Призыв

Глава 1

Призыв был чётким. Чётче обычного. Словно растянули резинку и отпустили один конец, и я на этом самом отпущенном, а то место, где должна быть очень-очень скоро, зафиксировано, и я лечу к нему… но я не лечу, иду. Медленно!

— Подвезти? — спросила молодая девушка, свешиваясь с седла.

А я и не услышала, как она спустилась и подлетела так близко.

Небольшая, двухместная "птица" покачивалась на расстоянии вытянутой руки. Это была модель "С" — "сапсан". Призрачные крылья, когда машина остановилась, сложились, и стало похоже, будто ноги сидящей на шее "сокола" девушки прикрыты птичьими плечами. Мне ещё предстояло отучиться от тоски по свободе и скорости перемещения, поэтому я, как могла, спрятала зависть за улыбкой:

— Не, спасибо, не надо!

Даже помотала головой, чтоб понятнее стало.

Девушка улыбнулась в ответ и стиснула "птицу" коленями. Тут же заработали генераторы разнообразнейших полей — толку запоминать, каких, если мне они всё равно недоступны, — у меня закололо в кончиках пальцев и похолодел нос, даже пришлось отступить на шаг. "Сапсан" подпрыгнул и, раскинув крылья, взлетел.

Совсем новая модель, она настолько похоже копировала поведение живых птиц, что, если б не размеры и не седок на шее, невозможно было бы отличить этого металлического сапсана от его живых сородичей.

Ну, если, конечно, не помнить, что живые сапсаны не бывают двух с половиной метров от кончика клюва до кончика хвоста…

Призыв-резинка снова дёрнул, потянул за солнечное сплетение — вперёд, вперёд и быстрее…

Пригород кончился, и я вышла на старую дорогу.

Подумать только, каких-то полвека назад люди не летали, а ездили. Строили машины, кстати, довольно-таки симпатичные большей частью, и ездили на них. Жуть! Грохот, рёв, постоянная нервотрёпка, да ещё и нефть добывать надо, на бензин перерабатывать, чтобы потом дышать сгоревшим бензином…

Над моей головой чертили небо "птицы". Днём они пили солнечный свет, ночью скользили по линиям гравитационного поля планеты.

Те, что летели пониже, проносились, как метеоры. Здесь, за городом, уже не действовали ни правила высотности, ни ограничения на скорость. Чем выше летела "птица", тем медленнее казался её полёт. Самые высокие, уже еле различимые глазом, и вовсе чуть ли не на месте зависали рядом с прозрачными белыми облаками. Наверняка половина их была многоместными, пассажирскими…

А вот не буду завидовать пилотам! Да, они доберутся быстрее, чем я, до своих точек назначения, меньше устанут и обувь целее будет.

Зато они дышат разреженным воздухом. Зато они носят защитные костюмы. Зато они подвергают свои организмы "намагничиванию", чтобы прочнее удерживаться в седле "птиц". Зато…

Да, зато я б уже была там, куда тянет меня Призыв. А так пылю себе по остаткам древней грунтовой дороги, дышу свежим воздухом, любуюсь на цветочки, на птичек — рукотворных и живых. Живые, кстати, синички, чирикают, как перед дождём. А небо-то какое ясное.

Призыв заставлял меня торопиться и особо по сторонам не заглядываться.

Вскоре последние дома окраины скрылись за посадкой плодовых деревьев, я никак не могла вспомнить, что за гибрид произрастает здесь — яблогруша? Вишнеслива? Мангоперсик? Плоды уже обобрали. Бирюзовые листики, покрывшиеся по-осеннему жёлтыми прожилками, грустно и сухо шуршали мне вслед.

И сады остались позади. В Призыв вплелась посторонняя нотка. Что-то требовало свернуть, отклониться от курса, задаваемого моей воображаемой "резинкой", и я не выдержала. Свернула.

Да, это тоже был Призыв, более свежий, не успевший подчинить меня себе.

Молодая девушка горько плакала, сидя в густой траве, и левая нога её была вывернута под очень нехорошим углом. Не переломанные ноги так сгибаться не могут!

Я подошла ближе.

— Здравствуйте! Вы меня услышали, правда? Вы пришли, вы мне поможете?! — потянулась девушка ко мне, разглядев деревянную подковку на груди, и я присела рядом с ней:

— Скажу честно: шла не к вам. Но, вот, услышала… не бойтесь, всё сейчас будет хорошо. Вам нужно будет только после… немного подождать, пока я восстановлю силы.

— Да-да, я видела, как вы работаете! — закивала девушка и попыталась принять какую-то позу, которая, по её мнению, должна была облегчить мою работу. Я жестом остановила.

Мне было всё равно, в каком положении сращивать кости.

Я стиснула свою подковку зубами, закрыла глаза и увидела…

Когда это случилось впервые? Не помню. Мама говорит, мне было лет пять, может, чуть меньше, и я дико испугала их. Ещё бы! Мама говорит, я тогда просто подошла к дедушке, засунула руки ему в грудь, пошурудила там — дедушка при этом задёргался, затрясся, забулькал, щедро полил меня кровью изо рта, а я вытащила руки из его груди и забилась рядом с ним в эпилептическом припадке.

Дедушка, которого ортодоксы выписали из больницы умирать, спокойно прожил ещё около двадцати лет, а я… а меня забрали к себе лекари, впрочем, у них я надолго не задержалась. Лет в десять, когда смогла более или менее понять то, что мне говорили, узнала, что лекари, вообще-то, забирают детей совсем маленькими для того, чтобы обучить их тому, что у меня было от рождения. Ну, то есть, умению слышать Призыв. Лет в пять или меньше я не просто так подошла к дедушке. Он, родившийся ещё тогда, когда лекарей не было и в помине, веривший ортодоксам, чуть не сведшим его в могилу, всё-таки решил позвать лекаря, а я оказалась ближе всех.

Когда они забрали меня к себе и приготовились обучать тому, как надо вслушиваться в воздух и свет, я уже слышала, где меня ждут, и сбежала в первую же ночь. Маленькая-маленькая, просто крошечная девочка слабо пищала, угасая на руках матери, почерневшей от недавних родов и бессонницы, а всего-то нужно было — убрать из её крохотной головки лишние сосудики, маленькие спутанные комочки. Потом, много позднее, я узнаю, что ортодоксы называют такие сосудистыми мальформациями. А тогда, там, в тесной комнатке на верхнем этаже стоэтажного дома, я впервые осознала и запомнила свою расплату: бесплотный таран ударил в солнечное сплетение, протащил по острым камням, которым неоткуда было взяться на пушистом тёмном ковре в коридоре, где меня встретила мать моей второй пациентки. Тяжёлое небо, не похожее на потолок квартиры, рухнуло и вжало в камни, похоронило под собой, принялось разъедать кожу светом рассыпавшихся звёзд и соками непролившихся дождей… а потом я оказалась на ступенях подъезда в старинном четырёхэтажном доме. Потемневший от времени кирпич, арочные окна на первом этаже, простые прямоугольные с чуть скруглёнными углами на всех остальных, ярко-белые наличники… и человек, мужчина, мне виден только контур лица, солнце светит ему в макушку, он склонился надо мной и держит моё лицо сильными, тёплыми руками…

Мать той девочки в оплату работы накормила меня, отвезла к моей маме, домой, и на глазах родителей, бабушки и дедушки лично мне, в руки, дала бумажные деньги.

Она знала, что большинство лекарей старается не прикасаться к металлу.

…закрыла глаза и увидела, что всё уже закончилось. Перелом был свежим и не потребовал никакого напряжения со стороны лекаря. Связи между кусочками кости не успели истончиться, не то, чтобы порваться, мне даже не пришлось связывать их, трогать руками, они возвращались на свои места под действием собственных жизненных сил.

Я открыла глаза и успела увидеть, как искажается лицо девушки, как взрывается закатное солнце за её спиной, а после всё заслонила чернота неподъёмно тяжёлого неба. Изредка его прочерчивали огненные спирали. Это падало на меня солнце, остывающее, закатное солнце. Безумное, страшное солнце.

— Солнце… солнце… — повторяла я, как заведённая, и, пошатываясь, брела туда, куда изо всех сил тянула меня резинка Призыва.

На щеках остывал след тёплых ладоней Моего Мужчины, встречаться с которым я могла только в краткие мгновения на грани реальности и бреда.

Наверное, я всё-таки любила его.

Неспособная надолго задержаться на одном месте, с пяти лет постоянно уходящая неизвестно куда и приходящая непонятно откуда, не учившаяся в школе и изучающая анатомию и физиологию человеческого тела самостоятельно, лишь для того, чтобы знать названия органов и костей… Меня уважают. Меня избегают. Меня не понимают. Только мама, да, мама любит и гордится мною. Иногда она пытается знакомить меня с молодыми и не очень парнями, тешит себя надеждой, что когда-нибудь я встречу того единственного, рядом с которым захочется быть настолько сильно, что я перестану срываться на каждый Призыв… Да. В моей жизни пока ещё нет ничего, что могло бы соперничать с их силой. В моём доме нет того человека, который мог бы удержать меня на месте.

И я всё летаю по тонким ниточкам, протягивающимся между мною и людьми, в организмах которых что-то нужно исправить, и порой мне кажется, что — только ради того, чтобы на пару-тройку секунд увидеть чёрный силуэт его головы и почувствовать, как его руки осторожно касаются моего лица.

Почему-то так тяжело отходила от платы в этот раз! Мир покачивался и дробился, словно я только что закончила работу, и меня вот-вот собьёт бесплотным тараном, и потянет, или опрокинет, или сомнёт — расплата бывает разной, но заканчивается домом. Домом со ступенями. Домом со ступенями и бледным небом над ними.

И тёплыми руками…

И я спешу, я ещё не засыпаю, я ещё могу идти, хоть и устала, но ведь не сплю же ещё, не падаю, иду, иду…

— Подвезти?

Я остановилась и постаралась сфокусировать взгляд на том, кто спросил. Дежа вю. Но вместо девушки на "сапсане" был уже парень на парусной лодке.

— Садитесь, садитесь, у меня ничего металлического! — улыбался парень во весь рот. — Я знаю, вам нельзя, а у меня всё пластиковое! Вы устали, да? Вы кого-то сейчас лечили?

Я уже сидела рядом с ним, покорно кивая и беспомощно улыбаясь.

— Вам в Шары?

— Н-не знаю… - шепнула я. — М-мне т-ту… туда!

Парень проследил за моим слабым взмахом.

— А, ну так там же и есть Шары. Ну, Ша-ры, город такой, да?

Я слабо помотала головой:

— Н-не знаю я. Мне просто туда, там…

— Там зовут? — понимающе кивнул парень.

— Угу, — отозвалась я. — Зовут.

— А я живу в Шарах, недавно, конечно, но уже порядком, а до этого мы жили в Субинке, правда, родился я вообще в Таянске… — моему спасителю-водителю не требовалось никакой реакции с моей стороны, он щедро выплёскивал сведения о том, где родился, куда переселился, зачем переезжал и где побывал.

Мама оставила попытки научить меня разбираться в географии уже очень и очень давно. Если я слышала Призыв, мне не нужно было даже компаса, Призыв вёл с первого шага и до последнего. Заканчивая работу, я закрывала глаза, представляла себе маму, и снова не нужно было даже вспоминать название улицы, на которой живу. Сколько раз бывало, что возвращалась к маме на работу, или в магазин, или на базар, или в гости к подругам. Как-то раз меня пытались изучить лекари, обвешали какими-то датчиками, но они на мне сбоили, выдавали парадоксальные показания и тихо-мирно переставали работать вовсе.

Парусная лодка, деревянная на вид, стремительно скользящая вперёд на гравитационной подушке, мягко покачивалась, убаюкивала. Я задремала под мерный шелест салатового паруса. Сначала видела, как разрастается на горизонте прямо по курсу горстка пёстрых камешков — город Шары. Потом провалилась взглядом в бескрайнюю синеву и ожидание, что уж в этот-то раз непременно увижу во сне тот странный дом, тёмный силуэт, ощущу тёплые руки… нет, никогда во сне Мой Мужчина ко мне не приходил. Не пришёл и теперь.

Солнце уже спряталось, и только пёрышки облаков в небе, подсвеченные малиновым из-за горизонта, напоминали о том, что оно продолжает светить где-то там, пусть мы его и не видим.

Ну, ничего. Скоро я доберусь до призывающего, и, пусть ценой прикушенного языка и сорванных мышц — блин, второй раз за день, а такое всё-таки нечасто бывает! — увижу его и целую бесконечную секунду, или даже две, буду чувствовать его прикосновение.

— Проснулись? — участливо осведомился парень. — Отдохнули, вам лучше? Вы знаете, у меня двоюродного брата забрали лекари, скоро уже должен будет начать работу, не представляю, как раньше люди жили только с ортодоксами? Я с ним на каникулах встречаюсь, и он мне рассказывает, чего ему теперь нельзя, представляете, ни даже иголку в руки взять, чтобы пуговицу пришить, хотя что я вам говорю, вы же это сами прекрасно знаете…

Похоже, он продолжал трещать даже тогда, когда я спала.

— …хорошо хоть, сейчас паучий клей для пуговиц придумали, а вы им не пользуетесь, нет? Жаль, а то я ещё не видел, думал, может, у вас есть…

Ночные Шары на окраине были немы и темны, как и все ночные окраины, где мне довелось побывать.

Мой нечаянный спутник предложил подвезти до нужного места, и я уверенно указывала ему, где сворачивать, чтобы как можно быстрее достигнуть нужной точки. Он, двоюродный брат лекаря, чувствовал себя очень значительным человеком, помогая не кому-то там, а настоящему спасителю человеческих жизней спасти ещё одну. Я понимала, что ещё час, нет, хватит и получаса в его обществе, и я надолго заражусь склонностью к неудержимому мыслевыплёскиванию и бесперебойной болтовне на повышенном градусе пафоса. Благо, не на кого это всё изливать, а пока доберусь до дома, зараза уже сойдёт.

Мы проехали сверкающий разноцветными огнями центр города и с каждым поворотом приближались к окраине, противоположной той, через которую въехали в Шары. Водитель грустнел. Я тоже.

Я уже не была уверена в том, что мне нужно в Шары, когда вдруг ударилась взглядом в совершенно чёрную стену кирпичного дома.

Ряд арочных окон.

Три ряда прямоугольных, со скруглёнными углами.

Пятнисто-радужные в отсветах вывесок над магазинами и барами наличники… днём они будут белыми.

На миг я замерла, стиснув до синяков руку водителя, но вот он затормозил, а я никак не могла решиться и сделать то, чего жаждала моя душа — сорваться с места и помчаться туда, на ступени, заорать во всё горло: где ты?!

— Здесь? — еле слышным шёпотом спросил парень, и я только теперь заметила, что он замолчал. И, похоже, уже давно.

Я кивнула.

Надо было что-то сказать ему. Что-то вроде "больше спасибо за то, что подвёз меня, помог добраться до нужного места"… в том, что оно нужное, я не сомневалась: Призыв исходил из стен этого дома.

Но я молчала. Сооружала багровый отпечаток своей ладони на запястье водителя и молчала. И даже не смотрела на него.

Надеюсь, он всё-таки меня понял. Ну или решил для себя, что понял. Что все мы, лекари, сумасшедшие, и что когда-нибудь кто-нибудь поможет его брату, как сегодня он помог мне.

Я в два прыжка взлетела на плоскую бетонную площадку перед высокой чёрной дверью. Против собственной воли взглянула вверх. Нет, никакого силуэта надо мной не было, и ничьи руки моего лица не касались.

А жаль.

Снова повернувшись к дверям, не смогла сдержать смеха, не иначе, как нервного, потому что ничего смешного не было в надписи "Поликлиника №3": справа от дверей красовалась табличка. Логово ортодоксов!

Я даже с такого расстояния чувствовала, какая она металлическая. Медная. И какая алюминиевая ручка на двери. И как много железа за дверью.

Бррр…

Призыв продолжал звучать из-за дверей. Он советовал обойти вокруг дома… уйти со ступенек, где живёт моё бредовое счастье? А разве не на ступенях я должна была его встретить?

Медленно, всё-таки сделав выбор в пользу Призыва, я побрела вокруг дома, скользя кончиками пальцев по тёмным кирпичам. Интересно, кто зовёт лекаря — в ортодоксальной поликлинике, которая по ночам должна быть пуста? Это же не стационар, вроде того, где медленно умирал мой дедушка. Может, ночной сторож? Но Призыв зазвучал днём.

Прекратив строить догадки, я пошла быстрее.

Поликлиника оказалась вовсе не так велика, и вскоре я стояла перед второй дверью, точной копией той, что по ту сторону. Они были расположены одна против другой, только у этой ручка оказалась деревянной, круглой. Когда я взялась за неё, меня слегка тряхнуло током.

Ну да. Даже деревянные ручки всё равно крепятся на металлические болты.

Внутри был короткий коридорчик, упирающийся в ту, первую дверь. Его пересекал длинный коридор, по обе стороны которого между безликими, клонированными, пронумерованными дверьми стояли невысокие скамейки без спинок. С потолка лился тусклый свет.

Мне навстречу вышел высокий мужчина, ни капельки не похожий на Моего. А Призыв тянул влево по коридору, за дверь с номером "8". Мужчина хотел спросить, кто я и что делаю ночью в таком месте, но увидел кулон-подкову на груди и приветливо улыбнулся:

— Здравствуйте! А вы вовремя, он там!

Мужчина указывал на ту самую восьмую дверь.

Я кивнула и пошла.

Внутри меня нарастало разочарование. В самом деле, это нечестно, ехать в такую даль, будто никого из шарских лекарей ближе не нашлось, попасть в то самое место, что с первого опыта целения дарит мне счастье встречи с Моим Мужчиной — и всё это ради чего? Ради того, чтобы всё оказалось выморочным бредом? Чтобы я убедилась: да, дом такой есть, и он не бред. И это вовсе даже не простой дом, а оплот моих верных противников, ортодоксов, не гнушающихся, впрочем, помощью лекарей, когда совсем уж сильно припечёт…

Ручка на двери была металлической, и я постучала. Внутри раздались громкие шорохи, шаги, шлепок чего-то мягкого, упавшего на пол, грохот, кажется, стула, которому тоже захотелось прилечь.

Дверь распахнулась, она открывалась наружу, и меня сбило с ног, отбросило к противоположной стене. В проёме стоял высокий растрёпанный парень в косо застёгнутом белом халате.

— Ты кто? — грозно спросил он, и я обиделась. Неужели не видит мой кулон?

И вообще, неужели не может руку протянуть?

Обиженная и разозлённая, я легче, чем ожидала, встала на ноги. Демонстративно поправила подкову.

И это от него шёл Призыв? Ха! Да он…

Да он насквозь болен. Я протянула к нему руки, ногти сразу же посинели, пальцы заледенели, и тут парень ударил меня по рукам. От неожиданности я вскрикнула, и он хрипло рассмеялся, будто простуженный ворон закаркал.

— Пошла прочь!

Да он ещё и пьян. Я нахохлилась и сунула обожжённые ударом пальцы подмышки.

— Не пойду.

Ну детский сад. Ясельная группа. И мы в ней два грудничка.

— Ещё как пойдёшь, — он шагнул ко мне, я отшатнулась, и он снова захохотал:

— Я не звал тебя, деточка! Иди к своей мамочке! Давай, чеши отсюда!

— Ага, сейчас, — согласилась я, и, когда парень приготовился захлопнуть дверь у меня перед носом, решительно сжала зубами кулон и снова вскинула руки.

Я пока не видела, что с ним не так, но знала, что работа предстоит долгая.

А он ещё не знал, что мне не нужно его согласие на лечение. Ведь он же вполне мог, действительно, не осознавать того, что ему очень сильно хочется жить! Настолько, что лекарь услышит Призыв.

Парень отступил на шаг. И снова на шаг. Потом попробовал шагнуть ещё, но не смог: мышцы уже не получали электрических импульсов от его мозга, зато стали покорны моему и аккуратно подвели его к кушетке, застеленной белой клеёнкой, бережно уложили. Я провела над ним ладонями. Пальцы заледенели, посинели, скрючились. Если закрою глаза сейчас, увижу, как они светятся, готовясь к работе.

Я закрыла глаза и увидела…

Что это было? Потом он рассказал, что ему ставили диагноз — рак левого лёгкого, вторая стадия. Что это значит, я уже знала и даже как-то лечила, поэтому только фыркнула в ответ: либо он давно проходил диагностику, либо его обманули, либо же его болезнь развивалась так стремительно, что за неделю перешла в метастазы, разбежавшиеся по всему телу.

Чёрная плесень, гроздья сморщенных гнилых шишечек, перепревшие мхи и лишайники покрывали его изнутри, и я поражалась — да как он жив до сих пор?!

Я взяла его голову обеими руками, и что-то странное причудилось мне в том, как обрисовалась растрёпанная причёска на фоне плоской подушки, в том, как я гладила небритые щёки, силясь что-то вспомнить, но понимая, что память не будет отвлекаться сейчас на такие пустяки.

А потом настал черёд генеральной уборки. Я старательно счищала плесень и гниль с каждой клеточки этого тела, молодого и здорового — если, конечно, я не опоздала, и всё ещё можно поправить. Усталость накатила слишком скоро, даже чистка не закончилась. Но ведь предстояла ещё реставрация связей между органами! Разорванные, прогнившие, истаявшие в ноль, они сопротивлялись воссоединению, и я уговаривала их, принуждала, обманом заставляла становиться на нужные места, а бесплотный таран уже надвигался из невидимых далей, стремительно брал разгон, норовя ударить под дых, смять, сломать, расплющить, уничтожить, пустить насмарку все мои труды — что я, зря возилась три часа с этим парнем?! А мои силы были на исходе. Ещё один вдох сделаю. Но на следующий меня просто не хватит.

И с каждой секундой таран летел всё быстрее.

Он опоздал. Я успела даже открыть глаза и убедиться, что щёки парня порозовели под сеткой кровяных струек, покрывших лицо, халат, кушетку, стены, пол и потолок. А потом потолок вдруг выгнул спинку, как проснувшаяся кошка, встряхнулся, и вся кровь ринулась мне в лицо, и одновременно с кровавой струёй ударил таран, а я чуть не выпустила подковку из зубов…

Я не видела кирпичной стены, окон в белых наличниках и голубого неба. Вообще ничего не видела, только чувствовала, как мелко дрожат веки, и боялась открывать глаза.

Моё лицо бережно и нежно держали руки Моего Мужчины.

Было невозможно ошибиться, спутать их с чем-то, с кем-то… с чьими-то.

Как это чаще всего и бывало, я окончательно осознала себя на полуслове: рассказывала Моему Мужчине, что по ночам солнце живёт по ту сторону земли, но иногда его можно видеть даже тогда, когда его не видно.

О, да, именно этой ценной информации ему и не хватало…

А он, заметив, что я всё-таки пришла в себя, аккуратно перехватил меня одной рукой под плечи, второй под колени, легко поднял и понёс, и мне было всё равно, куда и зачем он меня несёт, я молчала и обвивала руками его шею, чтоб ему было удобнее.

Сколько раз мечтала о том, что когда-нибудь так и случится? Что когда-нибудь меня сорвёт с места Призыв, я полечу по ниточке — а на том конце будет ждать Мой Мужчина? Не в галлюцинации платы за дар, а наяву!

Мозг медленно восстанавливал нормальную электрическую активность. Немножко мешала медь в стержне ручки, что лежала в кармане Моего Мужчины, он слишком сильно прижимал меня к груди.

Молодой. Здоровый. Уже здоровый. Я успела. Я узнала его ещё до того, как начала лечить, просто не могла тогда об этом думать — испугалась, что мысли принесут слишком много радости, она будет засыпать меня ворохами ясных вспышек, как монетами из-под копыт Золотой Антилопы, и я не потяну веса нежданной удачи. Закричу, как тот раджа — "Хватит! Довольно!" — и моё счастье обернётся грудой черепков… а теперь можно. Теперь можно обнимать его, вплетать в его волосы свои пальцы и мечтать о том, как…

А он говорил. Сбивчиво рассказывал о том, как с детства мечтал исцелять людей, как пытался уйти к лекарям, но его не взяли, сказав, что в нём нет чего-то важного и нужного. Тогда он пошёл к ортодоксам, и те обрадовались, ведь большинство людей решило, что ортодоксальной медицине не место в мире, где есть лекари. Он был прилежен и хорошо учился, и все говорили, что у него хорошо получается, что он хирург от бога, но потом будто что-то сломалось. И все говорили ему — обратись к лекарям! А он смеялся и говорил, что тот лекарь, который ему поможет, ещё не родился.

Родился, подсказывала я. Родился. Ведь он был старше меня всего на три года, значит, я давно уже родилась и готова была помочь ему уже очень и очень давно.

И он смеялся.

И я смеялась.

И мы смеялись вместе, а тот парень, который вчера подвёз меня до Шар, оказалось, ждал меня — решил отвезти домой.

И мы, смеясь, поехали домой.

Мама обрадуется. Я нашла его, моего, единственного… вот только вопрос о том, буду ли я слышать Призывы и срываться к призывающим, остаётся открытым.