом — в душ. Смыть с себя весь этот день, пыль лаборатории, остатки рабочего напряжения. Десять минут спустя, уже в старых мягких спортивных штанах и футболке, я наконец почувствовал, как окончательно переключился в домашний режим. Я был больше не сотрудником «Бионекса», а просто Алексеем.

Запустил foobar, нашёл в библиотеке The Dark Side of the Moon. Под гитарное вступление «Breathe» отправился на кухню. Достал из морозилки контейнер с бульоном, принялся за овощи. Начал шинковать лук, морковь, свеклу. Под ровный ритм фальшивомонетчиков из «On the Run» работа спорилась. Пока тушилась зажарка, нашинковал капусту и отправил её в закипевший бульон. Потом достал котлеты — свои, из собственного фарша. Две — на сковороду. Аромат поджаристого лука и мяса медленно наполнял кухню. Идилия. Почти.

В голову полезла навязчивая идея, словно назойливый баг в коде. А что там Лика говорила про ХэСе-корректор? Помешивая зажарку, я пытался вспомнить её обрывочную фразу. В последнее время в лабораториях появилось много приборов с такими вот китаизированными названиями. В отличие от старых добрых «Agilent» или «Keithley», где по имени сразу ясна суть, в этих хрен поймёшь, что они должны делать. ХэСе... ХЗ, что это значит. Может, "Хрен Знает"?

Размышления прервал запах готовой зажарки. Я сбавил огонь и вывалил содержимое сковороды в кастрюлю. Нет. За едой — о еде. Это железное правило, привитое с детства, никогда не подводило. Я мысленно поблагодарил родителей за эту нехитрую, но такую важную науку.

Проверил молоко. В коробке оставалось немного, но на завтрашний омлет хватит. Значит, с пюре облом. Никакой трагедии. Достал пачку макарон. Сойдёт. Котлетосы с макарошками — тоже классика.

Когда ужин был готов, налил борщ в тарелку. Посмотрел на густое, ароматное кушанье, на клубящийся над ним пар. Это, пожалуй, серьёзный повод. Достал из холодильника водку и наполнил лафитник. Потянулся за ложкой, но сначала — стопка. Резкий холод сменился разлившимся теплом. Теперь... Зачерпнул первую ложку борща, прихватив с неё каплю ещё не растёкшейся по тарелке сметаны. Идеально. Я ел медленно, смакуя, и мысли о ХэСе-корректоре, Лике и завтрашней встрече уплывали куда-то далеко-далеко, теряясь в аккордах «Time».

После ужина собрал остатки макарон и одну котлету в контейнер — завтра возьму с собой. Помыл посуду, навёл на кухне порядок. Чистота и последовательность действий успокаивали.

С бокалом прохладного яблочного сока переместился на диван. Взял в руки планшет. Открыл фбридер с бодрой бояркой, где отпрыски знатных кланов задорно попирали законы и здравый смысл. А зачем им здравый и тем более смысл? Правильно, не к чему. Главное — чтобы было весело, бесшабашно, с высокой целью и прекрасными дамами, как у мушкетёров...

Глаза начали слипаться примерно через час. Отложил планшет, потянулся. Завтра... завтра одиннадцать часов. Лаборатория Лики. Посмотрим, что она там придумала с этим своим ХэСе. И с этим своим сумбуром.

Выключил свет. Тишина и темнота поглотили комнату. Последней осознанной мыслью перед тем, как провалиться в сон, было то, что бульон сегодня удался на славу.

Глава 6 Интерлюдия

Сергей Иванович Волконский поправил очки, глядя на экран. Собирались коллеги из «Нейросинапса» и «Кортэкса». С ними можно было говорить без протоколов.

— Ну, Сергей, что там у тебя? — Гордеев возник первым, его борода колыхнулась в такт голосу.

— Задачка, Миша. Та самая — с записью нейронных паттернов. Как будто пытаешься записать шёпот в цеху. Все методы шумоподавления только губят полезный сигнал.

Подключилась Шереметьева:

— Видели ваши последние данные. Похоже, упираетесь в аппаратные ограничения.

— Именно, — кивнул Волконский. — Все идут по проторённой дороге — фильтруют готовый сигнал. А если попробовать с другого конца? Не бороться с помехой, а не создавать её. Пересмотреть сам принцип оцифровки.

Гордеев усмехнулся:

— Смело. Кто у вас этим занимается? Не те самые кибернетики?

— Нет, пара моих сотрудников. Волков и Ковалёва. Он — железо, она — теория. Иногда кажется, будто на разных языках говорят. Но их общий подход… пахнет чем–то новым.Волконский посмотрел в окно.

— Мне кажется, главная помеха — не в схемах. А здесь, в этих стенах. В ежедневной текучке. Им нужна тишина. Чтобы услышать и друг друга, и тот самый сигнал.

— «Зенит»? — уточнила Шереметьева.

— «Зенит», — подтвердил Волконский. — Изоляция. Чистый эксперимент. Интересно, что получится, когда отступать будет некуда.

Гордеев хмыкнул: — Рискнёшь? Два ярких характера в замкнутом пространстве… Либо гениальный симбиоз, либо громкий хлопок.

— На то он и эксперимент, — пожал плечами Волконский. — Без давления не бывает и прорыва.

Договорились созвониться через неделю. Связь прервалась. Волконский отодвинулся от стола. Ставка была сделана. Оставалось наблюдать.

* * *

В лаборатории Алексея пахло канифолью и тёплым металлом. Семён Немцов и Виктор Котов замерли у своих столов, наблюдая, как Волков метался между своими столами, расставленными буквой «П». Обычно в это время он уже пил третий кофе, слушая вполуха их утренние шутки.

Над монтажным верстаком ровно жужжали и перемигивались приборы и источники питания. Рядом темнел стеллаж с ячейками, плотно укомплектованными радиодеталями. На центральном мониторе в Altium Designer была развёрнута трёхмерная модель платы. На боковых — бежали строчки кода. Где–то тихо щёлкало реле, отсчитывая секунды.

Алексей нервно поглядывал на часы, пропаивая очередную плату. Чем ближе стрелка подбиралась к одиннадцати, тем суетливее становились его движения. Один готовый контроллер он отложил в коробку, остальные три планировал доделать после совещания.

— BGA без печки, руками… Извращенец, — мысленно присвистнул Семён.

Виктор Котов молча курил у окна. — Мозги… Ну что с них взять-то. Умный очень, а живёт одними схемами. Не пойму, зачем так надрываться, — констатировал он про себя. — Хотя… без таких, как он, мы бы до сих пор на логарифмических линейках считали.

В спешке Алексей задел локтем рулон маскировочной ленты. Тот с грохотом покатился по столу, увлекая за собой несколько коробочек с мелкими выводами.

— Чёрт! — отчётливо выругался он вслух, торопливо сгребая рассыпавшиеся детали.

Он проверил содержимое своего «тревожного чемоданчика» и захлопнул его. — Блин, опаздываю… — уже совсем невнятно пробурчал он под нос.

Подойдя к ЧПУ-станку, Алексей загрузил файлы с разводками и запустил фрезеровку новых плат. Пусть крутится, пока он на совещании. Стружка посыпалась в поддон, заполняя лабораторию ровным стрекочущим звуком.

Ещё раз глянув на часы, он быстрым шагом направился к выходу, бросив на ходу:

— Я к нейрофизиологам…Лаборатория затихла, провожая его взглядами.

* * *

Десять тридцать утра. В лаборатории нейрофизиологического моделирования пахло стерильной чистотой и сладковатым запахом питательной среды для культур. Лика Ковалёва стояла перед открытым шкафом с оборудованием, сверяя список на планшете с содержимым полок. Движения её были чёткими и быстрыми, но в них проскальзывала нервозность. — Маша, вы подготовили калиброванные кабели для «ХэСе»? — не поворачиваясь, бросила она лаборантке. — Он будет стоять первым в цепи, после источника сигнала. — Да, Лика Александровна, всё упаковано и промаркировано, — тут же отозвалась та. Лика кивнула, её взгляд скользнул по стеллажам. Блок управления, осциллограф, набор калибровочных матриц… Кабели… Всё ли я учла? Мысли скакали, возвращаясь к одному: одиннадцать часов. Он наверняка опоздает. Она мысленно готовила аргументы для предстоящего разговора, репетируя фразы. Нет, начинать с претензий нельзя. Надо с протокола. Сначала протокол передачи данных, потом уже всё остальное. В дальнем углу лаборатории, у своего биореактора, сидел Артём. Он делал вид, что полностью погружён в показания датчиков, но на самом деле видел и слышал всё. Он заметил, как Лика за последние полчаса трижды проверяла один и тот же ящик с оборудованием, и как её взгляд всё чаще задерживался на больших настенных часах. — Суетится, — констатировал он про себя. — Как перед защитой диссертации. Интересно, из-за предстоящей поездки или из-за самого Волкова? Он видел, как напряглись её плечи, когда пробило одиннадцать, и как её пальцы сжали планшет, когда стрелка поползла дальше. — Опаздывает. Ну, конечно. Артём сделал вид, что корректирует параметры насоса, чтобы не встречаться с ней взглядом. Её раздражение стало почти осязаемым. — Маша, вы уверены, что прошили последнюю версию драйвера для АЦП? — снова раздался голос Лики, на этот раз чуть более резкий. — Да, вчера вечером. Я могу… — Ладно, хорошо, — Лика перебила её, снова посмотрев на часы. 11:05. Она отошла к своему компьютеру, сделала вид, что изучает данные, но было видно, что она не видит экран. Вся её фигура выражала ожидание и нарастающее нетерпение. Она мысленно уже произносила первую, самую корректную и самую колючую фразу, которую бросит ему, когда он, наконец, появится. Дверь в лабораторию со скрипом отворилась ровно в 11:08. На пороге стоял Алексей, слегка запыхавшийся. — Всем здравствуйте, — бросил он, обращаясь ко всей лаборатории, и направился к столу Лики. Лика подняла глаза от монитора. Её лицо было невозмутимым. — Алексей. Одиннадцать — это одиннадцать, а не десять минут двенадцатого. — Во-первых, сейчас 11:08, — парировал он, останавливаясь перед её столом. — А во-вторых, «часиков в одиннадцать» не подразумевает 11:00 ровно. Это общепринятая форма договорённости. — Давайте в будущем без таких опозданий, — её голос был ровным, но в нём явственно читалось неодобрение. — Покомандуй мне тут… — тихо, но отчётливо пробормотал Алексей, доставая из кармана сложенный лист. — Что? — бровь Лики поползла вверх. — Ничего, — развернув лист, он положил его перед ней. — По приборам и оборудованию. Вот список того, что беру я. Посмотрите, можете сократить свой набор, чтобы не дублироваться. — Сначала давайте определимся с главным, — не отвлекаясь от списка, сказала Лика. — Мой «ХэСе». Вы хотите поставить его первым в цепи? — Нет, — Алексей покачал головой. — После моего АЦП, но до вашего анализатора. Иначе получим задержку в два такта и потерю пиковых значений. Спор продолжался несколько минут. Фразы становились короче, технические термины сыпались градом, но напряжение постепенно спадало. — Ладно, — наконец согласилась Лика. — Это имеет смысл. Я подготовлю тестовые последовательности. Только тогда она снова посмотрела на его список оборудования. И снова поразилась его продуманности. Многие позиции она упустила в своих приготовлениях. — Хорошо, — произнесла она уже другим тоном. — Я изучу ваш список. Думаю, мы действительно сможем оптимизировать набор. — Отлично. Тогда я пойду, — кивнул Алексей. — Мне ещё три платы допаивать. К обеду всё закину в гараж. И так же стремительно вышел, как и появился. Когда дверь закрылась, Маша мечтательно вздохнула: — А он симпатичный… А ночевать вы в гостинице будете? Лика фыркнула, но без злобы: — Маша, ну что за вопросы. Ночевка не предусмотрена. Туда-обратно за день. Из угла лаборатории раздался спокойный голос Артёма: — А парень-то не так прост. Похоже, на крайний случай он и без тебя всё разрулит. Так что смотри не опоздай завтра. — Ну что вы такое говорите… — снова фыркнула Лика, но на этот раз скорее с досадой, чем с возмущением. Она ещё раз взглянула на список Алексея, затем решительно отложила его и принялась набирать что-то на компьютере. В воздухе повисло новое, странное напряжение — смесь досады, уважения и лёгкого беспокойства.

* * *

Четырнадцать ноль-ноль. Гаражный комплекс «Бионекса». В воздухе пахло бензином и бетонной пылью. Возле ворот стоял белый микроавтобус с вместительным багажным отделением, а рядом — Сансаныч в промасленной спецовке. Он курил, наблюдая за Ликой. Та уже в пятый раз возвращалась из здания: то с коробкой калибровочных кабелей, то с блоком дополнительных фильтров. Каждый раз она сверялась с планшетом, заглядывала в уже уложенные ящики, что-то перепроверяя. Её движения были точными, но в них читалась лёгкая одержимость — боязнь что-то упустить. К трём часам появился Алексей. На грузовой тележке он вкатил два массивных транспортировочных кейса с жёсткими стенками. Молча, без лишних движений, он укрепил их в глубине багажника, надёжно зафиксировав ремнями. — Это всё? — сипло спросил Сансаныч, бросая окурок. — Пока всё, — ответил Алексей. — Если что по мелочи — занесу в конце дня. Сансаныч кивнул, глядя на их снаряжение. С одной стороны — аккуратные штабеля ящиков Лики, с другой — два суровых кейса Алексея. Между ними — пустота. — Эх, молодёжь… — подумал водитель, проводя рукой по капоту. — Весело в дороге будет, шапито на колёсах. Как бы не передрались… или наоборот… И общий язык им искать только в дороге.

Глава 7 Лика

Пятничное утро встретило меня колючим ветром и пустынной площадью перед зданием «Бионекса». Я почти проспала, не успела позавтракать, и теперь меня пробирала противная дрожь — не столько от холода, сколько от сонной разбитости. Мир казался серым и недружелюбным. Зачем я вообще притащилась сюда за полчаса? Микроавтобус стоял пустой и безжизненный, водителя и след простыл. Наверное, пошёл к другим водителям греть руки о горячий кофе, а я тут мёрзну, как дура.

Сумка с вещами неудобно болталась на плече, вечно соскальзывая именно тогда, когда я пыталась её поправить. В голове стучало: «Вот дура, вот дура…» Я перебирала вчерашний список Алексея, и с каждой позицией настроение падало всё ниже. Почему он такой… собранный?

Когда он появился, я чуть не вздрогнула от неожиданности. Шёл спокойно, с удобным рюкзачком за спиной, а в руках — два стаканчика с паром. Выглядел… бодро. Раздражающе бодро.

Молча протянул один стаканчик мне.

— Спасибо, — пробормотала я, чувствуя, как тепло разливается по закоченевшим пальцам.

Неловко. Очень неловко.

В микроавтобусе я устроилась у окна, пытаясь отогреться чаем. Алексей сел напротив, уткнувшись в планшет. Молчание становилось густым и невыносимым.

— План работ просматриваешь? — наконец выдавила я.

— М-м, — пробурчал он, не отрываясь от экрана.

— Погода, кажется, налаживается, — снова попыталась я после паузы, глядя на унылые серые тучи.

— Ага.

Меня начало задевать. Серьёзно?

— Ты всегда такой неразговорчивый с утра? — не удержалась я, и в голосе прозвучала обида.

Он на секунду оторвался от планшета, посмотрел на меня усталыми глазами.

— Я ещё не проснулся.

И снова уткнулся в экран. Честно? Выглядел он вполне проснувшимся. Гораздо более проснувшимся, чем я, промучившаяся полночи и поднятая ни свет ни заря каким-то дурацким внутренним будильником.

Вскоре он с раздражением сунул планшет в рюкзак, воткнул в уши наушники и откинулся на сиденье, сделав вид, что спит. Ну да, конечно. Просто не хочет со мной разговаривать.

Сансаныч молча вёл машину, изредка покряхтывая на ухабах. Его затылок выглядел невозмутимым, будто возить двух молчаливых учёных в пустыню — самое обычное дело. Может, для него так и есть?

За окном поплыли унылые индустриальные пейзажи, потом пошли поля, такие же серые и безрадостные, как и моё настроение. Изредка мелькали одинокие деревья с голыми ветками, которые казались криками о помощи в этом безлюдном пространстве. Неужели именно здесь нам предстоит найти ответы на наши сложнейшие вопросы?

Когда микроавтобус начал сбрасывать скорость, я сначала не поняла почему. Потом увидела бетонные блоки, забор с колючей проволокой и шлагбаум. КПП. «Зенит».

Сансаныч что-то сказал дежурному, шлагбаум медленно пополз вверх. Мы въехали на территорию. По сторонам стояли какие-то низкие серые здания, всё выглядело строго и безлико. Пустыня начиналась прямо за забором.

Вот мы и приехали. Место, где нам предстоит найти общий язык.

Глава 8 Алексей

За десять минут до КПП я открыл глаза. Притворяться спящим стало скучно, а слушать, как Лика нервно вздыхает, — невыносимо. В окне проплывали унылые пейзажи «Зенита». Бывал здесь и раньше, как и она, наверное. Но тогда это было любопытством, почти туризмом. Сейчас пахло настоящей работой. И необходимостью терпеть её нервное присутствие рядом.

Сансаныч, не включая поворотников, свернул к невзрачному бетонному боксу с подъёмными воротами — грузовому входу. Правильно. Тащить наше оборудование через парадную — себя не уважать.

— Приехали, — сипло бросил он, заглушая двигатель.

Мы молча принялись выгружать вещи. Мои два кейса, её аккуратные ящики. Всё водрузили на ржавый поддон грузового лифта. Лика стояла, озираясь, будто впервые видела эти голые стены. Может, и вправду не помнила? Для неё та поездка была просто галочкой.

Из тени проёма появился знакомый силуэт.

— Волков! — комендант Станислав Петрович, сухопарый мужчина с уставшим лицом, кивнул мне. — Снова к нам? И с подмогой, я смотрю.

— На день, — коротко ответил я. — Сегодня же и уедем.

Он фыркнул — короткий, лающий звук, полный скепсиса.

— Слышал я это, — бросил он через плечо, уже поворачиваясь к двери. — Пошли, оформлю.

Пока мы шли по коридору, он, не глядя на нас, отбарабанил правила: обратный рейс в восемнадцать тридцать, ночевка в камерах–одиночках, столовая до двадцати двух.

— Благодарю, — сухо сказала Лика.

Станислав Петрович хмыкнул, оставил нас у дверей лабораторного модуля и ушел, не прощаясь.

Дверь захлопнулась. Мы остались одни в полной тишине. Я посмотрел на Лику. Бледная, под глазами тени. Вид, честно говоря, нерабочий.

— Лаборатория на втором этаже, — сказал я. — Но сначала в столовую.

Она кивнула с таким облегчением, что стало почти неловко. Когда мы вышли из корпуса, я вспомнил про контейнер с борщом.

— Минуту, — остановил я её и свернул к соседней двери.

В небольшом помещении с электроплиткой я достал из рюкзака банку с борщом и поставил в холодильник. Лика молча наблюдала с порога, но ничего не спросила.

Мы вышли и направились к административному корпусу по щербатым бетонным плитам. Лика шла уверенно, без колебаний выбирая путь между зданиями — да, она определенно здесь бывала. Интересно, помнит ли она тот ознакомительный визит так же смутно, как я? Для меня тогда это было чем–то вроде экскурсии в музей — посмотреть, потрогать и забыть.

«Полигон»… Название вертелось в голове, не давая покоя.

— Скажи, — обратился я к Лике, — а тебя не смущает это название? Полигон — это обычно стрельбы, взрывы, танки на ухабах… А здесь… — я обвел рукой мирный пейзаж с низкими серыми зданиями, — больше похоже на заброшенный садовый кооператив.

Она на секунду задумалась, не сбавляя шаг:

— Историческое наследие, наверное. Говорят, лет двадцать назад военные здесь что–то тестировали. Потом объект передали нам. Название прижилось.

Интересно, что они тут тестировали, — мелькнуло у меня. И куда всё это делось?

В столовой пахло так, как должно пахнуть в нормальной столовой — тушеной капустой, гречкой, чем–то молочным и жареным луком. Лика, заглянув в раздаточное окно, странно смягчилась. Она взяла рисовую молочную кашу и пышную яичницу–глазунью. Едва успев сесть, она уже потянулась к планшету, пытаясь одновременно есть и говорить:

— Так… — она прожевала первый кусок яичницы, — после распаковки начинаем с калибровки твоего АЦП… — ложка с кашей замерла в воздухе.

Я выбрал два румяных блинчика с вишневым повидлом и чай. Наблюдая за её метаниями, я мягко, но твердо сказал:

— Лика. За едой — о еде. Успеем. Вернемся в корпус — там и распланируем всё по минутам.

Она на мгновение застыла с ложкой у рта, потом насупилась, но планшет отодвинула. Упрямая, — с какой–то неожиданной снисходительностью подумал я. Но правила есть правила.

По дороге обратно её снова понесло:

— Слушай, нужно сначала проверить все кабели. Я не уверена насчёт тех… И протокол передачи, может, стоит сразу…

— Лика, — я вздохнул, чувствуя, как моё раздражение тает. — Всё успеем. Сначала — распаковка. Потом — подключение. Всё по порядку. Step by step, слышала такое выражение?

Она резко остановилась и повернулась ко мне. В глазах вспыхнуло знакомое раздражение.

— Не надо меня учить, Алексей. Я знаю, как планировать работу.

— Тогда давай не будем пытаться сделать всё сразу, — парировал я. — Системный подход, помнишь? Ты же его всегда проповедуешь.

Она замерла на секунду, затем губы её дрогнули в подобии улыбки.

— Ладно. Step by step так step by step.iЯ не удержался и напел вполголоса:

— Step by step… пока от монитора не ослеп…

И добавил, глядя на её напряженное лицо:

— …и не ч рифму позаимствую: «тебе не повезло, ты не такая как все, ты закончила МГУ»ii

Лика застыла с кабелем в руках, её лицо выразило целую гамму эмоций — от удивления до попытки сдержать смех.

— Это что ещё за… — она покачала головой, но уголки губ предательски подрагивали. — И зачем ты это помнишь?

— Память — мой главный рабочий инструмент, — парировал я, продолжая распаковывать оборудование. — В ней много странного хлама.

Мы продолжили работу, но атмосфера стала заметно легче. Иногда я замечал, что Лика что–то тихо напевает себе под нос, и был почти уверен, что это тот самый мотив.

Глава 9 Лика

Собранный стенд гудел ровным, почти убаюкивающим гудением. На мониторах бежали стабильные, предсказуемые сигналы. И от этой идеальной стабильности у меня зашевелились волосы на затылке.

Когда основное оборудование было установлено, я отступила на шаг, окидывая взглядом нашу «рабочую станцию». В животе приятно тяжелело от столовской каши, и это чувство сытости было таким контрастом с тем, как я начинала сегодняшний день.

Утром, ещё дома, всё пошло наперекосяк. Проснулась позже, чем планировала, и вместо нормального завтрака успела лишь схватить йогурт, отхлебнуть на бегу чай с мятой — мой обычный «девичий» завтрак в спешке — и выскочить из дома. Всю дорогу в «Бионекс» мутило от голода и злости на саму себя. А в микроавтобусе, рядом с этим… Алексеем… я чувствовала себя совершенно разбитой. Голова гудела, тело требовало хотя бы крошки нормальной еды, а не этого жидкого йогурта.

И потому тот завтрак в столовой стал настоящим спасением. Тёплая, почти что домашняя каша, яичница… Я ела, чувствуя, как тепло разливается по всему телу, как постепенно уходит дрожь в коленях и проясняется сознание. После еды мир перестал казаться враждебным, а Алексей — таким уж невыносимым. Даже его дурацкие шутки стали восприниматься проще.

А сейчас… Сейчас я стояла перед собранным стендом, и в теле была приятная тяжесть сытости, а в голове — та самая деловитая ясность, когда знаешь, что всё необходимое для работы уже внутри тебя: и еда, и концентрация, и даже странная решимость, рождённая от осознания нашей с Алексеем изоляции.

Комки проводов, мигающие лампочки, тёмные экраны мониторов… Но теперь это не вызывало паники, а лишь лёгкое волнение перед началом.

— Боже, — вырвалось у меня, — я вообще не понимаю, с чего начинать. Всё такое сложное, такое… неподъёмное.

Я тут же смутилась — зачем я это сказала вслух? Но не могла остановиться. Эти слова сами лились наружу, как заклинание.

Алексей поднял на меня удивлённый взгляд:

— В смысле? Схема стандартная. Начинаем с калибровки, как всегда.

— Да я знаю, что стандартная! — я взмахнула руками, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Это… такая моя волшебная мантра. Глупое суеверие. Если признаться, что ничего не понимаешь и всё ужасно сложно — вдруг станет проще. Срабатывает, кстати, — добавила я уже тише, отводя взгляд.

Он смотрел на меня с тем выражением, какое бывает у человека, когда он видит особенно причудливый баг в коде — смесь недоумения и любопытства.

— Ладно, — наконец сказал он. — Значит, твоя мантра произнесена. Теперь можно начинать с калибровки?

— Ну что, — Алексей поставил на пол последний ящик с оборудованием. — Распаковываем всё?

Я окинула взглядом нашу маленькую лабораторию, затем посмотрела на часы. Стрелка неумолимо приближалась к десяти.

— Нет, — сказала я твёрдо, хотя внутри всё сжалось от привычной тревоги — а вдруг что-то понадобится и не будет под рукой? — Нет, давай по-минимуму. Только то, что нужно для базовой сборки и первых тестов.

Он поднял бровь:

— Боишься, что не успеем всё обратно упаковать?

— Время — единственный невосполнимый ресурс, — парировала я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Я не хочу тратить два часа вечером на то, чтобы запихивать в ящики то, что нам даже не пригодилось. Это… нерационально.

Последнее слово далось с трудом. На самом деле, мысль о предстоящей вечерней упаковке вызывала у меня почти физическую тошноту — эта бесконечная возня с пенопластом, кабелями, поиск нужных крышек… Нет, уж лучше десять раз подойти к ящику, чем потом час бороться с грузом собственной непредусмотрительности.

— Логично, — на удивление легко согласился Алексей. — Значит, базовый набор: мой АЦП, твой ХэСе, осциллограф, анализатор спектра и блок питания. Всё остальное — по требованию.

— И кабели, — добавила я, уже мысленно прокручивая, какие именно и сколько штук может понадобиться. — BNC-BNC штук пять, силовые… два, наверное. И переходники на BANANA.

— Четыре BNC, — поправил он, открывая один из моих ящиков. — И один силовой. Остальное — уже перебор. Мы же не монтировать кино, а сигнал гонять. Лишнее — только мешает.

Я хотела возразить, что лучше взять с запасом, но сдержалась. Он был прав, чёрт возьми. Эта мужская способность отсекать всё лишнее раздражала и восхищала одновременно. Моя же голова всегда была забита десятками «а вдруг» — а вдруг сгорит кабель, а вдруг понадобится дополнительный фильтр, а вдруг…

— Ладно, — сдалась я, чувствуя, как странное облегчение смешивается с тревогой. — Четыре BNC и один силовой.

Мы принялись распаковывать только самое необходимое. Я аккуратно снимала пенопласт, раскладывая приборы на столе в том порядке, в котором они должны были быть подключены. Мои пальцы скользили по прохладному пластику корпусов, и вдруг меня пронзила знакомая дрожь — тот самый страх, что сидит глубоко внутри с самой аспирантуры. А вдруг не получится? А вдруг все увидят, что ты здесь случайная?

Я украдкой взглянула на Алексея. Он работал спокойно, его движения были уверенными. Ему не приходилось каждые пять минут доказывать, что он на своём месте. Его раздражение — это просто раздражение. Моё — «истерика». Его уверенность — «компетентность». Моя — «заносчивость».

Перед глазами всплыл тот злополучный семинар год назад. Моя первая самостоятельная презентация перед отделом. Я готовилась неделю, оттачивала каждую фразу. А когда закончила, старший научный Коробов снисходительно улыбнулся: «Неплохо для первого раза. Но в следующий раз советую проконсультироваться с более опытными коллегами». Алексея тогда в зале не было — он был на полигоне. Но даже его отсутствие казалось мне тогда упрёком.

— Лика, кабель BNC, — голос Алексея вернул меня в реальность.

— Да, сейчас, — я потянулась за кабелем, чувствуя, как горят уши.

А ведь здесь, в этой пустой лаборатории, всё по-другому, — промелькнула неожиданная мысль. Здесь нет этих оценивающих взглядов. Некого доказывать. Кроме него. И себя самой.

Я вдруг с болезненной ясностью вспомнила, как в университете, на третьем курсе, после блестящей сдачи теоретического минимума, заведующий кафедрой похлопал меня по плечу и сказал: «Молодец, Ковалёва. Жаль, девушка — пропадёте в науке». Тогда я восприняла это как комплимент с горькой примесью. Сейчас понимала — это была установка. Которую я всю жизнь старалась опровергнуть.

Алексей тем временем разматывал кабели, и я невольно заметила, как он это делает — не клубками, которые потом придётся полчаса распутывать, а ровными, аккуратными петлями. Маленькая деталь, а почему-то согрела душу.

— Ты всегда так кабели укладываешь? — не удержалась я.

— А как иначе? — он искренне удивился. — Иначе же потом мучиться.

Вот именно. «Иначе же потом мучиться». Простая, железная мужская логика, до которой я сама почему-то не могла додуматься, предпочитая метаться между «взять всё» и «ой, а вдруг не хватит».

Когда основное оборудование было установлено, я отступила на шаг. Всё выглядело… голо. Не хватало привычного хаоса из приборов, папок, блокнотов и чашек с давно остывшим чаем.

— Пусто как-то, — проронила я вслух.

— Зато функционально, — возразил Алексей, уже подключая осциллограф. — Ничего не отвлекает.

Да, не отвлекает. Кроме давящей тишины за дверью и осознания, что мы заперты здесь наедине с этой задачей и друг с другом. В «Бионексе» всегда кто-то ходил, спорил, звонил телефон, доносились обрывки чужих разговоров. Здесь — вакуум. Как в барокамере перед погружением. Или перед взрывом. Я поймала себя на том, что прислушиваюсь не к приборам, а к этой звенящей тишине, и это раздражение копилось внутри, как статическое электричество.

— Держи, — Алексей протянул мне паяльник, чтобы я припаяла один из разъёмов. Наши пальцы едва коснулись, и я резко одернула руку. Искра раздражения, наконец, нашла выход.

— Хватит ходить вокруг да около, Алексей. Зачем мы здесь?

Он поморщился, откладывая отвертку.

— Чтобы собрать стенд. Свести данные. Ты же сама видишь графики…

— Не надо мне говорить, что я вижу! — голос сорвался, прозвучав громче, чем я хотела. От этой неожиданной вспышки самой себе стало неловко, но остановиться я уже не могла. — Этот стенд — точная копия того, что пылится в нашем ангаре. Эти «уникальные» кабели? Мы привезли их с собой! Здесь нет НИЧЕГО, чего бы не было в «Бионексе».

Он замер, и я увидела, как мысль медленно доходит до него, заходя с неожиданной стороны.

— Значит, дело не в оборудовании… — он медленно прошептал. — Социальный эксперимент? Хотели посмотреть, передерёмся мы тут или сработаемся?

— Глубже, — я ткнула пальцем в стол, чувствуя, как дрожат кончики пальцев. — Он убрал все переменные. Наших коллег, их советы, их насмешки, наши кресла, наши любимые кружки. Даже этот дурацкий лифт, который вечно застревает! Оставил только нас, проблему и эти четыре стены. И автобус, который уедет ровно в 18:30.

Алексей тихо свистнул.

— Акселератор. Черт подели… Он создал условия идеального давления. Чтобы алмаз образовался, любит он алмазы делать. Или чтобы всё разнесло в клочья.

— Третий вариант не предусмотрен, — холодно констатировала я, с трудом переводя дух. Сердце колотилось где-то в горле. — И мы на это повелись, как наивные студенты.

В воздухе повисло тяжелое, но очищающее понимание. Мы были не просто сотрудниками на задании, мы стали переменными в его уравнении. Подопытными, которые сами только что прочли протокол собственного эксперимента. Игра стала ясна. Теперь, глядя на него, я видела не случайного коллегу, а единственного партнера в этих стенах.

Он прав. Давление. Сергей Иванович всегда был мастером таких шахматных ходов. И мы — его пешки, которые вдруг осознали себя фигурами. И этот… Алексей, неудобный, педантичный, с его вечными схемами в голове. Но сейчас я вижу не «эникейщика», а оператора. Того, кто не будет лезть с утешениями и ложным оптимизмом. Кто будет молча паять плату, пока я буду разбираться с кодом. Возможно, в этой безумной изоляции он — единственно возможный тип человека, с которым я могу это выдержать. Раздражающе компетентный в своем мире. Как и я — в своем.

Мы прогнали первую серию — стандартную калибровку. Сигнал был чистым, скучным и мертвым.

— Как будто пытаемся услышать эхо в звуконепроницаемой комнате, — бросил Алексей, глядя на ровную линию на экране.

Вторая серия — я подала сигнал большей амплитуды, имитируя нейронную «вспышку». Данные стали живее, но артефакты зашкаливали. Алексей ворчал что-то про перегрузку входных каскадов.

— Ладно, — он провел рукой по волосам. — Давай попробуем мои контроллеры. Они должны выровнять амплитуду без потери высоких частот.

Он подключил в разрыв цепи свою плату — аккуратную, ручной пайки, с акриловым корпусом, сквозь который виднелась причудливая вязь дорожек. Пальцы его двигались быстро и уверенно. Он перебирал контроллеры, меняя их в цепи, словно шахматист, переставляющий фигуры.

— Этот слишком грубо режет, — бормотал он, — а этот вносит фазовый сдвиг… Вот этот, кажется…

Он остановился на одном, более сложном на вид. Сигнал на экране действительно стабилизировался, артефакты уменьшились, но не исчезли полностью.

— Лучше, — признала я. — Но все равно не то. Слишком… синтетически.

Третья серия, с его контроллером в цепи, снова выдала скучный, бесперспективный результат. Напряжение вернулось, давящее и густое. Время неумолимо текло.

Я подняла взгляд и поймала на себе его взгляд — не раздраженный, а вопрошающий. Почти вызов. И я вспомнила наш утренний разговор. Акселератор… Идеальное давление… Последняя мысль перед решением была почти безрассудной: Так нет же, не получится. Ну и что? Зато мы попробуем. Он выдержит. И я выдержу.

— Алексей, — голос прозвучал хрипло. — Выключай все фильтры. И первичные, и защитные. И твой контроллер — тоже. Подаем мой «всплесковый» паттерн напрямую на оцифровку. Полный штиль перед бурей.

— Давай. Действуй, — он на секунду замер, его глаза расширились, но тут же он коротко кивнул. Уголок его рта дёрнулся в чём-то, что было похоже на усмешку азарта и обречённости. — Давай ты постепенно поднимай чувствительность, а я навстречу уровень.

Его пальцы полетели к переключателям. Мониторы залила ослепительная, нечитаемая белизна. Гул оборудования сменился нарастающим, пронзительным писком, вгрызающимся в мозг. Я успела увидеть, как Алексей инстинктивно делает шаг ко мне, заслоняя меня от стенда своим телом.

Потом — только тишина и темнота.

Глава 10 Алексей

В сознание врезался сначала звук — противный, пилящий писк, прямо в мозг. Импульсники. Пол холодный под щекой… под чужой щекой.

«Этого не может быть, — промелькнула первая ясная мысль. — Сон. Галлюцинация. Сейчас открою глаза и…»

Я открыл глаза. Ничего не изменилось.

«Что за…» — мой голос прозвучал тонко, почти пискляво. Рука сама сжалась в кулак. Чужая рука. «Нет! Нет-нет-нет-нет! Почему я? Чёрт возьми, почему именно я?!»

Я ударил кулаком по полу. Боль была тупой, чужой.

«Ладно, — попытался я успокоить сам себя. — Так. Может, это обратимо? Если я просто лягу и закрою глаза… Если сосредоточусь…»

Я зажмурился. Не помогло.

Волна тошноты подкатила к горлу. Дыхание сбилось. В глазах поплыло. Это был не мой страх, не моя паника — это была чужая биохимия, чужой гормональный шторм. Я был заложником в этом теле. Беспомощным.

Отдышался. Сердце колотилось, но билось. «Ладно, — прошипел я в пустоту. — Принято. Ситуация — аховая. Но она — реальна. Значит, надо действовать.»

Только теперь, с холодным принятием в груди, я начал оценивать обстановку. Если я здесь, в этом теле… Голова повернулась с болью в незнакомых мышцах. В трёх метрах лежало моё тело. Дышало ровно. «Живое. Значит, она там.»

Попытка подняться обернулась провалом. Пришлось отползти на четвереньках — унизительно, но практично. Подполз. Дотронулся до своего плеча.

«Эй. Лика. Ты там?»

Никакой реакции. Я встряхнул его… себя… за плечо, уже без нежностей.

«Вставай. Нам надо…» — голос снова подвёл. — «Нам надо соображать.»

Веко дёрнулось. Потом второе. Глубокий, с хрипом вдох. Кашель. Его… мои… глаза открылись. В них плавал тот же ужас и оторопь, что и у меня только что. Он… она… я… уставился на меня.

«Что…» — его голос, мой голос, прозвучал хрипло и непривычно низко, с сильной хрипотцой. — «Что происходит?»

Единственный нормальный вопрос во всём этом трэше. И у меня на него не было ни единого ответа. Пока он/я приходил в себя, я кое-как добрался до стены с щитком. Видеонаблюдение. Надо было решать это первым. Я потянулся к знакомому рубильнику, но мои новые пальцы скользнули по гладкому пластику. Чёрт, эти тонкие, неуклюжие пальцы! Не хватало силы.

Вторая попытка — снова мимо. Злость закипала внутри. На третью попытку я просто вцепился в жгут проводов. Пальцы, непривычно тонкие и слабые, соскользнули с толстой изоляции. Чёрт! Её руки. Я сжал их в кулаки, чувствуя, как дрожат эти хрупкие кости. По одному, по одному проводу. Впихнул пальцы в плотный жгут кросса и с силой, от которой свело запястье, выдрал первый провод, дальше пошло легче. Синий светодиод на камере над дверью моргнул и погас, все.

«Ты что делаешь?» — донёсся сзади голос моего тела, но звучал он странно — сипло, с хрипотцой, будто у человека, который только что переболел тяжёлым бронхитом.

«Убираю свидетелей,» — бросил я, не оборачиваясь. «Пока не разберёмся…»

В этот момент зазвонил телефон на столе. Стационарный, прямой линии с КПП. Я посмотрел на трубку, потом на своё тело. Лика в моём теле медленно поднималась, опираясь о стол. Её движения были такими же неуверенными, как мои.

«Отвечай,» — просипела она, и её голос сорвался на какой-то непривычно низкий, прокуренный тембр.

Я сгрёб трубку. «Да, слушаю.»

«У вас всё в порядке? Сработала сигнализация по превышению энергопотребления.»

Голос дежурного звучал напряжённо. Я сделал глубокий вдох, пытаясь говорить выше, мягче.

«Всё под контролем. Коротнул неисправный прибор. Алексей уже почти всё исправил.»

Пауза. «Точно всё в порядке?»

«Абсолютно. Спасибо за беспокойство.» Я положил трубку, чувствуя, как дрожат пальцы.

Повернулся к Лике и нарочито медленно, нараспев произнёс: «Алёша ма-а-лодец…»

В глазах Лики — да, это были её глаза, только сейчас в моём лице — плескалась настоящая паника. Она смотрела на меня, будто видела впервые: то ли Алексей способен шутить в такой ситуации, то ли окончательно тронулся умом. Её губы дрогнули, но слов не последовало. Только это растерянное, испуганное молчание.

Мы стояли друг напротив друга — я в её теле, она в моём — два беспомощных островка в океане полного, абсолютного бардака.

Глава 11 Лика

Сознание вернулось ко мне вместе с тошнотой и грубым давлением на плечи. Кто-то методично, с силой, встряхивал меня. Сквозь свинцовую муть в голове пробился голос. Чей-то знакомый… нет, мой собственный голос, но звучавший так, будто его передавали через плохой динамик. Говорили чётко, без паники, сквозь ломоту в висках:

— Эй, Лика, ты там? Слышишь меня?

Я заставила тяжёлые веки подняться. Мир плыл, но я смогла разглядеть склонившееся ко мне лицо. Моё лицо. Тот самый взгляд, который я видела в зеркале всю жизнь, сейчас смотрел на меня с чужим, собранным выражением.

— Что… — моя попытка закричать сорвалась на низкий, хриплый бас.

Человек в моём теле немного расслабил хватку, его глаза — мои глаза — сузились от оценки ситуации.

— Не знаю, что происходит, — отчеканил он моим голосом, и было слышно, что ему тоже нелегко, но паники нет, — Но, кажется, у нас проблема.

А глубоко внутри меня, в ответ на этот шок и его спокойствие, уже поднималась чужая, тёмная и паническая волна, слепая ярость с непривычной вибрацией:

— Что… — вырвался хриплый, непривычно низкий голос. — Что происходит?

Передо мной стояла… я. Моё тело с моими глазами, в которых плескалась чужая паника. Страшнее любой боли было видеть, как кто-то другой владеет твоей оболочкой.

Я наблюдала, как он — Алексей в моём теле — мечется по лаборатории, карабкается к щитку. Как мои пальцы рвут кабели, губят проводку. Он крушит моё тело. Наделяет его движениями, которых я никогда бы не позволила.

Беспомощность накрыла тяжёлой пеленой. Когда зазвонил телефон, я прошептала уже без надежды:

— Отвечай… Они уже тревогу бьют.

Когда он положил трубку и с чужой мне иронией протянул: «Алёша ма-а-лодец…», во мне что-то перевернулось. Да. Точка невозврата пройдена.

Я медленно подняла на него взгляд — мой взгляд из его лица.

— Как говорят физики-ядерщики, — мой новый голос прозвучал глухо, но твёрдо, — упс.

В его глазах — в моих глазах — мелькнуло что-то похожее на уважение. Следующий вопрос прозвучал уже без раздражения, чисто делово:

— Ты голодна?

— Мы же только… завтракали.

— Это тело, — он с отвращением оглядел себя, — уже всё переварило и требует новую порцию. А то, — кивок в мою сторону, — работает на одном адреналине. Скоро начнётся тремор. Будешь заказывать еду из столовой.

— Я? — от неожиданности голос снова сорвался на хриплый бас.

— Ты лучше знаешь, что… ему сейчас нужно, — он мотнул головой в мою сторону. — Я автоматику уже перезапустил. Идём, поможешь с щитком.

Он решительно направился к двери, но на полпути остановился, глянул на силовой щиток на стене. Выключатели были расположены высоко. Слишком высоко для его — для моего — роста.

— Лика, — позвал он. — Иди сюда. Поможешь.

Я неуверенно подошла, чувствуя себя громоздким големом.

— Что?

— Дотянись до того рубильника, — он указал на большой чёрный рычаг в верхнем ряду. — Автоматы я перезапустил, но главный рубильник — ручной. Верни его в положение «вкл».

Я потянулась. Моя — его — рука без труда достала до нужной высоты. Я перевела массивный рычаг. Раздался глухой щелчок.

И лампочки аварийного освещения разом погасли. На секунду мы погрузились в абсолютную, давящую темноту. Потом с мягким жужжанием загорелись основные люминесцентные светильники под потолком, заливая комнату ровным светом. Одновременно стих навязчивый гул бесперебойников, и с новой силой заработала система вентиляции.

Мир будто выдохнул. Стало тихо, почти нормально.

Алексей в моём теле окинул взглядом освещённую лабораторию и направился к выходу.

— Вот. Теперь заказывай. Что-нибудь… не такое тяжёлое.

Мы спустились на первый этаж, в блок бытовых помещений. Просторная кухня-гостиная с холодильником, микроволновкой и дверями, ведущими в спальни и санузел. Алексей, не теряя ни секунды, направился к телефону на стене.

— Сансаныч! — прошипел он, набирая номер. — Чёрт, он же ждёт!

Пока он звонил, мой взгляд упал на холодильник. Открыв его, я увидела ту самую банку с борщом. Я достала её и показала Алексею. Он, прижав трубку уху и что-то внимательно слушая, коротко и одобрительно кивнул, не прерывая разговора.

— Сансаныч? Это Ковалёва… Да, из лаборатории. Вы нас, пожалуйста, не ждите, мы тут, похоже, подзастряли… Да-да, всё в порядке, просто работа… Спасибо!

Пока он говорил, я отвинтила крышку и поставила борщ в микроволновку. Механический гул заполнил тишину.

— Да, я записала… Спасибо огромное! До связи, — Алексей, зажав трубку плечом, что-то быстро нацарапал на лежавшей тут же салфетке. Положив трубку, протянул её мне. — Сказал, чтобы звонили, готов за нами и в выходной приехать. Записал его мобильный.

Только теперь он перевёл на меня взгляд.

— Ну что, заказала?

— Салат, курицу с гречкой, два компота и сметану, — перечислила я. — Как ты и просил.

— И борщ, — он мотнул головой в сторону микроволновки, откуда уже аппетитно запахло свёклой и мясом. — Твой завтрак, кстати, давно переварился. В этом, — он снова с отвращением оглядел себя, — вечно есть хочется.

Мы стояли в просторной кухне-гостиной, слушая, как жужжит микроволновка и тикают водопроводные трубы. Теперь мы ждали. Еду, которая придёт извне. И решение, которое не придёт никогда, если мы его сами не найдём.

Алексей вдруг решительно направился к двери в санузел.

— Ты куда? — у меня ёкнуло внутри.

— Туда. Руки помыть перед едой. И это… в общем, надо…

Он не смотрел на меня, и я поняла: он тоже это осознал. Прямо сейчас он войдет в ту самую дверь, за которой унитаз, душ… всё, что относится к интимной жизни этого тела. Моей жизни. Волна жаркого смущения накатила, смешавшись с дикой неловкостью. Внутри что-то боролось — протест, стыд, а потом взяла верх горькая ирония.

— Ладно, — сдавленно сказала я. — Только… не забудь, что надо садиться.

Он остановился, обернулся и на секунду нашёл мои глаза. Взгляд его — мой взгляд — был лишён насмешки, только понимание и такая же усталая нелепость всего этого.

— Могу свет не включать, — тихо предложил он.

— Нет уж, — я махнула рукой, сдаваясь. — Чего уж там…

Он скрылся за дверью. Я осталась стоять посреди просторного, безликого помещения, прислушиваясь к щелчку выключателя из-за двери и шуму воды, пытаясь не думать, что он там видит и делает. Через пару минут он вышел, вытирая мои мокрые руки о мои же джинсы.

Теперь была моя очередь. Я двинулась к заветной двери, чувствуя, как краснею.

— Слушай, Алексей… — голос снова предательски хрип. — А «его»… для этого самого, держать надо?

Уголок его рта дрогнул.

— Да. И, предупреждаю, очень хорошо целится… Впрочем, — он смягчился, видя моё смущение, — ты лучше садись, как обычно. Так тоже можно.

Я кивнула и скрылась в санузле, запирая за собой дверь с чувством, что достигла дна абсурда.

Пока я справлялась с невероятной задачей управления чужим телом, снаружи раздался звонок в дверь на лестничную площадку и приглушённые голоса. Алексей, очевидно, встретил курьера из столовой. Когда я вышла, на кухонном столе уже стояли судки с едой, и пахло гречкой и курицей. Алексей разливал из банки, помогая себе ложкой, борщ по тарелкам.

— Будешь?

Я кивнула.

Глава 12 Алексей

Мы сидели за столом в просторной кухне-гостиной, доедая свой обед. Горячий борщ, даже разогретый в микроволновке, был на удивление хорош — успел настояться со среды. Гречка с курицей из столовой казалась на его фоне пресноватой, но для наших измотанных нервов и это было пиршеством. Между нами стоял заварной чайник, наполненный свежим чаем.

Я доел свою порцию и потянулся за остатками борща.

— Погоди-ка, — Лика положила свою ложку и смерила меня критическим взглядом. — Это моё тело, и я ещё планирую им пользоваться. А лишние килограммы ему совсем не к чему.

Я с самым невинным видом налил себе ещё.

— Лика, хорошего человека должно быть много. А ты, несомненно, хороший человек. Вот я для тебя и стараюсь.

Она фыркнула, но уголок её губ дрогнул. Казалось, мы нашли какую-то шаткую общую волну. И я, чувствуя это легкое послабление, совершил ошибку. Я решил продолжить в том же духе.

— Кстати, о теле, — сказал я, отламывая кусок хлеба. — Спасибо, что предупредила насчет… э-э-э… санузла. А то я чуть не устроил потоп. Приношу извинения твоим… — я запнулся, ища нейтральное слово, — …нижним этажам.

Я рассчитывал на улыбку. На продолжение нашего мрачноватого, но спасительного флирта с абсурдом.

Вместо этого Лика замерла. Её лицо — моё лицо — стало абсолютно безжизненным.

«Чёрт. Кажется, промахнулся», — мелькнуло у меня, но было уже поздно.

— Тебе смешно? — её голос был тихим и ровным, и от этого становилось не по себе. — Тебе забавно обсуждать мою анатомию за обедом? Как будто это… технические характеристики нового гаджета?

«Нет, всё не так. Сейчас надо замять, перевести на что-то нейтральное», — судорожно соображал я, но какая-то упрямая, обиженная часть меня, подогретая чужой, более эмоциональной биохимией, требовала оправдаться.

— Лика, я не… Я просто пытался снять напряжение. Мы же в одной лодке.

— В одной лодке? — она медленно встала, опираясь ладонями о стол. Её пальцы — мои пальцы — сжались в белые от напряжения кулаки. — Ты сейчас сидишь в моей коже. Ты дышишь моими лёгкими. И ты позволяешь себе шутить об этом?

Меня начало подташнивать от её тона. От этой несправедливости. Я всего лишь пытался быть… нормальным. Найти хоть какую-то точку опоры в этом безумии.

— Я не это имел в виду! — голос мой, противный и тонкий, задрожал. — Мы должны как-то с этим жить! Или ты предлагаешь до конца дней ходить с каменными лицами и молча ненавидеть друг друга?

— А как ты это имел в виду?! — её голос сорвался на крик. — Ты ковыряешься в моей анатомии, как в своём любимом контроллере! Для тебя это что, очередная инженерная задача? «Оптимизировать процесс отправления естественных надобностей»?

«Заткнись, Алексей, просто заткнись», — командовал себе я, но слова, острые и обидные, уже рвались наружу, подгоняемые чужими гормонами.

— А что мне делать?! — вскрикнул я, и мои руки сами собой врезались в стол. Тарелки звякнули. — Рыдать в углу? Извиняться за каждый вдох? Я тоже не просил меняться телами! Мне тоже отвратительно и страшно! Но я пытаюсь… Я пытаюсь справиться!

— Справиться? — она издала звук, похожий на рыдающий смех. — Ты называешь это «справляться»? Ты как насильник, который щупает моё тело, а я не могу этому помешать! Я даже не могу убежать от себя самой!

Она резко рванулась вперёд, и её ладонь — моя крупная, сильная ладонь — со свистом рассекла воздух, целясь мне в лицо. Я инстинктивно отпрянул, спинка стула с грохотом ударилась о стену. Ужас, холодный и стремительный, пронзил меня — не столько от самой угрозы, сколько от осознания той чудовищной силы, что стояла за этим ударом. Этой рукой я мог бы…

— Ты с ума сошла?! — взвизгнул я, и в моём голосе, пронзительном и истеричном, не осталось ничего от меня прежнего. — Остановись! Ты же покалечишь своё же тело!

Но её уже было не остановить. Она ринулась ко мне снова, не пытаясь больше бить, а просто чтобы схватить, встряхнуть, выплеснуть эту дикую ярость. Я отскочил, споткнулся о ножку стула и с размаху приземлился на пол. Боль, острая и унизительная, стрельнула в копчик. И тут во мне что-то сорвалось.

— ДОВОЛЬНА?! — закричал я, поднимаясь на дрожащих ногах. Слёзы текли по моему лицу ручьями, и я даже не пытался их сдержать. — Хочешь, чтобы я тоже начал ломать твою жизнь? Хочешь, чтобы я пошёл и порезал эти твои волосы, которые ты так любишь? Или разбил это красивое лицо, глядя на которое я теперь с ума схожу?! Это же ТВОЁ! Всё, до чего я дотрагиваюсь — ТВОЁ! И я ненавижу это! Ненавижу каждый сантиметр!

Я схватил со стола свою тарелку и с силой швырнул её в раковину. Фаянс с грохотом разлетелся на осколки.

— Я сижу в этой тюрьме из кожи и костей! — голос мой срывался на визг, переходя в надрывный плач. — И ты думаешь, мне легко? Ты думаешь, мне нравится, когда оно ноет, когда болит, когда вот так вот предательски плачет без моей команды?!

Я затрясся всем телом, рыдания выворачивали меня изнутри. Я стоял посреди кухни, маленькая, хрупкая женщина в разорванном халате, истерично рыдающая от бессилия и ярости.

Мой крик, наконец, достиг её. Она замерла, смотря на меня широко раскрытыми глазами. Грудь её тяжело вздымалась, а по её щекам — по моим щекам — текли слёзы. Увидеть это было невыносимо — мое собственное, знакомое до боли лицо, искажённое чужим отчаянием и залитое слезами, которые я не мог контролировать.

Она больше не пыталась ударить, но истерика не прекращалась. Она просто стояла, сгорбившись, и её плечи — мои плечи — тряслись от беззвучных, надрывных рыданий. Зрелище молодого, сильного мужчины, разрывающегося от чужих слёз, было ужасающим и противоестественным.

— Вор… — прошипела она, захлёбываясь. — Ты — вор… Забрался в мое тело без спроса.

Она резко развернулась и, с грохотом отодвинув стул, выбежала из кухни. Хлопок двери в одну из спален прозвучал как выстрел.

Я остался стоять один посреди осколков и разлитого борща, сжимая в чужих, дрожащих пальцах подол халата. В ушах стоял оглушительный звон. Всё тело била мелкая дрожь. И я с ужасом понял, что это — не мои слёзы. Это тело плакало само по себе, реагируя на стресс, до которого моё сознание ещё не успело добраться.

Всё. Хрупкий мост, который мы только начали строить, рухнул. И я не знал, есть ли у нас достаточно времени, чтобы построить его заново.

Глава 13 Лика

Глухой удар двери отсек всё — Алексея, кухню, тот дурацкий мир, где моё тело стало чужим экспериментом. Я прислонилась лбом к прохладной филенке, и новая дрожь пробежала по телу — теперь от оглушительной тишины, поглотившей мою ярость. В ушах стоял звон, а по щекам — нет, по его щекам — ползли противные, солёные и слишком обильные слёзы.

Придурок! Деревянный! И вся ваша проклятая «Бионекс» к чёртовой матери! — слова кружились в голове бессильным вихрем, не принося облегчения.

Пальцы сами потянулись к лицу, заученным жестом пытаясь стереть следы катастрофы, привести себя в порядок, как будто это могло что-то исправить. Надо умыться. Подвести глаза… Я оттолкнулась от двери и, шаркая этими дурацкими большими ногами, подошла к своей сумке. На автомате расстегнула молнию, с тоской глядя на аккуратную косметичку — такую маленькую и жалкую в этой мужской лапани. Достала её и пачку салфеток.

Я вскрыла упаковку, достала белую салфетку, пахнущую иллюзией чистоты. Карандаш для бровей… Нет, сначала просто умыться… Хотя какая разница, всё равно это не моё лицо… — мысли путались, пока пальцы механически отыскивали несуществующий порядок действий в полном хаосе. Привычным, бережным движением я поднесла салфетку к лицу.

И ткань зацепилась за колючую, незнакомую щетину на моей же щеке.

Я застыла. Салфетка беспомощно повисла на этом странном, отталкивающем рельефе. Я медленно опустила руку, уставившись на нежный белый лоскут, такой чужой на фоне грубого, почти наждачного ощущения под подушечками пальцев.

Потом, движением робота, открыла косметичку и извлекла маленькое круглое зеркальце в стальной оправе — подарок мамы на окончание университета.

Подняла его.

И увидела его. Распухшее от слёз лицо Алексея. Его воспалённые, чужие глаза. Его щёки, покрытые тёмной, колючей щетиной, по которой струились мокрые дорожки. Я смотрела на незнакомого плачущего мужчину, который был мной.

В горле встал ком. Потом из него вырвался звук — нечто среднее между стоном и всхлипом. Ещё один. А потом меня просто затрясло от сдавленного, удушливого смеха. Я хохотала, глядя в зеркало на это нелепое зрелище. Над косметичкой в его огромной, неуклюжей ладони. Над салфеткой, зацепившейся за щетину. Над всем этим дурацким, унизительным фарсом, в который превратилась моя жизнь.

Слёзы текли ручьями, но это были уже не слёзы ярости, а чего-то большего — полного, тотального крушения всех моих представлений о себе и о мире.

Я швырнула зеркальце на постель, чтобы не разбить его. Грубо, платком, который нашла в кармане его брюк, вытерла лицо. Ткань была жёсткой и неприятно терла кожу.

Нет. Так нельзя. С этим надо что-то делать. Хватит реветь, Ковалёва. Соберись.

Потянулась к планшету, тяжёлой походкой доплелась до кровати и плюхнулась на край. Инстинктивно попыталась устроиться поудобнее, как всегда — поджав под себя ноги, сев по-турецки. Но тело взбунтовалось мгновенно — в бёдрах и коленях тут же возникла резкая, тянущая боль, связки натянулись, словно струны, готовые лопнуть. Я чуть не вскрикнула от неожиданности и дискомфорта.

Ах, да… Здесь никакой растяжки…

С досадой принялась ёрзать, подгибая эти непослушные, слишком длинные и какие-то деревянные ноги, пытаясь найти хоть какое-то удобное положение. В конце концов, сдалась и просто развалилась, слегка ссутулившись, поставив одну ногу на пол, а другую небрежно забросив на край кровати. Поза была неудобной, чужой и немного вульгарной, но хоть что-то. И с удивлением поймала себя на мысли, что именно так, кажется, вечно сидел Алексей, когда рядом не было стола.

Запустила текстовый редактор. Мигающий курсор на чистом листе требовал действий, а не слёз. Сделала глубокий, прерывистый вдох, почувствовав, как непривычно и широко расширяется при этом грудная клетка, и твёрдо, почти с вызовом, ввела:

1. «РЕАКЦИИ», потом последовали пункты «Физиологические отклонения», «Когнитивный диссонанс» и «Гипотезы».

Я заполняла таблицу и постепенно странное спокойствие начало наполнять меня. Это было знакомое, рабочее состояние. Отложила планшет. Черновой каркас протокола был готов, оставался самый сложный этап — анализ. Наступившая в голове тишина была почти оглушительной. Гнев ушёл, оставив после себя лишь тяжёлую, холодную усталость и… жгучий стыд.

Слово «вор», которое я швырнула ему в лицо, теперь жгло меня изнутри. Он не вор. Он такой же заложник. Это я тут устроила истерику, как последняя базарная торговка, которой наступили на ногу.

Мысль была простой, горькой и неоспоримой. Значит, и расхлёбывать последствия — моя работа.

Поднялась и вышла в коридор. Кухня встретила пустотой и следами нашего погрома — осколки на полу, засохшие брызги борща на столешнице. Сердце сжалось от новой, острой волны вины. Но Алексея нигде не было видно.

Дверь в санузел оказалась приоткрытой, и оттуда доносились странные, прерывистые звуки — не то вздохи раздражения, не то сдавленные всхлипы.

Я притормозила, сделала ещё один глубокий вдох и осторожно заглянула внутрь.

Алексей стоял ко мне спиной, склонившись над раковиной. Он, видимо, пытался смыть следы нашей ссоры — его лицо, моё лицо, было красным от трения, мокрые волосы липли ко лбу и вискам. В его руках зажата была маленькая, жалкая мужская расчёска-гребешок. Он с каким-то ожесточением пытался пригладить ею мои непослушные волосы, которые от воды и его грубых движений встали дыбом нелепыми рожками и пучками. Выглядел он при этом абсолютно несчастным и потерянным, как растрёпанное пугало.

Меня разорвали два чувства. С одной стороны — чисто женская, мгновенная и яростная вспышка: Что он делает с моими волосами?! С другой — чужой, прагматичный внутренний голос, едва не фыркнувший: Да брось, посмотри, как он смешон.

Он поймал моё отражение в зеркале и резко обернулся. В его глазах — в моих глазах — бушевала целая буря: незатихшая обида, стыд за свою беспомощность и яростное, почти детское раздражение на этот дурацкий кусок пластика, который отказывался слушаться.

Мы стояли и молча смотрели друг на друга — я на своё измученное, растрёпанное отражение, он на своё большое, беспомощное тело.

Слова застряли у меня в горле. Я просто вошла, и, стараясь не смотреть ему в глаза, бережно взяла его — себя — за руку выше локтя. Кожа под пальцами была прохладной и влажной.

Он не сопротивлялся, позволил отвести себя по коридору — покорно и как-то обречённо, совсем как несчастная обиженная девчонка. Впрочем, так оно, по сути, и было сейчас — он был девчонкой. В моём теле.

Я привела его в свою комнату и усадила на стул посреди комнаты. Подошла к своей сумке, перевернула её, и на покрывало вывалилось всё моё прежнее, аккуратное «я» — косметички, блокноты, папки. Среди этого хаоса я отыскала свою нормальную, «правильную» расчёску, с редкими крупными зубьями и удобной, прорезиненной ручкой.

Взяв её, я встала за его спиной. Не глядя на его отражение, глядя только на спутанные пряди своих волос, я тихо, почти шёпотом, сказала:

— Ты это… Прости меня. Сама не знаю, что на меня нашло. Совсем с катушек слетела.

И начала осторожно, медленно, прядка за прядкой, расчёсывать его — свои — волосы, бережно распутывая колтуны, которые он сам себе насажал в отчаянии.

Глава 14 Интерлюдия

Сигнал пришёл после обеда, когда Сергей Иванович, только что налив себе свежего чая, собирался разобрать почту. Электрочайник только что щёлкнул, когда на планшете мигнуло стандартное уведомление службы мониторинга: «Полигон «Зенит». Нештатная ситуация. Код 311 — аварийное отключение электропитания в сегменте ЛК-4».

Он вздохнул, отложил заварочный чайник в сторону и потянулся к монитору.

— Ну что там ещё у них… — пробормотал он себе под нос без раздражения, скорее с привычной усталостью от бесконечных мелких неполадок.

«Зенит» был старым комплексом, и его инфраструктура напоминала о себе подобными сбоями с завидной регулярностью.

Подключившись к серверам полигона, он первым делом глянул телеметрию. Да, классическая картина: резкий, почти вертикальный скачок энергопотребления в лабораторном модуле, после чего — тишина. Автоматика сработала чётко, отсекла перегруженный сегмент. Ни пожарных датчиков, ни сигнализации о разгерметизации. Обычное короткое замыкание, подумал Сергей Иванович. То ли прибор старый сгорел, то ли сами что-то замкнули, увлёкшись.

Он открыл архив видеонаблюдения за последний час. Камеры в лаборатории показывали привычную картину: Волков и Ковалёва за работой. Он пролистал запись, наблюдая, как они перемещаются по помещению. Ни паники, ни суеты. Напротив, он отметил про себя — в «Бионексе» они и не пересекались почти, а здесь, смотри-ка, в изоляции, как всю жизнь плечом к плечу. Камеры отключились ровно в момент скачка. Но охранные датчики показывали движение в помещении. Значит, всё в порядке, работают.

В этот момент зазвонил телефон. Молодой голос из отдела кадров поинтересовался, подписал ли он табели за прошлый месяц.

— Мария, я через полчаса посмотрю и перезвоню, хорошо? Сейчас с «Зенитом» разбираюсь, — вежливо, но твёрдо ответил он и положил трубку.

Мир не вертелся вокруг одной лаборатории.

Вернувшись к монитору, он набрал номер коменданта.

— Станислав Петрович, смотрю, скачок по электропитанию у вас был. Как там, всё в порядке? Ничего не горит, надеюсь?

Голос в трубке был спокоен, почти ленив.

— А, Сергей Иванович… Да, коротнуло что-то у них. Я звонил — Ковалёва ответила, говорит, неисправный прибор коротнул, Волков сейчас все восстановит. Знаешь, как они обычно, — в голосе коменданта послышалась ухмылка, — если бы до пожара дошло, они бы сначала протокол горения десять раз сняли, а потом уже тушили.

Сергей Иванович фыркнул.

— Да ну, ты уж не перегибай, не стоит совсем уж их превращать в одержимых франкенштейнов. С электричеством-то теперь всё нормально? Не сидят в темноте?

— Да нормально все, свет уже давно дали. Работают себе. Такое ощущение, что они этого скачка даже не заметили, так, помеха в данных.

— Ну и отлично, — заключил Сергей Иванович, делая первый глоток чая. — Пусть работают, не мешай им. Похоже, сегодня они у вас ещё засидятся.

Он положил трубку. Ситуация была исчерпана. Ничего критичного, обычные рабочие моменты. Он уже снова потянулся к конверту, когда раздался звонок — с городского номера. Заведующий гаражом.

— Сергей Иванович, добрый день. Это по поводу «Зенита». Сансаныч доложился — ребята его с полигона отпустили, сказали, подзастряли с работой. Говорит, такие сосредоточенные у них лица были, будто на Марс собираются, а не схемы паяют. Ну, я и отпустил, чего мешать.

Сергей Иванович медленно кивнул сам себе, наливая себе ещё чаю. Вот оно. Подтверждение его догадки. Они не просто разбираются с последствиями мелкой аварии — они погружены в процесс настолько, что добровольно отказались от возвращения.

— Молодцы, — с лёгкой улыбкой произнёс он. — Значит, дело пошло. Ладно, пусть на подхвате машина будет. Мало ли, закончат сегодня-завтра — чего им до понедельника торчать там.

— Да Сансаныч сам всё уладил, — фыркнул завгар. — Мобильник им свой оставил, сказал — звоните в любое время, хоть в выходной. Не бросит, мол, своих. Они у него, видать, в фаворитах.

— Ну и хорошо, — Сергей Иванович смягчился. Приятно было иметь дело с людьми, которые понимают с полуслова. — Действуйте как договорились. И спасибо.

Он закончил разговор и на несколько секунд замер, глядя в окно на серый предвечерний свет, с тёплой кружкой в руке.

«Неужели нащупали, в чём затык был?.. — мелькнуло у него. — Это славно… Славно. Главное, чтобы не наломали дров в своем энтузиазме.»

Он снова взялся за конверт с почтой. На полигоне «Зенит» у Алексея и Лики работа явно вышла за все плановые рамки. А система, в лице Сергея Ивановича, обеспечила им для этого все условия — включая тишину.

Глава 15 Алексей

Тишина в комнате повисла густая, как кисель. Лика отошла на шаг, внимательно разглядывая свою работу.

— Ну вот. Уже лучше, — произнесла она задумчиво. — Подожди, ещё надо немного подправить.

Она достала из косметички влажную салфетку с запахом алоэ и, наклонившись, принялась аккуратно обрабатывать мне — то есть себе — кожу вокруг глаз. Видно было, что стоять в полусогнутом положении ей неудобно.

— Нет, так неудобно, — буркнула она и, не выпуская салфетки, потянула меня за руку. — Иди сюда.

Следующее, что я понял, — я сижу у неё на бедре, развернутый к ней вполоборота. До этого момента всё напоминало игру — она возилась со мной, как с большой куклой, приводя в порядок своё же имущество. Её движения были уверенными, даже немного властными.

И вдруг она замерла. Её пальцы на моей щеке дрогнули. Я почувствовал, как мышцы её бедра подо мной внезапно напряглись. Я поднял на неё взгляд и увидел, что она густо покраснела. Покраснела моим лицом.

— У вас… у мужчин… это всегда так? Внезапно? — прошептала она, смущённо отводя глаза, и тут же, почти грубо, столкнула меня с колена.

Я сначала не понял. Потом до меня дошло. Волна жара ударила в лицо, и я почувствовал, как краснею уже её кожей. Одновременно меня чуть не пробило на нервный хохот, но, сделав над собой усилие, не хватало еще одного скандала, я сдержался. Резко отвернулся, встал и, глядя в стену, бросил через плечо глухим голосом:

— Не мнись. Рукой поправь, так проще будет. Само пройдет, потерпи.

В комнате повисла оглушительная, пунцовая тишина. Абсурд достиг своей кульминации.

— Пойдем, что ли, порядок наведем, — выдавил я, не оборачиваясь, и быстрыми шагами вышел на кухню.

На кухне царил послебоевой пейзаж. Осколки тарелки на полу, засохшие красные брызги борща на столешнице и стене. Смотрел на это без злости. Словно на последствия природного катаклизма, который уже миновал.

Я уже сгрёб осколки и начал мыть уцелевшую посуду, когда из комнаты послышались шаги. Тяжёлые, неуверенные. Она вышла в коридор и остановилась в дверях кухни. Я сделал вид, что не заметил.

Она постояла молча, глядя, как я тру столешницу. Потом раздался скрип шкафчика — она достала швабру и ведро, наполнила его водой в ванной и, не говоря ни слова, принялась мыть пол. Те самые пятна, до которых я ещё не добрался.

Мы молчали. В тишине было слышно только шуршание швабры, плеск воды и наше дыхание. Сначала движения её — моих — рук были резкими, порывистыми, но постепенно они стали ровнее, спокойнее.

Когда она поставила ведро обратно в шкаф, кухня сияла чистотой. Она прислонилась к косяку, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

— Голодно, — сказала она просто, и это было самым нормальным, что я слышал за последние несколько часов.

Я кивнул, глядя на вымытый до блеска пол.

— Да. Надо заказать ужин.

— Мы по моему только и делаем, что едим...

— Мы много чего делаем, и тратим много сил.

И тут мы оба замолчали, одновременно сообразив, в какую новую ловушку абсурда нас завела эта простая мысль. Кто должен выбирать? Чьи потребности теперь главные?

Я первым нарушил тягостную паузу, глядя на телефон.

— Лика, позвони, пожалуйста. Ты лучше знаешь, что… твоему организму не навредит. Выбери что-то лёгкое.

Она подняла на меня глаза, помолчала. Взгляд был усталым, но чистым, без укора.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Но, думаю, сейчас логичнее будет, если выберешь ты. Твоё… то есть, это тело… — она мотнула головой в мою сторону, — явно требует больше калорий, чем моё. Я не знаю его норм. Выбери то, что не заставит его слабеть.

Мы уставились друг на друга. Полный абсурд. Каждый пытается отдать другому право выбора еды, потому что боится навредить чужой оболочке. В другом мире это было бы смешно. Сейчас это был единственный известный нам способ проявлять заботу.

— Ладно, — сдался я. — Давайте поступим как инженеры. Сначала — полные данные.

Я набрал номер столовой.

— Здравствуйте, меню на сегодня, пожалуйста, — сказал я своим новым, противно высоким голосом.

На том конце провода женский голос ответил с ленивой вежливостью:

— Меню есть в локалке, посмотрите там.

Я поблагодарил, положил трубку и с силой хлопнул себя ладонью по лбу.

— Идиоты… — прошипел я, глядя в стол. — Совсем головы отключили. Я мог бы и догадаться, что всё в локалке висит. Ты тоже могла бы подсказать, — бросил я в сторону Лики.

Она пожала плечами, но в её глазах мелькнуло понимание.

— Думала, ты и так в курсе.

Я уже листал настройки на своём казённом планшете. Через пару секунд нашёл файл и скользнул пальцем по экрану, зачитывая варианты:

— Итак… Рыба: минтай под маринадом, треска на пару с лимоном. Мясо: томлёная говядина, куриное филе в сливочном соусе, тушёные овощи с индейкой. Гарниры: гречка, картофельное пюре, рис с овощами. Салаты: «Оливье», «Греческий», свежие овощи со сметаной. И десерты: шоколадный торт, творожное желе с ягодами, мороженое пломбир, эклеры.

Я отложил планшет.

— Ну что, начнём подсчёт калорий? Баланс белков, углеводов и клетчатки… — я протянул ей планшет. — Выбирай. Только смотри, чтобы и ему, — кивок в сторону своего бывшего тела, — и ей, — я указал на себя, — досталось что-то полезное.

Она взяла планшет, её пальцы привычно заскользили по экрану.

— Минтай под маринадом — хороший вариант, лёгкий… но тебе, — она посмотрела на меня, — нужен полноценный белок. Возьмём тебе говядину с гречкой, а мне… пожалуй, треску на пару с рисом. И салат из свежих овощей на двоих.

— Десерт? — спросил я, поднимая бровь.

Она на секунду задумалась, потом с лёгкой улыбкой провела пальцем по экрану.

— Желе. Безопасно со всех сторон. Хотя… — она добавила в корзину два эклера, — на завтрак.

Через минуту заказ был оформлен прямо с планшета. Она положила его на стол и облегчённо вздохнула:

— Всё. Судя по таймеру, принесут в течении десяти минут.

Мы остались стоять в чистой, внезапно осиротевшей кухне. Тишина снова начала давить, и я с облегчением услышал наконец звонок в дверь. Дежурный принёс аккуратные судки с едой, кивнул и удалился, не задавая лишних вопросов.

Еду расставили на столе — аккуратно, почти церемонно. Пахло гречкой, тушёной говядиной и чем-то рыбным. Пару минут мы ели молча, утоляя самый острый голод. Тишина была уже не неловкой, а скорее уставшей, сосредоточенной.

Я уже собирался завести свой тяжёлый разговор, но Лика опередила меня. Она отложила ложку и, не глядя на меня, тихо сказала:

— Я хотела тебе рассказать… — она замолчала, явно смущаясь. — У женщин есть такие интимные вещи…

Я понял, к чему она клонит, и поспешил её перебить, желая снять напряжение:

— Не парься. Я взрослый мальчик, — я махнул рукой. — И видел по телевизору, как пользоваться прокладками и тампонами. Разберусь.

Она покраснела и пробормотала себе под нос, едва слышно:

— Я… не пользуюсь тампонами.

— Лика, — сказал я как можно ободряюще, — всё будет нормально. Не переживай. Я буду предельно деликатен.

Она посмотрела на меня, и, кажется, мои слова её немного успокоили.

— Я… я дам тебе футболку. Длинную. Я захватила на всякий случай. Оденешь после душа.

Я кивнул.

— Хорошо.

— И… лифчик не одевай.

Я не удержался и попытался разрядить обстановку шуткой:

— Снимать я умею.

Это сработало. Уголки её губ дрогнули. Но тут же она снова нахмурилась, обдумывая что-то.

— Я утром тебе сама одену… — она начала и вдруг резко покраснела, осознав, что предлагает. — Хотя нет! Походишь так! — быстро поправилась она, смотря куда-то в сторону. И тише, поясняя: — Я не хочу опять попасть в неловкую ситуацию…

Она сделала паузу и перевела на меня вопросительный взгляд.

— Теперь ты.

Я тупо уставился на неё.

— Что я?

— Твои инструкции.

Я растерялся. Действительно, а что ей сказать? Что в моей мужской жизни может быть такого, что требует инструктажа?

— Ну не знаю… — я пожал плечами. — Утром носки свежие надень. Я тебе дам. А эти… — я показал на носки на её, то есть своих, ногах, — мне перед сном отдай. Я постираю.

Мы сидели и смотрели друг на друга — два абсолютных идиота, вырабатывающие протокол использования тел.

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как горит лицо. Самое трудное было впереди, но промолчать было нельзя.

— Хотя… — я снова замялся, глядя в стол. — Знаешь… Утром, когда проснешься… — я с силой выдохнул, — в общем, будет эрекция. — Я выпалил это одним духом и тут же поспешил добавить, видя её застывшее выражение лица: — Ты не удивляйся! Пройдет само, минут через пять-десять. В общем… просто не пугайся. Предупредил как мог...

Наступила тишина, еще более густая и красноречивая, чем все предыдущие. Затем Лика медленно кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Смущение висело между нами почти осязаемой пеленой. Чтобы разрядить его, я принялся собирать со стола пустые контейнеры. Лика, словно очнувшись, молча встала и понесла чашки к раковине. Мы снова действовали синхронно, без лишних слов — и в этом была какая-то усталая отрада.

Когда последняя тарелка была убрана, а я заварил свежего чая, мы сидели за столом, продолжая обмен тайнами уже в иной, не такой тягостной атмосфере. Говорили о том, кто как спит, о привычках и мелких ритуалах, без которых не заснуть. Старались не смутить друг друга, подбирали слова, и понемногу эти нелепые, вынужденные откровения начали ощущаться не как вторжение, а как строительство хрупкого моста через пропасть, в которую мы оба провалились.

Планшет Лики с её чёткими колонками «Гипотез» и «Протоколов» так и остался лежать на краю стола, забытый и невостребованный. Слишком простыми, слишком человечными оказались проблемы, которые нужно было решить в первую очередь. Науке можно было подождать.

Глава 16 Лика

Потолок в спальне был белым и абсолютно пустым. Я лежала поверх одеяла, даже не пытаясь раздеваться — прикасаться к чужой коже без крайней нужды было выше моих сил. Все было чужим. Все было не так.

Из-за стены доносился приглушенный шум — чем-то он там шуршал, двигал стул. «Да когда же он угомонится! — мысленно выдохнула я, ворочаясь. — Мы же договорились, что он в душ сходит первым…» Этот довод я и приготовила, чтобы подойти к его двери: «Алексей, не забывай про договоренность. Иди мойся». Безупречное, рациональное оправдание.

Ага, как в том анекдоте, — с горькой усмешкой подумала я. — «Геннадий, вот ваше полотенце»…

Но глубоко внутри, там, где прячется правда, я знала: душ — лишь ширма. Настоящая причина, гнавшая меня с кровати, была другой. «Я обещала позвонить маме… — внезапно, как удар, пронзила мысль. — Сегодня. Я всегда звоню ей по субботам. А что, если это навсегда?»

От этой мысли сердце ушло в пятки. Надо срочно что-то делать. Сидеть и ждать было больше невозможно.

«Все, хватит. Или сейчас, или никогда», — пронеслось в голове. Я резко сползла с кровати и вышла в коридор. В ту же секунду дверь напротив отворилась, и на пороге возник Алексей. Мы замерли, глядя друг на друга в синеватом свете ночника.

— Тоже не спится? — тихо спросил он, потирая рукой лицо.

— С чего мы взяли, что время отдыхать? — выдохнула я, и мой голос, его голос, прозвучал устало, но твердо. — Мы же… мы даже не смотрели толком последний протокол. Что на нас нашло, черт возьми? Полдня приспосабливаемся к чужим телам, как к тесной обуви, а может, нам и уходить никуда не надо было? Может, это просто… тумблер в обратную сторону переключить?

Он усмехнулся, коротко и беззвучно.

— Просто переключить не выйдет, Лик. Там вся силовая цепь на дым изошла, помнишь? И главный рубильник мы уже трогали. Без толку.

— Все равно! — я сжала кулаки, чувствуя, как нарастает отчаяние. — Мы даже не попытались! Сидели, ревели, как дети…

— Хватит, — его голос прозвучал резко, но без злости. Он посмотрел на меня прямо. — Хватит переливать из пустого в порожнее. Пошли. Сейчас. Пока не передумали.

Он развернулся и твердыми шагами направился к лаборатории. И после секундной паузы я последовала за ним, наконец-то чувствуя под ногами не зыбкую почву страха, а твердый пол решимости.

Глава 17 Алексей

Дверь в лабораторию оставалась приоткрытой — уходя отсюда вчера, мы даже не захлопнули её за собой. Я толкнул створку плечом, и она бесшумно поплыла внутрь, открывая знакомое пространство, ставшее чужим.

Лаборатория встретила нас тишиной, густой и звенящей. Воздух едва уловимо пах гарью и озоном — точь-в-точь как после короткого замыкания. На экране её анализатора Хэ-Сэ, этого её козыря в проклятом эксперименте, гнал на экран мусор — видимо, он включился сам, когда я восстановил питание, и теперь, предоставленный сам себе, пытался обработать несуществующие данные. В центре комнаты, на большом монтажном столе, застыла та сама схема — платы контроллеров на шлейфах. Блоки питания всё ещё были подключены, их красные светодиоды зловеще подмигивали в полумраке.

— Ну и бардак… — констатировал я, окидывая взглядом это застывшее поле недавней битвы. — Серьёзно нас тряхануло. Так долбануло, что про всё забыли — даже аппаратуру не отключили.

Я прошелся вдоль столов, щелкая выключателями приборов. Гул вентиляторов и трансформаторов разом прекратился, светодиоды погасли. Мерцание экрана Хэ-Сэ сменилось чернотой. Тишина стала абсолютной.

— И что со всем этим делать? — прошептала Лика из-за спины.

— Ты садись к журнализатору, смотри, что там в данных осталось, — я снял с полки мультиметр. — А я сейчас прозвоню всю цепь от щитка до последнего конденсатора. Пройдусь по контрольным точкам. Сначала убедимся, что схема в целом исправна, найдём некондиционные элементы, заменим их… щёлкну пальцами — и все будет хорошо… — и тихо, чтобы не услышала Лика, добавил: — …и не надо будет учиться прокладками пользоваться.

— Что? — обернулась Лика, уже отошедшая к стойке с логгером.

— Говорю, если что сгорело — исправим, — буркнул я, включая мультиметр.

Я был в своей стихии. У меня был чёткий план, понятный метод и инструмент в руках. Сейчас я найду эту чёртову неисправность, заменю сгоревшие компоненты, и всё вернётся на круги своя. В этом я был уверен.

Минуту спустя эта уверенность начала трещать по швам. Я прозванивал цепь за цепью, сверяясь со схемой, и всё было идеально. Сопротивление в норме, короткого замыкания нигде нет. Это начинало бесить.

Тишину разорвало ворчание Лики. Она сидела за стойкой с регистратором, перед ней горели три монитора, залитые столбцами данных.

— Как же у вас, мужчин, всё убого устроено, — проворчала она, бессильно откидываясь на спинку стула.

— Что не так? — спросил я, не отрывая взгляда от экрана мультиметра.

— Я не могу так работать! — в её голосе послышалось раздражение. — Стоит сосредоточиться на одном экране — и я буквально перестаю видеть остальные. Боковое зрение отключается! И слух тоже — я тебя с трудом слышу, пока смотрю на цифры. Это же каторга какая-то!

Её возмущение показалось мне смешным.

— Взаимно! — фыркнул я, снова тыкая щупом не туда, куда планировал. — А я, между прочим, не могу соблюсти простейшую последовательность проверок. Составил план на пяти пунктах, а уже на третьем отвлёкся на посторонний шум, потом забыл, что проверял… Голова как решето.

Лика фыркнула, а потом чуть не заржала в голос — низкий, непривычный смех, вырывающийся из её горла.

— Чего? — не понял я.

— Ничего. Два инвалида на выпасе… — она покачала головой.

— Видимо, ловушка на это и рассчитана, — мрачно проворчал я, втыкая щуп в очередную контрольную точку. — Что мозги потекут, и обратной дороги не найдут.

Лика с подозрением внимательно посмотрела на меня.

— Ты считаешь, что это всё не случайно?

— Не говори ерунды! — я резко отвернулся к щитку. — Просто к слову пришлось…

Я чувствовал её взгляд на своей спине — тяжёлый, изучающий. Она ещё несколько секунд внимательно наблюдала за мной, а потом, без единого слова, вернулась к логам.

Прошло несколько минут, заполненных только щелчками переключателей и мерцанием экранов.

— У меня есть зацепка… — тихо сказала Лика, не отрываясь от мониторов.

— Рассказывай, — я отвлёкся от замеров, подходя к её стойке.

— Вот тут, этот скачок, а потом спад ниже нормы, — она ткнула пальцем в столбец цифр на левом мониторе. — А после, — палец переместился на правый экран, — началось безумие. Ни одного коррелирующего параметра. Если смотреть по отдельности — почти норма, а вместе бред какой-то…

— За сколько секунд до обрыва логов?

— Почти в самом конце, да какая разница! Ты же помнишь, ты поднимал уровень, вот. — Она показала на строку параметров.

— Так, — кивнул я, подтверждая.

— Я навстречу тянула чувствительность по третьему входу, — она показала на другой монитор. — А вот здесь, — палец вернулся на первый экран, — был «щелчок».

— Ну так зафиксируй параметры непосредственно перед щелчком по всем каналам, на входах и выходах, и попробуем их смоделировать.

— Этим и занимаюсь, — она уже погрузилась в работу, её голос стал отстранённым.

Я вернулся к своему стенду, в задумчивости пытаясь охватить взглядом всю схему, и тут же увидел его — тот самый контроллер, который мы подключили в самом конце, прямо перед тем, как всё пошло наперекосяк. Ну конечно, не с нашим счастьем ждать удачи, я нашёл то, что и ожидалось: явные следы прогара на лаке и даже часть дорожек отслоилась от вспученного текстолита.

Выдернув шлейфы и отключив питание, я отнёс модуль к верстаку. Теперь предстояло проверить логические элементы — память, счётчики, всё, что могло сохранить следы катастрофы. Возможно, получится хотя бы прошивку вытащить.

«Вот так и бывает, — с горькой иронией подумал я. — Правишь код на ходу без бекапов, а потом тот самый критичный вариант поднять неоткуда».

Пока я предавался унынию, Лика встала из-за своих мониторов и бесшумно подошла, остановившись сзади и следя за моими манипуляциями.

— Варвар!! — с горечью прошептала она у меня за спиной.

— Почему? — не понял я.

— Потому что на этот маникюр я потратила кучу времени и денег! И ты его… испортил! — Как ты умудрился ожог посадить?!

— Где? — я растерянно посмотрел на руки.

— Да вот же! — Лика схватила мою руку и ткнула пальцем в едва заметный след от жала паяльника на ногте указательного пальца.

— Это… какой же это ожог, ну так, цепанул немножко, — я перешёл от защиты в атаку. — Ты бы ещё длиннее свои когти отрастила, работать невозможно!

— Вот я и говорю, варвар… — тяжело вздыхает Лика. — Нашёл что-нибудь?

— Нашёл, — тоже вздохнул я. — Тот самый «успешный контроллер»…

— И чего с ним?

— Сдох.

— И что теперь?

— Теперь будем пытаться повторить параметры с неуспешными.

— Вообще-то кривые параметры пошли после скачка и продолжались три с половиной секунды до полного отключения.

Я молча смотрел на неё, не понимая.

— Может, он всё-таки как-то влиял на схему?

— Лика, — мои пальцы потянулись к контроллеру. — Смотри. — Я подключил плату к источнику питания. — Напряжение на клеммах есть, а потребления тока — ноль. — Я кивнул на индикатор источника, показывающий нулевой ток. — Затем провёл щупом мультиметра по контрольным точкам. — И здесь напряжения нет. Полная мёртвая зона.

— Ну?

— Что «ну»! — я провёл щупом по контрольным точкам. — Всё чисто. А вот здесь… — я показал на почерневшие смд-компоненты. — И что это?

— Чёрт возьми! Царапину на ногте видит, а выгоревший дотла резистор — «что это»…

— Ладно, не кипятись, я ведь действительно в этом ничего не понимаю.

— Я пытался прошивку вытащить, чтобы собрать такой же из неуспешных, но здесь всё выгорело полностью…

— Может, всё же попробуем?

— Бестолку, — я отложил щупы с таким чувством, будто хоронил последнюю надежду. Спорить было бесполезно. — Давай я сейчас подключу более-менее похожий и попробуем повторить эффект.

Глава 18 Лика

Тишина в лаборатории на этот раз была иной — не звенящей пустотой после катастрофы, а густой, насыщенной сосредоточенностью. Воздух, очистившийся от едкой вони гари, пах озоном, холодным металлом и пылью, взметнувшейся с пола во время нашей прошлой суматошной возни. Даже мерцание экранов, обычно раздражающее, сегодня казалось деловым и спокойным. Путь перед нами был сложен, извилист и полон неизвестности, но впервые за все это время у нас появилась своего рода дорожная карта. Сгоревший контроллер — точка А. Возвращение — точка Б. И между ними — чёткий, пусть и тернистый, маршрут: анализ, гипотезы, проверка. Оставалось только работать, и в этой работе была почти умиротворяющая ясность.

Мы начали методично, как и положено ученым, отбросив панику и эмоции. Алексей, сжав в моих — его новых — тонких и всё ещё непривычно ловких пальцах щупы тестера, водил ими по дорожкам платы. Я видела, как ему неудобно: в его родном теле он держал щупы легко, почти не зажимая, а теперь костяшки побелели от напряжения. Эти изящные пальцы не слушались, проворачивая скользкий пластик, и ему приходилось сжимать их сильнее, жертвуя той ювелирной точностью, которую он так ценил. Я же погрузилась в бесконечные столбцы сырых данных на мониторах, выискивая малейшие аномалии, выуживая из цифрового шума те самые нити, что могли привести нас к разгадке.

Мы провели первый тестовый запуск — схема работала стабильно, ровно, но ничего не происходило. Ни всплесков, ни искажений, ни намёка на ту аномалию, что перевернула наши жизни. Второй запуск, с другими параметрами, — тот же безрадостный результат. Третий, четвертый… Мы перебрали все «неуспешные» контроллеры из запасов Алексея, скрупулёзно подбирая параметры, максимально близкие к тем, что были зафиксированы в логах перед роковым «щелчком». Каждая неудача отзывалась тихим эхом разочарования, но мы гнали его прочь, цепляясь за дисциплину ума как за спасительный якорь.

И тогда, в ходе одного из экспериментов, когда Алексей плавно поднимал уровень сигнала, а я тоньше настраивала чувствительность, случилось невероятное. Шум в данных — тот самый, стойкий, необъяснимый артефакт, из-за которого нас фактически сослали на этот полигон, — исчез. Не уменьшился, не преобразовался, а исчез совсем, будто его и не было. Данные стали кристально чистыми, идеальными, такими, какими они должны были быть по всем учебникам.

Мы достигли цели. Решили ту самую, первоначальную задачу, ради которой и затевался этот проклятый эксперимент.

Мы замерли, молча смотря на безупречные графики на мониторах. Тишина в лаборатории стала иной — тяжёлой, гулкой. Горькая ирония давила виски, сжимала горло. Мы могли бы сейчас, в этот самый момент, паковать аппаратуру, вызывать транспорт и возвращаться в институт победителями, триумфаторами, разрешившими неразрешимую проблему. Если бы не одна маленькая деталь — мы были заперты в чужих телах, и наш величайший профессиональный успех не имел теперь ровно никакого значения. Это был пиковый, изощрённый абсурд, и мы оба чувствовали его на вкус — металлический, как кровь на губах.

— Всё чисто, — Алексей первым прервал гнетущее молчание, его голос (мой голос!) прозвучал глухо и устало. — Сопротивление в норме, короткого замыкания нигде нет. Вся обвязка жива-здорова. Дело не в ней. — Он провёл рукой по лицу, по моему лицу, и в этом жесте читалась беспомощность. — Мне нужна та самая прошивка, я чувствую костями — всё дело именно в ней, в том чёртовом коде, что я в последний момент вписал.

Он взял в руки сгоревшую плату, повертел её, и на его лице — на моём лице — появилось выражение не ярости, а глубочайшей, почти физической досады. — Ах ты ж чёрт!.. Чтоб её разразило, эту прошивку! — выдохнул он, сжимая в пальцах почерневший прямоугольник. — Я ж её на коленке клепал, за пять минут до эксперимента, как последний костыль! Какой-то левый хак впилил, какую-то абракадабру, даже в комменты не удосужился написать «зачем»… Будь у меня сейчас хоть один намёк, один клочок памяти, что там было — взял бы любой другой контроллер из этой пачки, и за десять минут, максимум… А этот… — Он с отчаянием подбросил плату на ладони, словно взвешивая её абсолютную бесполезность. — EEPROM убит в ноль. Даже не «read error», а полный NULL. Словно ядро системы легло и не встало. Выгорел, как ёлка после Нового года.

Он с силой швырнул плату на стол. Она звякнула, подпрыгнула и замерла. Было бы почти забавно наблюдать за этой сценой со стороны: всклокоченная, истерящая девчонка, размахивающая руками и разбрасывающая инструменты. Если бы эта девчонка не была мной. Если бы за этим не стояла вся горечь нашего положения.

И именно в этот момент отчаяния мой взгляд, скользя по бесконечным, утомившим глаза столбцам цифр, машинально зацепился за крошечную, едва заметную аномалию, которую я пропустила ранее. Второстепенный датчик контроля температуры одного из блоков питания. В момент «щелчка» он на долю миллисекунды выдал скачок, всего на 0,3 градуса, не вписавшийся ни в один общий тренд. Программный фильтр отметил его как статистический шум и благополучно забыл. Но сейчас, в контексте нашего тупика, этот крошечный всплеск показался мне звенящим символом.

— Алексей.

— М-м? — он был весь в своей пайке, склонившись над очередной платой, его спина выражала одно сплошное разочарование.

— Смотри.

Я ткнула пальцем в экран. Он нехотя подошёл, нахмурившись, и я физически ощутила исходящее от него напряжение, смешанное с раздражением и усталостью.

— Что смотреть? Погрешность. Наводка. Очередной артефакт.

— Это не наводка, — голос мой звучал упрямо, хотя внутри всё сжималось от привычной неуверенности. Он — электронщик, схемотехник, человек железа и конкретных сигналов. Я — нейробиолог, биоинформатик, моя стихия — паттерны, вероятности, статистика. — Время совпадает. Точь-в-точь с моментом «щелчка».

— Случайность, — отмахнулся он, но уже без прежней уверенности. — Температурный шум. Кривая нагрелась и дала сбой.

— А если это не шум? — я подняла на него взгляд, заставляя его встретиться со мной глазами. — А если это след? Первая ласточка? Не причина, а… симптом чего-то большего?

Он хотел что-то резко возразить, но в его глазах, таких теперь знакомых и таких чужих, мелькнула та самая тень сомнения, что грызла и меня. Его прямая, мужская логика кричала, что это ерунда, ошибка измерения. Но что-то другое, испуганное, гормонально-чувственное, что поселилось в нем вместе с моим телом, шептало, что я могу быть права.

— Ладно, — наконец сдался он, тяжело выдохнув. — Давай как тогда. Я плавно подниму уровень, а ты чувствительность подгоняй.

— Сначала нужно добиться стабильных исходных параметров, похожих на те, что были в момент сбоя, — поправила я, уже чувствуя, как веки наливаются свинцом, а за плечами нарастает тяжёлая, неумолимая волна усталости. Мы не спали уже больше суток, и реальность начинала плыть, терять чёткие очертания, наполняться лёгким, звенящим гулким писком в ушах.

Мы снова погрузились в работу, но теперь уже с новой, тревожной нотой. Алексей, хмурясь и бормоча проклятия, тыкался паяльником в очередную плату, выпаивал один чип, впаивал другой, что-то постоянно меняя в обвязке. Потом садился за программатор, и его пальцы — мои тонкие, изящные пальцы — начинали быстро и зло стучать по клавишам, зашивая в очередного «кандидата» новую, только что написанную на скорую руку прошивку. Я давно попрощалась с мыслью о своём маникюре — на ногтях были сколы лака, тёмные пятна от флюса и едва заметный, но ощутимый след от случайного прикосновения раскалённым жалом. Да и бог с ним, лишь бы у нас в конце концов что-то получилось. Лишь бы мы нашли выход из этого кошмара.

Спустя ещё час этой бесплодной, монотонной, выматывающей душу каторги, первоначальная осторожная надежда окончательно выгорела дотла. Тишина в лаборатории снова стала тяжёлой, гулкой, давящей, прерываемой лишь щелчками переключателей, шипением паяльника и нашим учащённым, сбивчивым дыханием. Отчаяние, тёплое, липкое и безжалостное, поползло по коже, заползало под одежду, заставляя сердце сжиматься в тугой, болезненный комок.

— Давай… давай вставим в схему этот, — тихо, почти шёпотом, сказала я, кивая на почерневший, зловеще молчавший контроллер, лежавший особняком.

— Лика, это же кирпич, — его голос прозвучал надтреснуто, в нём слышались последние капли терпения. — Понимаешь? Он мёртв. Совсем. В нём нет ничего, кроме пепла.

— А я бы и табуретку всунула, лишь бы сработало! — вырвалось у меня, и в голосе, против воли, зазвенела знакомая, истеричная нотка, которую я так ненавидела.

— В табуретке нет разъёмов! — почти простонал он, и в его тоне слышалось уже не раздражение, а полное, безнадёжное, усталое отчаяние, пограничное с капитуляцией.

Усталость пожирала сознание, превращая мысли в вязкую, тягучую кашу. В полной тишине, нарушаемой лишь монотонным гулом вентиляторов, я, почти не отдавая себе отчёта, движимая чем-то сродни сомнамбулическому импульсу, медленно протянула руку к сгоревшему контроллеру. Пальцы сами нашли его на столе, обхватили почерневший, шершавый текстолит. Я чувствовала под подушечками пальцев каждую неровность, каждый скол, каждый след катастрофы. Движение было плавным, почти ритуальным, лишённым всякой осмысленности. Я подняла его, ощущая невероятную, символическую тяжесть безнадежности в этой лёгкой пластиковой пластине. Затем так же медленно, не глядя на Алексея, повернулась к макетной схеме и с глухим, но отчётливым щелчком, который прозвучал как выстрел в звенящей тишине, вставила мёртвый, бесполезный контроллер в разъем.

— Готов. Продолжаем, — сказала я ровным, монотонным, отрешённым голосом, глядя в пустоту.

— Это бессмысленно, — его голос прозвучал глухо, почти умоляюще. — Лика, надо остановиться. Остановиться и просто подумать.

— Если остановимся, то упадем и уснём… — я с огромным усилием сфокусировала зрение на дрожащих стрелках аналоговых приборов. — …Давай, следи за уровнем. Главного генератора.

Он тяжело, сдавленно вздохнул, но послушно положил руку на ручку регулятора.

— Да слежу, слежу… Ну, и как там? Что видишь?

На экране осциллографа плясал хаос, мелькали случайные помехи, но сквозь этот визуальный шум начал медленно проступать смутно знакомый, изломанный рисунок. Сердце — его сердце, бьющееся в моей, его груди — забилось чаще и громче, отдаваясь в висках.

— Близко… — прошептала я, впиваясь взглядом в экран. — Очень близко… но ещё не то. Не хватает… чего-то. Поднимай ещё. Плавнее.

— Подни… — он начал поворачивать ручку, и в этот самый момент краем глаза, случайно, увидел, во что именно был воткнут шлейф питания. — ЛИКА! Ну что ты творишь?! Я же говорил, что это кусок кирпича! Нафига ты его, чёрт возьми, подключила, у нас и так время уходит, как песок сквозь пальцы!

Он потянулся к главному рубильнику, чтобы отключить питание, — нельзя было позволить себе тратить время на заведомо провальную пробу.

Но я уже видела — я видела совершенно чётко! На экране, сквозь слой помех, как призрак, проступил тот самый, до боли знакомый, искажённый паттерн, что был за секунду до Разлома. Он был здесь, он был реальным, он пульсировал в самом сердце схемы, в этом мёртвом контроллере!

— СТОП! ЕСТЬ! ДЕРЖИ ТАК! — закричала я изо всех сил, инстинктивно хватая его за руку, уже лежавшую на выключателе, впиваясь пальцами в его запястье.

Но было поздно.

Его пальцы — мои пальцы — уже дёрнули рубильник. Мир взорвался. Не грохотом, а ослепительной, всепоглощающей, химически чистой белизной, заливающей мониторы, глаза, мозг. Гул оборудования сменился нарастающим, пронзительным, невыносимым писком, вгрызающимся в самое нутро, в кости, в ДНК. Инстинктивно, не думая, не рассуждая, я рванулась вперёд — моё тело, его тело, какая теперь, в последний миг, разница — пытаясь заслонить его, его сущность, его сознание, от стенда, от этого клубка безумия, который мы сами и создали, в который сами и шагнули.

Потом — только абсолютная, бездонная тишина.

И такая же абсолютная, беспросветная темнота.

Глава 19 Интерлюдия

Беспокойство — осадок на дне, мелкая пыль, незаметная при ярком свете, но невыносимо щекочущая нервы в тишине. Оно пришло к Сергею Ивановичу не в пятницу вечером — тогда была лишь легкая усталость от недели, законченной, казалось бы, без сучка без задоринки. Нет, настоящая тревога накрыла его днем в субботу, среди запаха свежего кофе и солнечных пятен на паркете загородного дома.

Он стоял у окна, глядя на оголенные ветви яблонь в саду, и ловил себя на том, что мысленно перебирает вчерашние отчеты. Никаких авралов. Все темы шли по плану. Даже та история на полигоне «Зенит» — отключение камер после короткого замыкания — в принципе не должна была быть проблемой. Оборудование устаревшее, Ковалева с Волковым люди взрослые, разберутся. Но под ложечкой сосало. Тот самый инстинкт старого ученого, которого он давно и, как ему казалось, надежно запрятал под кожей успешного менеджера, подавал тихий, но настойчивый сигнал.

«Черт с ним, — наконец решил он, оставляя недопитый кофе. — поеду завтра, гляну одним глазком. Воскресенье — лучший день, чтобы разобраться с бумагами без лишних глаз».

Дорога в «Бионекс» была пустынна. Солнце слепило, отражаясь от припорошенных инеем крыш. «Чем, собственно, измеряется труд ученого? — размышлял он, чтобы заглушить беспокойство. — Сдельно или повременно? Оплачивать часы, проведенные в бесплодных раздумьях у маркерной доски, или только озарения, приносящие результат?» Война «железа» и «биологии» в стенах его института была лишь частным случаем этой вечной дилеммы. Он намеренно столкнул лбами Волкова и Ковалеву — два разных принципа мышления, два вида топлива. Инженер, верящий только в код и логику, и нейрофизиолог, мыслящая хаотичными, живыми паттернами. Расчет был прост и жесток: в замкнутом пространстве под давлением родится новая, взрывоопасная формула прогресса. Без давления не бывает алмазов. Или взрывов. Риск? Безусловно. Но игра стоила свеч.

Парковка у главного корпуса «Бионекса» была пуста. Его шаги гулко отдавались в стерильной тишине подземного перехода. Лифт медленно, словно нехотя, поднял его на шестой этаж. В кабинете пахло застоявшимся воздухом и дорогой древесиной стола. Он провел пальцем по пыльной поверхности монитора, прежде чем нажать кнопку. Система загружалась мучительно долго.

И вот он — матовый прямоугольник экрана, а в его левом нижнем углу — ровное, настойчивое, неумолимое мигание. Красный значок. Аварийное оповещение с полигона «Зенит».

«Ну вот, — без раздражения, скорее с холодным, хищным любопытством констатировал про себя Сергей Иванович. — Опять коротнуло. Не иначе, как Волков свою уникальную прошивку дорабатывает.»

Он развернул окно телеметрии. Данные были красноречивы в своем лаконизме. Сегодня, 08:14 утра. Основная лаборатория, корпус «Альфа». Мощный скачок напряжения, приведший к каскадному короткому замыканию и полному отключению здания от центральной сети. Сработали аварийные дизель-генераторы, обеспечившие минимум энергии для жизнеобеспечения.

«С утра пораньше взялись, — мысленно усмехнулся он. — План перевыполняют. Или друг друга добивают.»

Самое интересное началось потом. Аварийный режим продлился два часа и семь минут. До 10:21. Что они могли делать два часа в полутемной, похожей на бункер лаборатории под вой «бесперебойников»? Чинить? Спорить до хрипоты? Или провести какой-то отчаянный, не санкционированный им, финальный эксперимент? Телеметрия не давала ответа, показывая лишь восстановление штатного энергоснабжения и последующую, подозрительно идеальную стабилизацию всех систем. Камеры, которые так и не починили после первого инцидента, оставались мертвы, оставляя завесу тайны над самым главным. Следы на воде сгладились, не успев появиться.

Он взял трубку прямого провода, тяжелую и холодную в руке, и набрал номер коменданта полигона. Трубку взяли не сразу.

— Станислав Петрович, это Сергей Иванович. Простите за беспокойство в выходной.

Голос в трубке был густым, прокуренным, с ноткой воскресной расслабленности.

— А, Сергей Иванович… Здравствуйте. Да я, честно говоря, дома. В саду копался.

— Понимаю. Не подскажете, что у вас там вчера-сегодня творилось? Система мне аварию показала.

— Да-да, звонил мне утром старший смены, Семеныч, отчитывался. — В голосе коменданта послышалось что-то похожее на снисходительную усмешку. — Говорит, у ваших ребят в корпусе всю ночь напролет свет горел, тени мелькали за шторами. Видно совсем заработались, ночь напролет колдовали. Утром, около восьми, у них там что-то… — комендант замялся, подбирая ненаучное, бытовое слово, — …бумкнуло. Несильно, не взрыв, а так — хлопок. И свет разом погас.

Сергей Иванович молча смотрел на данные телеметрии: «бумкнуло» в 08:14. Он представил эту картину: утренняя мгла над полигоном, освещенные окна корпуса и этот глухой хлопок, который, должно быть, едва слышно донесся до КПП.

— Панику поднимать не стали, — продолжал комендант. — Опытные люди, сами разберутся. Мало ли что у них там схлопнулось. Так и вышло. Часа через два, может, чуть больше, свет зажегся, но в корпусе — мертвая тишина. Ни стука, ни голосов. Наверное, вырубились, заслуженно отдыхают после ночного марафона. Ни жалоб, ни запросов. Всё спокойно.

Всё спокойно. Это была лучшая из возможных новостей и одновременно — самая оглушительная ложь. Система, которую он выстроил, сработала безупречно. Она поглотила аномалию, не оставив и следа для посторонних глаз. «Безумные ученые», «ночные бдения», «бумкнуло» — эти уютные, почти бытовые термины надежно скрывали за собой бездну, в которую он их столкнул. Полигон был герметичен, отчеты — в порядке. Его живой эксперимент продолжался.

— Понятно. Ясно. Спасибо, Станислав Петрович. Не буду больше отвлекать, отдыхайте.

Он положил трубку. Палец повел курсор мыши, щелчок — и красный значок на экране погас, сменившись на успокаивающий нейтральный зеленый. Инцидент был исчерпан. Закрыт. Дело сделано.

Сергей Иванович откинулся в кресле. За окном его кабинета лежал спокойный, воскресный город, погруженный в неспешный быт. Мир, который не знал о буре, пронесшейся в стерильной тишине лаборатории на «Зените». Не знал о двух сознаниях, что, побывав не-собой, вернулись в свою оболочку — но уже не прежними людьми. Не знал, что настоящая катастрофа — не в «бумкнуло» и не в сгоревшем стабилизаторе, а в том, что осталось после — неликвидированное, загнанное вглубь, как подкожная инфекция, ожидающая своего часа и своего выхода.

Он поднес к губам чашку с остывшим кофе. Глоток был горьким и обжигающе холодным. Он был спокоен. Абсолютно.

Глава 20 Алексей

Тьма. Густая, вязкая, бездонная. В ней не было ни мыслей, ни ощущений — только покой небытия. Но что-то настойчиво тянуло меня обратно.

«Леша! Леша, очнись!»

Голос пробивался сквозь толщу забытья, как сквозь плотный туман. Чьи-то руки трясли меня за плечи, выдергивая из благословенной пустоты.

«Алексей! Да очнись же ты наконец!»

К тряске добавились шлепки по щекам — не больно, но унизительно настойчиво. Я попытался сформулировать протест, но смог только просипеть сквозь онемевшие губы:

— Отстаньте… Дайте поспать…

Собственный голос прозвучал чужим — хриплым, разбитым, едва узнаваемым. Где-то совсем рядом слышались прерывистые всхлипы, полные отчаяния.

«Леша, пожалуйста! Я не могу одна…»

Что-то холодное и мокрое ударило по лицу, залилось за воротник. Мир взорвался ледяной болью. Я закашлялся, захлебываясь, и рывком сел, сердце бешено колотясь в груди. Сознание пронзила ослепительная вспышка ясности.

Передо мной на коленях стояла Лика. С лицом, залитым слезами и безумным блеском в глазах. В дрожащей руке зажат пустой пластиковый стакан.

— Ты… — я сглотнул ком в горле, пытаясь отдышаться.

— Живой? Очнулся… — Ее голос сорвался на шепот, и она беззвучно зарыдала, вся обмякнув, как будто кости у нее внезапно растворились.

И тут меня накрыло. Волна воспоминаний обрушилась с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание. Противный, режущий слух писк бесперебойников. Мерцающий свет аварийных ламп, отбрасывающий пляшущие, сумасшедшие тени на стены. Чужая кожа, незнакомые запахи, посторонние мысли, лезущие в голову. Весь этот безумный день, прожитый в лихорадочном кошмаре, в теле, которое не слушалось и не принадлежало.

С опаской, почти со страхом я посмотрел на свои руки. Крупные, мужские, с знакомыми заусенцами и свежими царапинами. Ощупал лицо — колючая щетина, твердый, знакомый подбородок. Свое. Родное. Чувство облегчения было таким острым, что перехватило горло. Слава всем богам, мы вернулись.

«Интересно… В прошлый раз женское тело со мной внутри первым пришло в себя. А сейчас — снова женское тело очнулось раньше… Наверное, это как-то от пола зависит? Или я так неудачно оба раза стоял? Или это вообще случайность? Какой же бред в голову лезет… а это от пола зависит?» Мысли путались, пытаясь найти логику там, где ее, возможно, не было. Но сейчас было не до размышлений.

Собрав всю свою волю в кулак, я заставил себя подняться. Ноги были ватными, подкашивались, пол уплывал из-под ног, заставляя хвататься за край стола. Сделал несколько неуверенных шагов к стенду. Да, вот он — «тот самый» контроллер, почерневшая, почти расплавленная железяка, торчащая в самом сердце схемы. Значит, все-таки в нем был ключ. В этой обгоревшей пластмассе и кремнии таилась разгадка нашего кошмара.

Мерцание аварийного света и непрекращающийся писк резали по нервам, не давая собраться с мыслями. Я с силой, почти со злостью, дернул рубильник стенда, и тот щелкнул, замолчав. Потом, цепляясь за столы и стены, как старик, побрел к электрощитку. Надо же, все автоматы сработали — знатный перегруз прошел через сеть. Я поочередно, с глухими щелчками, возвращал рычажки в рабочее положение, пока наконец пальцы не нашли главный, вводной автомат. Включил.

И наступила тишина.

Настоящая, глубокая, оглушительная. Без пронзительных сигналов и гудения приборов, противного требовательного писка. Только ровный, успокаивающий гул вентиляторов. Самый прекрасный звук в моей жизни. Звук вернувшейся реальности, знакомого и подконтрольного мира.

Я обернулся, опершись спиной о прохладную стену. Лика все так же сидела на холодном бетонном полу, обняв колени, и смотрела в пустоту перед собой. В тусклом свете основных ламп она казалась невероятно хрупкой и беззащитной, маленькой девочкой, потерявшейся в чужом и жестоком мире.

Сделав глубокий вдох, я оттолкнулся от стены и медленно, чтобы не свалиться самому, подошел к ней. Опустился перед ней на корточки, закрывая своим телом этот кошмарный мир, всю эту искалеченную лабораторию.

— Все позади, — прошептал я, сглатывая комок в горле. — Все закончилось. Мы справились.

Осторожно, как хрустальную вазу, притянул ее к себе. Она не сопротивлялась, не отталкивала — просто уткнулась лицом в мое мокрое плечо, и ее тело содрогнулось от новых, беззвучных рыданий. Я гладил ее по спутанным, влажным волосам, что-то бессвязно бормоча — какие-то слова утешения, ободрения, которые, наверное, были больше нужны мне самому, чем ей. Просто чтобы слышать человеческий голос, чтобы убедиться, что кошмар отступил.

Мы долго сидели так на холодном полу среди обломков нашего рискованного эксперимента, среди оборванных проводов и прочего мусора. Две души, выброшенные за грань привычного и чудом нашедшие дорогу назад. Постепенно ее рыдания стихли, сменились прерывистым, тяжелым дыханием. Она обмякла в моих объятиях, полностью истощенная.

— Нужно идти, — тихо сказал я наконец. — Здесь нельзя оставаться.

Она молча кивнула, все еще не встречаясь со мной взглядом. Я помог ей подняться, и она, прильнув ко мне, позволила вести себя, как беспомощный ребенок. Мы медленно, не спеша, пошли к выходу, наши шаги гулко отдавались в звенящей тишине пустого корпуса.

В дверях я на мгновение остановился, обернувшись, и мой взгляд скользнул по охваченному хаосом залу. Казалось, сама материя здесь была надломлена, воздух все еще вибрировал от случившегося. Словно призраки, в углу мерцали экраны с бесполезными диаграммами телеметрии, запечатлевшими момент катастрофы. Я потянул тяжелую дверь и плотно прикрыл ее, стараясь запереть за этим стальным полотном весь пережитый ужас.

На лестнице было тихо, пусто и прохладно. Мы молча спустились на первый этаж, и у двери в ее комнату я мягко отпустил ее руку.

— Иди отдыхай, поспи.

Она молча кивнула, повернулась к двери и замерла. Просто стояла, не двигаясь.

Дошел до своей комнаты, подхватил казенное полотенце и направился в душевую. Лика так и стояла, уставившись в деревянную панель, будто надеясь прочитать в текстуре ответ на все вопросы. Нет, так не пойдет, надо приводить ее в чувство.

Прошел в душевую, включил свет и крутанул смеситель, попытался настроить приемлемую температуру воды. Котельная на полигоне работала исправно, вода шла ровно и с хорошим напором. Вернулся к Лике, так и стоит, не шевелится. Хмыкнув, открыл дверь в ее комнату и зашел внутрь. На кровати так и валялись её вещи из вывернутой сумки. Взял длинную футболку, которую она собиралась отдать мне, и, подумав, захватил косметичку.

С этим грузом повернулся к Лике — не шевелится и, похоже, не моргает. Чучело, конечно, сначала я ей волосы спутал, потом вокруг стенда скакал, пыль собирал. Взял под локоть и развернул от двери, через кухню к светящемуся прямоугольнику душевой. Развернул лицом к струям воды, стекающим в поддон.

— Наверное, душ — это то, что сейчас надо?

О! Есть реакция, кивнула. Ну, сейчас заведется потихоньку.

Сунул ей в руки футболку с косметичкой и вышел, прикрыв дверь.

Прислушался — вроде завелась: за дверью зашуршало, звякнуло стекло. Постоял еще несколько секунд и дождавшись равномерного гула льющейся воды, медленно побрел к своей комнате.

Дверь закрылась за мной с глухим стуком. Я не стал даже раздеваться, просто рухнул на кровать лицом в подушку и провалился в пустоту. Не в сон, а в полное, абсолютное небытие — без сновидений, без мыслей, без воспоминаний. Просто в немую, черную, благословенную тишину, где не было ничего, кроме всепоглощающей усталости и тихого, щемящего чувства вины, что я должен был защитить её лучше.

Глава 21 Лика

Проснулась, потянулась, зевнула… а что я здесь делаю? О, это же полигон «Зенит», комната отдыха! А что я делаю на поли… О БОЖЕ!

Вскочила и побежала к зеркалу, нет, это все сон… Эти сутки на полигоне были кошмаром, чужое, такое непослушное тело. Он гад! Если бы не он, ничего бы этого не было. Все-таки он гений, он смог все вернуть. Хотя нет, это я воткнула в схему тот мертвый контроллер. Его контроллер, который сделал он, наверное все-таки гений.

Я так испугалась вчера, свет мигает, бесперебойники орут, и он, Алексей, лежит. Я думала, он умер. Я зову, а он молчит. А потом начал бред нести: «Дайте поспать…» Сволочь! Я так испугалась, а он «отстань». Правда, когда очнулся, довольно быстро в себя пришел, свет включил. А я сижу как дура и ничего сделать не могу. Все-таки он молодец, как-то довел меня до спальни, а потом еще и в душ затолкал, там отпускать начало. Он мне даже футболку-ночнушку туда притащил и косметичку с гелем. Извращенец, в моих вещах рылся! Я когда из душа вышла, заглянула к нему, спит, ему тоже досталось, бедный.

С ужасом разглядываю в зеркале свою прическу. Боже, ну кто так спит! Волосы сбились в колтун, и я с тоской вспомнила, как вчера просто наспех закрутила их в полотенце и рухнула без сил. Где же эта несчастная расческа? А, вот, под грудой вещей! Вчера я сгребла всё с кровати в сумку одним махом — хоть бы аккуратно сложила, но не было сил.

Кожа лица казалась стянутой и неприятной. Где моя гиалуронка? Найти бы скорее… Вот же, закатилась под косметичку.

Интересно, он уже там? Сидит и ждет? А я тут как полудохлая кошка… И эти руки! Поглядела я на свои пальцы — ну до чего же он их изуродовал. Весь лак облез, ногти какие-то неровные. Ладно, в городе хоть к мастеру успею.

Постепенно мысли начали упорядочиваться, и тревога понемногу отступала. Который сейчас час? Восемь… вечера? Так мы же только утром вернулись… В общем, уже скоро девять. Не важно.

Поймала себя на мысли… Во всех этих романтических историях, в кино, в книгах… Двое, которые прошли через нечто ужасное вместе, как мы… Они же всегда…

Распахиваю дверь и выхожу в гостиную. …непременно влюбляются. Это же неизбежно. И потом живут долго и…

— …И умирают в один день, — раздался вдруг голос Алексея.

Он сидел за столом с кружкой в руке.

— Добрый вечер. Выспалась?

Я замерла на пороге.

— Что? Что ты сказал?

— Добрый вечер, — повторил он. — Ты хорошо отдохнула?

— Нет, перед этим! Про «в один день»!

— Э-э… — он смущенно отвел взгляд. — Прости, не знаю, откуда это вырвалось. Ты есть не хочешь? Я как раз меню смотрю.

Я прислушалась к себе. Пустота в желудке напомнила о себе легким подсасыванием.

— Да, пожалуй, поесть бы не помешало.

— Вот, выбирай, — он подвинул ко мне планшет. — Я уже свой заказ составил. И, кстати, насчет того, о чем ты думала… Жениться ведь не обязательно. Взять тех же Малдера и Скалли — прекрасно работали вместе без всяких браков.

— О чем ты? Это кто такие?

— Темнота. Классику надо знать. «Истина где-то рядом» и вообще… — он слегка улыбнулся. — Это ты сама завела про «влюбляются и женятся».

— Я?! — вырвалось у меня.

Странно… Я вроде не из тех, кто бормочет себе под нос. Может, это он сам об этом думал, а я просто угадала?

Быстро пробежалась глазами по меню, тыкнула в выбранное блюдо и нажала «подтвердить». В углу экрана замигал таймер обратного отсчета.

— Кофе будешь? — он отошел к кофемашине. — Или лучше чай?

— Кофе. Латте. Только подожди, я схожу, руки помою.

Я проскользнула в уборную. Все-таки неудобно сделано, что в санузел приходится через кухню ходить. Взгляд невольно зацепился за дверь душевой, и по спине пробежали мурашки — смутное воспоминание о вчерашнем оцепенении, его руке, подталкивающей меня к струям воды… Я встряхнула головой, смахнула прядь с лица и потянулась за полотенцем. Кожа после вчерашнего душа все еще казалась чужой, слишком чувствительной.

Когда я вышла, на столе уже стояла кружка с кофе и молочной пенкой. Я присела, обхватив ладонями теплую керамику.

— Чем сегодня заниматься будем? — спросила я, делая первый глоток. Горячее немного привело в чувство. — Сансанычу не звонил?

— Пока нет. Надо наверху прибраться-собраться.

— Я боюсь туда заходить, — призналась я, и это была чистая правда. Лаборатория теперь казалась мне не просто комнатой с аппаратурой, а местом преступления, где стены помнят наш крик в никуда.

— Не бойся, гремлинов я прогнал, — он усмехнулся. — Теперь все будет хорошо.

В его голосе прозвучала попытка шутки, но в глазах читалась та же усталая настороженность.

— Вот про гремлинов я знаю, а про малдеров — нет. Это кто такие? Расскажи.

От дверей раздался резкий звонок.

— Еду принесли, — сказал Алексей и направился встречать доставку. — Сейчас за ужином расскажу.

Еда оказалась весьма кстати. Вот только я не догадалась бы заказать суп — проснулась, значит, завтрак, а на завтрак суп не едят. Алексей, видимо, что-то уловил в моем замешательстве и молча разлил порцию куриной лапши на две тарелки, пододвинув одну мне. Жест был на удивление заботливым, почти отеческим. От этого стало как-то не по себе — словно мы играем в нормальных людей, и у него получается лучше.

— Так вот, о малдерах и скаллях, — начал Алексей, зачерпнув ложкой суп. — Давным-давно, в прошлом веке, в стране, из которой ветры уносят дома прямо в волшебную страну…

— В Америке, что ли? — перебила я его. — Про Изумрудный город мне мама в детстве читала.

— Ну да, в Америке, — его голос погрустнел, видимо, я сломала какую-то игру. В общем, это персонажи культового сериала 90-х. «Секретные материалы». Агенты ФБР, расследующие паранормальные явления.

— Понятно. Так бы сразу и сказал.

— Я так и сказал, — он отставил пустую тарелку и пододвинул к себе другую, с котлетой и тушеными овощами.

Мы ели несколько минут в тишине, пока я не почувствовала его пристальный взгляд.

— Кстати, просили в следующий раз посуду вернуть. А то уже который раз кормимся, а тарелки не возвращаем. Можно не мыть, просто сложить в контейнер.

— Я все же надеюсь, что мы питаемся здесь в последний раз, — отпивая компот, я поморщилась от вкуса раскушенной горошины черного перца во рту. С недоумением посмотрела на стакан, а потом на Алексея, который как раз выплевывал на салфетку раскушенный перец.

— Не везет мне, всегда на зуб попадает, если его в блюдо добавляют, — пробормотал он. — Я поэтому дома из мельницы перчу при готовке.

И вдруг замолчал, уставившись на меня странным, остекленевшим взглядом.

А я сидела, смотрела на него, и по спине снова пробежал легкий холодок. Словно кто-то провел пальцем по еще не зажившему шраму. Может, это просто усталость? Совпадение? Но мысль, упрямая и тревожная, не давала покоя: а что, если это не просто остаточные явления? Что если обмен не до конца завершился, и эти «приходы» — лишь начало чего-то большего?

— Так… — я отставила кружку и внимательно посмотрела на Алексея. — Мне кажется, что наши приключения не закончились.

Он медленно потянулся за своей кружкой, не сводя с меня глаз.

— А мне кажется, что тебе не кажется.

— Что? — я откинулась на спинку стула. — У тебя что-то такое было?

— Ну… — он отвел взгляд, постукивая пальцами по столу, — пару раз.

— Что именно? — придвинулась к нему снова.

— Когда ты заказ делала, у меня как будто вторая картинка перед глазами повисла, планшет и меню. И твои руки.

— Та-а-ак… — протянула я, чувствуя, как внутри все сжимается, и скрестила руки на груди. — А еще?

— Ну… — он заерзал на стуле, — когда ты ходила руки мыть…

Я почувствовала, что стремительно краснею. Он поднял на меня глаза и сразу поднял руки в защитном жесте.

— Тьфу на тебя, извращенка! Я кофе тебе наливал, чувствую — руки мокрые и мыльные, даже испугался, что чашка выскользнет. А потом смотрю — нет, сухие.

— Сам ты извращенец! — фыркнула я, но уже без настоящего гнева.

Он тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу.

— Знаешь ли, после того что мы пережили, мы можем вообще вместе в баню ходить…

— Размечтался! — вскочила я со стула. — Даже не думай! Думаешь, что сутки мое тело носил, теперь все можно?!

Я начала закипать.

Он поднялся и сделал шаг ко мне, голос стал тише, но тверже.

— Слышь, не заводись. Я с прошлого скандала не отошел, и вообще мое тело у тебя было.

Меня как-то сразу отпустило, как волна прошла. Я почувствовала, что никаких низменных мотивов у него нет, и вообще он переживает едва ли не больше меня, но старается не показать виду. Я вздрогнула. Волна прокатилась и ушла.

— Что? — он нахмурился, изучая мое лицо.

— Приход. Я тебя почувствовала.

— В смысле? — бровь поползла вверх.

— Эмоции твои… — прошептала я, сама не веря тому, что говорю.

Это понимание накрыло меня с головой. Что еще будет? Зрение, вкус были, еще, похоже, телепатия и эмоции. Остались осязание, слух и обоняние. Если такие «приходы» будут постоянно, то нам возвращаться нельзя. Пока не разберемся — нельзя.

Давай-ка доедай, и пошли наверх разбираться, — сказала я, подталкивая к нему его тарелку. — Может, чего не отключили.

Он молча кивнул, быстро доел оставшееся. Собрав посуду в контейнер, мы без лишних слов направились к лестнице. Через пять минут мы уже стояли перед дверью в лабораторию. Воздух на площадке был неподвижным и холодным. Алексей толкнул тяжелую дверь, и она со скрипом отворилась, выпустив знакомый запах озона и паленого пластика.

— С главного, — он направился к стенду. — С него и начнем. С уборки.

Я на мгновение замерла, ожидая, что он сразу полезет к аппаратуре, но потом поняла его логику.

Он прав. Прежде чем пытаться что-то анализировать, нужно привести место в порядок. Разбросанные инструменты, оборванные провода, следы нашей вчерашней паники — все это мешает думать. Да и сам вид этого хаоса действует на нервы.

Я молча кивнула и подошла к шкафу с хозяйственным инвентарем. Достала веник, совок, тряпки. Протянула ему веник.

— На, начинай с пола. Я протру столы.

Мы принялись за работу под скрежет веника по бетону и шелест тряпки… Монотонные движения успокаивали. Я сгребала в кучку обломки пластика, капли припоя, скомканные расчёты. Взгляд снова и снова возвращался к почерневшему контроллеру, торчавшему в сердцевине стенда. Он был похож на обуглившийся осколок метеорита, занесший в наш мир неведомую заразу.

— Слушай, — я отложила тряпку и обернулась к нему, — Эти… «приходы». Они же не просто так. Это же не случайность.

— Я знаю, — коротко бросил он, не прекращая мести, но плечи его напряглись.

— Ты думаешь, это… остаточные явления? Какие-то ментальные связи, что ли?

Он на несколько секунд замер, опершись на веник, потом резко выпрямился.

— Возможно. Или система не до конца разомкнулась. — Он поставил веник, прислонил к столу и решительно направился к щитку.

Глава 22 Алексей

Тишина в лаборатории была звенящей, натянутой, как струна. После вчерашнего ада с пищащими бесперебойниками и мигающими лампами эта тишь давила на барабанные перепонки. Воздух все еще пах озоном и паленым пластиком, но хаос из разбросанных инструментов, скомканных листков с расчетами и перепутанных шлейфов мы с Ликой за полтора часа свели в подобие порядка. Теперь предстояло разобраться с главным беспорядком — тем, что натворила наша схема.

Взгляд скользил по плате, цепляясь за знакомые узлы, но мысль упрямо возвращалась к одному. Чего-то у нас пошло не так. Почему не получилось полного обратного перехода? Не досолили? Пересолили? Или специя какая-то лишняя затесалась? Вроде уровни совпадали — так что с «солью» должно быть нормально. А шумы…

— Значит так, — начал я, не отрывая взгляда от схемы и чувствуя, как Лика замерла у своего компьютера. — Ты сейчас включаешь все свои регистраторы и старательно сравниваешь по логам все сигналы по всем диапазонам.

— Думаешь, не полный переход? — встрепенулась она, и в ее голосе послышались нотки старого профессионального азарта.

— Допускаю…

Сосредоточился на основной отладочной плате, отсекая всё лишнее. Та самая, что была ядром системы, теперь испещрённая допами и перемычками. Вокруг неё на столе громоздились другие модули, соединённые с ней в процессе отладки. Надо проверить контроллеры, восстановить первую схему — возможно, ключ именно здесь.

Пододвинул к себе связку плат, сращённую в процессе отладки. Шлейфы сплелись в колтун, провода перехлестнулись — разбираться дольше, чем перепаять заново, но сейчас важна каждая деталь исходной конфигурации.

Взгляд наткнулся на пустую площадку. Резистор слетел. То ли я его сковырнул, ковыряясь в этой паутине, то ли он ещё во время «щелчка» испарился. Рука сама потянулась к паяльнику — и замерла. А ведь ничего менять нельзя… Схема, вопреки всякой логике, сработала с мёртвым контроллером, и теперь любое вмешательство могло навсегда похоронить шанс понять, какую роль во всём этом сыграл тот самый испарившийся элемент.

Пока паяльник разогревался, я попытался мысленно восстановить тракт. Сигнал шел от усилителя через…

Внезапно язык заполнила густая, сладковатая горечь. Вкус латте. Тот самый, с сиропом, который Лика как раз сейчас пила из своей кружки. Я поморщился и попытался сглотнуть, но привкус стоял в горле, навязчивый и абсолютно чужой. Это был уже не просто «приход». Это было вторжение.

Я потянулся за пинцетом, задев рукавом раскалённое жало паяльника. Резкий запах горелой ткани, и — знакомая острая вспышка на коже. Я лишь шипел сквозь зубы, счищая обугленные нитки с руки.

Внезапно Лика резко вскрикнула и отпрыгнула от стеллажа, словно её толкнули. Она схватилась за своё запястье, глаза расширились от паники.

— Что такое? — спросил я, хотя уже всё понял.

— Обожглась! — она сдувала с кожи несуществующий пепел, её дыхание сбилось. — Прямо… прямо как ты.

Я молча показал ей краснеющую полоску на своём запястье. Она сглотнула, кивнула. Мы оба почувствовали ожог. Но её непривыкшая к боли нервная система отреагировала в разы острее.

Пытаясь вернуться к работе, я снова наклонился над платой. И тут же в виске вспыхнуло ощущение глухого, неприятного удара. Не больно, но ощутимо. Я поморщился. В тот же миг Лика, стоя у стеллажа, потерла свой висок, неловко выпрямляясь после того, как явно стукнулась о приоткрытую дверцу.

— Вот чёрт… — проворчала она уже сквозь зубы, явно стараясь сдержаться. — Теперь и у меня… в виске.

Мы стояли, глядя друг на друга. Я — с ожогом на руке, она — с шишкой на лбу. Но я чувствовал эхо её ушиба в своём виске, а она — память моего ожога на своём запястье. Боль была разная, но пришла она к нам одновременно и оттуда, где её не должно было быть.

— Хватит, — наконец тихо сказала она, и в голосе слышалось уже не раздражение, а усталое отчаяние. — Так мы с ума сойдём.

Я с силой тряхнул головой, пытаясь вернуться к реальности, к холодному расчету, к схеме передо мной. Мысленно прокручивал тракт: сигнал шел от усилителя через детектор нулевой последовательности…

— Можно отключить детектор нулевой последовательности и излучатель, посмотреть сигнал, не запуская процессор, — прозвучал рядом ее голос.

Я медленно, очень медленно повернулся к ней. Она сидела, уткнувшись в экран, и лишь краешек ее уха выдавал смущение.

— А скажи-ка, Лика Александровна, — произнес я с подчеркнутой вежливостью, — где ты выучила термин «детектор нулевой последовательности»?

Она подняла на меня взгляд, и в ее глазах читалось неподдельное непонимание.

Не может быть. Не знает она этих терминов, не может знать. Её область — нейросети, паттерны, биохимия, а не схемотехника. «Детектор нулевой последовательности» — это моя кухня, не ее. Откуда?

— Какой детектор?

— Детектор нулевой последовательности, — произнес я медленно, чуть ли не по слогам. — Зачем ты думаешь мои мысли?

Она скептически поджала губы, пристально глядя на меня, будто пытаясь просканировать мой мозг.

— Забавные ощущения, — наконец выдавила она. — Не скажу, что неприятные, но однозначно лишние.

Вот именно. Лишние. Как и этот сладкий привкус во рту. Как и то первое воспоминание — о мокрых руках, о котором я ей так и не сказал всей правды. Тогда, в первый раз, это было не просто ощущение влажности. Это была полная, тактильная картина: прохлада фарфора раковины под пальцами, странная тяжесть внизу живота… Слишком личное, слишком откровенное. Я солгал, сведя всё к «мокрым рукам», потому что мы и так балансировали на грани, а признаваться в таком… это было бы уже слишком. А теперь она ловит мои мысли. Случайно. Мимоходом.

Это нельзя было больше игнорировать. Связь не ослабевала. Она эволюционировала.

— Ладно, — я резко встал, отодвинув стул. — Продолжай с данными. Я покопаю аппаратную часть.

Мне нужно было от нее дистанцироваться. Хотя бы на пару метров. Я подошел к стойке с блоком «эталонной нагрузки». Если и искать «лишнюю специю», то в первую очередь здесь. Это должен был быть простой, пассивный гаситель, глушащий все лишние гармоники. Я открутил четыре винта, снял защитную крышку.

И замер.

Внутри, аккуратно смонтированный на штатном месте, стоял не гаситель, а миниатюрный, сложный излучатель. Тот самый, что предназначался для финального, серийного образца интерфейса. Его задача — не гасить, а, наоборот, фокусировать и усиливать сигнал, передавая его на приемное устройство.

— Так-так-так… — я не смог сдержать низкий возглас, впиваясь взглядом в схему. — Лика, подойди-ка. Взгляни.

Она приблизилась, в глазах — привычная уже настороженность, смешанная с вопросом.

— Что?

— Посмотри внимательно. Что ты здесь видишь?

— Ну… прибор. Плата, компоненты… — она пожала плечами. — Внешне всё как всегда.

— А вот и нет. Это, Лика, очень странные компоненты. Их здесь не должно быть. Вообще! — я ткнул пальцем в микросхему. — Здесь по схеме должен стоять шунт, простой гаситель. А стоит маломощный, но вполне себе выходной излучатель. Понимаешь? Он не гасил сигнал — он его усиливал и фокусировал! Вот он, наш «лишний перец»! Он нам долбил по мозгам при каждом включении!

Она замерла, медленно проводя пальцем по воздуху над платой, будто проверяя реальность.

— Но… как? — Лика смотрела то на излучатель, то на меня. — Мы же брали всё из твоего контейнера. Ты сам его собирал.

Я почувствовал, как напряглись мышцы спины.

— Да, собирал. И упаковывал. Но в спешке… — я провел рукой по лицу. — Мы же монтировали всё вместе. Ты подавала детали, я ставил. Ты не могла…

— Я? — она резко выпрямилась. — Я разбираюсь в маркировке электронных компонентов? Это ты должен был проверить!

— А ты должна была подать то, что я просил! — голос сорвался громче, чем я планировал.

Мы стояли, тяжело дыша, как два боксера перед решающим ударом.

Она первая отвела взгляд.

— Ладно. Это бесполезно. Давай просто проверим.

Мы почти метнулись к стеллажу, где стоял наш транспортный контейнер с оборудованием. Я отщелкнул замки и откинул крышку. Внутри, в аккуратных ячейках, лежали детали. Я пробежался глазами по описи на внутренней стороне крышки, потом по ячейкам. И застыл.

— Вот, — я ткнул пальцем в одну из ячеек. — Мой штатный гаситель. С серийным номером. Нераспакованный.

Лика ахнула.

— Так откуда… тот?

— Не наш, — констатировал я. — Кто-то его здесь оставил. Внешне корпуса идентичны. Мы поставили чужой прибор, даже не посмотрев.

Мы переглянулись. Гнев сменился леденящим недоумением. Откуда здесь взялся чужой излучатель? Кто его оставил? И главное — зачем?

— Но кто? И зачем подменять гаситель на излучатель?

— Думаешь, подмена? — я усмехнулся без веселья. — Скорее, обыкновенная халатность. Кто работал здесь до нас? Какая нибудь группа, которая как раз тестировала эти излучатели.

— И?

— И, скорее всего, один из них так и остался на стеллаже. Забыли. В суматохе — банальное человеческое разгильдяйство, ничего не поделаешь.

— Потеряли дорогостоящее оборудование и не доложили? — в глазах Лики читалось недоверие. — Испугались. Решили, что проще сделать вид, что ничего не случилось. А мы… мы стали теми, на ком это аукнулось.

— А может собирались вернуться для продолжения серии, а их на другую тему перевели.

Мы переглянулись. Гнев сменился недоумением, смешанным с горькой иронией.

Пока я размышлял, Лика по привычке потерла запястье, то самое, где она чувствовала ожог. Ее лицо внезапно исказилось от нового, на этот раз вполне реального недоумения. Она замерла и пристально взглянула на свою кожу.

— Алексей… — ее голос прозвучал тихо и странно. — Посмотри.

Я нахмурился и шагнул ближе. Она протянула руку. На идеально гладкой, бледной коже ее запястья, точно в том месте, где у меня был красный след от паяльника, проступало розовое, чуть отечное пятно. Оно не было настоящим ожогом — ни волдырей, ни обугленной кожи. Но это был четкий, ясный след. Отметина. Стигмат.

— Это… — я не нашел слов.

— Это появилось сейчас, — прошептала она, водя пальцем по здоровой коже вокруг пятна. — Я просто потерла его, и… оно стало проявляться.

Мы оба смотрели на это невозможное доказательство. Связь не просто передавала ощущения. Она начинала оставлять следы. «Приходы» больше не были просто фантомами. Они материализовались.

И тогда до меня окончательно дошло. Мы нашли виновника «Пробоя» — этот проклятый излучатель. Но это было вчера. А сегодня....

Как будто нас переписали с одного диска на другой с ошибками — часть файлов повредилась, часть перемешалась. А когда попытались вернуть обратно, исходник уже сгорел. Вот и остались мы с «битыми» кусками — не на своих местах, не до конца распакованными.

Эти «приходы» — как обрывки чужого архива, всплывают в самый неудачный момент и дело не в железе — сами данные перепутаны.

Я посмотрел на Лику. Она смотрела на меня, и в её глазах читалась та же усталая настороженность, то же понимание, что игра пошла по новым, неизвестным правилам. Мы нашли причину взрыва, но не нашли способа потушить пожар, который теперь полыхал у нас в головах.

Я отвернулся и потянулся к чистому листу бумаги. Мозг уже лихорадочно подбирал частоты, фильтры, алгоритмы подавления паразитной связи. Происхождение излучателя можно было выяснить позже. Сначала — выжить. Сохранить рассудок.

Нужен протокол. Фильтр.

Глава 23 Лика

Он смотрел на мое запястье. Мы оба смотрели на этот дурацкий розовый след, проступивший на коже. Ни боли, ни зуда — лишь нелепое напоминание, что ничего не кончилось.

— И что? — спросил Алексей. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неизбежный.

Вот именно. И что? Мы нашли сгоревший контроллер. Тот самый, который я, почти в отчаянии, воткнула в схему вопреки его «нет, это бессмысленно». И схема, против всякой логики, сработала, дав импульс, который вернул нас в свои тела. Он нашел выпавший резистор — заметил его позже, когда копался в плате, и с той же осторожностью не стал его впаивать обратно, опасаясь, что любое изменение похоронит хрупкий результат. Мы знали, что сломалось и что, вопреки всему, сработало. Но мы не знали, что со всем этим делать теперь.

— Переход не был полным, — сказала я, отводя взгляд от пятна. — В первый раз всё прошло… чисто. А обратно — с ошибками. Что-то не вернулось на свои места.

— Значит, нужно это «что-то» вернуть, — он провёл рукой по лицу. — Принудительно. Разомкнуть систему, пока она не замкнулась окончательно.

— Как? — это был главный вопрос.

Он помолчал, глядя на почерневший контроллер, торчавший в сердце схемы как памятник их общему безумию.

— Можно попробовать создать внешний барьер. Эмуляцию разделения. Если система считает, что мы уже разделены, возможно, она перестанет пытаться завершить незавершённый обмен.

— Временное решение? — уточнила я.

— Да, — он кивнул. — Пока ты не закончишь анализ. У тебя же почти готовы данные по различию переходов?

Я кивнула, удивлённая, что он следит за моим прогрессом.

— Тогда вот что, — он вздохнул, и в его голосе прозвучала не конфронтация, а усталая решимость. — Я соберу прототип заглушки. Чтобы дать нам передышку. А ты тем временем готовь ТЗ для схемы «Завершения Перехода». Когда у тебя будут все расчёты, решим, что делать дальше.

Это был не ультиматум. Это был рабочий план. Разделение обязанностей, а не баррикад.

— Договорились, — я почувствовала, как камень с души свалился. Мы снова были в одной лодке, просто гребли к одной цели разными вёслами. — Я дам тебе предварительные данные по спектрам для настройки фильтров.

Он коротко кивнул и развернулся к столу с компонентами. Не было ни злобы, ни триумфа — только усталая концентрация двух людей, понимающих, что выход есть только вперед, вместе.

Алексей уже рылся в коробке с радиодеталями, и я поймала себя на мысли, что смотрю на его руки — эти знакомые, уверенные движения. Я отвела взгляд, смущённая, и запустила программы логов спектрального анализа.

В лаборатории воцарилась рабочая тишина, но «приходы» никуда не делись. Я почти поймала мысль в паутине данных, как вдруг в виске резко дёрнуло. Я ахнула и откинулась на спинку кресла.

В тот же миг сзади раздался сдавленный вздох.

— Опять? — его голос прозвучал приглушённо.

— Да, — прошептала я. — Кажется, я мысленно ударилась.

— У меня тоже.

Он отложил паяльник и повернулся ко мне. На его лице была не раздражение, а сосредоточенность.

— Слушай, — сказал он. — Мы не можем работать вслепую. Нужно как-то фиксировать эти всплески. Хотя бы примерно.

Он потянулся к столу и достал оттуда тот самый чужой излучатель, что нашли в блоке нагрузки.

— Смотри. Если «приходы» — это эхо нашего незавершённого перехода, они должны создавать помехи в том же диапазоне. Соберу простейший детектор. Будем хоть как-то отслеживать активность.

И тут меня осенило. Это было гениально. Просто, элегантно и совершенно в его стиле. Пока я копалась в абстрактных графиках, он нашёл способ осязаемо измерить неизмеримое.

— Блестяще, — вырвалось у меня, и я не смогла сдержать восхищённой улыбки. — Просто… блестяще. Берёшь контрабандный излучатель, который едва не уничтожил нас, и превращаешь его в инструмент диагностики.

Он на секунду замер, и в уголке его губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку.

— Ну, знаешь, — проворчал он, снова наклоняясь над платой. — Всё гениальное просто.

Пока он собирал детектор, я с новым энтузиазмом погрузилась в данные. Теперь я искала не просто различия — я искала закономерности, которые помогли бы ему настроить чувствительность прибора. Мы работали молча, но в воздухе висело это новое, профессиональное уважение.

К концу вечера на его столе лежала аккуратная плата с крошечным светодиодом. А на моём мониторе красовалась трёхмерная модель импульса «Завершения Перехода».

— Готово, — он включил схему. Светодиод замерцал ровным ритмичным светом. — Теперь у нас есть глаза. Приветствуйте, детектор пси-помех Mark I.

Мы смотрели на мерцающий индикатор — наше первое совместное изобретение, рождённое из катастрофы. И в этот момент я поняла: какие бы разногласия у нас ни были, вместе мы способны превратить хаос в работающий прибор.

Странно, думала я, как всего несколько дней назад его упрямство казалось мне невыносимым, а моя решимость — ему безрассудной. А теперь эти же качества, словно шестеренки, сцепились в единый механизм. Его методичная точность оттачивала мои сырые идеи, а моя готовность идти на риск придавала его расчетам смелости. Мы были двумя половинками одного ключа, который, наконец, начал поворачиваться в замке.

— Давай проверим, — сказала я, пододвигая к его детектору ноутбук…

Он кивнул, подключил щупы к выходу схемы. Светодиод по-прежнему мерцал ровно.

— Включаю запись, — я щёлкнула мышью.

Мы замерли в ожидании, уставившись на экран. Зелёная линия лениво ползла слева направо. Прошла минута. Две. Ничего.

— Может, не сработа… — начала я, но не закончила.

В виске снова дёрнуло — на этот раз слабее, будто эхо. Я вздрогнула.

— Есть! — одновременно воскликнули мы.

На ровной зелёной линии взметнулся острый, почти вертикальный пик. Чёткий. Ясный. Первое объективное доказательство того, что всё это — не галлюцинация.

Алексей замер, вглядываясь в экран. Его пальцы застыли над клавиатурой.

— Есть, — повторил он уже тише, почти с благоговением. — Сигнал… стабильный. Чистый.

Его голос дрожал от сдержанного возбуждения. В этот момент он был не инженером, решающим проблему, а исследователем, стоящим на пороге открытия.

— Повторим, — сказала я, чувствуя, как у меня самой перехватывает дыхание. — Нужна статистика.

Мы провели за измерениями ещё час, превратившись в слаженный экипаж. Я фиксировала момент «прихода» — поднимала руку или просто говорила «сейчас!». Он следил за сигналом, подстраивая чувствительность. Мы накопили десятки пиков — тактильных, вкусовых, даже несколько смутных визуальных. И с каждым новым пиком росло не только понимание феномена, но и это странное, новое чувство — мы были первооткрывателями, и этот мир был наш с ним общий.

— Смотри, — наконец сказала я, показывая ему гистограмму распределения пиков по амплитуде. — Самые сильные — тактильные. А вкусовые и обонятельные… они слабее, но их больше.

Он изучал график, и в его глазах горел тот же огонь, что, наверное, был и в моих.

— Значит, твой стигмат… — он кивнул на моё запястье. — Это был пик максимальной амплитуды. Крайний случай.

— Да, — я посмотрела на розовое пятно, и теперь оно казалось не клеймом, а… первой меткой на карте неизведанной территории. Страшной, но нашей.

Мы переглянулись. Усталые, измотанные, но единые в этом молчаливом понимании. У нас появился инструмент. Появились данные. Появилась надежда.

Эта надежда витала в воздухе еще с момента сборки детектора — хрупкая, но вполне осязаемая. Теперь предстояло сделать следующий шаг. Алексей разложил на столе компоненты, подобранные для стационарной глушилки.

— Ну что, — он окинул взглядом будущую схему. — Теорию проверили, данные собрали. Теперь проверим, можно ли с этим жить. Будем тестировать в рабочем режиме, нет смысла сидеть и ждать у моря погоды. Я сейчас прямо на детектор подсажу подавитель, просто проинвертирую сигнал и посмотрим.

Я кивнула, переводя взгляд с детектора на экран с почти готовым ТЗ.

— Удобный случай. Если «приход» случится — сразу поймём, справляется твоё детище или нет.

Мы погрузились в свои задачи. Тишину нарушил первый тест — я потянулась за блокнотом и стукнула коленом о ящик стола. Резкая боль заставила меня сморщиться и шикнуть: «Ай! Чёрт…»

В тот же миг Алексей, паявший схему в другом конце лаборатории, поморщился и провёл рукой по затылку.

— Так… зуд в затылке, — пробормотал он. — Вместо твоего ушиба. Странное ощущение.

Я кивнула, потирая ушибленное колено. Значит, правило работает: я чувствую реальное ощущение, он получает искажённый сигнал.

Следующая проверка случилась минут через пятнадцать. Алексей задел плечом о стеллаж. Он ругнулся, потирая ушибленное место. А я в тот же момент почувствовала, как у меня в виске заныло — не больно, но противно.

— Угу, — сказала я. — У меня тоже. Только в виске. Как будто комар под кожу забрался.

— Значит, симметрично, — отозвался он. — Моя боль — твой зуд.

Третьим стал вкусовой «приход». Алексей сделал глоток кофе, а я почувствовала внутри головы тот же назойливый гудящий эффект.

— Фу, — я поморщилась. — Кофе у тебя сегодня какой-то… жужжащий.

Он коротко хмыкнул.

— Зато не горький.

Мы продолжили работать, и постепенно это вошло в ритм. Каждый «приход» теперь сопровождался коротким всплеском этого раздражающего фона посередине мозга. Лучше, чем полноценные «приходы», но нервы трепало.

— Ладно, последняя проверка, — я отложила планшет. — Выключи при следующем «приходе».

Когда Алексей с силой дожимал разъём, я почувствовала назойливое жужжанием в затылке и щёлкнула тумблером.

Жужжание исчезло сменившись чётким эхом нагрузки на пальцы — уже приглушённым, но узнаваемым.

— Получилось?

— Интересно, — заключила я. — Исходный сигнал никуда не девается. Твоя заглушка просто маскирует его.

— Временное решение, — поправил он. — Костыль. Но с ним хоть двигаться можно.

Мы вышли из лаборатории, оставив глушилку включённой. Тишина снова стала обычной тишиной — до следующего «прихода». Цена передышки — эти короткие вспышки раздражающего гула — казалась приемлемой. Пока что.

Эта мысль заставила меня на мгновение остановиться на пороге. Мы создали костыль, чтобы научиться ходить рядом с пропастью, не падая в нее. Но костыль не лечит перелом. Он лишь дает время, чтобы кость срослась. Срастется ли наша? Не превратимся ли мы в итоге в двух вечных калек, привязанных к своим тикающим подавителям, боящихся тишины больше, чем любого шума? Я отогнала эту мысль. Сейчас мы сделали шаг. А потом… потом посмотрим.

Пустая гостиная встретила нас тишиной и гулом холодильника.

— Обед будем заказывать или уже ужин? — Алексей взял планшет и пролистал меню.

— Да мне уже как-то все равно, — я опустилась на стул, чувствуя, как усталость наливает свинцом ноги.

Выбор, по поводу выходного дня, был небогатый. Мы молча выбрали два салата и плов с курицей — силы выбирать и спорить не было. Пока ждали доставку, Алексей поставил чайник и достал заварочный чайник.

— Хорошо хоть чай здесь приличный, — Алексей понюхал открытую банку. Затем принялся собирать посуду, оставшуюся с предыдущих доставок.

— Правильно, нечего копить, — поддержала я его.

Раздался звонок в дверь. Алексей встретил курьера и вернулся с двумя металлическими судками.

— Горячее , — проверил он, ставя один из судков передо мной.

Мы ели молча, прерываясь только на комментарии вроде «соль бы не помешала» или «а салат ничего». Усталость делала нас немногословными, но это молчание было комфортным — не враждебным, а скорее уставшим.

— Надо завтра позвонить Сергею Ивановичу, — сказал Алексей, отодвигая пустой судок. — Доложить, что эксперимент завершили. Скажем, будем готовы к вечеру уехать, только аппаратуру упакуем.

— Думаешь, успеем? — он поднял на меня взгляд.

— Должны успеть, — пожала я плечами. — И… надо будет у него выяснить, откуда здесь взялся тот излучатель.

— Да, — он кивнул. — Мне тоже интересно. Очень. — Помолчав, добавил: — Я завтра сделаю компактные подавители, с монету размером. Можно будет вместо кулона носить. Нам же из лаборатории выходить надо.

Идея была практичной, но рождала горьковатое послевкусие. Мы готовились не решить проблему, а приспособиться к ней. Я решилась:

— А может, попробуем запустить «Завершение Перехода» здесь? — я протянула ему распечатку с предварительными расчетами. — У меня данные готовы.

Он бегло просмотрел листы, но я уже видела по его лицу ответ.

— У меня здесь не все компоненты в наличии, — он аккуратно положил распечатку на стол. — И… не думаю, что стоит затягивать с возвращением. В «Бионексе» я эту схему за день соберу и отлажу. Останемся после работы, и запустим. Спокойно, без этой авральной суеты.

— За день? — не удержалась я. — Мы уже один раз делали «за день».

— Ну за два, тогда мы лезли в неизвестность вслепую. Сейчас у нас есть твои данные и это другая история.

Спорить не было сил. Да и, возможно, он был прав. Рисковать снова здесь, в этом проклятом месте, не хотелось.

— Ладно, — Алексей отпил последний глоток чая. — Я в душ и спать, пора входить в нормальный режим. Ты не против, если я первый?

— Конечно, нет, — я покачала головой. — Иди.

Он зашел в свою спальню за полотенцем и отправился в душевую, а я осталась ждать. Перебирая флаконы в косметичке в ожидании душа, я ловила себя на мысли, что прислушиваюсь к звукам за дверью. Он еще и поет, гидровокалер доморощенный! Однако это добавило чувство странного уюта, которое возникало, когда знаешь, что ты не одна в этой борьбе.

Вскоре он постучал и приоткрыл дверь.

— Я освободил. Спокойной ночи.

— Спокойной, — ответила я ему в спину.

Когда дверь в его комнату закрылась, я пошла в душ. Горячая вода смывала усталость и остатки нервного напряжения. Возвращаясь в свою комнату, я на мгновение задержалась взглядом на его двери. Завтра предстояло говорить с начальством, собирать вещи и, возможно, делать первые шаги к настоящему, а не временному решению. Эта мысль, несмотря на всю усталость, согревала сильнее, чем вода.

Глава 24 Алексей

Только забрезжило за окном, а я уже лежал с открытыми глазами. Включённая на ночь глушилка делала своё дело — вместо полноценных «приходов» в голове назойливо гудело, будто под череп забрался рой комаров. Чистый, предсказуемый сигнал помех. Лучше, чем вчерашний хаос, но всё равно выматывающий.

Сварил себе кофе, устроился в гостиной и запустил на планшете ту самую литруху, которую начал читать на кануне поездки. Незамысловатая история про попаданца в игровой мир — ровно то, что нужно уставшим мозгам. Здесь хотя бы всё подчинялось логике. Нажал кнопку — получил результат. В отличие от нашей реальности, где даже костыль в виде глушилки приходилось настраивать вслепую.

Часа через два дверь в спальню скрипнула. Вышла Лика, медленно потягиваясь.

— Много времени? — спросила она, голос ещё хриплый от сна. — Кажется, я только закрыла глаза.

— Да нет, ещё рано. Начало восьмого.

— Фух… — она провела рукой по лицу. — Что читаешь, опять мануалы?

— Да нет, — отложил планшет. — Литруха одна, забавная. Ещё в городе начал, надо бы добить.

— Серьёзно? — она приподняла бровь, с интересом глянув на экран. — А я тебя за чистого технаря считала, не от мира сего.

— Мозгу иногда надо отдыхать от реальности. А тут всё просто: нажал кнопку — получил результат.

— Повезло тебе, — она направилась к раковине налить воды. — А у меня с утра голова квадратная, вчерашние графики перед глазами стоят. Леш, а закажешь завтрак? Я в душ. Что-нибудь… нестандартное. А то надоели эти овсянки и омлеты.

— Понял. Разберусь.

Она скрылась в ванной, а я снова уткнулся в планшет, но уже не читая, листая меню столовой. «Нестандартное»… Выбрал блинчики. Сразу несколько порций, с разным топингом: кому-то варенье, творог и сгущёнка, а кому-то, на всякий случай, и с бужениной, под сметану. Пусть будет выбор.

Заказ принесли быстро. Только расставил на столе контейнеры, как из ванной вышла Лика. От неё пахло паром и каким-то цветочным гелем, мокрые волосы были собраны в беспорядочный пучок.

— Ого, — протянула она, окидывая взглядом стол. — Это что за пир на весь мир?

— Блинчики. Ты же просила нестандартное.

— Я думала, ты сырников закажешь или там… не знаю. А ты целую блинную открыл. Молодец.

Она села, потянула к себе контейнер с вишнёвым вареньем. Я забрал блин с бужениной и направился к кофеварке.

— Я себе ещё кофе сварю, — бросил больше для себя, чем для неё.

— А мне сделай капучинку… а?

Взял её высокую чашку, поставил под рожок. Нажал кнопку. Аппарат с хриплым урчанием принялся взбивать молоко, и вдруг — резко, не вовремя — издал короткий, шипящий выдох пара.

— Массаракш! — вырвалось у меня само собой, с лёгкой досадой на капризную технику.

— Авада Кедавра? — переспросила Лика с другого конца стола.

Я обернулся. Она смотрела на меня с лёгким любопытством, перемазывая блинчик вишнёвым вареньем.

— Нет, — я снова повернулся к кофеварке, проверяя, всё ли в порядке. — Это… «Массаракш». От отца перенял. Из старых книжек. Как «чёрт побери», только… с научным уклоном.

— А, понятно, — протянула она. — А я думала, ты на Хогвартс перешёл.

Кофеварка наконец выдала положенную порцию молочной пены. Я поставил чашку с капучино перед ней.

— Разные вселенные… — пожал я плечами, возвращаясь к своему эспрессо. — У тебя — Гарри Поттер, у меня — «Далекая Радуга». Оба — фантастика, но миры не пересекаются.

— Ну, я бы не сказала, что они совсем уж не пересекаются, — задумчиво сказала Лика, подбирая с тарелки лужу варенья краем блина. — Ты же сам только что сказал, что «Массаракш» — это как «чёрт побери», только с научным уклоном. А разве «Авада Кедавра» — не самое что ни на есть «чёрт побери»? Только с магическим уклоном.

Я замер с чашкой на полпути ко рту, глядя на неё. В её словах была чёртова правда.

— Может, и так, — наконец выдавил я. — Но это «магическое» мне не по душе. Всё в нём чужое. Вот ты видишь историю о мальчике, который победил зло. А я вижу не сказку, а учебник по выживанию в современном английском обществе, только с волшебными палочками. Мир, где система держится на рабстве эльфов и снобизме «чистокровных». И герой не ломает систему. Он хочет в ней устроиться.

— Он же сражается с Волан-де-Мортом! — Лика отложила вилку, её брови поползли вверх. — Он меняет мир!

— Меняет? — я отпил глоток кофе. — Нет. Он меняет вывеску. Плохого босса на хорошего. А корпорация «Волшебная Британия» остаётся. Со своим спесивым уставом. И мне в этой системе нечем дышать. Всё пропитано этим… знаешь, есть такое выражение — «англичанка гадит».

— Ну?

— Так вот. Она не гадит. Она живёт по своим правилам. Для неё это не подлость — это норма. Холодная, иерархичная, незыблемая. И весь этот её мир — такой. Для нас это гадость, а для них — порядок вещей. Я читаю и чувствую этот холодок. Мне хочется, чтобы кто-нибудь встал посреди этого Хогвартса и крикнул: «Да сгорите вы все со своими мантиями и факультетами! Одна спесь!».

Я провёл рукой по лицу. Зря я так завелся.

— Я вырос на мирах мечты. На Стругацких, где в «Далекой Радуге» люди гибнут, спасая чужие жизни и знания. На Леме, где герои ищут контакт с Непознаваемым. На Кларке, где человечество выходит к звёздам. Это был порыв. А это… — я кивнул в её сторону, — это инструкция по адаптации. Как выжить в корпорации. Найти своих, кивать начальству, не высовываться и ждать повышения. Безопасная сказка для тех, кто разучился мечтать по-настоящему.

Лика смотрела на меня, и в её глазах читалось не столько несогласие, сколько попытка навести резкость на чужой, нечёткий объект.

— Может, она и нужна, — тихо сказала она, — чтобы мечтать о простом. О своём уголке, своём факультете, своей палочке.

— Возможно, — согласился я. — Но я из тех, кто считает: если уж мечтать — то о «Полдне двадцать третьего века». А если утешаться — то не мыслью о волшебной палочке, а разговором до хрипоты и чувством локтя. Где спасение — не в заклинании, а в том, чтобы посмотреть в глаза другому и понять: он твой. До конца. Без всякой магии.

Я допил кофе и поставил чашку в раковину. Разговор явно исчерпал себя, упираясь в идеологические разногласия, которые за завтраком не разрешить.

— Ладно, — я повернулся к Лике. — Позвоним Сергею Ивановичу? Чем раньше отчитаемся, тем лучше.

— А он уже на работе? — проверила она. — Ещё только восемь утра.

— Сергей Иваныч всегда к семи утра в кабинете. Как он говорит, «единственное время, когда тебя никто не отвлекает дурацкими вопросами». Сейчас как раз его золотой час.

— Да, точно, — кивнула Лика. — Тогда давай.

Я взял планшет, запустил программу для видеозвонка и сделал вызов. Связь установилась после трёх гудков. На экране появилось лицо Сергея Ивановича, освещённое холодным светом монитора.

— Волков? Ковалёва? — он отодвинул очки на лоб. — Раньше будильника звоните. На полигоне всё в порядке?

— Всё в порядке, Сергей Иваныч, — спокойно ответил я. — Никаких происшествий. Докладываем о завершении работ.

— Серия экспериментов успешно завершена, — чётко добавила Лика, встав рядом так, чтобы её было видно в камеру. — Задача выполнена. Нам удалось добиться полного и устойчивого согласования данных. Проблема структурного шума решена.

Брови Сергея Ивановича поползли вверх. Он медленно откинулся в кресле.

— Насколько устойчивого? Претендуете на повторяемый результат?

— Полностью повторяемый, — уверенно сказал я. — Протоколы и исходные данные приложим к отчёту.

— Положительный результат подтверждён всей полученной статистикой, — подчеркнула Лика.

На лице начальника расплылась, явно довольная улыбка.

— Наконец-то. Что же, отличная работа. Значит, можете собираться назад.

— Мы на утренний рейс не успеем, нам еще упаковаться надо.

— Ну тогда на вечернем поедете.

— Сергей Иваныч, — вежливо, но настойчиво вмешалась Лика, — если на вечернем, то в город попадём только к семи-восьми вечера.

— Ну а какие проблемы? Переночуете дома, а утром…

— Отчёт будет у вас сегодня, — я кивнул.

— Завтра, — Сергей Иванович пощелкал мышкой, видимо просматривая свой график. — Завтра после обеда.

— Сергей Иваныч, — снова начала Лика, — а вы не помните, кто до нас работал в этой лаборатории?

СИ нахмурился, перебирая в памяти.

— Группа… Как их… Петрова, кажется? Или Павлова? Сейчас не вспомню. Они месяца три назад тут что-то своё мутили. Лабораторию им по протекции подогнали. А что за нестыковки?

— Ничего критичного, — я быстро взял инициативу, не давая Лике углубиться в детали. — Просто бардак они за собой оставили, нам прибирать за ними пришлось.

— Ясно, — СИ махнул рукой, явно не видя в этом ничего важного. — Если принципиально — напомните завтра, посмотрю в бумагах. А сейчас, — он снова надел очки и уставился в монитор, — не отвлекайте меня. И до завтра.

— До завтра, Сергей Иваныч, — сказали мы почти хором.

Связь оборвалась, оставив на экране стандартную заставку. Я выдохнул. Самое сложное было позади.

— Ну что, — сказал я, поднимаясь из-за стола, — приступим к подвигам? Тебе осталось ещё чего по работе, или ты все данные вчера сняла?

— Остался анализ, но это я могу где угодно делать, — пожала плечами Лика, собирая наши пустые контейнеры. — Так что я, наверное, начну паковаться потихоньку.

— Хэ-Сэ свой не забудь, — ухмыльнулся я, имея в виду её любимый китайский анализатор.

— Ага, конечно, — она фыркнула, но в углах её губ дрогнула улыбка. — А ты что будешь?

— А я пока начну паять те самые «амулеты». Чем чёрт не шутит.

Мы поднялись по лестнице в лабораторию. Прохладный воздух пахло озоном и припоем — знакомый запах, ставший за эти дни почти родным.

— У тебя же единственный излучатель в стационарной глушилке стоит, — вдруг спохватилась Лика, останавливаясь посреди комнаты. — А в амулеты что поставишь? Клонировать его у тебя не получится.

— Здоровый он больно для амулета, — я подошёл к стенду, где стояла наша «глушилка», и провёл пальцем по её корпусу. — Да и нельзя её отключать, пока новый амулет не заработает. Связь тут же прорвётся. Нет, я про другое.

Я взял отвёртку и аккуратно вскрыл корпус фальшивой эталонной нагрузки, которую мы разоблачили накануне.

— Смотри, — повторил я, указывая на плату внутри. — Вокруг основного излучателя тут целая обвязка стоит. Мелкие резонаторы, согласующие цепи. Их должно хватить на пару компактных устройств. Мощности, конечно, будет в разы меньше, но для подавления одиночных «приходов» хватит. В конце концов, мы не стену строим, а индивидуальные щиты паяем.

Лика внимательно посмотрела на плату, затем на меня.

— Рассчитал?

— Прикинул в уме. Коэффициент подавления будет скромнее, но для фонового шума — более чем. Главное — портативность и автономность.

— Ну, ты знаешь лучше, — она наконец развернулась и пошла к своему столу собирать ноутбук и приборы. — Я тогда действительно своё Хэ-Сэ и остальное приберу. Кричи, если что.

Я кивнул, уже погружаясь в работу. Достал паяльник, пинцет, откалибровал станцию. Процесс начался. В лаборатории снова воцарилась знакомая, рабочая тишина, нарушаемая лишь шипением паяльника и негромкими шагами Лики. Мы снова делали общее дело, каждый на своём участке. Я сосредоточенно паял компактные элементы, а Лика аккуратно упаковывала свое оборудование. Через некоторое время я протянул ей один из пары готовых амулетов.

— Ну, вот.

Она взяла холодный металлический диск, залитый с одной стороны эпоксидкой и повертела в пальцах.

— И это всё? А где магические руны и свечение?

— Рун нет. Свечение — только если приложить к УФ фонарику. Включается автоматически, когда чувствует помеху.

— Практично, — она положила амулет в карман джинс. — Значит, теперь можно выходить в люди.

— Теоретически — да.

Я уже собирался сунуть второй амулет себе в карман, когда Лика снова достала свой и внимательно его разглядела.

— А нельзя его как-то… приспособить, чтобы на шее носить? В кармане болтаться будет, потеряется обязательно.

Мысль была разумной. Я осмотрел плату.

— Две минуты.

Я взял кусок медной проволоки, пару точных движений паяльником — и готово аккуратное колечко. Продел в него жилку от патч корда и протянул Лике.

— Носите на здоровье, — сказал я, и сам не удержался от ухмылки. — Вот так и превращаешься из инженера в ювелира-артефактора.

Она надела импровизированный кулон на шею, пряча диск под футболку.

— Сидит отлично. Теперь можно ходить, не боясь чужой боли.

— Да уж, — я тем временем сделал такое же кольцо и для своего амулета. — Главное, чтобы в бюро находок не пришлось обращаться. «Гражданин, вы диск от сигнализации потеряли?»

Мы посмотрели друг на друга и одновременно хмыкнули. Глупая шутка, но напряжение последних дней наконец-то отпустило.

— Ладно, проверим, — я подошёл к стационарной глушилке и положил руку на тумблер. — Готовься.

Лика кивнула, сжимая в ладони свой новый амулет. Я щёлкнул выключателем. Гул приборов стал чуть тише, освободив место для фоновой тишины.

Мы замерли в ожидании. Прошла минута, другая.

— Кажется, ничего… — начала Лика, но не закончила.

В виске знакомо дёрнуло — тот самый «зуд», будто под кожу заполз комар. Не больно, но противно. Одновременно я увидел, как она морщится.

— Есть, — я с облегчением выдохнул. — Работает. Не идеально, но работает.

— Ура нам, — она потерла висок. — Победа?

— Почти. Костыль сменили на трость. Уже прогресс.

— А надолго его хватит? — Лика потрогала амулет на груди. — Батарейка там не сядет в самый неподходящий момент?

— Там не батарейка, а компактный аккумулятор, — я успокоил её. — Если частота и сила «приходов» не изменятся, заряда хватит месяцев на пять-шесть. Может, и больше.

Мы переглянулись, и в её глазах я прочитал ту же мысль, что крутилась и у меня в голове.

— Шесть месяцев… — тихо проговорила она. — Тянуть полгода нельзя.

— Нельзя, — согласился я. — Это передышка, а не решение. Значит, надо использовать её с умом. И разобраться со всем этим по-настоящему. В ближайшее время.

Она молча кивнула. Радость от работающего устройства была настоящей, но короткой. Мы оба понимали: время, которое нам подарили эти амулеты, нужно потратить не на привыкание, а на то, чтобы найти способ обойтись без них вовсе.

Глава 25 Лика

Последняя папка с распечатками наконец–то легла в коробку. Я задвинула крышку — вроде всё. Наконец–то можно собираться домой.

Пока я искала, куда бы приткнуть чехол от ноутбука, в голове опять возник этот противный зуд. Всего на пару секунд, будто комар застрял в мозгу и дрожит. Глушилка отработала очередной «приход», как и положено. Противно, но терпимо. Главное, что не по–настоящему.

Я махнула рукой — это пережить можно.

Рядом Алексей уже сворачивал провода. Делал он это молча, с привычной аккуратностью. Я потянулась за своим китайцем, спектр анализатором, пресловутым Хэ-Сэ. Бесполезная железяка и тяжеленная, вполне можно было без него обойтись. Теперь тащи обратно, ну знала бы где упасть…

Алексей в это время упаковывал самое ценное. Фальшивую эталонную нагрузку он привел в порядок — с виду и не скажешь, что разорил ее до нерабочего состояния. А плату условно мертвого контроллера заботливо завернул в антистатик и уложил в отдельный кейс. Выглядело это смешно — ну, горелая плата и горелая. Но он упаковывал её с таким видом, будто это музейный экспонат.

Готовые коробки и кейсы мы по очереди выкатывали в коридор, к платформе грузового лифта. Складывать в контейнер было проще простого — откатил платформу, загрузил, закрепил.

Алексей прижимал крышку пластикового кейса с платой, стараясь защелкнуть тугие замки. Очередной усилие — и наконец–то раздался глухой щелчок. И в этот момент, почти синхронно с этим звуком, он стал тихо напевать, будто продолжая свои мысли вслух тихо, но четко, на удивление чистым и поставленным голосом:

I've paid my dues…

Time after time…

I've done my sentence…

But committed no crime…

Я застыла с коробкой кабелей в руках. Узнала мгновенно. Уголки губ сами поползли вверх. Он пел совсем негромко, почти для себя, но в тишине почти пустой лаборатории слова звучали отчетливо. Он сделал паузу, готовясь к кульминации, и я не удержалась. Не думая, просто отозвавшись на этот порыв, я так же тихо, но абсолютно уверенно подхватила:

— We are the champions — my friend…

Эффект был мгновенным. Алексей вздрогнул, как от удара током, резко выпрямился и круто повернулся ко мне. Его глаза были круглыми от испуга, он даже инстинктивно метнул взгляд на стол, где стоял детектор «пси–помех».

— Опять?! — вырвалось у него, голос сдавлен от адреналина.

Я не сдержала смешка. Его реакция была такой искренней и такой нелепой.

— Не бойся, это не пробой, — сказала я, все еще улыбаясь. — Ты просто пел слишком громко. И я не удержалась.

Напряжение спало с него волной. Он смущенно потёр переносицу, и по его лицу поползла редкая, немного виноватая ухмылка.

«Странно, — промелькнуло у меня. — Всего пару дней назад его бы взбесила такая моя выходка. А сейчас… Мы прошли через обмен телами, ментальную связь и создание системы подавления этой связи. После такого совместное пение Queen кажется на удивление нормальным явлением. Мы теперь похожи на солдат из одного окопа, которые могут молча сидеть в траншее, а через минуту вместе идти в атаку. И да, мы действительно чемпионы — чемпионы по выживанию в абсурдной ситуации, которую сами же и создали».

— А… — он растерянно оглядел комнату, будто ища подсказку. — Ну, тогда… Наверное, наши культурные коды не так уж и далеко друг от друга.

Я улыбнулась, подбирая с пола случайно упавший кабель. «Интересно, он вообще представляет, какой у меня музыкальный вкус? Судя по его флойдовским замашкам, наверняка считает, что я слушаю исключительно попсу. Хотя… эта мысль не так уж далека от истины. Но Queen — это же классика, это не в счёт».

— А мы чемпионы… — парировала я.

Собранные коробки молчаливо свидетельствовали: в лаборатории делать больше нечего. Воздух пахло остывшим припоем и пылью.

— Ладно, — Алексей отложил последний кейс. — Основное собрано. Можешь свои вещи из комнаты забрать, пока я тут дособираю мелочёвку.

Кивнув, я вышла в коридор. Воздух здесь был другим — затхлым, неподвижным. Дверь в мою временную спальню отворилась с тихим скрипом. Комната была пуста и безлика, как гостиничный номер. Зубная щётка, косметичка, забытая на стуле футболку — всё нашлось быстро. Я сунула это в дорожную сумку, окинула взглядом голые стены и вышла, притворив дверь.

В коридоре было тихо — Алексей, видимо, ещё не пошёл собирать свои вещи, задерживаясь в лаборатории.

Когда я вернулась, он как раз закручивал крышку на банке с флюсом.

— Всё? — спросил он, не глядя.

— Всё. А ты?

— Сейчас только схожу за своими вещами, и в основном готово. Осталось контейнер опломбировать и ключи коменданту сдать.

В животе предательски урчало. Мы переглянулись.

— Кофе уже не хочется, — констатировала я. — Хочется есть. По–настоящему.

— И мне, — он вздохнул. — Давай сходим в столовую, раз уж всё равно. Один раз, наверное, можно по–человечески.

Мы вышли из корпуса, и меня обдало свежим ветром. Он был прохладным и чистым, без намёка на запах пайки и канифоли. Мы молча шли по асфальтовой дорожке к низкому кирпичному зданию столовой. Внутри пахло так, как должно пахнуть в любой государственной столовой — сладковатым компотом и тушёной капустой.

Выбор был небогатым. Мы взяли по порции куриной котлеты с гречневой кашей и по стакану морса. «Котлета пахнет как в школьной столовой, — с ностальгией подумала я. — Тот самый специфический аромат жареного фарша с луком, который невозможно спутать ни с чем».

Когда я откусила первый кусок, то почувствовала, как всё тело откликается на горячую еду. «Невероятно… это простая столовая еда обладает какой–то магической силой».

Я украдкой посмотрела на Алексея. Он ел методично, но с явным удовольствием. «Наверное, он сейчас сравнивает это со своим борщом. Интересно, что вкуснее — его кулинарный шедевр или эта простая котлета? Хотя какая разница — главное, что не надо готовить и мыть посуду».

Морс оказался слишком сладким, но я выпила его до дна. Почему то этот приторный вкус показался райским наслаждением.

Ели мы молча, но на этот раз молчание было не напряжённым, а устало–удовлетворённым. Горячая, простая еда делала своё дело — тело понемногу приходило в себя, а мысли окончательно отпускали лабораторные кошмары.

На обратном пути, уже почти у нашего корпуса, мы столкнулись со Станиславом Петровичем. Комендант, в своей неизменной форменной куртке, смотрел на нас с привычной смесью скепсиса и усталости.

— Что, работы ваши закончились? — спросил он, окидывая нас оценивающим взглядом.

— Вроде того, — ответил за нас обоих Алексей. — Оборудование пакуем. К вечеру, думаю, освободимся.

Комендант хмыкнул.

— А в субботу это у вас чего так бахало? Стекло не повыбивало там, ничего не повредили?

— Неисправный прибор, — легко и бодро сказала я, поймав взгляд Алексея. — Короткое замыкание. Выбивало пробки. Всё в порядке.

— Я почти физически чувствовала, как у меня внутри проносится строчка: «А мы чемпионы…». И сейчас она вызывала не гордость, а лёгкую, самоуверенную ухмылку.

Станислав Петрович что–то пробормотал про «учёных» и «ихние эксперименты», но больше не стал препятствовать.

— Ключи, когда уезжать будете, в каптёрку к сторожу киньте. Я к тому времени уже дома буду.

— Обязательно, — кивнул Алексей.

Комендант, покачав головой, побрёл по своим делам, а мы направились к корпусу, чтобы завершить последние приготовления к отъезду.

Звонок в лабораторный телефон прозвенел резко и неожиданно, заставив нас обоих вздрогнуть. Алексей снял трубку.

— Да… Понятно. Спасибо.

— Он положил трубку. — Сансаныч на проходной. Говорит, выходите, грузитесь.

Последний взгляд на опустевшую лабораторию, место страданий и проблем. Выкатили поддон с оборудованием и наши скромные личные вещи к подъезду. За рулём знакомого институтского микроавтобуса сидел Сансаныч. Он молча кивнул нам, вышел и помог забросить контейнеры в багажник.

Когда я взялась за поручень, взгляд Сансаныча на секунду задержался на моём запястье, где всё ещё виднелся бледно–розовый след.

«Заметил, — с тревогой подумала я. — Этот человек видит нас всего несколько раз в год, но всегда замечает детали. Наверное, у водителей такая профессиональная деформация — наблюдать за пассажирами».

Он ничего не сказал, лишь чуть заметно вздохнул, будто видел такое уже не в первый раз. «Интересно, сколько ещё таких «особых» сотрудников «Бионекса» он возил на полигон? И куда они потом девались? Может, мы не первые, с кем случилось нечто… странное?»

— Ну что, герои, отстрелялись? — Сансаныч ухмыльнулся, заводя двигатель, и тронулся с места.

— Если бы, — буркнул Алексей, устраиваясь на сиденье.

Когда мы уже усаживались в салон, Сансаныч негромко бросил:

— Выглядите выспавшимися. А то по дороге сюда оба как зомби были.

Я промолчала, но его вопрос заставил задуматься. «Да, мы поспали лучше. Возможно, потому что нашли временное решение. Или просто потому, что организм сдался от усталости».

Я промолчала, глядя в окно, как проплывают серые корпуса и унылый забор полигона. «Зенит» отпускал нас неохотно.

Въехав на трассу, Сансаныч включил радио на малую громкость. Щёлкал кнопками, ловил какую–то музыку, но в итоге оставил тихие помехи, под которые было удобнее молчать.

Я смотрела на мелькающие за окном сосны, потом на гаражи, потом на первые панельные многоэтажки. Возвращение в мир. Один из «приходов» скользнул на полпути коротким зудом, и я машинально потрогала амулет под кофтой. Алексей тоже слегка поморщился. Костыль работал.

«Интересно, — подумала я, глядя на его затылок, — он чувствует то же самое? Такой же короткий, ни к чему не привязанный импульс? Или его «зуд» другого качества? Мы до сих пор не провели по этому поводу ни одного нормального эксперимента. Нужно будет записывать время, интенсивность, возможно, вести дневник наблюдений. Хотя… это уже начинает напоминать дневник молодой мамы, фиксирующей режим ребёнка. Только наш «ребёнок» — это ментальная аномалия».

Я закрыла глаза, пытаясь проанализировать ощущение. «Сначала — лёгкое головокружение, потом — этот назойливый зуд где–то в теменной области… Длительность — примерно три секунды. Интенсивность — 4 из 10. Предыдущий был сильнее, часов пять назад… Нет, я с ума сошла, я действительно начала это классифицировать».

Проблема теперь была нашим безбилетным пассажиром, и, похоже, она устраивалась поудобнее для длительной поездки.

Сансаныч первым нарушил тишину.

— Вас по старым адресам развозить? — спросил он, поймав мой взгляд в зеркале заднего вида.

— Да, — ответили мы почти хором.

Сначала он свернул к дому Алексея. Тот выгрузил свои вещи, потом зачем–то задержался у открытой двери.

— Ладно… Завтра в институте, — сказал он, глядя куда–то мимо меня.

— В институте, — кивнула я.

Он захлопнул дверь, и микроавтобус тронулся. Я осталась в салоне одна, под вой помех в радио. Через пятнадцать минут мы были у моего дома.

— Спасибо, Сансаныч.

— Не за что. Отдыхайте.

Я вышла. Автобус уехал. Я осталась стоять на тротуаре с сумкой через плечо, слушая, как стихает шум двигателя. Воздух пахло городом — выхлопами, пылью и чужими жизнями.

Ура! Наконец–то я была дома! Я вприпрыжку поднялась по лестнице, вонзила ключ в замок с чувством настоящего освобождения. Дверь распахнулась, впуская меня в мой родной, чуть пыльный хаос. Боже, как же здесь было здорово!

Я швырнула сумку в угол и сделала победный круг по прихожей. Мой комод, мои завалы бумаг, мой беспорядок! После стерильного ужаса полигона каждая соринка здесь казалась милой и родной.

Так, нужно было сосредоточиться. Первым делом — амулет. Я уже потянулась его снять, но вовремя вспомнила. Достала телефон, лихорадочно напечатала Алексею в CorpMessenger: «Душ! Амулет точно не умрет?»

Ответ прилетел мгновенно: «Стандарт IP67. Хоть в аквариум засунь.»

Фух! Отлично. Героический амулет, держись!

На кухне я с размаху распахнула холодильник. О боги… Кефир, йогурты, огурцы… Настоящая еда! Пусть и не борщ, как у того зануды, но зато моя! Я чуть не расцеловала баночку с йогуртом.

А вот и он! Телефон залился трелью. Костя! Я сорвала трубку, не в силах сдержать улыбку.

— Лик! Ты где пропадала? Я уже места себе не находил!

— Костюх! — почти крикнула я от радости. — Ты не представляешь, как я соскучилась! Это была адская командировка! Ладно, потом всё расскажу…

Мы болтали минут десять, и с каждым его словом я чувствовала, как оттаиваю. Вот он, настоящий мир, где не было пси-помех и сгоревших контроллеров! Когда Костя предложил заехать сегодня же, я с радостью согласилась.

— Приедешь! Хорошо, я буду ждать!

Душ стал настоящим блаженством! Я стояла под почти кипятком, распевая at the top of my lungs какой–то идиотский поп–хит и намыливая волосы своим любимым шампунем. Никаких «приходов»! Амулет оказался чудом инженерной мысли, хоть и кололся противно.

Завернувшись в халат, я устроила себе настоящий праздник: заварила цикорий (любила этот вкус с детства!), уселась на подоконник, укуталась в плед и смотрела на огни города.

Мой взгляд упал на кактус на подоконнике. «Эх, дружок, а ты тут всё тот же. Не знаешь ни о каких «приходах», пси–помехах и ментальных связях. Твоя жизнь проста — солнце, полив раз в месяц… Может, тебе повезло больше? Хотя… сидеть на одном месте годами — тоже сомнительное удовольствие».

Я потянулась к книжной полке. Кроме Бродского, там стояли старые конспекты, научные журналы и несколько романов, которые я собиралась прочитать «когда–нибудь». «Это «когда–нибудь» так и не наступает. Всё время что–то более важное — работа, исследования, а теперь вот борьба с последствиями собственных открытий».

Сделав глоток цикория, я задумалась о завтрашнем дне. «Отчёт Сергею Ивановичу… Надо будет придумать что–то правдоподобное. «В ходе экспериментов достигли значительного прогресса в снижении уровня шума, однако столкнулись с непредвиденными побочными эффектами, требующими дополнительного изучения». Звучит солидно и не раскрывает сути. Хотя, кто его знает, может он и не станет вникать. Главное — отчитаться и закрыть тему».

Где-то там был Костя, и скоро мы должны были увидеться… «Как я ему всё объясню? — с тоской подумала я. — «Этот кулон? Так, мелочь… техническое украшение. Лабораторное. Не снимается, пока идут замеры». Пройдёт на ура. Ладно, скажу, что это часть важного эксперимента…»

Достала Бродского, открыла на случайном месте. «Ни страны, ни погоста…» Да ну его, слишком грустно! Закрыла книгу. Лучше было помечтать о хорошем вечере.

Глава 26 Алексей

Свет раннего утра пробивался сквозь кухонное окно, золотя край плиты. На сковороде шипели два яйца, рядом на тарелке лежали две аккуратные котлеты — приготовленные с вечера . Завтрак был делом быстрым и утилитарным: нужно было заправить систему, а не получать удовольствие.

Пока яичница добивалась до нужной кондиции, я наскоро собрал контейнер с обедом — одна котлета и макароны, вторая уйдет с яичницей.

Поел стоя, одним глазом сверяясь с часами. Времени в обрез. Вымыв тарелку и сковороду, я налил в термос остатки чая из заварочного чайника — на пару часов работы хватит.

В городском автобусе пахло сонными людьми, влажной одеждой и унынием буднего дня. Я втиснулся у двери, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом, и мысленно вертел в голове главную задачу на день — отчёт о командировке. Слова складывались сами, отработанные годы работы в «Бионексе» делали своё дело: «…цикл испытаний… shielded room… значительное снижение уровня структурного шума…» Лгать не приходилось — просто требовалось опустить несколько ключевых деталей. Вроде обмена телами.

Мой кабинет в «Бионексе» был уже оживлён. Двое коллег из отдела «железа» что-то оживлённо обсуждали у монитора, третий пил кофе, уставившись в окно.

— О, Волков на связь вышел! — заметил меня Андрей, самый общительный из них. — Пропал с четверга. Где тебя носило?

— Командировка, — коротко бросил я, направляясь к своему столу.

— На полигон «Зенит»? — уточнил второй, Коля. — И как там, в медвежьем углу? Связь-то хоть ловит?

— Нет, — честно ответил я, включая компьютер.

На этом интерес ко мне иссяк. Я сел за свой стол, и первое, что пришло в голову — надо будет оформить отгулы за субботу и воскресенье. Четыре дня, с учётом дороги. Пусть приказ о командировке лежит в отделе кадров, всё по правилам.

Пока система загружалась, я развернул на планшете схему установки «Завершения Перехода». Мысленно прикидывал, какие компоненты можно раздобыть здесь, а какие придётся заказывать. Голова была ясной, мысли — структурированными. Идиллия.

Её разрушил короткий, знакомый зуд.

Он пролетел где-то в затылке, длиной в три-четыре секунды, оставив после себя лёгкое, раздражающее эхо. Я поморщился, отложил стилус. Не боль, не дискомфорт, а именно что зуд в самом сознании. Как назойливый комар, которого не отогнать. Амулет-глушилка исправно выполнял свою работу, превращая каждый «приход» в это мерзкое, но терпимое жужжание. Костыль. Временное, уродливое решение, которое я сам же и создал. Мысль об этом саднила сильнее любого «зуда».

Я сделал глоток чая из термоса, пытаясь вернуться к схеме. Нет, сначала — отчёт. Надо было закрыть формальности. Я снова уткнулся в монитор, отгоняя фоновое раздражение.

«Полученные результаты: достигнуто значительное снижение уровня структурного шума…»

И тут же, будто в насмешку, в виске снова дёрнуло. Ещё один «приход». Ещё одна порция фонового гула. Лика, должно быть, роняла ручку. Или просто с особой силой зевнула.

Я с силой выдохнул. Нет, так дело не пойдёт. Проблему нужно решать, а не глушить. Закончив с последним пунктом отчёта, я сохранил файл и развернул на весь экран среду разработки. Код для нового контроллера писался почти сам собой — чистый, логичный, лишённый всяких «артефактных» аномалий. В этом был свой дзен. В отличие от хаоса, который творился в последние дни у меня в голове.

Отчёт был готов. Я отправил его электронную версию в общий чат отдела и распечатал твёрдую копию — на всякий случай. С этим ворохом листов я и отправился к кабинету Сергея Ивановича.

Дверь была, как обычно, приоткрыта. Я постучал костяшками пальцев по косяку.

— Входите! — донёсся изнутри голос.

Сергей Иванович сидел за своим чистым столом, уткнувшись в широкий монитор. Ни папок, ни чертежей, ни стопок документов — лишь клавиатура да мышка на идеально пустой столешнице.

— А, Волков. — Он поднял на меня взгляд. — Отчёт?

— Да, — я протянул ему папку.

Он положил её на край стола, даже не открывая.

— Отлично. Зайдите часа в два, обсудим. Вместе с Ковалёвой.

На этом аудиенция была завершена. Кивнув, я вышел.

Оставалось больше трёх часов. Возвращаться в шумный кабинет не хотелось. Я нашёл свободную лаборантскую на другом этаже, где пахло канифолью и одиночеством. Идеальное место, чтобы убить время за доработкой схемы.

Я углубился в расчёты, но сосредоточиться мешал тот самый, уже привычный зуд. Он возникал с нудной периодичностью, словно тикающие часы на стене, отсчитывающие время до чего-то важного. Каждый раз я на секунду отрывался от чертежей, мысленно фиксируя: «Опять. Интервал около двадцати минут. Интенсивность прежняя». Это уже напоминало не проблему, а симптом хронической болезни, с которым приходилось мириться.

«Лика, наверное, тоже сидит где-то и ждёт», — мелькнула у меня мысль. И в этот момент в виске снова дёрнуло — слабее, будто эхо. Почти как будто в ответ.

Я снова упёрся в схему. Нужно было отвлечься. Решать задачу. Именно ту, что сидела у меня в голове и периодически чесалась.

Три часа ожидания прошли удивительно быстро, стоило только погрузиться в схемы. Время текло иначе, когда его постоянно прерывало назойливое шевеление в голове, будто под черепной коробкой копошился рой сонных мух. Я собрал планшет и направился к кабинету Сергея Ивановича.

Лика уже стояла у двери, заложив руки за спину и изучая потолок.

— Драсти, — кивнула она мне, не меняя позы.

— Привет, — буркнул я в ответ.

Мы постояли в молчании ещё с полминуты, словно двое школьников, вызванных к директору. Я уже собрался снова постучать, когда из-за двери донёсся голос:

— Входите!

Сергей Иванович сидел в том же положении, что и утром. На столе перед ним лежали наши с Ликой отчёты — по тощей папочке на каждого. Он снял очки и потер переносицу, его лицо выражало не ухмылку, а скорее лёгкую усталую озадаченность.

— Прошу прощения, что оторвал от дел, — начал он, и его тон был не таким уверенным, как обычно. — Отчёты я просмотрел. Всё очень… обстоятельно. Видна большая работа. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Но я вынужден сообщить вам не совсем приятную новость. Заказчик… принял решение о закрытии тематики. Вчера вечером. Основанием послужил мой предварительный доклад о том, что «результат в принципе достигнут».

В кабинете повисла тишина. Я смотрел на него, пытаясь осмыслить услышанное. Все наши мучения, ночные бдения, риск — и всё это оказалось никому не нужным, кроме нас самих?

— То есть… — начала Лика, и её голос дрогнул. — Всё это… было зря?

— Ни в коем случае! — Сергей Иванович поднял руку, словно останавливая её. — Полученные данные — это капитал института. Ваш профессионализм — тем более. Просто… приоритеты сместились. Такое случается. Вы выполнили свою работу. И выполнили её блестяще. Просто результат оказался невостребованным. — Он сказал это с искренним, как мне показалось, сожалением.

«Бывает». Это слово звенело в ушах, как приговор. Я сглотнул, чувствуя, как пустота внутри начинает заполняться глухим, холодным раздражением. Нужно было перевести разговор, пока это раздражение не прорвалось наружу.

— Сергей Иванович, — сказал я, заставляя себя говорить ровно и максимально нейтрально. — А не подскажете, что за группа работала на полигоне до нас? Мы наткнулись на кое-какое оборудование, явно не наше. Подумали, может, предыдущие сотрудники забыли.

Сергей Иванович нахмурился, на секунду уйдя в себя.

— Да, были какие-то… по смежной тематике. Не наши. — Он безнадёжно махнул рукой. — Я не вникал в детали. Если аппаратура исправна и не ваша, сдайте на склад, пусть разбираются.

Стало ясно — он не знает и не помнит. Тема для него исчерпана.

— Понятно. Спасибо, — кивнул я, аккуратно закругляя разговор.

Сергей Иванович вздохнул. Он снял очки и снова повернулся к нам, его лицо выражало скорее досаду, чем безразличие.

— Понимаю, новость неприятная. Вы вложили в это силы. Жаль, что так вышло. — Он помолчал, глядя на стопки отчётов. — Используйте эти данные в своих следующих работах. Материал хороший.

Он кивнул, и в этом жесте было что-то примирительное.

— Ладно, идите уж. И ещё раз спасибо за работу.

Мы вышли в коридор, не проронив ни слова. Дверь закрылась за нами с тихим щелчком, оставив за спиной странную опустошённость. Свернув за угол в безлюдный коридор, мы остановились. Напряжение наконец отпустило, сменившись оглушительной тишиной.

Лика первой нарушила молчание. Она остановилась, прислонилась к стене и сказала, глядя куда-то мимо меня:

— Алексей… Слушай. Надо собирать установку. Быстрее.

Я уставился на неё. В голове проплыла мысль об отгулах, о том, что тема официально закрыта и можно никуда не торопиться.

— Торопливость — друг кривых решений, — ответил я, пожимая плечами. — Схему надо додумать, компоненты найти. Какая разница, неделю или две?

— Разница есть! — она повернулась ко мне, и в её глазах читалось настоящее нетерпение. — Амулет — это костыль. Я не хочу ходить на костылях, пусть и невидимых. Мы же почти всё знаем. Осталось только повторить…

— Почти — не значит всё, — упёрся я. — В прошлый раз «почти» закончилось сменой тел. Хочешь рецидива? С амулетом хоть как-то, но жить можно.

— Это не жизнь! — вырвалось у неё, и она снова отвела взгляд. Я увидел, как она напряглась — слабое эхо долетело до меня назойливым зудом. — Это существование в режиме ожидания сбоя. Понимаешь? Я не могу так.

— Ну, потерпи немного. Всё уладим.

— Я не могу! — она с силой провела рукой по лицу, и зуд в моём затылке усилился. — Алексей, он мешает… личной жизни. Понимаешь? Не работе — личной жизни.

В её голосе прозвучала такая отчаянная искренность, что я на секунду опешил.

— Ну, носить его не так уж и сложно, — неуверенно пробормотал я.

— Не в этом дело! — она повысила голос до сдавленного шепота и снова замолчала, сжимая и разжимая кулаки. Видимо, собираясь с духом. — Мне… Костя сделал предложение. А я… а как я замуж выйду с таким… обременением? Объясни, а? «Милый, это мой служебный амулет, подавляющий ментальную связь с коллегой и его нельзя снимать»?

Вот оно что. В голове у меня всё мгновенно перевернулось, то-то у меня пол ночи в голове улей жужжал. Вся абстрактная проблема «ментальной связи» разом обрела чёткую, оглушительно конкретную форму. Я представил на секунду, что нужно будет объяснять всё это Светлане. Объяснять, почему я не могу снять с шеи странный амулет. Объяснять природу этой связи. Да она просто сбежит на второй фразе, решив, что я спятил. Да и не должна она через это проходить. Никто не должен. Лика была абсолютно права. Это была не научная проблема. Это была проблема выживания в нормальном мире.

В коридоре окончательно повисла тишина. Я смотрел на неё, и мой мозг, привыкший раскладывать всё по полочкам, молча выдал единственно верный вердикт.

— Понял, — наконец выдавил я. Голос прозвучал хрипло. — Абсолютно. Ладно. Сделаю. Скоро.

В этот момент из-за угла вышел Сергей Иванович, направляясь, видимо, к кулеру. Увидев наши напряжённые лица, он едва заметно ухмыльнулся.

— Опять договориться не можете? — поинтересовался он с притворной суровостью. — Может, обратно на полигон? Для закрепления результата?

тут во мне что-то щёлкнуло. Возможно, от нелепости всего происходящего. Возможно, чтобы просто снять это дурацкое напряжение.

— Не надо нас на полигон, — парировал я, глядя в пространство перед собой. — Просто Лика не хочет меня на свадьбу звать.

Наступила секунда абсолютной тишины. Сергей Иванович замер с пустым стаканчиком в руке, его брови поползли вверх. А Лика… Лика сначала ахнула, а потом фыркнула. Фырк перешёл в сдавленный смешок, а потом она, красная как рак, упёрлась руками в колени и просто захохотала.

Сергей Иванович покачал головой и, так и не набрав воды, побрёл обратно в свой кабинет, бросив на прощание:

— Молодёжь…

Мы остались вдвоём в коридоре, и смех Лики постепенно стих. Она выпрямилась, вытирая пальцем уголки глаз.

— Ну ты даёшь, Волков, — выдохнула она, и в её голосе не было ни злости, ни напряжения. Только усталая легкость.

— Да уж, — я почувствовал, как сам улыбаюсь. Глупо, нелепо, но чертовски эффективно для снятия напряжения.

Она кивнула и, больше ничего не говоря, пошла по коридору в сторону своей лаборатории. А я остался стоять, слушая, как затихают удаляясь шаги и пытаясь понять, что же теперь со всем этим делать. Со странно закрытой темой, с её предстоящей свадьбой и с этой дурацкой проблемой, которая чесалась у меня в голове.

Глава 27 Лика

Утро пятницы. Я сидела за своим столом в «Бионексе», в десятый раз перечитывая одно и то же предложение в отчёте, и понимала, что не помню из него ни слова. Всю неделю в голове крутилось одно: «Когда же?» Каждый раз, когда телефон показывал уведомление, сердце ёкало — не он ли? Не Алексей ли, чтобы сказать, что всё отменяется, что он передумал, что схема нерабочая, что мы зашли в тупик.

Ожидание было хуже самой работы. Оно изматывало сильнее, чем те самые «приходы», которые амулет теперь регулярно превращал в назойливый, но терпимый зуд. Я ловила себя на том, что в сотый раз прокручиваю в голове наш разговор в коридоре после кабинета СИ. Его фразу: «Сделаю. Скоро». Что значит «скоро»? День? Неделя? Месяц?

И вот, вчера вечером, пришло сообщение в CorpMessenger. Короткое и безэмоциональное, как и всё у Алексея: «Схема готова. Контроллер прошит. Собираемся завтра.»

Первой и самой сильной волной накатило облегчение. Огромное, почти физическое, смывающее недельное напряжение. Наконец-то! Мы сдвинулись с мёртвой точки.

Но почти сразу же, как холодная струйка, пробралась другая мысль. Я посмотрела на дату на телефоне. Пятница. Мы снова будем проводить решающий эксперимент вечером в пятницу. Совпадение? Ирония судьбы? Или мы, как заколдованные, обречены наступать на одни и те же грабли?

Первый «Пробой», который привёл к обмену телами, случился в пятницу. Второй, в воскресенье, едва не оставил нас навсегда в чужих головах. А теперь третий, решающий. Я суеверно постучала по деревянной столешнице, пытаясь отогнать дурные предчувствия. Рассуждать как учёный и верить в приметы — казалось нелепым. Но, чёрт возьми, статистика — тоже наука. А статистика была против нас.

Но выбора у меня не было. Откладывать из-за собственной паранойи я не могла. Проблема никуда не делась. Каждый «зуд» от амулета напоминал: костыль — это не исцеление.

Я ответила Алексею так же коротко: «Хорошо. Во сколько?»

Его ответ пришёл почти мгновенно: «Вечером, когда все разойдутся. Но будет небольшая проблема с локацией.»

Небольшая проблема. Ну конечно. Куда же без неё. В этой истории никогда не бывает «небольших проблем». Бывают только титанические усилия и абсурдные последствия. Я откинулась на спинку кресла, глядя в потолок. Так вот каково это — идти на осознанный риск. Когда ты уже знаешь цену ошибки, но отступать поздно.

К семи вечера институт окончательно вымер. За окном погасли окна соседних корпусов, и лишь редкие огни дежурного освещения отбрасывали в коридоры длинные тени, да припозднившиеся сотрудники сидели по своим кабинетам. Я закончила последние приготовления в своей лаборатории, когда в дверь постучали.

— Входи, — отозвалась я, и в проёме возник Алексей.

За его спиной в коридоре стояла грузовая тележка, заставленная знакомыми ящиками и приборами.

— Привет, — он кивнул в сторону тележки. — Вот та самая «небольшая проблема». У нас в кабинете сегодня турнир по какой-то стрелялке. Будет шумно до ночи. Придётся всё переносить сюда.

Я с обречённым взглядом окинула его «небольшую проблему». Тележка была забита под завязку.

— Ладно, — сказала я, подходя ближе. — Давай разгрузим. Только аккуратнее, я тут кое-что своё понаставила.

Мы принялись за работу. Процесс напоминал слаженный, хоть и молчаливый танец. Алексей катил тележку, я подсказывала, куда ставить ящики, чтобы не перекрыть доступ к розеткам и не завалить мои образцы. Воздух в лаборатории постепенно наполнялся гулом вентиляторов и запахом прогретой электроники — его электроники.

— Держи, — он протянул мне небольшой, но увесистый кейс. — Осторожно, это источник.

— Поняла, — я приняла кейс, и наши пальцы ненадолго соприкоснулись.

В тот же миг в виске слабо дёрнуло — не «зуд», а что-то вроде лёгкого статического разряда. Я встретилась с ним взглядом. Он чуть поморщился. Значит, он тоже почувствовал. Эта связь напоминала о себе даже в такие моменты.

Когда основная часть оборудования была расставлена, мы оказались в центре импровизированного лабиринта из ящиков и приборов. Внезапно затихший гул тележки оставил после себя звенящую тишину, нарушаемую лишь ровным гудением аппаратуры. Делать было нечего, кроме как ждать, пока всё окончательно прогреется.

Алексей медленно обвёл взглядом комнату, остановившись на табличке с моим именем на двери.

— Кстати, об имени, — начал он, отвлекаясь от осциллографа. — Лика… Это в паспорте так записано? Или там что-то более… официозное? Какая-нибудь Лиокандия?

Я фыркнула, неожиданно расслабленная его попыткой пошутить.

— Хуже. Анжелика. Спасибо родителям с богатой фантазией. — Я провела рукой по табличке на двери. — Но в паспорте именно Лика. Сменила, когда получала первый паспорт.

Алексей перестал возиться с оборудованием и выпрямился, смотря на меня с тихим, неподдельным интересом.

— Серьёзно? При получении паспорта? — в его голосе не было осуждения, только лёгкое удивление. — Это… довольно решительный поступок для подростка. Что случилось?

Его вопрос не звучал как допрос. Скорее, как искреннее желание понять. И в тишине вечерней лаборатории, в этом предвкушении перед опасным экспериментом, говорить об этом оказалось на удивление легко.

Я облокотилась на край стола, глядя куда-то в сторону тёмного окна.

— Обычная школьная история. Учительница по физике, злая и едкая женщина. Я как раз нейрофизиологией уже тогда увлекалась. Читала научпоп про мозг, смотрела документалки — меня завораживало, как всё это работает. Но на контрольной попался каверзный вопрос, и я сделала ошибку. Она взяла мою работу, посмотрела на меня с таким презрением и говорит на весь класс: «Анжелика… Имечко-то в самый раз для эскорта. А вот для физики — явно не то».

Я замолчала, снова чувствуя тот давний, но всё ещё острый укол стыда и ярости.

— История, конечно, вскрылась. Родители подняли скандал, одноклассники растрепали по всей школе. Ту учительницу примерно наказали, даже заставили при всём классе извиниться. Но осадок… знаешь, он остался. Как будто что-то сломалось. После этого я не могла заставить себя зайти в её кабинет. Перевелась в другую школу. А когда пришло время получать паспорт, подумала… зачем мне это имя? Оно как клеймо. Как напоминание о том, как тебя могут унизить за одну ошибку. Так и стала Ликой. Официально.

Алексей слушал, не перебивая. Когда я закончила, он кивнул, его взгляд был спокойным и понимающим.

— Правильно сделала, — сказал он просто. — Плохое имя — всё равно что кривой интерфейс. Мешает работе. И ребрендинг не худшее решение.

Я снова фыркнула, но на этот раз с теплотой. Его инженерные-коммерческие аналогии вдруг показались не такими уж дурацкими.

— Спасибо. И да, это определённо улучшило юзабилити жизни. Хотя баги, — я указала пальцем на свой амулет, — никуда не делись.

— Над этим и работаем, — он повернулся к столу, где лежали компоненты для нашей установки.

Лёгкость, с которой он переключился с личного на рабочее, была почти терапевтичной — словно своим «перепрошил» он не только про мое имя, но и про весь тот старый, застрявший в горле ком. Мы снова стали командой, и предстоящий эксперимент внезапно перестал казаться таким пугающим.

— Ну что, приступим? — Алексей разложил на столе компоненты, среди которых лежали почерневшая плата и тот самый излучатель. — Или будем ещё пять минут медитировать?

— Уже начинаю, — я взяла в руки тестер. — Только давай без твоей фирменной «сырой прошивки», ладно?

Он хмыкнул, но ничего не ответил, уже погружаясь в работу. Мы действовали молча и слаженно — я подавала инструменты и следила за показаниями, а его руки совершали привычные, точные движения. Паяльник шипел, и вскоре на столе выросла причудливая конструкция из нового контроллера, старого сгоревшего чипа и знакомого излучателя.

— Готово. Проверяем.

Мы откатили установку к стене. Первый запуск решили провести по всем правилам — с соблюдением протокола, на минимальной мощности. Я подала питание. Приборы ожили, загорелись индикаторы. Мы замерли в ожидании.

Ничего не произошло.

— Ноль, — констатировал Алексей, щёлкая тумблером. — Абсолютный ноль.

— Ничего не понимаю, — я с раздражением толкнула стоящий рядом стул. — Схема та же, данные проверены. В чём подвох?

— Данные учтены, — он постучал пальцем по новому контроллеру. — Вся твоя математика здесь. Система стабильна, как швейцарские часы. — Он посмотрел на меня. — А помнишь, как было в прошлые разы? Сырая прошивка, запредельные режимы… А сейчас у нас тут образцово-показательный эксперимент.

Мы переглянулись. Становилось ясно, куда он клонит.

— То есть… нужно снова вломиться в ту же дверь с криком «полиция!»? — уточнила я.

— Примерно так, — он скрестил руки на груди. — Готова на повторный подвиг?

Вопрос повис в воздухе. Снова лезть в петлю? После всего, что было?

Но отступать было уже некуда. Мы прошли точку невозврата.

— Да чёрт с ним, с подвигом! — махнула я рукой. — Давай уже, только бы это закончилось.

Алексей кивнул и повернулся к панели управления. Его пальцы легли на регуляторы.

— Поехали. Я поднимаю мощность. Готовься выкручивать чувствительность.

Стрелки поползли вверх. Сначала нерешительно, почти лениво, но с каждым делением воздух в лаборатории становился плотнее. Гул оборудования нарастал, переходя в высокочастотный визг. По спине побежали мурашки — на этот раз не от «прихода», а от нарастающего напряжения, сжимавшего грудную клетку.

— Выходим за красную черту, — сквозь зубы предупредил Алексей.

Стрелки затряслись, зашкаливая.

И тут меня осенило. Мы повторяем всё до мелочей, но на нас эти чёртовы амулеты! Они глушат связь — а что, если они гасят и сам эффект?

— Амулеты! Снимай! — крикнула я, уже срывая свой с шеи.

Он на секунду замер, но тут же последовал примеру.

В тот же миг пространство над излучателем задрожало и распахнулось. Не взрывом, не вспышкой — беззвучным возникновением марева. Сквозь него, будто через кривое стекло, чётко виднелась знакомая комната — наша лаборатория на полигоне «Зенит». Я даже успела разглядеть тот самый стул, о который тогда ушибла ногу…

Раздался глухой, тяжёлый хлопок. Свет погас, погрузив всё в абсолютную, оглушающую темноту и тишину. Марево исчезло, но на сетчатке у меня плавало чёткое, яркое послеизображение — тот самый кусок полигонной лаборатории, будто выжженный на глазах.

— Видишь? — тихо спросила я в темноте, всё ещё не в силах поверить.

— Да, — так же тихо ответил Алексей. — Как будто посмотрел на солнце.

Где-то вдали уже тревожно завыла аварийная система. Красные огни под потолком медленно замигали, выхватывая из мрака наши бледные лица. Мы оба знали — это не галлюцинация. Мы не просто видели «Зенит». Мы его видели с фотографической точностью.

Глава 28 Алексей

Оглушительный хлопок — и свет погас, разом отрезав лабораторию от внешнего мира. Воздух запахло озоном и пылью с раскалённых микросхем. Через секунду тишину разорвал судорожный, разноголосый писк десятков бесперебойников — будто всё здание закричало в один голос от внезапной боли.

Я, моргнув в полной темноте, почувствовал, как тело само знает, что делать. Пальцы нащупали на панели знакомый тумблер и резко щёлкнули им, физически разрывая цепь нашей самодельной установки.

— Глушу! — бросил я через плечо, но Лика уже двигалась в полумраке.

— Накрываю! — её голос прозвучал почти одновременно с моей командой.

Она, не глядя, сгребла со стола стопку чертежей и набросила их на стол, под которым скрывалась паутина проводов и сердце эксперимента. В гнетущей темноте, под аккомпанемент истеричного писка электроники, наши слаженные движения казались почти инстинктивными.

Дверь в лабораторию со скрипом распахнулась. В проёме стоял дежурный комендант Семён Трофимович. За его спиной бушевал хаос — крики про несохранённые отчёты, звон разбитой кружки.

— У вас тут что, лабораторный взрыв?! Пол крыла село! Это от вас что ли пошло?

Я уже открыл рот, но Лика опередила меня:

— Да от нас?! Да у нас всё вырубилось! — она ткнула пальцем в потухший монитор. — Слышите? Это у Артёма биореактор на бесперебойнике висит! Ещё немного — и у него весь штамм погибнет!

Я тут же подхватил:

— Вам бы с энергетиками разбираться. Весь корпус пострадал. У нас тут только маломощные приборы.

Комендант, поколебавшись, буркнул: «Ладно… Если что, то объяснительной не отделаетесь» — и ушёл.

Едва дверь закрылась, загорелся свет. Лаборатория предстала перед нами во всех подробностях — беспорядок на столах, загружающиеся мониторы.

— Похоже, мы становимся профессионалами по сокрытию следов, — заметил я с усталой усмешкой.

Лика фыркнула:

— Только дипломы не выдают за это.

Мы потянулись к столу, чтобы убрать чертежи. Наши руки одновременно откинули стопки распечаток в сторону и замерли.

На столе лежали все компоненты, провода. Но горелый контроллер и тот самый излучатель с полигона исчезли.

— Их нет, — сказал я тихо.

— Может, упали? — Лика уже ощупывала пол под столом.

— Нет. — Я потянулся к месту, где лежали амулеты. — Лика. Амулеты.

Она резко подняла голову и стукнулась затылком о столешницу.

— Ай! Чёрт!

Я вздрогнул, но пробоя не было — полная сенсорная тишина.

Мы молча обыскали всё вокруг. Кулоны исчезли бесследно.

— Проверим, — нарушил я молчание.

Напряжение выплеснулось в действие. Я начал бессмысленно перекладывать инструменты, Лика яростно протирала монитор. Мы делали вид, что занимаемся уборкой, украдкой поглядывая друг на друга, ожидая удара, который не приходил.

Пятнадцать минут. Двадцать. К получасу движения стали медленнее, осмысленнее. Ничего. Только ровный гул электроснабжения и собственное, чёткое сознание.

— Может, чаю? — предложила Лика, и в её голосе прозвучала осторожная надежда.

Я кивнул.

Мы занялись приборкой. Пока Лика возилась с чайником, я укладывал аппаратуру. Чай был выпит. Прошёл час.

— Ничего, — выдохнула Лика, и на её губах дрогнула улыбка.

Я медленно кивнул.

— Получилось. У нас получилось.

Я поставил пустую чашку на стол. Лаборатория была приведена в порядок, аппаратура аккуратно сложена у стены.

— Оставлю это до понедельника, — сказал я. — Вывозить сейчас уже нет сил.

— Я предупрежу Артёма с Машей, — ответила Лика, закидывая сумку на плечо. — Зайдешь в понедельник, заберёшь.

В этот момент в её кармане зазвонил телефон. Она ответила коротко: «Уже выхожу». Отключив звонок, повернулась ко мне:

— За мной приехали. Поедем на дачу, к знакомым, на пару дней.

Мы спустились вниз. У подъезда стояла машина, за рулём которой сидел молодой человек. «Наверное, тот самый Костя», — мелькнуло у меня. Он смотрел на Лику с такой неприкрытой нежностью, что не оставалось сомнений — это именно он делал ей предложение. На её лице, когда она шла к машине, тоже появилось тёплое мягкое выражение, которого я раньше нее не замечал.

Лика обернулась ко мне на прощание:

— Ну, я поехала. Спасибо за… ну, за компанию в этом безумии.

— Взаимно, — я слегка улыбнулся и махнул рукой в прощальном жесте. — Хорошо отдохнуть.

Она села в машину, и они сразу же уехали. Я постоял минуту, глядя на удаляющиеся огни, затем повернул и пошёл в сторону дома. Предстоящий вечер внезапно казался простым и ясным — как и всё теперь.

Я зашёл в ближайший супермаркет. Освещённые витрины, негромкая музыка, привычная будничная суета — после лабораторного напряжения это было почти сюрреалистично. Воздух пах свежим хлебом и чем-то сладким из кондитерского отдела. Я медленно прошёлся вдоль прилавков, наслаждаясь этой простой, обыденной нормальностью.

В мясном отделе я остановился у витрины с премиальными стейками. Глаза сами нашли идеальный кусок мраморной говядины — с равномерной прослойкой жира, насыщенного красного цвета. Рибай. Я почти никогда не позволял себе такого, но сегодня был особый случай. Сегодня можно было разориться.

На кассе, расплачиваясь, я поймал себя на мысли, что впервые за неделю планирую вечер без оглядки на возможный «приход». Без этой постоянной фоновой тревоги. Мысль была настолько непривычной, что на мгновение я даже остановился, перекладывая пакет из руки в руку.

По дороге домой в голове сама собой зазвучала мелодия, и я начал напевать поднимаясь в лифте: «You reached for the secret too soon… You cried for the Moon…»

Квартира встретила меня тишиной и привычным порядком. Я разложил покупки на кухне, поставил сковороду разогреваться — планировался почти праздничный ужин. На прошлой неделе поводом для стопки стало удачное сочетание продуктов, сегодня же — завершение большого жизненного этапа. «Квартира встретила меня тишиной и привычным порядком. Я разложил покупки на кухне, поставил сковороду разогреваться — планировался почти праздничный ужин. На прошлой неделе поводом для стопки стало удачное сочетание продуктов, сегодня же — завершение большого жизненного этапа. «А не выпить ли мне стопочку по этому поводу?» — мелькнуло у меня в голове. Я открыл холодильник и достал ту самую початую бутылку. Закрытие проекта. Успешное закрытие? — мелькнуло у меня в голове. Да закрытие, да успешное закрытие.

Пока жарился стейк, я запустил "Wish You Were Here". Первые гитарные переливы мягко наполнили комнату, и я, налив себе стопку, замер на мгновение, вслушиваясь в слова Роджера Уотерса: «Ты потянулся к тайне слишком рано… Ты взывал к Луне…». Они прозвучали словно тост — ёмкий и многозначительный.

Я выпил за успех, закусив четвертинкой солёного огурца. За то, что проблема наконец решена. За возвращение к нормальной жизни.

Стейк получился отличным. Я ел стоя у окна, глядя на вечерний город, и думал о том, что в понедельник нужно будет сходить в отдел кадров насчёт отгулов за «Зенит». Надо будет напомнить, а то ведь и зажать могут, — отметил я про себя.

Вечер был тихим, простым и — что главное — полностью моим. Никаких посторонних ощущений, никаких чужих мыслей. Только стейк, музыка и долгожданное одиночество.

Глава 29 Алексей (Эпилог 1)

Субботний торговый центр гудел, как улей. Я стоял у перил на втором уровне, наблюдая, как люди внизу снуют между бутиками, словно муравьи. В левой руке болтался пакет с какой-то воздушной блузкой — Светлана задержалась в примерочной, а я, как обычно, использовал время для созерцания. Эти совместные шопинги давно вошли в привычку, став частью новой, размеренной жизни.

После ухода из «Бионекса» всё изменилось. Предложение возглавить конструкторское бюро на крупном предприятии оказалось как нельзя кстати. Здесь платили достаточно, чтобы не думать о счетах, а главное — никто не дёргал по пустякам. Я стал сам себе хозяином в рамках отведённых задач, и это устраивало куда больше, чем бесконечные интриги в научном институте.

Мысли о Светлане всё чаще приходили в спокойном, уверенном ключе. Она была… правильной. Без резких перепадов настроения, без желания переделывать мир и меня впридачу. Я несколько раз бывал у её родителей и видел, как её мать с лёгкостью и теплотой общается с отцом, как они понимают друг друга с полуслова. Эта картина почему-то убеждала меня в перспективе нашего будущего больше, чем любые страстные признания.

И вдруг — знакомое ощущение. Не боль, не назойливый зуд, а скорее лёгкая рябь на глади сознания, едва уловимое колебание. Но в отличие от прошлого, теперь я мог определить его источник. Взгляд сам упал вниз, на первый этаж, к детской площадке.

У края игровой зоны, спиной ко мне, стояла Лика. Она почти не изменилась. Всё её внимание было сосредоточено на ребёнке, резвившемся среди горок и качелей. Судя по тому, как уверенно тот бегал и лазал, играл он уже давно и вполне самостоятельно.

«Лика?» — мысленно позвал я, даже не надеясь.

Она вздрогнула, будто от лёгкого толчка, и обернулась. Её взгляд мгновенно нашёл меня через всё пространство зала.

«Алексей».

Мы стояли неподвижно, разделённые пролётом, но связанные чем-то, что оказалось прочнее всех преград.

«Ты даже не удивилась», — отметил я.

«Мы с сыном разговариваем», — просто ответила она, — «Я привыкла».

«Постоянно?»

«Только если желание обоюдно».

Я кивнул про себя. Так вот во что превратился наш проклятый "приход". Не хаотичный и мучительный сбой, а осознанный инструмент. Дар, а не наказание.

«Значит, это не возвращение "приходов"», — констатировал я.

Уголки её губ дрогнули в лёгкой, почти невидимой улыбке.

«Это премия за страдания».

В этот момент я ощутил лёгкий импульс — не тревоги, а скорее лёгкого нетерпения, словно кто-то мысленно дотронулся до плеча. И тут же из-за спины раздался голос Светланы:

— Кого это ты там так засмотрелся? Уже полчаса прошло.

Я обернулся. Она стояла с уже оплаченной покупкой, смотря на меня с лёгким недоумением. В её взгляде не было ни ревности, ни подозрения — лишь спокойный вопрос. И впервые я отчётливо осознал, что этот едва уловимый импульс и её появление были как-то связаны. Возможно, какая-то зачаточная связь зародилась и между нами, просто я до сих пор не обращал на это внимания.

Я ещё раз бросил взгляд на первый этаж. Лики уже не было.

— Ничего, — сказал я, беря Светлану под руку и направляясь к выходу. — Показалось, знакомое лицо мелькнуло.

Глава 30 Интерлюдия (Эпилог 2)

Сергей Иванович привык задерживаться в кабинете допоздна. Он вообще частенько работал вне графика. В эти часы вечерней тишины, когда здание затихало, а за окном темнело, он мог неспешно разбирать бумаги, не отвлекаясь на телефонные звонки и визиты подчинённых.

Сегодня его внимание привлекли отчёты с полигона «Зенит». Вроде бы всё было штатно: текущие работы, плановые замеры, стандартные показатели. Но в журнале дежурного инженера мелькнула короткая, почти неприметная запись: «Кратковременный сбой электропитания в секторе «Гамма». Причина не установлена. Система восстановилась самостоятельно».

Он отложил папку, и его пальцы сами потянулись к виску. Что-то ёкнуло в памяти — смутное, почти стёршееся воспоминание. Когда в последний раз на полигоне фиксировали подобное? Лет пять назад, не меньше. Тогда в «Альфа» работала пара сотрудников — девушка с необычным именем и парень, инженер. Как их звали? Девушку — Лика, кажется. Да, Лика. А фамилию… не вспомнить. Парня — Волков, вроде бы. Они тогда как раз что-то экспериментировали, возились с приборами. Интересно, где они теперь? Наверняка ушли куда-то, где платят больше. Молодые перспективные специалисты редко задерживаются на долго в таких организациях.

Сергей Иванович взял трубку и набрал номер коменданта полигона. Тот ответил не сразу, и в трубке послышались отдалённые шумы — голоса, шаги.

— Станислав Петрович, — сказал Сергей Иванович. — Это насчёт вчерашнего сбоя в «Альфе». Вы с группой там общались?

— Так точно, — голос коменданта звучал ровно, с лёгкой, привычной усталостью. — Спрашивал. Говорят, всё в порядке. Никаких последствий, оборудование цело, данные сохранны. Обычная история со старой проводкой.

— А сами как? Не паникуют?

Станислав Петрович фыркнул.

— Да кто их разберёт. Вроде спокойны, но голоса… напряжённые, что ли. Хотя они у нас всегда такие — вечно на взводе, будто мир на пороге великого открытия. А на деле — проводка шалит.

Сергей Иванович поблагодарил и положил трубку. Объяснения были разумными. Старая инфраструктура, капризное оборудование, уставшие люди. Ничего необычного. Но что-то всё равно не давало покоя. Может, оттого, что за последние годы на полигоне было подозрительно спокойно? Последний раз подобные сбои случались как раз тогда, пять лет назад.

Он подошёл к окну. За стеклом лежала тёмная, почти слепая ночь. Ни огней вдалеке, ни луны. Вспомнилось, что тогда, пять лет назад, ночь после того сбоя тоже была такой же тёмной. Глупая ассоциация, конечно. Просто совпадение.

Сергей Иванович вернулся к столу, снова пробежался глазами по отчёту. Всё корректно, все данные на месте, все подписи есть. Никаких формальных поводов для беспокойства. Просто рядовой инцидент на старом объекте. Ничего экстраординарного.

Он взял следующую папку — отчёт о текущих работах на других объектах. Цифры, графики, стандартные формулировки. Всё как всегда, день за днём, год за годом. Такая работа — рутина, перемежающаяся редкими всплесками непредсказуемости. Вот и сейчас — мелкий сбой, о котором через неделю все забудут.

Разобрав все документы, Сергей Иванович аккуратно разложил их по папкам, потушил настольную лампу и вышел в коридор. Его шаги гулко отдавались в пустом пространстве, эхо раскатывалось под сводами. Всё было как всегда — тихо, спокойно, предсказуемо.

По пути к выходу он заглянул в дежурную комнату — там молодой оператор дремал перед мониторами. Сергей Иванович не стал его будить, лишь тихо прикрыл дверь. Пусть спит — ночные смены выматывают даже самых стойких.

На проходной он обменялся кивками с охраной, вышел на улицу. Ночной воздух был прохладен и свеж. Где-то вдали мигал огонёк — наверное, какой-то поздний водитель спешил домой.

Садясь в машину, Сергей Иванович на мгновение задержался, глядя на тёмный силуэт здания «Бионекса». Всё было спокойно. Всё было как обычно. Но где-то глубоко внутри, на уровне едва уловимого чувства, сидело странное ощущение — будто он уже проживал этот вечер, уже слышал эти же самые слова, уже видел эту же самую тёмную ночь. Ощущение лёгкого дежавю не отпускало его всю дорогу домой.