Пробуждение

Глава 1

Просыпаюсь. Что-то не так. Как будто какая-то пакость находится в комнате помимо меня. Но ее никак не разглядеть, не удается повернуть голову. Неимоверным усилием пытаюсь сдвинуть руку, чтобы опереться и подняться. Реальность ускользает.

Просыпаюсь. Хорошо, что это был сон. Озираюсь в полумраке, взгляд скользит по знакомым предметам. Инстинктивно тянусь к выключателю. Свет поможет избавиться от остатков неприятного сна. Впустую щелкаю кнопкой. Что-то не так. Опять возникает ощущение чужого присутствия, и отнюдь не приятного. Спрятаться, убежать, исчезнуть!

Просыпаюсь. Наконец-то! Но двинуться никак не удается. Лежу лицом вниз и чувствую, как незваный гость, не знаю уж из каких реальностей, дышит мне в левое плечо. Неприятно. Хочется обернуться и врезать ему хоть чем-нибудь, хотя вряд ли увиденное за спиной мне понравится. Пытаюсь подозвать кота. Вроде бы, они отпугивают всякую нечисть. Без толку. Звук, как и движение, остается за пределами моих возможностей.

Наверное, каждый второй сталкивался с так называемым сонным параличом. Но в сочетании с зацикленными снами это совершенно особенное «удовольствие».

Просыпаюсь. Просыпаюсь?

Темно. Смутно проступают контуры какой-то аппаратуры. Лишенный всяких запахов воздух кажется несвежим. На дальней стене помаргивает маленькая красная лампочка. И лежу я не в постели, а в установленной под сорок пять градусов капсуле с открытой крышкой.

Все ясно, я на работе, в институте разработки криогенной техники. В этой зоне мы испытываем очередную неидеальную модель капсул для дальних космических перелетов. Дело продвигается не слишком быстро, но определенные успехи есть. По крайней мере, удается добиться значительного замедления процессов жизнедеятельности на один-два месяца. Потом надо выходить и некоторое время жить реальной жизнью, так как мозг не отдыхает в криосне полноценно, а тело все-таки теряет подвижность и ловкость.

Сколько же я провалялась в камере, что дошло до зацикленных картинок? И где все? Обычно даже в глухую ночь-полночь здесь горит свет и дежурит пара сотрудников, особенно когда в заморозке пребывает группа испытуемых. Похоже случилось какое-то ЧП. Понять бы его масштабы. Насколько можно разглядеть помещение, ничего не разрушено… ничем подозрительным не пахнет.

Пытаюсь подавить панику, осторожно вылезаю из камеры. Ноги как будто ватные. Ничего, надо просто немного расходиться. Если бы произошло что-то серьезное, меня бы забрали с собой при эвакуации. Но и без повода сотрудники свою еженощную вахту бросать не станут. Да и электропитание подается только на необходимые объекты: закрытые криоустановки слабо мерцают (ура, значит, я тут не одна!), воздухоочистители тихонько гудят. Судя по всему, приток воздуха извне ограничен. Радиация? Ядерная война? Биологическое оружие?

Так, спокойно. Медленно перемещаюсь к выключателю с красным огоньком. Сейчас я зажгу свет, и все сразу станет нормально. Окажется, что перед моим пробуждением идиоты-лаборанты просто решили подшутить. И я даже не стану их ругать. Лишь бы все было нормально, пожалуйста!

На щелчок выключателя загорается приглушенное аварийное освещение. Это не слишком успокаивает, учитывая, что линия питания проведена от крупного военного объекта, находящегося в нескольких километрах отсюда, на случай совсем уж крайней необходимости. Лаборанты ни при чем.

Хорошо. Сколько нас в капсулах? Вместе думать проще.

Хотя, стоп. Если, например, воздух отравлен, нельзя выводить их из сна.

Снова наползает паника, прошибает пот. Руки дрожат. Хочется выскочить из помещения, выбежать на улицу, вдохнуть свежий воздух, увидеть, что все в порядке. Или просто проснуться. Может, это очередной дурацкий затянувшийся сон?

Начинаю глубоко дышать, усевшись прямо на пол. Необдуманные действия приведут к скверным последствиям. Пока я не знаю, реальна ли опасность, мой единственный враг – паника. Все нормально. Я не недоучка из дурацких фильм-катастроф и не уборщица, которая знает в этой лаборатории только особо пыльные закутки. Я участвовала в разработке компьютерного управления криокамерами. Я – одна из первых будущих поселенцев на Марсе. Это должно мне как-то помочь.

Так, надо запустить компьютеры, и считать информацию об окружающей обстановке с моей открытой капсулы. Это несложно. Приступим. Хорошо, что мы вкорячили туда все датчики, какие только возможно. Смеялись, конечно, что, если вдруг испытуемые начнут от заморозки испускать гамма-частицы, мы все получим либо срок, либо Нобелевку. А вот ведь, пригодилось.

Показатели загрузились. Незначительно повышен углекислый газ с динамикой роста 0,0023 процента в сутки. При замкнутой циркуляции воздуха – вполне естественно. Если бы на месте были сотрудники, эта цифра росла бы куда быстрее. Радиация… повышена значительно. Пока не критично, но динамика роста 0,3 процента в сутки.

Связь со внешним миром отсутствует напрочь. Севший мобильный телефон одного из сотрудников, забытый на столе, абсолютно бесполезен без зарядника. Стационарный аппарат молчит, гудков нет. Выход в Интернет отсутствует, как будто никогда и не было.

Значит, все-таки или война, или крупная авария. В первом случае никто за нами уже не придет. Средств защиты от радиационной угрозы в лаборатории, насколько мне известно, нет. Помещение, судя по всему, негерметично. Единственное безопасное место – криокамеры. Только сколько там лет длится очистка земли и воздуха от опасных частиц? Столько не пролежать. И выходить поразмяться раз в пару месяцев – не вариант, скоро и минута нахождения в этой комнате будет равноценна смертному приговору.

Очень хочется разбудить остальных, поплакать, признаться в своем бессилии. А они возьмут, да и придумают отчаянное, но героическое решение. И мы все выберемся, увидим солнечный свет и окажемся в безопасной зоне.

Но нельзя. Выхода нет. Оставить их в криосне на неизвестный срок значит ненадолго продлить существование, плавно переходящее в тихое безболезненное угасание. Разбудить – обречь на агонию и метания, панику и гибель в железной клетке, постепенно становящейся непригодной для хоть какого-то выживания. Да и продукты на маленькой кухоньке в конце коридора явно запасались не впрок.

Вздыхаю, выключаю свет. Подхожу к криокамере и устанавливаю таймер на десять лет. Подумав несколько секунд, меняю «десять» на «тридцать». Спокойной ночи, Земля, предавшая нас. И пусть нас все-таки спасут… Если смогут, они обязательно спасут, я знаю.

***

Надо бы проветрить, какой мерзкий воздух в комнате! Что же мне снилось? Только смутные тени на краю сознания.

А, я не дома. Это исследовательский центр. Докатился, уже не помню где заснул. Давненько, похоже. Что-то и сотрудников не видно. Сейчас выяснится, что прошло сто тысяч лет, и мы все проснулись в светлом будущем, которое неизбежно надо спасать. Тьфу-тьфу, конечно.

И однозначно следует проветрить. Черт, если в нашей будущей колонии на Марсе будет такая же скверная система очистки воздуха, все мы озвереем за неделю. Не зря они взяли с собой специалиста по акклиматизации растений, ох не зря. Расставим цветочки по всей базе, и будет нам счастье. Хорошо хоть воду, как выяснилось, можно добывать прямо на планете, поэтому космический челнок потащит с собой не тысячелитровую канистру (хотя, и ее тоже), а специально разработанную буровую установку.

По сути, дело только за криокамерами. Но они, похоже, готовы к эксплуатации. Поспал я хорошо. А вот с электричеством какая-то ерунда. Почему так тускло горит? Компы-то хоть запустятся? Надо понять, какое нынче число.

Ага, пролежал я всего два месяца. Надо пойти найти хоть кого-то живого.

После полуторачасового блуждания по подземным этажам исследовательского института понимаю, что мыслящий и ходящий я тут один. Лифт наверх заблокирован. Задумчиво пью чай на маленькой кухоньке, закусывая шоколадными шариками сухого завтрака, оставленного кем-то из сотрудников.

Без сомнения, спасибо нужно сказать нашему дорогому правительству. Сначала запустили проект, потом увидели, что дорого, прикрыли. А люди? Да что люди! Они для тех, кто наверху, всегда разменный товар. Опечатали здание, а что внутри камер кто-то есть – плевать.

Или директор проворовался. Как раз месяц назад сменил эффектный BMW на не менее дорогой и пафосный внедорожник. Сволочь. Небось, совсем обнаглел, перестал платить людям зарплату, они плюнули и ушли, оставив тестовое оборудование без присмотра. И электричество вон за неуплату частично обрубили.

Впрочем, всего за пару месяцев? Нет, народ у нас терпеливый, может по полгода без зарплаты сидеть. Значит, все-таки правительство.

Ну ничего. Я сейчас выйду на поверхность. Пешком, раз уж эти гады нас тут замуровали. Благо пожарный выход с лестницей наверх никуда не делся. Завтра вокруг этого места будет столько репортеров, что никому мало не покажется, дойдет до зарубежных СМИ. У меня есть, кому позвонить. Подумать только, почти готовую марсианскую экспедицию закрывают и забывают, как старый гараж!

Иду в каморку с инструментами, нахожу непременный во всяком российском исследовательском учреждении лом. Добротный, тяжелый и, судя по виду, уже неоднократно использовавшийся. Отправляюсь к плотно запертой металлической двери, отгораживающей от меня лестницу наверх.

Приходится попотеть, но вот она – свобода. Взбегаю по лестнице. Последняя дверь поддается после двух ударов, закрытая снаружи на простой висячий замок.

Яркий свет…

***

Открываю глаза. Темно. Я лежу почти вертикально, и надо мной крышка со стеклянным окошком, за которым чуть светлее. Первая и исключительно дурацкая мысль – похищен инопланетянами. Потом, конечно же, понимаю, что я в исследовательском центре, а конкретно – в тестовой криокапсуле.

В таких же маленьких кабинках нам предстоит лететь к красной планете. Не то чтобы она очень далеко, но для колонии нужно везти столько оборудования и припасов, что на счету каждый килограмм, и обеспечение полноценной жизнедеятельности экипажа на все восемь месяцев полета – ненужный балласт.

Страшно. Похоже, что-то пошло не так. Вдруг я окажусь здесь замурованным навсегда? Где сотрудники центра? Почему темно?

Начинаю бить кулаками изнутри по стеклу и кричать. Через минуту крышка плавно отъезжает в сторону, и я буквально выпадаю на пол, больно потянув лодыжку и ударившись коленом. В ушах стучит кровь, и это единственный звук, который меня сопровождает. А, нет, еще тихонько шуршит вентиляция, значит, не все так плохо.

Ладно, мне можно себя так вести. Я – самый младший в этой компании путешественников в один конец. Всего двадцать два года. Зато я уже сейчас знаю про Марс больше, чем любой из присутствующих здесь, так как изучаю его, что называется, в третьем колене. Вся семья, начиная с деда, была увлечена данным вопросом, так что у меня другого пути и не было.

Кстати, насчет остальных. Надо найти хотя бы лаборантов и уточнить, по графику я проснулся, или нет. Если не найду – будить остальных, благо это несложно.

Быстро обежал все доступные помещения, ходы наверх оказались закрыты. Нигде никого. Пришлось задержаться в туалете. Пустой кишечник в сочетании с не самыми приятными переживаниями подарил мне букет ни с чем не сравнимых ощущений. Ладно, вот об этом мы никому не скажем.

Свет везде горит тускло. Кажется, что электричество в любой момент может отрубиться, поэтому надо спешить. Странно, я вижу всего две криокамеры, кроме своей, хотя точно помню, что испытуемых было больше.

Жму нужные кнопки. Этому учили всех, на случай чрезвычайных ситуаций. Первым просыпается здоровенный мужик азиатской наружности. Мы с ним мало общались при подготовке к экспедиции, но я точно помню, что он может разобраться с любой электроникой, какую увидит. Наверно, даже попав на космический корабль чуждой цивилизации он сориентировался бы за пятнадцать минут.

Выслушав мои объяснения ситуации, он сразу же отправился к компьютерам и заклацал по клавиатуре.

Второй проснулась худая и глазастая девушка-микробиолог неопределенного возраста от двадцати до сорока-пяти. Выслушала меня достаточно флегматично, сказала, что тут прежде всего требуется кофе, и в гордом одиночестве удалилась на кухню, благо сотрудники устроили ее совсем недалеко от зала с криокамерами, чтобы ночные дежурства проходили не так тоскливо.

– Ну, какие новости? – обратился я к компьютерщику. Кажется, его звали Ли Егорович, но я постеснялся напутать. Группа подготовки была большой, а моя память на имена – не очень.

– Пока ничего хорошего сказать не могу, – задумчиво ответил он. – Мы тут как в бункере. Связи нет, ни телефонной, ни по сети. На компьютерах никакой информации о чрезвычайных ситуациях или сбоях я не нашел. Наши открытые камеры выдают информацию о некотором уровне радиационной загрязненности. Пока не опасном. Похоже на то, что наверху случилась какая-то авария, все срочно эвакуировались, а нас оставили в камерах, предполагая быстро нейтрализовать ее последствия. И уже там что-то пошло не так. Оптимальный выход для нас – пару-тройку дней пожить в реальном времени, а затем улечься в криокамеры и ожидать помощи.

– Наш центр закрыт герметично? – уточнила стоящая в дверях с чашкой в руках девушка.

– Анастасия, вы бы не тащили еду в помещение с тонким оборудованием, – осуждающе сказал азиат.

– Радиация повышается или держится на одном уровне? – настойчиво спросила микробиолог, подходя ближе.

– Повышается, но медленно, – неохотно ответил он.

– То есть, если мы проснемся здесь через пару месяцев, а помощи еще не будет, в камеру можно будет уже не возвращаться? Лучевая болезнь со всеми ее прелестями?

Повисло тягостное молчание.

Вдруг мне пришла дающая надежду мысль:

– Слушайте, может быть, это все – психологический эксперимент? Нам же надо сработаться как группе. То есть, найдем выход, и все закончится. Все понарошку, как в квесте.

Анастасия тяжело вздохнула:

– Квест это или нет, а я пойду искать щели в нашем убежище и возможность полностью изолировать его от внешней радиации. И вам советую, для начала.

Полностью изолировать блок не удалось. Прошло два дня, и наши споры стали перерастать в ссоры. Я все яснее видел, что это похоже на типичный квест. Возможно, следует просто выбраться на верхние уровни и поискать ответы там. Где-то в здании я точно видел защитные костюмы ОЗК с противогазами. Но когда высказал идею о подъеме наверх, спутники начали орать на меня, и в итоге дошло почти до драки. Ну, точнее я один раз получил по зубам и решил сделать все сам, раз уж они решили медленно умирать в этом склепе, хотя разгадка буквально под рукой.

Систему гидравлической разблокировки двери на черную лестницу я нашел, когда мои компаньоны заснули. Накапал в чашку с водой несколько капель йода, выпил. Мерзко, но еще в школе на ОБЖ рассказывали, что это защищает щитовидку от радиации на несколько часов. Вроде бы, я потом наталкивался на опровержения этого факта, но за неимением лучшего…

Дверь открылась с громким шипением. Я не стал проверять, проснулись ли коллеги по несчастью и рванул по лестнице наверх. Уже спустя два пролета посветлело. Значит, сейчас день. Я не удержался и подошел к одному из окон.

Яркий, ровный, белый свет. И ничего, кроме него.

***

– Группа номер пятьсот тринадцать не прошла психологическое испытание. Резолюция: к подготовке для экспедиции на Марс не допускать. В критической ситуации готовы поставить под угрозу свою жизнь и жизнь команды, склонны к необдуманным действиям, – привычно оттарабанил один из младших сотрудников, не отрываясь от монитора.

– Строго тут у вас, – усмехнулся руководитель комиссии, курирующей Global Mind Centre. – Как же вы наберете подходящих людей, если всех вот так сходу отметать? Им же сначала нужно дать какую-то подготовку. Нет?

– К сожалению, как показала практика, никакая подготовка не перебивает природных предрасположенностей. В критической ситуации люди поведут себя так, как подскажет инстинкт, – ответил заместитель директора, сопровождающий важных гостей в экскурсии по Центру. – А что касается желающих, посмотрите вниз, – он указал на огромную очередь, постепенно втягивающуюся в стеклянные двери, но не убывающую. С четвертого этажа огромного стеклянного здания вид на нее открывался вполне впечатляющий.

– И сколько желающих уже прошли тестирование?

– Десять тысяч триста двадцать семь человек в возрасте от двадцати одного до тридцати пяти лет, сообщил сотрудник за монитором.

– А сколько оказались психологически пригодными?

– Двое. Однако, марсианская программа – это только малая часть системы наших исследований. Пойдемте, я покажу вам отдел маркетинговых и политических ожиданий.