Проблема одиночества

Глава 1

Наливши квасу в нашатырь толченый,

С полученной молекулой не может справиться ученый.

Николай Олейников. Затруднение ученого

"Любителям природы на заметку. Биологи просят москвичей не приставать к пьяным свиристелям...

Народный календарь. Сегодня - день Рабиндраната-брадобрея. На Рабиндраната древние москвичи топорами отрубали себе бороды, плели из них венки и пускали по воде. У кого венок не потонет, у того богато лебеда уродится.

Новости культуры. Экранизация классической поэмы "Лука Мудищев", снятая режиссёром Гариком Тарантасяном, собрала в прокате рекордную сумму..."

Сигизмунд Фомич устало потёр виски и откинулся на вертящемся лабораторном стуле. Прикрутил громкость на прожженной кислотами и прочими реактивами допотопной кассетной магнитоле, затуманенным взором уставился в окно...

- Зюзино, Зюзино, Зюзино родное!

Как я тебя, Зюзино, люблю!

Счастлив я, что в Зюзино родился!

Счастлив, что я в Зюзино помру! - раздался надсадный рёв с улицы. Сигизмунд Фомич подошёл к окну - там, рядом с исполинским памятником Федоту Баньянову - лесорубу-первооткрывателю Зюзино, шла подготовка ко дню района. Звук из колонок проверяли, дробно грохотали молотками - сколачивали эшафотного вида сцену. Учёный почему-то задумался об отважном историческом деятеле: во время оно древний москвич искал в джунглях, располагавшихся тогда на месте современной Москвы, новую делянку для порубки. А когда, наконец, нашёл, то не сыскал, в свою очередь, обратного пути в родную деревню Заимка Ильича - так всё вокруг заросло лианами да питахайей... Пришлось ему коротать одинокую жизнь на месте будущего славного микрорайона, и с горя пить домодельную питахайевку. С того времени и пошло выражение: "Напиться в зюзю, назюзюкаться". На месте его избушки археологи обнаружили берестяной папирус, начинавшийся словами: "Возопил аз, грешный, ко небеси да восплакахся зело горько, егда узрил в каковом месте оказался, уразумев, что до скончания живота свово не выберусь из сей облой жо..." Дальше было неразборчиво, вероятно, что горькие слёзы счастья первооткрывателя Зюзино размочили письмена. Спасли же его лишь только через семь лет - охотники за сумчатыми крокодилами тоже забрели чёрти-куда...

Сигизмунд Фомич досадливо помотал головой, с хрустом потянулся: вот уже и поскрипывает что-то в организме и с мозговой деятельностью не ахти: не о лесорубах надо сейчас думать, а как реактивов бы вытребовать для его просто-таки прорывного опыта. Ну да и ладно, пятый десяток, все дела... "Десяток, значит? Хм, а вот если на десять процентов увеличить..." - Он порывисто подскочил к микроскопу, через минуту и думать забыл про лесорубов всяких - капая на приборное стекло немного того, добавляя щепотку этого, лихорадочно записывая результаты в журнал. Когда же с гулом в голове и ноющей поясницей от микроскопа оторвался, то никаких зюзинских первопроходцев в окно и видно не было - только его отражение в ночном зеркале: бледное, растрёпанное, но вельми при этом довольное.

"Да-с. Ну, теперь, дело пойдёт. А реактивы я из них выбью... Курнуть нам что ли, милостивые государи, и затем в родные пенаты..."

Погасил свет, запер лабораторию, на первом этаже громыхала вёдрами уборщица - опять засиделся. Пошёл в курилку, а там Трясогузов из отдела высших приматов смолит. Недолюбливал их Сигизмунд Фомич - больно все высокомерные.

Трясогузов, однако, выглядел не особо победительно - сидел в углу с потухшим вглядом, нервно жевал фильтр красного "Хьюстона", неряшливо роняя пепел на нечистый, угаженный продуктами высшей приматской жизнедеятельности халат.

- Что не весел, Петрович? - спросил, затягиваясь, Сигизмунд Фомич.

- А скоро узнаешь. Тогда, может, повеселишься. Если будет с чего. - зло ответил Трясогузов и зашёлся глухим кашлем. Из далекой лаборатории, в тон его минорному настроению, донёслось тоскливое тявканье японской макаки. Уныло ухал суматранский орангутан, злобно завизжали шимпанзе. Давно уже все отделы знали - кто как кричит. И за это, кстати, тоже не любили приматологов. Мучали они наших генетических родственников своими опытами, как пить дать, мучали. (Понятно, что все тут и мышей резали и лягушек потрошили, а этих всё равно жалко. У них глаза, как у людей, у приматов-то. И даже осмысленности в этих глазах побольше, чем у некоторых людей. Недаром люди в зоопарк на мартышек ходят смотреть да на горилл. А на Трясогузова смотреть мало кто ходит. Хотя, теперь, вроде как, стали. Ему даже на той неделе один малыш мороженку через решётку хотел скормить. Тому, во что он потом превратился...)

- Говорят, что распустят весь наш отдел к херам макачьим. Животинок моих этологам этим кретинским отдадут.

- Так вы же долголетие изучали? Перспективно же...

- Видимо решили, что слишком долго изучаем. Не успеют вовремя отдолголетить. Уж полночь близится, а тинктуры всё нет. Им разве объяснишь... А у меня были такие наработки, такие результаты. С обезьянками моими...

Скупая слеза учёного упала на потрепанный воротник несвежей рубашки.

"Знаю я, какие у тебя были результаты. Особенно, когда бабуины из вашей лаборатории сбежали, нашли где-то старую пишущую машинку и "Много ли человеку земли нужно" на ней напечатали. И "В чём моя вера" впридачу ещё. А потом по району листки с текстом разбросали. Хорошо хоть вовремя выяснили, что это Лев Толстой написал, а то было бы делов..."

- А ты со своим вольвоксом занюханным не особо ухмыляйся, - видимо заметив легкую усмешку коллеги, злобно рявкнул Трясогузов, - и тебя сократят. Они какую-то дрянь хотят изучать, с биологией вовсе не связанную. Гуманитарное что-то. Я-то, может, с обезьянами своими удержусь, они всё-таки животные общественные.

Сигизмунд Фомич ловким щелчком отправил окурок в почерневшую от жизненных невзгод и дыма дешевых сигарет консервную банку на подоконнике.

- Что-то ты разошёлся, Петрович. Все мы одним миром мазаны, всех и попрут... Да и чем могут помочь гуманитариям твои приматы? Научат их вниз головой синхронно гадить и аплодировать? Так это они давно могут, сами кого хошь обучат.

Трясогузов по-кошачьи яростно сверкнул глазами, хотел было что-то ответить, но смолчал.

Однако настроение Сигизмунду Фомичу испортить успел. Умеет, гад, может ему действительно в гуманитарии надо податься. А ещё лучше - в психологи...

Следующим утром ему было уже не до лёгкой иронии: отдел действительно распустили. А институт перепрофилировали под что-то действительно связанное с этой самой этологией-психологией, чему было посвящено собрание в помещении бывшей кафедры высших приматов, среди опустевших клеток от которых до сих пор чем-то эдаким попахивало. Тем, с чем только ароматы Аравии справляются да и то через раз...

Начальство, в лице одутловатого Коркодилова, про которого все знали, что должность он получил, подольстившись к академику Фердыщенко, который выдал за него свою невзрачную дочурку-миколога, объявило о том, что институт перепрофилируют под изучение проблем одиночества. Про одиночество Коркодилов и сам кое-что знал: сразу после свадьбы его супруга уехала в экспедицию - изучать зеленокрапчатый гриб-дождевик, затерялась в дебрях Амазонки, затем всё-таки чудом вышла к людям, по дороге питаясь лишь этим проклятущим дождевиком. К людям её вывела беременная самка ягуарунди, каковую она приручила, скормив дикарке свою кожаную сумочку. На сумку, между прочим, барышня сама имела виды после двухнедельной дождевичной диеты. Не то, чтобы сразу к людям они с ягуарунди попали - почему-то в курятник племени яномами: у кошачьих вообще очень прихотливые понятия о благах цивилизации. Как, собственно, и о частной собственности. И о курах.

Так что пришлось потом объясняться с вождём (и зажигалку ему дарить. И солнечные очки. И вождихе ещё этой - ручку со стразиками, сейчас такую нигде не продают).

Женщина, вследствие сих злоключений, окончательно возненавидела всё связанное с грибами: от фильма Кристофера Нолана "Оппенгеймер" до пиццы с шампиньонами, сожгла книгу своего отца "Микологическая поэма", развелась с мужем по телеграфу, вышла замуж за местного толкователя снов (племянника вождя), развелась потом и с ним, и в конце концов переехала в Новый Орлеан, где теперь занимается акционизмом (во время Марди Гра торжественно предаёт прилюдному поруганию и потоптанию пластиковые копии амазонских дождевиков), декоративной керамикой и разведением домашних ягуарунди. Сам же академик Фердыщенко, будучи не в силах смириться со столь вопиющим фактом измены преславному знамени микологии, проклял заблудшую дочь на ложном опёнке и не общается ни с ней, ни с ягуарунди.

Так вот теперь этот рогоносец-грибоносец амазонский прям-таки соловьём разливался: пел осанну и воскурял фимиам присутствующим на общем собрании чиновникам из министерства - что, дескать, под его руководством проблема одиночества и разводов, сей бич современного пресыщенного общества (особенно почему-то досталось от Коркодилова жителям Нового Орлеана - видно там слишком уж перенасыщенные люди жили), будет полностью искоренена. Напомнив, ни к селу ни к городу, о том, что мякоть дождевика по своей питательности ничем не уступает курятине, он призвал собравшихся к свершениям во имя науки, сам себе поаплодировал; из зала вывели разразившегося нечленораздельными проклятиями в адрес "безмозглых бабуинов" и "мракобесных макак" Трясогузова, а Сигизмунд Фомич пошёл сдавать лабораторию, реактивы и подписывать сопутствующие увольнению бумаги. Как затем выяснилось, реактивы он сдал тогда далеко не все...

Учёный вышел на площадь перед институтом, тоскливо огляделся вокруг: балагурила на перекуре группа жидкобородых "младших научных" - вероятно что-то про противоположный пол, потрясал перед лаборантками кулаками неистовый Трясогузов, со сцены доносилась песня ко дню Зюзино: про лесорубов или о вреде неумеренного потребления питахайевки, или про то и другое вместе. По небу плыли кудлатые облака, брызнул короткий дождичек и сразу прошёл... Последний день Зюзино был на удивление хорош. Роковой ангел, готовый вострубить его кончину, сжал кулаки так, что на ладонях долго потом не сходили отметины-полумесяцы, сардонически осклабился и зашагал прочь. По дороге домой он зашёл в супермаркет: приобрёл несколько бутылок вина "Аромат зюзинца", бутылку водки "Зюзинский аквавит" и торт "Услада зюзинца" - окроплённый по бокам шоколадной сепией и увенчанный тусклоблещущими маргариновыми розами. Когда стемнело, он ещё зачем-то вышел из дому и прогулялся до зюзинской водонапорной башни - высокого краснокирпичного строения в стиле модерн, украшенного барельефом с прелестными вакханками и задиристыми сатирами, вздымающими хмельные кубки под сенью виноградных лоз. Чуть ниже сей вакханалии, в тусклом свете фонарей виднелось выложенное белыми кирпичиками сакраментальное изречение: "Пили, пьёмъ и будѣм пить"...

- А мы уж было подумали, что вы обиделись на нас, любезнейший Сигизмунд Фомич, - благодушно пропыхтел Коркодилов. - Ну, будем здоровы!

Мужчины опрокинули по стопке аквавита, женщины пригубили вина. Кто-то закусил куском торта, а кое-кто даже рискнул отправить в рот кусочек маринованного (по семейному рецепту академика Фердыщенко) новозеландского дождевика, каковой гриб, в силу своих целебных свойств, именуется новозеландцами "дристогоном", что в переводе с новозеландского на русский, как известно, означает: "кушайте на здоровье, от этого дела пока ещё никто не умер". Полюбезничав с окружающими ещё некоторое время и отпустив пару тяжеловесных комплиментов лаборанткам, Коркодилов важно удалился, сославшись на неотложные дела...

Через некоторое время в его дверь постучали. Ещё через несколько мгновений добротная дверь слетела с петель (заодно обрушилась часть стены), и в кабинет вкатился резво перебирающий зелёными жгутиками полупрозрачный пульсирующий шар. В диаметре он был где-то метра полтора, в его желейной глубине перекатывались какие-то шарики и колбочки, а его глянцевитая поверхность была усеяна...

- Это что такое? Этт..что... Рты? - схватившийся за сердце побледневший Коркодилов от изумления задал вопрос вслух.

Шар в ответ игриво подмигнул ему; помимо ртов он был также испещрён глазами.

- Забывать стали школьную биологию со своими грибами, Агафон Менандрович, - раздался язвительный голос по ту сторону дверного пролома, - это же вольвокс.

- Что? Какой еще там вольвокс? Чьи это шуточки? - раздражённо загудел Коркодилов.

- Вы же хотели решить проблему одиночества. Говорили даже про общегосударственные масштабы. А мы начнём, пожалуй, с общезюзинских... Замечательная контрольная группа.

- А... Вольвокс значит... То-то мне показалось, что торт горчил. Думал, что по акции покупали...

- Ну, в самом деле, надо было мне на дату смотреть, реактивы там действительно не горькие...

Сигизмунд Фомич вошёл в кабинет и, скрестив руки на груди, неодобрительно прищурился.

- Неужели вы хотели так решить проблему одиночества, коллега?

Он махнул рукой в сторону длинного стола для совещаний, покрытого серебристыми гифами - из них, подобно грибам, прорастали миниатюрные копии Коркодилова - все как на подбор в мешковатых пиджачках, тяжёлых роговых очках и с бородавками на массивных носах.

- А долетят ли эти споры до Нового Орлеана? - вымолвил Сигизмунд Фомич и скептически хмыкнул.

Начальство вполголоса пробурчало, мол, "не твоё собачье дело".

С улицы донёсся отчаянный визг. Учёный подошёл к окну и увидел обросшего шерстью Трясогузова, беснующегося на площади в окружении восторженных мармозеток.

"А ведь они, кажется, даже не высшие приматы, мармозетки эти. Зато довольно миленькие, одна шерсть чего стоит. Хвостики эти, опять же. Что ж, тоже вариант."

- Я смотрю, каждый отдел нашего института решил проблему одиночества по-своему. Однако, мое решение - гораздо... элегантнее, что ли.

- В чём, позвольте узнать? - скептически проскрипела выросшая прямо из стены очередная копия Коркодилова.

- Вы, грибы, клонируете себя. Обезьяны живут интенсивной общественной жизнью: многие виды плетут интриги так, что могли бы вогнать в краску самого Макиавелли.

Но каждый из вас представляет собой отдельное тело. Личность. Какое дело мармозетке до общего блага, если поутру ей не досталось кусочка сладкой питахайи?

- Смысл нашего существования в мицелии. Умирают грибы, но не грибница. И разум её един. - пискливо, в унисон, возразили проросшие на ковровой дорожке мини-Коркодиловы.

- Разум, коллега, разум! - назидательно воздел палец вверх Сигизмунд Фомич - на кой ляд вы все носитесь с этим разумом, как курица с яйцом. Вот в чём радикальная новизна моего открытия! Каждый из нас: и я с вами заодно, а через некоторое время, и все добрые зюзинцы, которые потребляют воду из нашей водонапорной башни, сольются в единое тело и каждый станет выполнять свою функцию, не беспокоясь ни о чём другом. Зачем разум гурману, который желает без перерыва потреблять вкусные блюда? Так вот он и будет - всё время есть. И ни о чём постороннем не думать. И не пресыщаться...

Как бы в доказательство сих слов, один из многочисленных ртов стал обгладывать кособокий фикус в углу.

- А, позвольте, коллега, что за колбочки в середине плавают? Это что же, ху...

- Надо же ему как-то размножаться... Из младших научных сотрудников отменные гаметы получились. Они же только об этом и думали. А теперь не думают. Делают. Кстати, нам тоже пора, коллега... Приобщиться, так сказать, к большинству...

Сигизмунд Фомич подошёл к шару и погрузившись в его желейные глубины, исчез, преобразовался, стал частью целого и одновременно целым. На поверхности сферы появился новый жгутик и приветливо махнул Коркодилову.

"И в самом деле... Сижу тут взаперти..." Коркодилов неуклюже выбрался из кресла и, немного помешкав, нерешительно направился к шару...

Бывшее Зюзино представляло собой зрелище одновременно величественное и устрашающее: к центральной площади - туда, где ещё недавно стояла праздничная сцена, а ныне возвышался исполинский полупрозрачный шар, со всех концов района капельками ртути бойко стекались шарики поменьше, дабы поскорее объединиться в одно радостное целое. К трём часам пополудни проблема одиночества в общезюзинском масштабе была решена и шар весело покатился в сторону набережной. Затем, подняв мириады сверкающих брызг, он рухнул с крутого берега в речку Зюзинку и зажил там полноценной счастливой жизнью.