Предрассветный мир

(не)игрушки

Торопкие шаги отдавались в пустом коридоре чуть слышным эхом.

Где-то за стеной шелестел бесконечный осенний дождь, на тротуарах мокли опавшие листья. Должно быть, их оставили намеренно, иначе роботы-уборщики давно бы уже все убрали, – но у кого-то в Управлении городского благоустройства в душе нашлась поэтичная струнка. Серое небо, дождь, желтые листья на сером асфальте…

Лужи. Вот чего не хватало.

Эльга ни разу в жизни не видела настоящих луж, только на картинах и иллюстрациях в электронных книгах. Когда-то, лет двести назад, во время дождя города покрывались лужами. Наверное, это выглядело очень грустно. Так же грустно, как сейчас было у Эльги на душе. Дома она еще крепилась, улыбалась – не хотела раскисать при Мите, а теперь улыбка увяла сама собой.

Озябшими пальцами Эльга вставила ключ, подергала, потерла ладони одна о другую, подышала на них… Со вчерашнего дня резко похолодало, и выходить из дому не хотелось вообще. А скоро ей и вовсе не придется ходить на работу, если ей не подберут новую сферу деятельности.

Люмены в кабинете замигали, загораясь. Загрузился компьютер. Машинально Эльга загрузила «Автокарту». Все ее чертежи, все разработки хранились на жестком диске этого компьютера.

А теперь их можно просто удалить без возможности восстановления.

На столе возле сенсорной панели зеленел кактус по имени Петя. Меньше чем через неделю Петя переселится к Эльге домой.

Перед глазами встала картинка со старой иллюстрации: тротуары, усеянные лужами, и между них мокнет одинокая кошка. Вот такой кошкой чувствовала себя Эльга. Привычный к логическому анализу ум заработал, пытаясь алгоритмизировать образование луж. Чтобы вода скапливалась на асфальте, нужно, чтобы поверхность была неровной… Должно быть, сделать ровной вручную ее было невозможно. Но даже неровный асфальт должен впитывать воду и отводить ее вниз, в дренажную систему, разве нет? До проекта «Рацио» Эльга возглавляла проект «Капля» по созданию роботов-чистильщиков этой самой дренажной системы города и хорошо знала, как она устроена.

Архитектуру она знала слабо, лишь в общих чертах. Понятно, что тогда, когда художник работал над той иллюстрацией, и материалы отличались, и строили по-другому. Примитивная ливневая канализация…

Гораздо более странной выглядела кошка под дождем, без хозяев. Она не укладывалась в картину мира, к которой привыкла Эльга. Впрочем, то, что случилось вчера, в ее картину мира тоже не укладывалось.

Она потратила десять лет жизни на свои разработки. Нет, не так: эти десять лет она вкладывала в них всю жизнь. И разве она одна? Ее товарищи точно так же горели вдохновением, точно так же искали и пробовали, и плакали от неудач, и приходили в отчаяние, и орали от восторга, когда что-то получалось, и обижались, когда коллеги из других лабораторий называли их первые пилотные экземпляры «кадаврами». Да, это была их жизнь. Это была их семья, сплотившаяся вокруг проекта.

Что же пошло не так?

Она вспомнила доклад доктора Каслера. Явно тенденциозный. Каслер вообще слыл ретроградом и какбычегоневышлистом.

Но уж не коекакером. Если он подготовил этот доклад, то наверняка убрал все непроверенные данные. И ничего притянутого за уши там не было.

***

– Первые тревожные сигналы, – говорил Каслер монотонным, высоким голосом, – начали поступать месяц назад. До этого целых семь с половиной месяцев многоцелевые машины «Таня», «Эд» и «Ник» выполняли программу испытаний в точном и полном соответствии с разработками «Рацио». Двадцать восьмого июля медсестра Хорн, задействованная в испытаниях «Тани», отметила, что машина действует необычно. По ее словам, машина начала… вести себя. Объяснить, что под этим подразумевалось, медсестра Хорн не сумела, но доложила главврачу Кони. Тридцатого июля невролог Фиана, еще один участник эксперимента, отметила, что «Таня» засмеялась в ответ на ее шутку. Этого не было в программе испытаний. Невролог Фиана не доложила об этом, но по своей инициативе установила за машиной более тщательное наблюдение и трижды – пятого, девятого и двенадцатого августа – выявила эмоциональное реагирование, не заложенное программой. Кроме того, Фиана составила и заполнила таблицу лексикона машины, где появилось много новых слов, в том числе сниженной и эмоциональной лексики. Тринадцатого августа «Таня» самостоятельно пошутила, сказав: «Не знаю, как этот больной, а мы будем рады его выздоровлению». Четырнадцатого августа «Таня» самостоятельно сделала замечание больному. Шестнадцатого августа «Таня» обратилась к главврачу Кони с предложением сделать больному эвтаназию…

Повисло молчание. Наконец, кто-то спросил с места:

– Это было оправданно? То есть, я имею в виду…

– Да, – помедлив, ответил Каслер. – Высказывания робота полностью соответствовали ситуации. Предложение, сделанное им, относилось к больному, который вскоре умер. Судя по показаниям аппаратуры, он был неизлечимо болен и испытывал страдания.

– Тогда, получается, испытания прошли успешно? – спросил тот же голос. Каслер мгновенно овладел собой, но Эльга, сидевшая в первом ряду, успела заметить, что его лицо передернуло нервным спазмом.

– Не совсем. В обязанности «Тани» входил уход за больными. Это робот-санитарка, разработанный в помощь медсестре. ИИ был рассчитан на самостоятельное определение настроения и состояния больного. Никаких эмоциональных реакций и тем более принятия решений по лечению больных не подразумевалось.

Медленно-медленно члены Научкома начали оттаивать. По залу пошли шепотки, движение, возгласы. Эльга удрученно опустила голову. Робот-санитарка, которая того и гляди самостоятельно отключит тебя от жизнеобеспечивающей аппаратуры, – это тянуло на содержание кошмарного сна или кино «катарсических» жанров, но в реальности? Наконец, маленькая пожилая женщина подняла руку, привлекая внимание.

– Кас, а что насчет «Ника» и «Эда»? Я так понимаю, что «Таня» – неудачный экземпляр?

– Нет, – Каслер покачал головой. – «Ник» – строительный робот.

– И зачем ему ИИ? Таких роботов у нас полно, их еще двести лет назад… – Нет, – повторил Каслер. Он был предельно серьезен. – Это робот-контролер. ИИ ему нужен для принятия самостоятельных решений в области поиска недоработок. Рабочие не сразу обратили внимание, что «Ник» принимает участие в их беседах и выражает сочувствие по поводу семейных неурядиц одного из них. Обратил внимание прораб Сергеев. Вот его доклад, – Каслер пошуршал пальцем о сенсорный экран инфопланшета. – «Каменщик Вер попросил отпустить его раньше в связи с болезнью дочери. Поскольку у нас горел план, я не разрешил. Тогда он сказал, что даже робот ему больше сочувствует, чем я. Я думал, это для красного словца, но он настаивал, что все так и есть. В программе испытаний не значится, что робот может сочувствовать, это вообще нормально?» И следующий доклад: «Робот отвел меня в сторону и сказал, что я веду себя с Вером как скотина». И следующий: «Робот сказал, что мы неправильно разработали дизайн отделки жилых помещений, так как он не сочетается с окружающей средой».

– Какой сердечный робот, – не удержался один из молодых ученых.

– Незапланированные эмоциональные реакции – это не смешно, – осадила его пожилая дама. – Хотя, пожалуй, я с ним согласна. А каков вердикт дизайнеров?

– Ну, если добиваться гармонии между парком, который окружает новый дом, и цветом стен, то, пожалуй, с «Ником» можно и согласиться. Но это не входит в его обязанности, не внесено в программу, и вообще никакие представления об эстетике в него не заложены!

– «Эд», – напомнил ученый, который задавал первый вопрос.

– «Эд» – корректор в издательстве беллетристики.

– О, конечно, тут без ИИ не обойдешься, – сыронизировал кто-то.

– Ну, работников издательства до конца августа устраивало, что он вносит литературные правки, умело работая с синтаксисом и лексикой, так что дату первой речевой правки они не указывают. Но двадцать седьмого августа он порекомендовал редактору расторгнуть договор с одним писателем, указав на провисания сюжета, отсутствие внятных характеристик и мотивации героев и устаревшую мораль!

По залу Научкома плеснуло смешком, который внезапно улегся. Поднялась председатель – астрофизик по фамилии Вонг.

– Робот, который вздумал перекрашивать стены или редактировать развлекательную литературу, кажется совершенно безобидным по сравнению с роботом, который отключит вам аппарат ИВЛ, – сказала Вонг без обиняков. – А теперь давайте представим мир, который создают для человечества сотрудники проекта «Рацио». Мир, в котором роботы решают, как нас лечить, в каких домах нам жить, какие книги читать. Они совершенно правы, эти роботы, они компетентны, они способны к состраданию, у них есть понятия об эстетике, более того – у них есть чувство юмора. И тот дивный новый мир, в котором нам придется жить, станет безупречным. Вопрос, хотим ли мы этого.

Ученые молчали. Эльга стиснула зубы.

– Я еще раз спрашиваю: хотим ли мы жить в этом выхолощенном дистиллированном мире без права на ошибку, слабость, недостатки или дурновкусие? Ведь правота этих роботов – это наша правота. Выкристаллизовавшаяся, взращенная веками ошибок и тупиков. Но она устареет, потеряет вес уже через поколение.

– Ну, сочувствие сотруднику не потеряет, – буркнул Каслер.

– Останется то, что важно, – неумолимо настаивала Вонг. – А смогут ли эти роботы подстраиваться под меняющуюся речь, новые медицинские открытия, наконец, архитектурную моду? Ведь сам руководитель проекта не ожидал, что у них разовьется эмоциональный интеллект! Вопрос надо ставить, не чего мы от них ожидали, а чего мы можем ожидать?

Ответить Эльге было нечего.

– Но, с другой стороны, это же интереснейший эксперимент, – вдохновенно воскликнул веселый молодой ученый. Ард, физиолог, – прочла Эльга на его бейджике. – Возможно, изучение ИИ этих роботов позволит нам лучше понять закономерности человеческого интеллекта!

– Цена, – напомнила Вонг. – Пока что я вижу застой и подчинение людей машине, причем произойдет это не как в старинных катарсических фильмах, а с нашего же согласия.

Эльга уже смирилась с тем, что проект вернут на доработку, так как и сама видела, что он свернул куда-то не туда. Что-то они сделали неверно. Но что? И на каком этапе? Ее ли это недоработка, ошибка в программном обеспечении или в экспериментальном цеху?

– Доктор Марец, – окликнула Вонг. – Начинается голосование.

Эльга выпрямилась. Решалась судьба ее детища.

Вердикт Научкома подкосил ее совершенно. Большинство ученых проголосовали не за доработку или даже заморозку – за запрещение всех дальнейших опытов с искусственным интеллектом.

– Но… как же вы не понимаете! Мы потерпели неудачу, признаю, но ведь это же только первые опыты. Искин – это прорыв, за ним будущее. Он позволит освободить людей от множества трудной и монотонной работы. Он даст возможность осваивать миры Солнечной системы, опасные для людей, а в перспективе и Дальний Космос! – воскликнула Эльга, безотчетно сжав кулаки.

– Не искин, – перебила Вонг. – Интеллект-имитация. Полная имитация человеческого интеллекта, но без человеческого опыта.

– Это могут делать и обычные роботы без интеллекта, идентичного человеческому, – твердо сказал Каслер. – Доктор Марец, рекомендую уничтожить документацию, относящуюся к проекту «Рацио».

– Но… – начал было Ард и стушевался под суровыми взглядами коллег.

***

– Эль, – кто-то тронул ее за плечо.

Колль, начальник экспериментального цеха.

Эльга подняла голову; щеки ей что-то захолодило. Она тронула лицо и почувствовала влагу под пальцами.

– Да не плачь, – вздохнул Колль. – Самому жалко, столько усилий коту под хвост… Но, в конце концов, не мы первые, не мы последние. Что-нибудь придумаем. Я тут подумал, может, игрушки делать будем?

– Игрушки?

Эльга вытерла слезы и уставилась на него. Ее разбирал истерический смех.

– Ты… ты серьезно?

– Ну что-то же делать надо, не сидеть же сложа руки, – Колль пожал плечами.

– Слушай, я вам всем даю отгулы на три дня, а потом уже займемся делом, – ответила Эльга.

– А-а, – понимающе покивал Колль, косясь на экран.

Там не было ровным счетом ничего. Пустая презентация. Он настолько отвык видеть меня не работающей, что и сейчас вообразил, будто я обдумываю новый проект, сообразила Эльга. А у меня пусто-пусто в голове. Как на той иллюстрации, где не было ничего, кроме дождя, грусти и кошки между луж…

Свою бы кошку завести.

Но кто ее будет кормить, ухаживать за ней, пока я работаю? Ведь, было дело, я из лаборатории и не уходила – так и ночевала, уронив голову на сенсорный планшет… а у Миты в старших классах столько уроков, что дышать некогда за учебой.

Световое перо черкнуло по планшету.

Робот-уборщик по кличке Черчук въехал, гудя и втягивая несуществующую пыль, Эльга рефлекторно подтянула ноги. На сталепластовом боку Черчука кто-то налепил переводную картинку с веселым котиком.

Эльга провела по планшету уже увереннее. Расставила якорные точки, соединила кривыми, подправила их. Потом какое-то время подбирала текстуры…

Не будет она удалять свои наработки. Часть – те, что относятся к имитации интеллекта – перенесет на домашний компьютер и сохранит под паролем. Пароль будут знать только они и Мита, а Мита когда-нибудь – когда вырастет, конечно, – доведет ее разработки до совершенства.

А из другой части получится кое-что интересное…

Черчук, пыхтя, отправился в кабинет программирования. Он пустовал: Эльга отпустила программистов еще вчера. Впрочем, у программистов всегда почему-то пыльно…

Люди привыкли одушевлять роботов. Придумывать им клички, украшать наклейками, хвалить или злиться на них, если мешают, даже разговаривать с ними. Кого ни спроси, всяк ответит, что Черчук или передвижная кофемашина Туся не реагируют на клички и ласку, не различают лица и голоса и тем более не понимают, что им говорят, – и каждый ворчит на Тусю «ну что ты такая медлительная», а на Черчука – «опять ты не вовремя»…

Колль прав. Людям нужны игрушки. Игрушки, которые можно любить взаимно.

А ей, Эльге, нужна кошка. Или собака.

Интересно, понравится ли Мите ее новая разработка?

Она так увлеклась, что не заметила, как стемнело. Видеозвонок от Миты привел ее в чувство – дочь хотела узнать, ожидать ли ее сегодня домой. – Ма, – ворчала Мита, – что ты там делаешь? Вас же запретили! И не придумай мне все уничтожить, ну!

– Не бухти, – развеселилась Эльга.

– Вам что, другое задание дали?

– Нет, я сама нашла.

– А-а… ну ладно. Так заказывать на тебя ужин или не надо?

– Заказывай, – по минутному размышлению ответила Эльга. – Я скоро приду.

Она вытащила из компьютера жесткий диск, упаковала в сумочку и заспешила домой.

Предстояло сделать многое. Главное, следовало найти тот небольшой – Эльга не сомневалась в этом, – участок, на котором все понеслось вверх тормашками. Как ее «имискин» – имитационный искин, а неплохо эта Вонг придумала, – обучался распознавать эмоции?

Самообучающиеся искины…

После нескольких дней усиленного труда Эльга поняла свою ошибку. Это была именно ее ошибка, – заложить в машины обучающие программы для людей. Поскольку машинный интеллект не был ограничен ни усталостью, ни стереотипами, ни чем-то еще, роботы начали буквально «глотать» знания, и, конечно, в первую очередь по своей специальности. А во вторую – по этике и психологии общения с людьми, так как в «человеческих» обучающих программах этому уделялось большое внимание.

То, что делало программы идеальными для человека, загубило перспективный проект, оказавшись неприемлемым в машине.

Трясущимися от волнения пальцами она написала длинную объяснительную и разослала ее членам Научкома, умоляя пересмотреть решение о запрете «Рацио». И… забыла об этом.

Новая идея захватила ее полностью.

Чтобы воплотить ее, Эльге пришлось вплотную заняться зоопсихологией – новым для нее, совершенно незнакомым делом; к счастью, психология домашних питомцев была неплохо изучена, и ее оказалось сравнительно легко алгоритмизировать. Начать она решила с кошек.

Алгоритм распознавания лиц, их выражений.

Распознавание запахов.

Основные поведенческие реакции.

Мама дорогая, что ж так сложно-то…

Охотничьи инстинкты… нужно ли их вообще закладывать? С одной стороны, кошка в доме для другого. Для любви, для ласки. А с другой, повадки хищника – это и есть то, что придает ей такое очарование. Наконец, именно они основа игры с кошкой.

Все любят играть с кошками?

– Абсолютно, – ответила сама себе Эльга.

Она попросила художницу-дизайнера проекта назавтра выйти на работу: следовало заняться разработкой внешнего вида. То, что вчерне набросала сама Эльга, было именно черновыми набросками и годилось разве что для плюшевых игрушек. Однако наутро ее ждал сюрприз.

Кроме дизайнера, на работу вышел Колль. Рядом с ним переминался с ноги на ногу Ард.

– Мы обсудили вашу докладную, – смущенно сказал он, глядя то влево, то вправо, лишь бы не попадать глазами в глаза Эльги. – Ну, я, в общем, хотел больше узнать… перспективно же… насчет человеческого интеллекта… особенно вот это, с обучающими программами…

Эльга терпеливо ждала, что еще он скажет.

– Мы ведь, в сущности, даже не задумываемся, сколько в нас от воспитания, – продолжал Ард. – Живем, каждый знает, что в кипяток пальцы совать нельзя, что розовое с зеленым некрасиво, а когда кому-то плохо, его следует пожалеть… А ведь все это социальные конструкты. Нас даже бояться учат специально, еще в детстве. Все, что нам кажется врожденным, или инстинктивным, или само собой разумеющимся, на самом деле воспитано, вложено нам в головы. И я хотел изучить этот момент более детально на ваших роботах, а мне не разрешили…

– Ты же физиолог, – не удержалась Эльга.

– Да, вот только мои разработки тоже… запретили.

Эльга вздохнула.

– Все дело в том, что мы решили перепрофилироваться, – сказала она. – Не ждать, когда нам поручат другой проект, а разработать собственный. И я не знаю, будет ли вам это интересно.

– Какой? – спросил Колль, волнуясь.

– То, что ты предложил. Игрушки.

– Ты даешь, – Колль покрутил головой. – Я же просто так сказал!

Ард уставился на нее во все глаза.

– Смотри, – Эльга включила компьютер и вставила съемный носитель. – Вот!

– Котик, – воскликнула художница, умиленно сложив губки. – Какой миленький!

– Да, – улыбнулась Эльга, – со всем поведенческими реакциями кошки, со всеми инстинктами кошки и даже с привязанностью к хозяину. Особенно с привязанностью к хозяину!

– Так вот чем ты занималась так долго, – сообразил Колль. – Изучала котиков!

– Да, зоопсихологию.

– Для людей с аллергией на кошачью шерсть? – спросил Ард. Рассеянно спросил, мысли его явно витали где-то далеко.

– Ну конечно, но не только. В конце концов, мы осваиваем Космос. Будут корабельные робокотики.

Художница тоже включила компьютер и занялась набросками Эльги.

– Он должен быть полностью реалистичным или более игрушечным, Эль? – спросила она. – А какой породы?

– Пока беспородный, рыженький.

– Точно! Рыжих все любят!

– Давай чертежи, – вклинился Колль. – Будем посмотреть, как ее сконструировать.

— Мурчалку не забудь, – хихикнула художница.

Тем временем Эльга взялась за разработку техзадания для программистов.

– Ард, – обратилась она, – что скажешь?

– Да… неожиданно, конечно. Но тоже кое-что – ведь домашние животные целенаправленно воспитывались для потребностей человека, – он зажал ладони между коленями и добавил застенчиво: – Для меня это ново. Но, знаешь, чертовски интересно!

Спасательная экспедиция

Волна радиоактивного холода пронеслась во всех направлениях: «Луч» снижался. В качестве посадочной площадки выбрали небольшую поляну, хотя, как подозревал Селияров, приземление все равно будет жестким.

«Луч» был небольшим научно-исследовательским кораблем, но нес дополнительное оборудование для спасательной миссии: две предыдущих экспедиции, отправленные на GJ 1061 d, бесследно исчезли. Командир «Луча», Олег Селияров, специалист по работе на экзопланетах с биосферой, настоял, чтобы каждый участник спасательной экспедиции прошел специальное обучение.

– Нам придется нелегко, – озабоченно произнес Колеа, руководитель экспедиции. – С воздуха тут вообще ничего не видать…

Его товарищи угрюмо молчали.

GJ 1061 d покрывали густые леса от полюсов до экватора. Вся планета казалась колышущимся зеленым морем, исходившим тяжелыми испарениями.

– Почему она так называется в неофициальных бумагах? – подала голос Полетт, младшая из экспедиции, специалист по мангровой флоре.

– Ямада Мамору, командир первой экспедиции, дал ей название на старояпонском, и его не сумели расшифровать, вот и назвали просто «Катакана». Потом, конечно, прочитали, но название устоялось…

Это объяснение мало что объяснило – во всяком случае, Полетт только пожала плечами. Однако ее больше волновали свойства инопланетной флоры, с которой вот-вот придется столкнуться. Земляне не так давно вышли в Дальний Космос, экзопланет, освоенных человечеством, было чуть больше сотни, из них девяносто семь были совершенно безжизненными, еще на двенадцати существовала примитивная жизнь, и только две оказались заселенными сравнительно высокоразвитыми формами. GJ 1061 d была одной из этих двух, и о ее флоре ничего не было известно: сбор данных возложили как раз на пропавшие экспедиции. Полетт в глубине души понимала, что аналогия с мангровой флорой Земли скорее всего не сработает…

Но это была хоть какая-то точка отсчета.

«Луч» тяжело ухнул вниз, и по побледневшему лицу Селиярова Полетт догадалась, что происходит что-то непредвиденное.

– Олег? – тревожно спросила она.

– Это… черт возьми… это не поляна! Это болото!

– Как «Хиус». – Полетт невольно улыбнулась: она любила романы ХХ века.

Селияров нахмурился. Он тоже читал.

Колеа ничего не успел сказать, как Селияров отдал короткую команду, штурман Пачкова перенаправила ее на роботизированные пульты управления, и «Луч», неуклюже качнувшись, снова подскочил вверх.

– Расход топлива сверх нормы, – Пачкова нахмурилась.

– Так и должно быть…

– Вдвое больше нормы!

Инженер Мадонетта, седая, опытная, хладнокровная, спокойно сказала:

– Болото нас засосало. Мы еще не успели в него сесть, а оно уже вцепилось в нас.

Кром, зоолог, пожал тощими плечами:

– Это неизвестная планета… Она только выглядит похоже на земные джунгли, на самом деле тут могут быть какие угодно формы жизни. Да и нежизни тоже.

«Луч», повинуясь команде Селиярова, врезался в гущу деревьев и повис огромной тушей на могучих стволах, каждый из которых был намного выше и толще, чем у метасеквой Земли. Послышался треск.

– Хорошо, что у меня есть несколько запасных ремкомплектов, – безмятежно произнесла Мадонетта.

– Лучше так, чем в живое болото, – буркнула геолог Элисса.

Корабль выдохнул еще несколько клубов мертвящего холода и затих. Группа готовилась к высадке: Мадонетта с ремонтными роботами – к осмотру корпуса, остальные – к поисковым работам. Скафандры биологической защиты, компасы, термосы с витаминным напитком, карманные фонари, металлоискатели, дезинфекционные приборы, воксы для радиосвязи, медкомплекты и медицинские роботы, контейнеры для сбора образцов и, по настоянию Селиярова, – мачете и огнеметы.

– Это зачем? – воскликнул Кром. – У нас тут, если вы не в курсе, биосфера экзопланеты, мы и так поломали деревья, а ваши убойные штуки могут нанести ей непоправимый…

– Кром, – веско произнес Селияров, – напомню, что этой биосфере вряд ли что-то может нанести серьезный ущерб, не говоря уж о непоправимом. А вот она людям – пожалуй.

– Но мы должны проявлять гуманность!

– Да, но имейте в виду, что эта биосфера может быть голодной. Хотите, чтобы вас сожрали?

– Глупости, – завелся Кром, – в природе у каждого животного есть своя пищевая цепь, и до того, чтобы жрать неизвестных землян, могут додуматься разве что сами земляне!

Полетт переглянулась с Элиссой.

– Кто их знает, этих экзотов, – тихо сказала Элисса.

– Выходим, – скомандовал Колеа.

Двери раздвинулись и сдвинулись, выпуская их в кессон. Затем раздвинулись двери, отделявшие кессон от наружности, и выпустили землян в жаркий, дышащий тяжелыми испарениями, зеленый ад GJ 1061 d. Где-то здесь приземлилась экспедиция «Сумире», названная на старояпонском в честь матери ее командира Ямады.

Элисса спрыгнула с трапа на пружинящую лесную подстилку. Наметанным глазом геолога она определила, что находится на месте древнего вулканического разлома, но атмосферное сглаживание почти стерло следы давней геологической катастрофы, зато выброшенный во время нее вулканический пепел хорошо удобрил почву.

– Сломали лазантенну, – послышался в воксе спокойный, как всегда, голос Мадонетты.

– Это плохо?

– Как сказать… Связаться с Землей мы не сможем, пока не починим.

Не было такой неисправности, которой не могла бы починить Мадонетта со своей командой ремроботов, поэтому Полетт ничуть не взволновалась. Ее больше беспокоило, что, если «Сумире» потерпел крушение, то буйные джунгли за несколько месяцев уничтожили все его следы, а у участников экспедиции было немного шансов выжить.

Компасы мгновенно вышли из строя. Элисса выругалась и попробовала активировать радионавигатор. Но он и в лучшие времена считался ненадежным и капризным.

– Где-то рядом или залежи магнитной руды, – сказала она, – или я не знаю.

– Определи наше местонахождение и расстояние до последней точки, где засекли сообщения «Сумире», – сказал Колеа.

Пачкова, которая присоединилась к поисковым работам, подошла к Элиссе, чтобы помочь. Вдвоем они довольно точно установили и координаты, и направление, в котором следовало искать «Сумире». Внезапно на плечо Элиссы опустился листик.

Никто не обратил на это внимания, даже когда Элисса то наклонилась, то выпрямилась, а листик и не шевельнулся. Только Полетт протянула руку, чтобы снять образец внеземной флоры и исследовать…

Крик Элиссы в воксе резанул уши.

– Что? Что случилось? – взволновались люди.

Элисса упала, руки и ноги у нее сводило судорогами, лицо за визором шлема страшно исказилось и посинело. «Листик» на глазах набухал темным и красноватым, наконец, отвалился и отполз, а на плече Элиссы костюм биозащиты оказался прогрызен, как и плечо.

– Ах ты, гадость! – Кром бросился вслед «листику» и попытался затоптать его ногами, но тот зарылся в моховую подстилку и сгинул.

Пачкова и Полетт выхватили медкомплекты, Селияров попытался было сделать Элиссе непрямой массаж сердца, но отстранился.

– Она умерла.

– Не может быть! Пожалуйста, давайте попробуем! Надо ее спасти!

Все сгрудились вокруг тела Элиссы, по очереди делая ей искусственное дыхание, пытаясь ввести антидот – тщетно, мышцы геолога настолько закоченели, что их невозможно было проколоть.

– Соблюдайте спокойствие! – закричал Колеа. – Внимание! Следим, чтобы не было нового нападения!

Кром понурился. Он возражал против огнеметов и теперь видел, насколько ошибался. Но Элиссе огнемет бы не помог…

– Давайте прямо сейчас пойдем и узнаем, что стряслось с «Сумире», – наконец отрезвил всех Колеа. – Это будет в память о ней, – он указал на тело Элиссы. Голос его пресекся, и в воксе послышался судорожный выдох. Справившись с собой, Колеа посоветовал: – Капитан! Идите на корабль.

– Вам понадобится…

– Нет, нет. Нам понадобится капитан, чтобы улететь отсюда, когда мы закончим.

Колеа был прав. Вздохнув, Селияров покачал головой и побрел обратно, то и дело оглядываясь.

Полетт знала, что Колеа неравнодушен к молодой геологу, и боялась даже представить, каково ему сейчас. Наверное, только лихорадочная работа могла удержать его от слез. Сама она все-таки заплакала; вытереть лицо в костюме биозащиты было невозможно, визор сразу запотел, а бортики шлема взмокли, но остановиться Полетт не могла.

Пробираться было нелегко. Клубки корней и лиан будто хватали за ноги, циклопические стволы росли очень тесно, эпифиты хлестали по визорам. Колеа, Пачкова и Полетт вскоре достали мачете, прорубаясь в зеленом переплетении. Кром привел огнемет в готовность. Теперь он шел за товарищами, зорко оглядывая каждого. Опасный «листик» мог быть не один…

– Смотрите! – вдруг крикнула Пачкова, указывая вперед.

В густой ядовитой зелени почти ничего не видно было, и внезапно что-то в Полетт переключилось, и она разглядела оранжевые пятна. Кто-то в оранжевом костюме биозащиты, таком же, как и у «Луча», сидел, привалившись к древесному стволу.

– Товарищ! «Сумире»! – закричал Кром.

Заработав мачете вдвое активнее, они быстро прорубили путь к человеку, но тот не шевелился. Полетт уже поняла, что ответа не дождется.

Костюм показался ей пустым, но кто в здравом уме мог бросить его и ходить по этим опасным джунглям без костюма биозащиты? Кром, одной рукой держа огнемет, второй расстегнул «молнию» костюма.

Приступ тошноты обрушился на Полетт; Пачкова вскрикнула и отвернулась.

В костюме все-таки был человек. Вернее, то, что от него осталось, – но не труп и не скелет, хотя в этом климате от мертвеца быстро остались бы одни кости, – а пустая оболочка из высохшей кожи, опавшей внутрь самой себя. Как будто все, что было внутри, превратили в жидкость и высосали, оставив лишь отвердевшую, очень хрупкую оболочку, раскрошившуюся со временем.

– Майдо, – прочел фамилию Колеа, подняв именной жетон.

Полетт окончательно пала духом. Она знала Майдо – он учился двумя курсами старше нее. И вот такой ужасный конец…

Кром поставил огнемет и начал осматриваться, ища следы других членов «Сумире». Он сделал несколько шагов в сторону, и вдруг невзрачное деревце выбросило несколько листьев прямо в Крома с такой силой, что тот не удержался и упал.

Пачкова схватила огнемет и окатила из него деревце, которое, ежась и дрожа, поползло прочь; Пачкова попыталась его догнать, но деревце с шумом плюхнулось куда-то в болото, прятавшееся под густым травяным покровом. Полетт облилась холодным потом, сообразив, что несколько неосторожных шагов могли стать последними и для нее, и для остальных.

Ее знания никуда не годились. Они были неприменимы на этой планете.

И знания Крома тоже.

Кром с трудом поднялся, опираясь на руку Колеа. Казалось, агрессивное дерево не причинило ему особого ущерба, хотя при виде разрезов на костюме биозащиты Колеа покачал головой.

Теперь огнемет несла Пачкова, а Полетт вооружилась длинной палкой и прощупывала ей местность.

– Вот и «Сумире», – нарушил молчание Кром. Голос его как-то странно изменился, будто погас от боли.

Как он сумел опознать звездолет в большом заросшем зеленью холме, Полетт не спросила. Зелень совершенно скрыла очертания, но несколько взмахов мачете убедили ее, что это действительно «Сумире». Радиоактивная вода из охладителя не только не погубила окружающую растительность, но и заставила ее расти гуще и придала какой-то мерзкий синюшный оттенок.

– Ой, – вскрикнула Пачкова и схватила огнемет на изготовку.

Неподалеку что-то двигалось. Это что-то напоминало то ли огромного паука, то ли, скорее, осьминога в рост человека, выползшего на сушу, и Полетт завороженно наблюдала за ним, потому что поняла, что это растение. Гротескное, медлительно движущееся на дряблых и змеистых корнях, оно направлялось к ним.

Ей захотелось сказать Крому, что на этой планете все живое жрет все живое, не интересуясь составом пищевой цепи, но он наверняка и сам это давно понял.

– Может, оно не нападет, – вопросительно сказала Пачкова. Огнемет в ее руке мелко дрожал.

Колеа забрал у Полетт шест и потрогал им один из извивающихся корней. Мгновенно корень взметнулся вверх, выбив из рук шест, и обвил руку Колеа; тот дернулся, но еще один, два, три корня набросились на него, словно взбесившиеся удавы.

– Жги его! Не тяни же! – завизжала Полетт и бросилась на помощь Колеа, рубя корни мачете. С другой стороны их рубил Кром, остервенело хрипя в вокс.

Костер прометиума взметнулся вверх, но даже тогда корни не успокоились, один из них обвил ногу Полетт, и та упала, больно ударившись локтем, но корень разжался.

– Я… я боялась тебя обжечь, – виновато пролепетала Пачкова. Руки у нее тряслись, но огнемет она не выпустила.

– Спасибо, – выдохнул Колеа. Он поднялся на четвереньки, пытаясь отдышаться, и закашлялся. С ужасом Полетт увидела, как визор его шлема заливает красным. – Вот дрянь… ребра… сломала…

Кром подошел к нему.

– Возвращаемся, – сказал он.

– Нет, – прохрипел Колеа.

– Возвращаемся. Тебя надо перевязать. Мало ли что он тебе повредил, кроме ребер. Девчонки вон все в шоке, на них же лица нет.

О себе он умолчал, хотя Полетт подозревала, что злобное дерево нанесло ему серьезные травмы.

– Кром прав, Колеа, – серьезно сказала Пачкова. – Идем обратно. Мы теперь знаем, где «Сумире», завтра вернемся и все осмотрим.

– И оборудования больше возьмем. Огнеметы чтоб у каждого, – вставила Полетт.

– Хорошо, – Колеа снова закашлялся, и снова на визор его шлема брызнула кровь. Кром подставил ему плечо. С другой стороны Колеа поддерживали Полетт и Пачкова, сменяя друг друга – одна помогает, вторая несет шест и огнемет, осматривая местность и делая зарубки на деревьях.

Внезапно Полетт споткнулась обо что-то рыхлое.

Оранжевое.

Костюм биозащиты был разорван, в нем тарахтело несколько костей, остальные растащили здешние хищники. Полетт заставила себя нагнуться и найти жетон в нагрудном кармашке.

Ямамото.

О судьбе остальных можно было не спрашивать; спасательная экспедиция могла найти только их тела. Полетт воткнула шест на месте последнего упокоения руководителя «Сумире», чтобы завтра вернуться к нему.

Они вернулись как раз вовремя.

Что-то огромное, невыносимо ужасное – то ли краб, то ли скорпион гигантских размеров – нависало над Мадонеттой, окруженное ее роботами. Сегментированную тушу покрывали хитиновые пластины, больше похожие на броню, хвост с острым шипом на конце метался из стороны в сторону. Полетт показалось, что она видит кошмарную морду без глаз и носа, но с огромной беззубой пастью, окруженной крючьями, и она завизжала от ужаса, а в воксе раздались крики остальных. Мадонетте приходилось несладко. Чудовищная клешня впилась ей в плечо, разрывая костюм.

В воксе послышалось грязное ругательство.

А потом Мадонетта воткнула в бронированную тушу циркулярную пилу и насела, наваливаясь на ее рукоятку.

Роботы, жужжа, накатили на тварь, деловито разделывая ее серворуками, отрывая хитиновые пластины, многочисленные клешни и когти, один поймал хвост…

Опомнившись, Полетт и Пачкова бросились на помощь. Пачкова, уже закаленная сражениями с хищными растениями, бесстрашно размахивала мачете; Полетт же направила на чудовище огнемет.

Оно издало отвратительный скрежет, корчась в огне. Вонь паленой плоти, брызги ядовитого секрета жвал, горящий хитин – с этим не справились даже респираторы шлема.

– Где Олег? – крикнула Полетт.

– Ранен, – выдохнула Мадонетта, продолжая налегать на рукоять пилы. – Живучий, гад!

Пачкова, поняв, что они уже побеждают, побежала искать Селиярова, и вскоре в воксе послышался ее возглас: «Олег! Куда тебя?»

«Какая разница», – хотела сказать Полетт, потом сообразила, что это значило не «куда тебя отвести», а «куда тебя ранило». Огромные, чудовищные бабочки с длинными хоботками и жвалами вылетали из корабля, хлопая пестрыми уродливыми крыльями.

Поддерживая Мадонетту, Полетт повела ее в кессон.

Там лежал, неловко вывернув шею, Селияров. Его костюм биозащиты был покрыт дырами, из которых выплескивалась толчками кровь – должно быть, ему повредило крупную артерию. Шлем у Селиярова был разбит, на треснутом визоре виднелась кровь. Пачкова захлопотала над ним с медкомплектом.

– Она… синяя, – прошептала она, подняв испуганное лицо на товарищей.

Кровь у Селиярова действительно была какой-то синей. Токсин, который попал в его организм, действовал быстро; лицо командира распухало на глазах, из носа струились тонкие черноватые потеки, рот раскрылся, и раздутый черный язык беспомощно шевелился, вываливаясь.

И вдруг Кром рванулся к Мадонетте, замахиваясь на нее мачете.

– Кром, Кром! Ты что! – закричала Полетт, пытаясь остановить его, а Пачкова закрыла Мадонетту собой. – Кром, прекрати!

Они умоляли биолога остановиться, но тот будто обезумел. Не добравшись до Мадонетты, он накинулся на Селиярова и с бешеным хрипом перерезал ему горло. Исчерна-синяя кровь хлынула, а Кром с ревом всадил лезвие Селиярову в грудную клетку.

Пачкова попыталась удержать его, и тогда Кром ударил ее мачете – еще, и еще, вспарывая костюм биозащиты. Кровь на оранжевом костюме была неправдоподобно яркой, раненая рука повисла, как тряпка…

И тут Полетт заметила, что один из острых листьев злого деревца торчит из бока Крома.

Мадонетта рывком развернулась и опустила тяжелую рукоять пилы Крому на затылок.

– Пусть полежит, – сказала она, как всегда, спокойно. – Придет в себя, может, успокоится.

Она перевела дух. У нее одна рука тоже не действовала – ее сильно повредил гигантский скорпион, но из всех Мадонетта одна сохраняла присутствие духа.

– Элисса?

– Погибла…

– О черт… А пропавших?

– Нашли «Сумире», – коротко выдохнула Пачкова. Мадонетта кивнула и замолчала.

– Надо улетать, – сказала Пачкова. – Я справлюсь, доведу корабль…

– Нет, – выдохнул Колеа.

– Да! – хором зарычали Пачкова и Полетт. – Тебе мало?

– Тогда я остаюсь… Это… трусость… предать погибших…

Мадонетта, впервые за все время, что знала ее Полетт, выйдя из себя, оскалилась и подняла пилу над головой Колеа.

– Слушай меня, ты! Ты уже потерял здесь любимую женщину! Ты потерял капитана! Не знаю, что будет с Кромом, но, по мне, он не жилец. Ты сейчас пытаешься предать не мертвых, а тех, кто еще жив, идиот!

Колеа помолчал.

– Да, точно, – наконец сказал он. – Я ошибался. Надо улетать. Тут нужна другая экипировка, другой уровень…

У него опять пошла кровь горлом. Мадонетта наскоро перевязала руку Пачковой. Потом Пачкова, Полетт и Мадонетта втроем взялись и, больше не обращая внимания на попытки Колеа что-то сказать, потащили его в медпункт. Туда же оттащили Крома. И Селиярова – в холодильник.

Пачкова с помощью корабельных роботов подняла «Луч». Навыки управления у нее были, и она легко вывела его сначала на орбиту, затем – за пределы звездной системы, чтобы навсегда покинуть GJ 1061 d.

У Мадонетты, как и у всех звездолетчиков, были познания в области медицины, и сейчас она хлопотала над Колеа и Кромом. Ввела им антидоты, успокаивающие, обработала их раны. Полетт ассистировала ей, несколько раз порываясь сказать, что ее руку тоже надо бы перевязать, но Мадонетта ее не слушала.

Колеа выглядел жутковато. Сломанные ребра прорвали грудные мышцы и торчали, как окровавленные деревяшки, живот пересекал лентой огромный синий кровоподтек. Полетт отправилась в рубку, чтобы связаться с центром управления полетами и запросить врача на Х-47 – ближайшей планете с космопортом. До Земли Колеа мог не дотянуть.

Наконец, Полетт и Мадонетта смогли перевести дух. Выйдя на капитанский мостик, они сделали себе кофе в кофемашине; на еду у них не оставалось сил.

– Принято сообщение, – доложила Пачкова с заметным облегчением. – Нас уже ждут с врачом.

Полетт слабо улыбнулась. Ее догнал ужас всего случившегося – потери товарищей, гибели предыдущих экспедиций, и она заплакала.

– Ну, ну, – сказала Мадонетта. – Все уже кончилось.

В медпункте с койки поднялся Кром. Пустые глаза его смотрели в никуда. Не глядя, он нащупал на полке с инструментам скальпель и навис над спящим Колеа.

Поводырь

С утра шел снег.

Метеоуправление не стало разгонять снеговые тучи, рассудив, что красивый снегопад — это как раз то, что нужно горожанам для поднятия морального духа, и Эльга ненадолго оторвалась от работы, чтобы полюбоваться видом в окно. На строгие кварталы ложились снежинки, образуя пушистую белую кайму, высокие платаны и елки в снегу нарядно белели, а небо казалось таким же белым, как и земля. Горизонт размылся, и в тихой белизне торжественно застыл весь мир.

Селена как раз закончила эскиз белоснежного пуделя.

Дорис, специалист-зоопсихолог, предупреждала, что пудели не такие уж добродушные собаки, как можно судить по их очаровательному экстерьеру. Но остальные резонно решили, что робопитомцам незачем полностью копировать живых животных. Робохаски не обязательно нуждается в постоянном выгуле, как и робобордер-колли; рободоберман не обязательно должен быть свиреп, а робоволкодаву не придется охотиться на волков…

— Между прочим, — заметил тогда Ард, — некоторым требуется именно то, что отпугивает остальных.

Поэтому робособакам дали искин с двумя режимами: «компаньон» и «спортивный» либо «сторожевой». Эльга как специалист по искину лично разрабатывала режимы, а инженер Колль — варианты реакций. Главной трудностью оказалось не переборщить с агрессией — рычащий робопес мог перепугать детей.

— Почему мы не делаем котов с двумя режимами? — спросила Селена, еще раз полюбовавшись эскизом. — Сторожевой кот. Я бы завела.

— А это точно нужно?

Собственно, сторожить имущество давно не было никакого смысла. Все необходимое распределялось либо автоматически, либо через заказы, а товары для хобби или удовольствий — через премии. Эльге трудно было представить себе, что кто-то окажется столь нетерпелив, чтобы не накопить за два-три месяца премиальные и прихватить чужие кисточки или фейерверк. Сторожевых робособак применяли обычно для охраны хрупких вещей, которые нельзя было лишний раз трогать, или маленьких детей.

— Ну, а вдруг пригодится?

Чтобы завести робопитомца, премиальные приходилось копить довольно долго. А с двумя режимами — еще дольше…

«Робопитомец» занимал сорок второй этаж высотного здания: кабинеты Селены, Колля, Арда и самой Эльги — Дорис работала из дому, и сборочный цех. С высоты заснеженный город казался игрушечным. Может быть, их небольшое предприятие уже можно было переводить в более удобное место, но Эльге очень нравилось наблюдать за городом — то одетым в пышную зелень, то позолоченным осенью. Во время фестивалей воздушных шаров или воздушных змеев они возносились к самым окнам — яркие, разных форм и оттенков, то сияющие, то мерцающие затаенным светом. Летом безбашенная молодежь (увы, в том числе и дочь Эльги Мита) устраивала гонки на гравициклах; объяснять, что это небезопасно и глупо, к тому же просто нецелевой расход топлива, было бесполезно. А сейчас одинокий гравицикл припарковался к посадочной площадке.

— О, к нам гости, — послышался голос Колля: он тоже любовался снегопадом. Это было несколько неожиданно: зачем прибывать лично, да еще в такую погоду, если можно связаться через инфонет? Эльга ощутила, как к груди подступает беспокойство.

Гостья — молодая женщина в дутом костюме — вступила в коридор, смущенно вертя головой.

— Извините, — сказала она, — кажется, я у вас наследила. На улице снегопад. Но я боюсь, что у меня не будет другого дня для визита…

— Пожалуйста, заходи, — озадаченно произнесла Эльга. «Инфонет у тебя, что ли, не работает?» — Я Эльга Марец, специалист по искину и руководитель.

— Я Лисандра Ордис.

Глаза у Лисандры были грустные. Больше ничего в ее облике не привлекало внимания, но вот это… «никем не виданное одиночество в глазах» — где же Эльга слышала эту фразу?

— У вас ведь делаются роботы-кошечки?

— Конечно. И собаки, и морские свинки, и крыски.

— Мне нужно кошечку. Такую… чтобы очень пушистая, теплая и ласковая. Чтобы не отходила от хозяина далеко.

Лисандра облизнула губы.

— У нас была такая, — тихо добавила она. — Живая. Но она уже умерла.

— Раз ты пришла прямо сюда, — сказала Эльга, — ты, наверное, хочешь питомца по индивидуальному заказу? Может быть, сделать копию той кошки? У тебя есть фото?

— О, это не обязательно… Я уже завела себе другую, а папа — он все равно не видит.

— Может, кофе?

Куртку Лисандры повесили на плечики и поставили к сушилке, Селена и Ард присоединились к чаепитию, а Лисандра рассказывала:

— Папа — космонит. Специалист по внеземному строительству, в последние двадцать лет работал в Дальнем Космосе — сначала на Глизе-1358, потом на Глизе-9087, а потом… потом были жилые купола и шахты на Чертовой Заднице. Сами знаете, это не самая простая работа. Сначала все шло хорошо. Но это космос, долго так продолжаться не может…

— Погоди, — прервал ее Ард, — как это — двадцать лет? Это же запрещено!

— Он дошел до Комкона и комиссии по здравоохранению, чтобы для него сделали исключение, — Лисандра невесело улыбнулась. — Папа — специалист очень высокого класса. Так-то его уже давно хотели перевести в проектное бюро.

Эльга поняла все и даже больше.

Чертова Задница была печально известна не только тем, кто интересовался освоением Дальнего Космоса. Эту планету, собственно, и прозвали-то так потому, что ее освоение было крайне сложным делом. Крайне. При том, что поначалу все внушало оптимизм: сила тяжести и атмосфера, близкие к земным, мощное магнитное поле, защищавшее от радиации «задничного» светила, наличие океанов и даже пресной воды, пригодной для питья. Тусклое солнце отбрасывало на нее угрюмые блики, но в жилых куполах поставили мощные люмены. Множество полезных ископаемых стяжало этой планете звучные топонимы: урановые шахты, например, прозвали Урановой Голкондой, а радиевые — Сокровищницей Мари, в честь Марии Кюри. И никто не мог понять, почему на этом благодатном мире не развилась жизнь… до поры до времени.

Эльге доводилось видеть людей, вернувшихся с Чертовой Задницы.

Как правило, они слепли.

Затем начинались проблемы с опорно-двигательным аппаратом.

Затем — с сердечно-сосудистой системой.

Полуживые калеки с усохшими конечностями, слепые и беспомощные, — космос взимал с людей страшную дань, но Чертова Задница в этом отношении была хуже всех. Вскоре после возвращения первых же партий работников проекты с живыми специалистами свернули, и на Чертову Задницу отправляли исключительно роботов. Впрочем, даже они там долго не выдерживали…

Так, значит, отец Лисандры был среди этих немногочисленных инвалидов.

— Папа не сможет ухаживать за живой кошкой, — рассказывала Лисандра. — А ему очень не хватает котика, он их обожает. Вот я и подумала…

— Отличная мысль, — одобрила Селена. — Мы сделаем твоему папе индивидуальный экстерьер.

— Ну, у меня не так много талонов…

— Подарок, — прервала Эльга. — Заслуженный.

Она украдкой заглянула в инфонет. Доктор Ордис… действительно герой освоения космоса, хотя многие назвали бы его фанатиком. Этим многим показалось бы глупостью, что Ордис хотел лично принимать участие в строительстве по своим проектам. Эльга его очень хорошо понимала.

Сошлись на том, что для него сделают большого черного кота — копию норвежского лесного, с приятным тихим мурлыканьем. Эльга проводила Лисандру и взялась за работу.

Она не обещала ничего такого. Но на самом деле это был вызов.

Кот для слепого хозяина.

Кот-поводырь.

Дорис, которую она вызвала по видеосвязи, нервно облизывала губы.

— Ты понимаешь, что это — очень разные животные? Собака-поводырь не действует инстинктивно. Ее этому обучают. Кошки почти не поддаются дрессировке. Кот не понимает, что хозяина нужно куда-то вести…

— Погоди, но мы же вроде порешили на том, что робопитомцы не обязательно должны быть копией реальных животных!

— Но у тебя получится психическая химера: кот с последствиями собачьей дрессуры. Как научение обязанностям поводыря встроить в кошачью психику?

— Я не знаю, — ответила Эльга. — Я надеялась, что ты мне скажешь. Ты знаешь, кто такой доктор Ордис?

Повисло молчание.

— Подвижник внеземного строительства, — наконец сказала Дорис. — И чокнутый тип, который отправился в Чертову Задницу по подложному заключению врача!

Этого Эльга не знала.

— Ну, за обман он расплатился сполна, — заметила она.

— Да уж.

На экране высветилась фотография: человек в инвалидной коляске, с аугментированными от самого плеча руками и жутко искривленной грудной клеткой.

— А за подвижничество ему можно и того… порадовать.

Встроить собачьи навыки в кошачью психику оказалось сложным делом, гораздо сложнее, чем представляла себе Эльга. Тем временем Селена и Колль разработали еще два фенотипа, собаки и кошки. А она все билась над искином для Лисси — так они решили назвать новую разработку.

Ее никто не торопил. Но Эльга и сама спешила, сама не зная, почему, — в ее работе уже сквозила какая-то лихорадочность. В конце концов Мита взбунтовалась.

— Мам, — возмущалась она, — ты за работой вообще что-нибудь видишь? Меня экскурсией в пояс астероидов премировали за хорошую учебу, между прочим! И я хочу записаться на усиленные курсы робототехники. Ты не против?

— Конечно, нет, — рассеянно ответила Эльга, не глядя в камеру. — Если не хватит талонов, возьми мои премиальные.

— Может, ты хотя бы зайдешь домой?

— Зайду к вечеру.

— Это к полуночи, типа?

— Ну да, ближе к полуночи…

— Уже пол-второго!

Сеанс видеосвязи прервался — рассерженная Мита отключилась, а вскоре Эльге по линии доставки пришла упаковка с едой…

Будь Мита помладше, Эльга не могла бы позволить себе столько работать. Но она училась уже на втором курсе, была совершенно самостоятельна — порой Мита казалась более взрослой, чем мать, и волноваться за нее не приходилось. А теперь Эльга уже подумывала, что неправильно построила свою жизнь. Это хорошо, когда дети могут гордиться родителями. Но хорошо ли, когда они общаются только по видеосвязи, живя под одной крышей? Или все верно, и для Миты мать — новатор, научник и трудяга лучше, чем мать — просто рядовой работник, каких миллионы? Из сборочного цеха уже прислали будущего Лисси. Или будущую — как пожелает заказчик. Роскошный красавец котяра с благородным серебристым отливом шубки и серебристо-зелеными глазами восседал на тумбочке. Вокс-пак для него тоже разработали: глубокое мягкое мяуканье и бархатистое мурлыканье, удивительно успокаивающее.

Оставалось добавить ему функции поводыря… и синхронизации с аугментикой.

***

— Лисси, — выговорил человек. Невнятно — челюсти и лицевые мышцы плохо работали, но Лисси расслышал.

Он был еще не стар. В его возрасте берутся за новые проекты и получают новое образование. А для него все новое уже закончилось.

Нет, он ни о чем не жалел. Тот страшный мир, отнявший его здоровье… А было ли что отнимать? Разница в сила тяжести на разных планетах убила его суставы, космические перелеты повлекли за собой невосполнимую анемию. Печень, почки, легкие — все разрушалось с каждым днем пребывания за пределами Земли. Чертова Задница только добила их — и отняла зрение.

Но на каждой из этих планет остались построенные им сооружения. Шахты. Жилые купола. Научные лаборатории.

Каждую из этих планет он промерил собственными ногами.

Он дышал их чуждым воздухом. Он пробовал на вкус их горькую воду.

Здоровье, если рассудить, — невеликая плата за могущество демиурга. Пусть краткое. Но он создавал. Он творил. Это его руками делались гигантские шаги человечества, завоевывающего космос. И — счастье, не всем космонитам доступное — у него была дочь. А теперь у него есть еще и Лисси. Вот он вспрыгивает на колени, трется удивительно нежной пушистой головой о подбородок, мурлычет. Какое приятное у него мурлыканье. Как легко он ловит каждое движение аугментических рук.

Вот он пошевелил пальцем, шепнул «Лисси, воды» — и через пару секунд электроника в правой руке «увидела» стакан с минералкой. Это Лисси принес его с кухни на пушистой спине.

Вот он шевельнул ладонью — и Лисси прыгает на колени.

«Лисси, тепло» — и температура тела робокота повышается на несколько градусов, согревая хозяина.

Если не вспоминать, что это машина, то Лисси — самый лучший котик в мире.

Ордис вспомнил Мисти, серенькую кошечку, которая не дождалась его из последней командировки в Дальний Космос. Да, она была не такой послушной, она многого не умела. Но общение с ней было общением на равных. К ней нужно было подстраиваться, нужно было учитывать ее настроение. Ордис любил ее всем сердцем…

***

Колль принес новые разработки.

Ему всерьез захотелось улучшить глаза питомцев. Они вполне успешно реагировали на свет, распознавали объекты, определяли расстояние. Вначале — не очень точно, но для игрушки этого было достаточно. А теперь ему пришло в голову, что робопитомца можно использовать и как фотоаппарат, и даже как наблюдателя.

— Запустить в живую природу, — рассуждал он, — и пусть снимает нам кино про животных!

Поначалу его выкладки встретили довольно вялое одобрение — конечно, нет пределов совершенству, особенно когда оно и не нужно, однако почему бы нет… и тут Эльга сообразила, что для космонитов подобные способности робопитомцев могут оказаться решающими. А ведь робопитомцы для космонитов и разрабатывались. Живые животные на космических кораблях не разрешались: во-первых, содержать их было очень сложно, во-вторых, вред для организма питомцев был несоразмерно высок, в-третьих, животные могли случайно повредить ценное оборудование.

Участия самой Эльги не требовалось — искин для искусственного зрения уже давно разработали, правда, для промышленных роботов, но он прекрасно подходил для улучшенных глаз. Но ей было очень интересно посмотреть, что получится у Колля. Они всей группой разработчиков собрались у экрана. На нем отображалась знакомая картина сборочного цеха. Ноги троих операторов, нижние части станков, диэлектрический пласткрит пола. Потом изображение поползло — теперь на экране появились манипуляторы и конвейеры, подающие детали. Это экспериментальный робокот поднял голову и обвел цех взглядом.

Собственно, обычному робопитомцу глаза-видеокамеры нужны не были. Но идея совместить игрушку и исследовательский аппарат Эльге понравилась. Программу под нее нужно было писать довольно сложную, однако это понравилось ей еще больше.

После окончания эксперимента Ард отозвал ее в сторону.

— Ты знаешь, — помявшись, произнес он, — я ведь по первой специальности нейрохирург. Что, если попробовать совместить такие глаза и мозг человека?

— Аугментические глаза? Но в этой области уже было много экспериментов — все неудачные…

— Я их все изучил. И у меня есть кое-какие наметки…

С того памятного разговора прошло два месяца. Время летело стремительно. Мита вернулась с экскурсии в пояс астероидов, раз навсегда решив связать судьбу именно с космическими исследованиями — до этого она колебалась между ними и медицинской робототехникой. Заказы на робопитомцев поступали все чаще — комиссия по освоению космоса с подачи космопсихологов даже поставила вопрос об обязательном снабжении всех космических кораблей, следующих в рейсы дальше пояса астероидов, хотя бы двумя экземплярами, робокотом и робособакой. «Кошки-исследователи» — так назвал Колль свое детище — прошли тест-драйв, и первые их экземпляры отправились на корабли «Рассвет» и «Коробка конфет».

Что-то подсказывало Эльге, что она еще увидит эти игрушки. И лучше бы их ей не видеть больше никогда… Но оградить звездолеты дальнего следования от опасностей Дальнего Космоса было не в ее силах.

И как раз когда она додумывала эту мысль, в дверь к ней бочком протиснулся Ард. В руках у него, мяукая и вырываясь, висел донельзя сердитый рыжий кот.

Живой.

Голова у него была туго забинтована, а на шее — раструб воротника.

— Привет, — озадаченно сказала Эльга. — Что это с ним?

— Да это мой, Пушик, — пояснил Ард. — Он в позапрошлом году получил травму и ослеп на один глаз.

Он присел и бережно опустил кота на пол. Пушик дернул хвостом и еще раз мяукнул, пытаясь лапкой содрать мешающий воротник. Один глаз у него был вполне нормальный — кошачий, ярко-зеленый, с меняющимся зрачком. Второй же… на первый взгляд тоже обычный кошачий, хотя и немного отличающийся цветом, но странно неподвижный, и в то же время в глубине его что-то вспыхивало.

Аугментика.

Ард присел и щелкнул пальцами со стороны живого глаза. Пушик повернул голову. Ард спрятал руку за спину, затем достал ее и щелкнул со стороны глаза искусственного. Пушик тоже повернул голову. Он явно видел.

Эльга замерла. То, что она сейчас видела, было революцией. Оставалось понять, действительно ли это революция — или случайный успех.

Говорить это Арду явно не стоило, по крайней мере, сегодня: того распирало от гордости. Он нежно погладил Пушика и заявил:

— И это не единственный кот! Я пошел в ветклинику, разыскал там хозяев всех котов с нарушениями зрения — и вуаля, еще четыре кота снова могут видеть! Два из них были совершенно слепыми, — он улыбнулся. — Больше не слепые.

— Здорово как, — искренне сказала Эрда.

— Слушай, — он запнулся, подумал, наконец продолжил. — Это же и людям можно делать. Я… в общем, я связался с доктором Ордисом. Он согласен.

— Что? Ты… но как… послушай, но это же преждевременно! Что ты скажешь комиссиям?

— Каким, Эльга?

— По контролю за научными исследованиями, например. По здравоохранению. Комкон нам такую выволочку устроит — как бы пожизненный запрет на участие в научных программах не заработать!

— Почему «нам»? Ты-то тут при чем? Это я сделал, мне и отвечать. Но в случае успеха они мне и слова не скажут, не волнуйся.

— А если успеха не будет? И что станет с беднягой Ордисом…

— Он понимает, что это рискованно. И согласен рискнуть. Ради дочери, ради науки. Ради других инвалидов.

— Я тоже участвую, — сказала Эльга после паузы. — Для такой операции понадобится более сложная аугментика, чем для ветеринарных. И инструменты с более сложным, штучным искином.

***

— Лисси, — выговорил человек.

После операции он не стал говорить лучше — его речевой аппарат сильно пострадал, и его так и не сумели восстановить даже самые опытные врачи.

— Лисси, воды.

Датчики экзоскелета среагировали на приближение робокота. На спинке у него колыхался стакан с минералкой.

— Пойдем, Лисси, прогуляемся.

Лисси подставил голову под шлейку.

Он по-прежнему не мог двигаться самостоятельно — только на инвалидном кресле или в экзоскелете. Впрочем, экзоскелет можно было носить не более двух часов в день. Изувеченное тело без поддерживающей аппаратуры напоминало бесформенную корягу с атрофированными мышцами. Правая рука, повинуясь мысленному приказу, опустилась и захватила стакан.

И все-таки после операции доктор Ордис был счастлив.

Теперь он видел. Видел экзоскелет, видел аугментические руки, видел робокота — изумительной красоты создание, почти ничем не отличавшееся от настоящего породистого кота. Видел себя в зеркале. Глаза, которые ему имплантировали, выглядели скорее как очки трехмерного зрения; для их имплантации понадобились множественные трепанации черепа, а вокруг тех мест, через которые глаза соединялись с мозгом, постоянно воспалялись живые ткани. Но все это, право слово, такие пустяки по сравнению со счастьем снова видеть!

Видеть город, медленно подергивающийся зеленой весенней дымкой.

Видеть дочь, плачущую от радости за отца.

Видеть доктора Арда, который снова подарил ему зрение…

Видеть Лисси. Без него гулять еще нельзя было — его глаза синхронизировались с глазами Ордиса, и робокот помогал увидеть то, что ускользало от хозяина. Поле зрения у аугментических глаз было небольшое.

— Смотри, Лисси, — взволнованно произнес Ордис, — цветок! Он… синий… нет, малиновый… нет, все-таки синий. Это примула, Лисси!

В садиках между домами уже зацветали весенние первоцветы. Изображение на экранах глаз получалось сперва зеленоватым, а потом подстраивалось под освещение и давало цвета, более-менее близкие к реальным.

— А что… что это, Лисси?

Лисси побежал туда, куда указывал хозяин. Между кустами спиреи, на которых уже начинали распускаться почки, виднелся какой-то комочек. Глаза робокота сфокусировались и передали отчетливое изображение…

— Это котенок, Лисси. Настоящий живой котенок. Серый. Совсем как Мисти, моя бедная маленькая Мисти. Принеси мне его, Лисси.

Пасть широко раскрылась.

Зубы у робопитомцев обычно делались закругленными — выглядели похожими на настоящие, но никого не могли травмировать. Ордис наблюдал, как Лисси тащит к нему крохотный меховой клубочек, и вдруг его настиг женский голос в наушниках:

— Док, пора возвращаться. Экзоскелет не выдержит, а главное — не выдержишь ты. Иди домой, док, ты и так уже сильно злоупотребляешь прогулками.

Лорна, медсестра.

Ордис вздохнул. Его раздражал постоянный медицинский присмотр и уход, но он понимал, что иначе нельзя. Благодаря этому он был еще жив. И вдобавок не отличался дисциплинированностью. Но он все-таки дождался, пока Лисси подаст ему котенка, взял крохотное тельце в ладони, чувствуя через механизмы протезов его тепло, и только тогда отозвался:

— Иду, Лорна.

***

— Ребята, у нас заказ, — окликнула товарищей Эльга.

— Неожиданно, — пошутила Селена. — Что на этот раз — уборщики для коммунальных служб или сборщики наручных часов?

Команда «Робопитомца в полном составе рассмеялась, прислушиваясь к новостям. Эльга тоже улыбнулась. Несмотря на специализацию «Робопитомца», им время от времени поступали штучные заказы то от часовой фабрики, то от коммунальщиков, то еще от каких-нибудь небольших предприятий, и Колль любил хохмить насчет изменения логотипа: заменить стилизованную кошачью мордочку, которую они одобрили вначале, на морскую свинку с метлой. Селена даже нарисовала эту зверюшку, разместив ее на сайте «Робопитомца» как иллюстрацию к разделу «особых и индивидуальных заказов».

— Дело серьезное, — пояснила Эльга. — Это комитет общественного здоровья с подачи комздрава. Они хотят, чтобы мы доработали глазные протезы.

— Да ну?

— Серьезно?

— Обалдеть…

— Ардище! Качать Арда!

Небольшим коллективом «Робопитомца» качать кого-то было небезопасно, поэтому Арду просто много раз пожали руку, похлопали по плечу и назвали надеждой всех слепых и гордостью всех зрячих.

— Но ведь доктор Ордис не выздоровел, — тихо произнес Колль.

— Да как он выздоровеет? С такими травмами, как у него, хорошо, что живой. Мы же и не обещали ему вернуть здоровье. Главное — он видит. Пусть плохо, пусть у него маленький угол обзора и плохая цветопередача, — лиха беда начало!

***

— Лисси, — позвал человек.

Позвал невнятно, но Лисси понял. Темное пятно собралось в очертания кота. Мягкое мелодичное мяуканье, почти неслышные шаги, — Лисси подошел к хозяину. Тот оторвался от работы.

С тех пор, как к доктору Ордису вернулось зрение, он начал мало-помалу заниматься проектами. Сначала простыми. Спроектировал остановку общественного транспорта и киоск. Это и близко не стояло рядом с его прежними заданиями, но он верил, что вскоре сможет снова проектировать жилые купола и шахты на внеземных объектах. Каждая удачно выполненная задача была шагом к нормальной жизни — и кукишем Чертовой Заднице, которая едва не победила Ордиса, но никогда не сможет победить человечество.

— Где Мисти, Лисси?

Маленькая серая кошка — еще котенок, но уже большой котенок — бегала по коридору, гоняя лапкой старую деревянную катушку из антикварного магазина. Ее принесла Лисандра. Она же купила пряжу и смотала в клубочек, чтобы Мисти могла развлекаться проверенным кошачьим способом. На это пришлось потратить все ее талоны за последний месяц, но Лисандра не признавалась отцу — он и сам догадался. Инвалидное кресло и ортопедическая кровать Ордиса уже несли на себе множество следов от коготков. Робот-уборщик собрал лотки Мисти, внес в свое бездонное нутро, затем достал, уже продезинфицированные, и всыпал в них новый наполнитель, а в конце уборки, как обычно, распылил освежитель воздуха. Наполнить мисочку Мисти Ордис сумел и сам — с помощью манипуляторов кресла.

От долгого напряжения глаз — в сущности, просто пользования глазами — у него начинала невыносимо болеть голова. Но он не обращал внимания на боль. Ему нравилось еще и еще смотреть, как Мисти играет.

Она была непослушной. Она не любила сидеть на коленях. Она даже не всегда мурлыкала, когда ей чесали шейку.

Для этого у Ордиса был Лисси.

— Иди ко мне, Лисси, — позвал он. Прижал к груди пушистое тельце, запустил в шерстку пальцы — искусственное осязание донесло до мозга искусственную нежность…

Вчера Лисандра забежала к нему навестить.

— Ну вот, — сказала она между прочим, — теперь у тебя есть настоящая живая кошка.

— Конечно, — кивнул Ордис.

— Значит, робокот тебе больше не нужен?

Ордис задумался.

Робопитомца, в котором уже не было нужды, можно было сдать обратно на фабрику. Получить за это полезные приспособления для дома по выбору. А Лисси послужил бы кому-нибудь другому — может быть, другому слепцу.

Но Ордису по-прежнему нужен был поводырь. И компаньон, который подавал бы таблетки или стакан воды.

— Мисти — это Мисти, — сказал он тогда, — а Лисси — это же совершенно другое. Нет, он мне нужен.

Сейчас он, переводя взгляд с Лисси на Мисти, повторил: «Он мне нужен».

Глаза были искусственными.

Шерстка Лисси была искусственной.

Но что за беда? Нежность, которую испытывал Ордис к Лисси, была настоящей, — такой же настоящей, как и нежность к Мисти. Просто другой.

— Он мне нужен, — еще раз повторил доктор Ордис. — Я его люблю.

Братья наши меньшие

— Вот и она, — нарушил молчание Хэлле, глядя в иллюминатор.

Там, снаружи, еще ничего не было толком видно; сияли, выбрасывая протуберанцы, два багровых огненных шарика — звезды-близнецы Тигардена, неслись вокруг них каменные и газовые сферы, но из-за сияния двойного солнца их было не разглядеть. Остальные сгрудились возле монитора, дававшего увеличенное изображение, но и на нем еще почти не проступало никаких деталей.

— Скоро приблизимся, выйдем на околопланетную орбиту, тогда и рассмотрите все, — сказала Юлия Друзилла, капитан экспедиции. — Пока лучше сходите в медпункт, а потом проверьте снаряжение. — Я бы еще перекусил, — добавил Гата, и все засмеялись. Гата всегда говорил самые обычные вещи, и даже к месту, но как-то так, что невозможно было не улыбнуться.

— Я бы тоже, Гата-сан, — серьезно сказала Акико. Она совсем не воспринимала шутки, может быть, потому, что не очень хорошо знала эсперанто. Впрочем, работать ей это не мешало.

В медпункте уже царила толчея; Коринна, старый опытный медик, слишком серьезно относилась к своим обязанностям, и объяснить ей, что все остальные члены экипажа — молодые, крепкие, психологически устойчивые люди, прошедший тщательный отбор в том числе и по состоянию здоровья, не представлялось вероятным. Самой Коринне хотелось бы объяснить, что выход из варпа особенно опасен именно для молодых и крепких, но они-то меньше всего прислушивались к врачам.

Планетную систему вокруг звезд Тигардена обнаружили еще в начале позапрошлого века, когда человечество не ступило и на Марс. Тогдашние астрономы основывались на математических расчетах; согласно им вышло, что вокруг звезды Тигардена, которую тогда считали одиночной, вращается «горячий суперюпитер», и на этом ученые успокоились. Но недавние более пристальные наблюдения показали, что система Тигардена подобна Солнечной.

Облако Оорта, порождающее кометы, и пояс Койпера, хранящий древние астероиды.

Ледяные и газовые гиганты.

И каменные шарики, один из которых по условиям напоминал Землю.

Научно-исследовательские экспедиции планировались без особой помпы — земноподобных планет в окрестностях Солнца уже обнаружили не так уж мало, большинство из них мало что могли дать человечеству, кроме толики научных знаний в области планетологии, и планета, помеченная Teegarden b, по всем признакам должна была оказаться еще одним куском камня, интересным только в узкоспециальном смысле. Однако зонд, облетевший планету, показал на ней пригодную для дыхания кислородную атмосферу, следующий зонд сфотографировал русла рек, озера и моря, а третий, приземлившийся, передал фотографии растительности. Живые растения, похожие на земные деревья и папоротники!

Четвертая экспедиция уже была укомплектована людьми — биологами, зоологами, океанологами — на стандартном научно-исследовательском судне «Искатель».

Как и Земля, Teegarden b имела крупный спутник. Отправленные вперед зонды передали картины, очень похожие на пейзажи Луны: кратеры, тончайшая пыль реголита, едва заметный слой атмосферы и ничего похожего даже на бактериальные формы жизни. «Искатель» решено было посадить на спутник, а вниз отправиться на специально приспособленном шаттле, чтобы минимизировать влияние на биосферу планеты.

Ардис сидела зажмурившись. Больше всего она ненавидела момент вхождения шаттла в чужую атмосферу. В атмосферу Земли, впрочем, тоже. Обшивка шаттла была огнеупорной, однако ее наружный слой всегда окутывался бледной плазмой, и Ардис всегда казалось, что они вот-вот превратятся в призрак. Или, того хуже, оставят на воздушных слоях голограмму, которая вечно будет бледно светиться над облаками. Почему-то это пугало Ардис больше всего.

— Эй, товарищ микробиолог, — окликнул ее Гата. — Готовь свои микроскопы, мы уже у самой поверхности!

— Над океаном, — добавила Акико.

— Надеюсь, Хэлле хотя бы умеет плавать, — пошутил Гата.

Хэлле был океанологом.

— Если у меня от удара о воду начнутся проблемы с позвоночником, — сказал Хэлле, — я обращусь к тебе, Гата. Ты у нас специалист по позвоночным, а то я доктора Коринну боюсь.

Друзилла не перебивала их, хотя ее раздражала болтовня в такой момент. Сажать шаттл на планетах с атмосферами было не так-то просто.

Она провела шаттл над поверхностью океана — темно-синей, мягкой, так и манившей к себе, снизилась еще больше, приметив небольшое плато, удобное для приземления — уловила какие-то сигналы и поморщилась. Ультразвуковой свист. Вечно эти приборы барахлят, подумала она.

Шаттл завис над ровной площадкой, с одной стороны которой нависали скалы, и Друзилла включила сирену. Густой низкий рев угрожающе разнесся вокруг. По идее, все живое должно было разбежаться, но Друзилла всякий раз думала, что от этого звука можно и инфаркт словить.

— Ну, все, хватит, — сказал Хэлле. — Уже все живое пожалело, что не умерло вчера; можно смело садиться.

— Я бы поостерегся тех, кто не убежал, — заметил Гата. — У них определенно или плохо со слухом, или слишком хорошо с нервами.

Наконец шаттл мягко опустился на площадку и затих. Друзилла запустила манипуляторы, чтобы взять пробы воздуха и грунта; Акико выпустила робота-сборщика.

— Не спеши, — строго сказала Друзилла. — Если он натащит сюда смертельно опасных бактерий, мало не покажется.

Ардис, выполнявшая обязанности в том числе и радиста, настроила лазерный передатчик.

Фантасты много размышляли на тему передачи информации на огромные расстояния Галактики — вплоть до телепатического сообщения, однако в реальности ничего лучше лазера и азбуки Морзе для срочных сообщений человечество пока не придумало. И Ардис передавала морзянкой позывные «Искателя» и краткое сообщение: «Приземлились, все штатно», пока ее товарищи разбирались с пробами.

Передала и другое сообщение — более подробное, по радио. Оно будет идти долго, но рано или поздно его примут. И если с ними что-то случится, последняя весточка от них достигнет Земли...

— Пробы не показывают ничего опасного, — сообщила Друзилла. — Можно попробовать выйти.

— Ненадолго, — предостерегла Коринна. — И мониторьте свое состояние!

Гата раскрыл было рот, чтобы что-нибудь сморозить, но смолчал. Незнакомая микрожизнь на чужой планете — это не шутки.

Teegarden b действительно напоминала Землю. Но ту Землю, которая осталась только в сказках: свободную от людей, не оплетенную сетями железных дорог, самодвижущихся шоссе и телепортационных нуль-трасс, с чистейшим воздухом, в котором было чуть больше кислорода и чуть меньше всего остального, с огромными деревьями, не загнанными в заповедники, с густым разнотравьем выше колен. На плато, где приземлились исследователи, деревьев виднелось немного; виной был, вероятно, скалистый грунт. Зато ниже их росло даже в избытке. Плато заканчивалось резким обрывом метрах в двадцати от места посадки, и снизу поднимался аромат свежей зелени. Стояло ясное утро, на траве поблескивали капельки росы — точь-в-точь как в детских фильмах, одно из солнц поднялось повыше над горизонтом, а второе едва показывало золотой краешек немного левее, и все предметы отбрасывали по две перекрещивающиеся вытянутые тени. Скала справа выглядела пористой — вся изрытая норами, очень заинтересовавшими Ардис; вполне возможно, это были настоящие норы, где жили местные животные.

Она присматривалась к норам в надежде, что оттуда кто-нибудь вылезет. Внезапно какое-то движение привлекло ее внимание. Будто кто-то смотрел ей в спину. Очень медленно и осторожно Ардис обернулась.

В паре метров от нее на плоском камне сидел заяц.

— Заинька, — прошептала Ардис.

— Кавайи! — шепотом же завизжала Акико и схватила ружье. Ардис, опомнившись, тоже схватила свое и защелкала. Заяц несколько секунд сидел, созерцая девушек, затем подскочил, спрыгнул с камня и исчез в траве.

— Убежал!

— Ничего, — сказала Акико, — я снимков десять сделала.

— Я записала видео, но уж очень короткое...

— Ты теперь всю оставшуюся экспедицию будешь разыскивать этого зайца, — пошутил Гата, — чтобы ему запись показать.

— Скорее всего, это будет не тот заяц, — ответила Ардис.

— Ну, что? — спросила Друзилла. — Первый контакт с аборигенами?

Ардис и Акико показали ей свои снимки и запись.

— Надо же, как на наших зайцев похож, — удивилась Друзилла. — В принципе, можно было ожидать, что тут будут формы, подобные земным, но чтобы вот так...

Хэлле, дежурный по камбузу, уединился в хвосте шаттла с портативным кухонным комбайном. Остальные принялись собирать и программировать исследовательские дроны.

— Ардис, — сказала Друзилла, — проверь вокс. Я поймала какие-то ультразвуковые сигналы, когда мы приземлялись.

— Только что проверяла. Все с ним в порядке.

— Странно...

Хэлле позвал всех завтракать; наскоро поев, люди вышли наружу.

Вокруг шаттла сидело уже не меньше десятка зайцев. Они не решались подскочить поближе, — сидели группками поодаль, как будто переговариваясь друг с другом. Выглядело это очень смешно. Ардис схватила ружье, и в этот раз зайцы не разбежались; наоборот, они с любопытством разглядывали ее манипуляции.

Ей пришло в голову и правда показать аборигенам видео. Но стоило ей сделать несколько шагов, как зайцы словно растворились в траве.

— Чудики хвостатые, — Ардис пожала плечами. — Эй! Мы друзья! Не бойтесь нас! Космонавт зайчишку не обидит!

— Это не зайцы, — серьезно напомнила Коринна. — Лучше не относись к ним как к милым зверькам. Это ксеносы, и неизвестно, на что они способны.

Акико тем временем собирала геологические образцы. Личный дрон кружил над ней, как и над всеми остальными, фиксируя наблюдения и заодно оберегая.

— Ребята! — послышался ее голос; видимо, Акико была так взволнована, что выкрикнула несколько японских слов, прежде чем перейти на эсперанто.

Ардис ушла довольно далеко от остальных, поэтому, пока она добежала до Акико, там уже стоял Хэлле и громко спрашивал:

— Да что такого в этой траве?

— Смотри, — говорила Акико, раскрасневшись. — Она не сама по себе растет! Смотри, ровные ряды. И сама эта трава, она не такая...

— Чего проще, собрать образцы и сделать блиц-исследование, — вмешался Гата.

Он сказал это совершенно серьезно, но так драматически завел глаза, что Акико перевела дух и расплылась в улыбке.

— Нашел мертвых животных, — задумчиво произнес Гата. — Далеко отсюда. Близко нет.

— А каких? Зайцев?

— Нет. Мелкие животные, напоминают наших ящериц, но с шестью ногами, и нелетающих птиц вроде киви. Живых тоже видел. Видимо, тут строгое зонирование, и именно здесь не живет никто, кроме ваших зайцевидных.

— А где же тогда мертвые зайцы?

— Может, в норах остаются, — Гата пожал плечами.

Они провели блиц-исследование. Трава была намного мягче, чем на других участках плато, и содержала больше витаминов. Хэлле сунул листик в рот — его не успели остановить, зато ругать за опрометчивость принялись все подряд.

— Чего вы? — спросил он, подняв бровь. — Яда в ней не обнаружено. Очень вкусная, мягкая и душистая, вроде нашего базилика.

— И вот еще, — Акико растерла в пальцах другой листик, трехлопастный. Распространился легкий сладковатый аромат. — И растет куртинами.

— Думаешь, это огороды местных?

Акико вспыхнула и опустила голову. Найти разумную жизнь и установить с ней контакт она мечтала как никто другой. К облегчению остальных, мечта эта была вдвойне несбыточной: мало того, что с разумной жизнью еще никто и никогда не сталкивался, так еще и по всем инструкциям, при обнаружении разумной жизни следовало как можно более скрытно в срочном порядке покинуть планету и «взять ее на карантин» — то есть полностью закрыть для посещений. Разрешалось оставить только стационарные исследовательские аппараты, но о полноте информации можно было и не думать. Иными словами, все исследования накрывались медным тазиком.

— Собрать бы семена, — мечтательно сказал Хэлле, — на Земле развести...

— В принципе это не запрещено, — указала Друзилла, — но где ты видишь семена?

День прошел плодотворно. Они собрали много образцов, сделали немало снимков и записей. Дроны передавали все, что видели. Хэлле управлял дроном, парившим над водой.

На нем в этот раз лежало предварительное картографирование и оценка водных богатств планеты. Пробы показывали, что это именно вода, более соленая, чем на Земле, богатая минералами и планктоном. Состав планктона резко отличался от земного, гораздо сильнее, чем более крупные формы, и Ардис предвкушала, как начнет исследовать не записи, а реальные пробы. Дрон, однако, должен был вернуться только через три дня.

Второй дрон проследовал вдоль ущелья с удивительно красивыми видами — небольшой, очень прозрачный поток, несколько невысоких живописных водопадов, пещеры и гроты. Запасы пресной воды на Teegarden b оказались весьма существенными.

— Какой-то сказочный мир, — заметила Коринна. — Не к добру это.

— Ну почему не к добру-то, док? — удивился Хэлле. — Красиво же. Мне странно, что тут нет никаких крупных животных, вот это странно, да. Но, может, мы их просто еще не видели...

Ночь была тихой и ясной. Горизонт пламенел — второе солнце Teegarden b никогда не садилось полностью, — отбрасывая оранжевые блики, а с другой стороны сиял перламутровый лик спутника. Ничего не предвещало беды. Кое-кто, и Ардис в том числе, даже предлагали достать спальные мешки и спать на воздухе, но Коринна настояла на сне в шаттле.

В душном, тесном шаттле, заставленном оборудованием...

Все уже задремали. И вдруг шаттл качнуло.

И еще раз.

Кто-то яростно толкал машину, и этот кто-то был куда как покрупнее зайца.

Шаттл едва не опрокинулся; все покатились по полу, кто-то ударился и застонал, кто-то вскочил, чтобы удержать хрупкое оборудование... и тут ожил вокс.

Множество ультразвуковых сигналов заполнило эфир.

Ардис подползла к воксу, проверила. Сигналы шли откуда-то из очень близко расположенной точки, и они были целенаправленными. Кто-то передавал сообщение? Но кто?

Дверь скрипнула — это Акико рискнула выглянуть наружу и вскрикнула от удивления.

— Смотрите, — воскликнула она, возвращаясь, — что я записала!

На маленьком экране фоторужья виднелся смутный силуэт, похожий на огромную птицу или птеродактиля. В темноте Акико не успела настроить съемку, так что снимок получился малоразборчивый, однако силуэт разглядеть было можно.

— Дракон!

Сна уже ни у кого не осталось ни в одном глазу. Под шумок Гата принялся грызть плитку шоколада, уверяя, что иначе он «не успокоится от стресса». Посмеявшись, Ардис села на пол и задумалась. Итак, крупные животные тут есть. Причем, судя по всему, довольно агрессивные.

И еще неизвестно, кто живет в океанах Teegarden b...

Но что означают ультразвуковые сигналы? Так общаются крылатые хищники?

Еще не рассвело, но ученые уже принялись за работу. Они были слишком взволнованы ночным происшествием. Хэлле строил догадки — правда, когда он добрался до нового массива информации от дрона, его внимание живо переключилось на океаническую фауну. Дрон фиксировал гигантские разветвленные водоросли, колоссальных существ, всплывавших ближе к поверхности, чтобы сразу же уйти в глубину, а однажды показал перекрестные волны у берега. Хэлле потирал руки: он уже предвкушал, как снарядит океанографическую экспедицию на эту благодатную планету... Ардис снова почувствовала взгляд.

Заяц сидел на том же камне.

— Заинька, заинька, — позвала Ардис. Вбежала в шаттл. Нашла в холодильнике зелень, выращенную на «Искателе», вернулась и протянула зайцу на ладони. — На, угощайся. Заяц осторожно протянул лапку. Взял. Поднес к мордочке.

Аппетитно захрумкал.

Съел — и убежал.

— Есть контакт, — улыбнулась Ардис.

— Зафиксировала, — отозвалась Акико.

Внезапно тот же заяц появился снова. Он бежал на задних лапках, а в передних...

В передних у него был пучок вчерашней травы.

Он подковылял к Ардис и подал ей траву с какой-то комической серьезностью. Очень осторожно Ардис взяла траву, отправила в рот листик... второй...

Трава оказалась сладковатой и нежной.

— Спасибо, — сказала Ардис. Заяц подскочил и снова исчез.

...Вечером они сидели и просматривали записи.

— Не знаю, что и думать, — объявила Друзилла. — Взял угощение — нормально для животных. Но он угостил тебя в ответ!

— Они разумные! — Акико встала и закружилась.

— Не обязательно, — возразила Друзилла, — вспомни, кошки ведь тоже приносят людям добытых мышей.

— Согласись, кэп, — произнес Хэлле, — для кошки — да, а для зайца это очень необычное поведение.

— Для земного. Но это не земная фауна же. Они только похожи на зайцев, это ксеносы.

— Акико, — с чувством проговорил Гата, — я тебя умоляю, позволь нам считать этих зайцев неразумными до тех пор, пока мы не выполним программу экспедиции!

Коринна шумно вздохнула. Она уже несколько раз напомнила, что ксенофлора может оказаться последним, что они съедят в этой жизни. Ардис прислушалась к себе. Нет, никаких изменений в самочувствии она не ощущала.

Просто ее. Угостил. Заяц.

Заяц как заяц. Длинноухий, небольшой, ладный, с крепкими мускулистыми ногами и сероватой шерсткой. Пожалуй, шерстка немного не такого цвета, как у земного, и глаза чуть побольше. Что ни говори, Акико можно понять: уж если встретить ксеносов, то пусть они будут симпатичными, как зайцы...

С утра они разделились.

Гата пожелал лично осмотреть ущелье, где дрон показал какие-то животные формы, Акико продолжала сбор геологических образцов; Ардис углубилась в микроисследования, как запищал вокс. Три точки. Тире...

— S... O... S... S... O... S...

Ардис подскочила к воксу, но он умолк.

— Кэп! — крикнула она. — Кто-то зовет на помощь!

Друзилла подбежала к воксу. Вдвоем они вызвали всех по очереди. Коринна была на месте, Хэлле — в рубке, Акико сообщила, что у нее все штатно, и только Гата не отзывался.

— Так, — сказала Друзилла. — Дай-ка мне. Попробую установить координаты поточнее.

— Я отправлю в тот район дрона? — спросила Ардис. — Потом скорректируем...

— Валяй...

Но с координатами дело не заладилось. Местные геологические аномалии искажали сигнал так, что он выходил будто из ниоткуда. Дрон летел наугад, и пока что никаких признаков Гаты не показывал. Внезапно по обшивке шаттла кто-то застучал.

Короткий удар. Еще. И еще. А потом длинный.

Три точки, тире...

Друзилла выбежала наружу в надежде, что это Гата почему-то не может говорить, но перед ней стоял очередной заяц.

— Что? — машинально спросила она.

Заяц снова застучал, потом прянул ушами и отскочил, обернувшись и глядя на нее. Снова отскочил — и снова обернулся.

— Пошли за ним, — крикнул Хэлле.

Втроем они поспешили за зайцем, задыхаясь, — по сравнению с ним все оказались не лучшими ходоками. Он вел их все дальше и дальше — с плато в лес, из лесу в глубокий овраг, по дну которого бежал ручеек...

В овраге лежал Гата. Он был очень бледен, грязен, мокр и ободран. Одна нога у него покоилась на куче веток и травы, приподнятая, в лубках. У Ардис мелькнуло, что он, видимо, забыл медкомплект, так что пришлось делать лубки кустарно, из палочек и травяных веревок... но забыть что-либо — это было вовсе не про Гату. К тому же веревки из травы?

— Ребята, — обрадовался Гата. — Простите, у меня тут авария...

— Что, носок порвался? — не удержалась Ардис.

— Бери выше — оба два! Ногу сломал, — уже серьезно сказал он. — Они меня тут лечили, лечили, потом убежали...

— Кто?

— Местные, — простодушно объяснил Гата. — Зайцы ваши. О, явились!

Зайцы любопытно пялились на людей, склонив головы и прядая ушами.

Гата улыбнулся через силу и помахал им рукой.

Втроем они вытащили Гату из оврага и поволокли на плато, хотя это было не в пример труднее. Гата пытался прыгать на одной ноге, делал вид, что ему не больно, хотя стоило ему чуть расслабиться — и лицо перекашивалось от муки. А когда они подобрались к плато, снова подскочил заяц.

В лапках у него был пучок какой-то незнакомой травы.

— Ты поесть принес? — удивилась Друзилла, но заяц подошел к Гате и положил траву ему на больную ногу. Сноровисто оттянул веревку, запихнул траву туда.

— Ох ты, лекарь-аптекарь, — Хэлле невольно улыбнулся. — Ну все, хана всей нашей программе... Ты, Гата, не мог подождать с травмами?

— Это не я, — слабо возразил Гата. — Это птеродактиль. Дракон тот. Налетел, с-собака... Зайцы его отогнали, я не знаю, как...

— Ультразвуком, — тихо произнесла Друзилла.

...Они сидели в шаттле. Говорить было не о чем. Даже Акико не стала комментировать произошедшее. Только Коринна, гипсуя ногу Гаты, пару раз вздохнула о том, насколько же неосмотрительна эта молодежь — расслабились на необитаемых планетах.

Хэлле провел блиц-исследование.

— А травка-то заячья целебная, — сказал он. — Выраженные антисептические свойства. Эх, семян бы собрать! И той, вкусной...

— Я запрограммировала и разместила СИА, — сообщила Ардис. — Кое-что мы тут все-таки изучим...

— Хорошо, — отозвалась Друзилла. — А где Акико?

— Еще какой-то камень не подобрала, — хмыкнул Гата. Ардис опустила голову, скрывая улыбку: она знала, где Акико.

Шаттл уже готов был к отлету. Низкий, тяжелый вой сирены разнесся по плато, заставляя людей поморщиться. Кто-то шибко умный в конструкторском бюро выбрал самый неприятный, зудяще-зловещий, мрачный звук, от которого даже техника начинала дребезжать.

Запыхавшись, Акико влетела в шаттл, споткнулась и чихнула.

— Надеюсь, они все поняли, — сказала она.

— Что они должны были понять, — забеспокоилась Друзилла. — И кто «они»?

— Зайцы.

— Ультразвуковой излучатель, — добавила Ардис. — Мы решили им его подарить. Пригодится драконов отгонять. Все мощнее, чем их глотки.

— И передатчик, — пискнула Акико.

— Стоп, стоп, — Друзилла встала. — Давайте по порядку. Зачем им передатчик?

— Передавать. Сигнал «SOS» они уже освоили, а я им показала, как осуществлять направленную передачу. Ну, вдруг чего...

— Девочка моя, — воскликнула Коринна, — ты понимаешь, что только что пообещала ксеносам покровительство человечества?

— Но ведь они же зайцы!

— Ксеносы!

— Все равно, они братья наши меньшие!

— А то и старшие, — поддакнул Хэлле, скорее сыронизировав, но Друзилла смотрела серьезно.

— Они правы, док, — сказала она. — Это наши братья по разуму. Если им понадобится помощь, наш долг ее оказать.

Шаттл взлетел, удаляясь от прекрасной планеты Teegarden b. Серебристый бок спутника с веретенообразным силуэтом «Искателя» уже вставал перед иллюминатором, когда Друзилла выдохнула.

— Я только надеюсь, — сказала она, — что у них не случится ничего серьезного.

Механическое сердце

Кто-то, отдуваясь и пыхтя, топал по коридору. Эльга Марец прислушалась: хриплое одышливое дыхание, неровная походка. Может быть, старик или инвалид? Инвалиды среди заказчиков — не такая уж редкость…

Их корпорация «Робопитомец» за последнее время очень разрослась. Почему «корпорация» — неизвестно; это слово почему-то нравилось Арду, хотя на самом деле «Робопитомец» был просто фабрикой игрушек.

Обычной фабрикой необычных игрушек.

Эльга работала над искином для манула — заказом от зоопарка. В зоопарке велись работы по охране и восстановлению редких видов, а пушистые степные коты пользовались огромной популярностью среди посетителей. Каждому хотелось посмотреть, покормить, погладить, а то и поймать и потискать — и работники зоопарка замучились объяснять, что манул не домашний кот, что протянутую руку он воспринимает как угрозу, поэтому в лучшем случае убежит, а в худшем… на случай худшего в зоопарке работал травмопункт, и медики в нем не сидели без дела. Наконец они решили заказать механического «специалиста по работе с посетителями», которого можно было бы тискать сколько угодно. По просьбе зоопарка Эльга разрабатывала два режима: «компаньона», в котором робопитомца как раз можно было гладить, и «сторожевой». Учитывая, что нужно было демонстрировать в том числе и поведение манула в живой природе, агрессию во втором режиме следовало выкрутить на максимум — но только на заданную добычу. Зверь в этом режиме, по замыслу заказчиков, должен был охотиться на робосурка. Готовый прототип сурка уже сидел на подоконнике — Эльга отдала чертежи в цех, где его выполняли в десяти экземплярах.

Недавно открытые новые цеха были ее гордостью. Возле Дома просвещения, где им поначалу выделили несколько комнат под цеха и кабинеты, выросло просторное строение со светостенами. Новый материал улавливал свет и проводил их в комнаты — и экономия на электроэнергии, и красиво. Электроэнергия в невообразимых количествах требовалась для космических проектов, а красота всегда была с людьми. Скоро люмены останутся только у любителей старины, как бронзовые люстры с хрусталем, и на космических кораблях да орбитальных станциях, думала Эльга. Почти все сотрудники перебрались в новые помещения. И только Эльга оставила за собой кабинет в Доме просвещения. Он располагался на последнем этаже, и из панорамных окон виден был весь город — огромный, правильный, полный зелени. Иногда Метеослужба нагоняла туману, и тогда город словно укрывался серым пухом, а иногда устраивала снегопад. Такие дни Эльге нравились больше всего.

Заказчики обычно пользовались видеосвязью, иногда — если им хотелось явиться лично — гравилетами. Но посетитель с одышкой почему-то предпочел подниматься на лифте, задыхаясь от перепада давления.

— Эльга, — послышался знакомый голос, — ты не занята? К тебе можно? Извини, что отрываю от дел…

— Бабетта, — Эльга поднялась, свернув программу. — Конечно, входи. Ты по делу или так?

Голос Бабетты никак не готовил окружающих к тому, что они увидят. Он был мягким, грудным, чарующим, легкое заикание сообщало ему особую прелесть. А сама Бабетта Флорес — рыхлой, обрюзгшей, махнувшей на себя рукой женщиной средних лет. Она трудилась, если верить Большому Инфохранилищу, в архиве, но о работе своей никогда не рассказывала — и это Эльге было непонятно, потому что дела на работе в ее кругу были излюбленной темой для болтовни.

Но мало ли странных людей на свете.

— По делу, — Бабетта присела на краешек стула. — Извини, что я тебе помешала. А можно заказать робопитомца?

— Конечно, — заверила Эльга. Бабетта заказывала уже пятого робопитомца за последние три года. Видимо, она была на необыкновенно хорошем счету у себя в архиве, раз у нее хватало на это премиальных талонов. — Кого: кота, собаку, морскую свинку?

— Нет.

Она нерешительно умолкла, глядя на Эльгу исподлобья.

— Экзота? У нас как раз появилась новая разработка — крокодильчик…

— А вы можете сделать… девочку? Ну, чтобы как живая?

И тут умолкла в ступоре уже Эльга.

Конвенция производителей робототехники, которую «Робопитомец», конечно же, подписывал, запрещала создавать роботов, которые не отличались бы от людей. Разумеется, некоторые фабрики выпускали роботов, похожих на человека, — обучающих, для развлечения, робонянек… Но, во-первых, у них был крайне ограниченный искин. А Эльга снабжала своих детищ все более тонким интеллектом. Во-вторых, у них была четкая специализация. В-третьих, все-таки видно было, что это не человек, а говорящая кукла. Часто их делали подчеркнуто забавными, иногда в виде антропоморфных животных. Но «Робопитомец» таким не занимался; специализацией Эльги и ее товарищей было создание животных, неотличимых от настоящих. Изначально их планировалось предлагать космонавтам и космонитам: настоящие животные на звездолетах и в жилых куполах и сами бы сильно страдали — хватало и того, что на них очень страдали люди, и могли повредить аппаратуру. Однако среди заказчиков было и множество наземников — любителей животных с аллергией.

Правда, Бабетта Флорес в некотором роде была уникумом. Неужели ей мало двух робокотов и двух робособак, удивилась Эльга. При этом она не выглядела счастливой — нет, она казалась самым несчастным и измотанным человеком на свете.

— Пожалуйста, — настаивала Бабетта. — Сделай, а? Вам же это несложно. Чтобы она была такая вот, — она показала рукой рост, — милая, с косичками, умела улыбаться и плакать, и кричать, и чтобы у нее по лицу было видно, что ей больно или страшно. Чтобы у нее было сердце, и билось, и кровь из пальчика шла, если порежется. И чтобы она могла разговаривать…

— Роботы не могут разговаривать как люди, — напомнила Эльга, хотя кто-то за левым плечом уже нашептывал: «Могут, могут, еще как могут, ты сама создавала тех, что могут». — У них есть заложенный при создании войс-пак, потом их можно будет апгрейдить, но…

— Но чтобы это был большой во… воспат, — припечатала Бабетта.

Странно: эта робкая, кроткая, застенчивая женщина будто выжимала Эльгу, как белье в стиральном агрегате, так что у той зазвенело в ушах.

— Мне нужно посоветоваться с коллегами, — сказала Эльга, опомнившись. — Я ничего не обещаю. Скорее всего, нет. Может, ты заведешь крокодила?

— Нет, — Бабетта подалась к ней. — Девочку!

Она ушла, а Эльга задумалась.

Несколько лет назад она пыталась создать роботов с имитационным искусственным интеллектом, которые вели бы себя как люди. Безупречные помощники для любого профессионала, лучшие работники, которые справлялись бы там, где люди устают или скучают. Но ее машины с имискином вдруг начали… вести себя. Они мыслили. Они спорили. Они шутили. Они предлагали литературные правки, архитектурные решения…

Эвтаназию.

После этого Эльга и учредила «Робопитомца» — игрушки хотя бы об эвтаназии вопрос не поставят. Но просьба Бабетты Флорес всколыхнула в ней забытое. Десять лет жизни она отдала разработке имискина… Что же пошло не так?

И не получится ли у нее лучше теперь, когда наработан большой опыт?

Усилием воли она выбросила имискин из головы. Запретили — так запретили. Эльга вернулась к текущей разработке, — манула она уже заканчивала, затем перешла к искину для игривой робобелочки, которую собирались пустить в серийное производство, и забыла о Бабетте Флорес.

Вспомнила о ее заказе Эльга только на следующий день. Колль, инженер, рассказывал в курилке о том, как его дочку-подростка на уроках родительства обучали ухаживать за маленькими детьми. Подруга дочери, у которой были младшие сестры, заметила, что обучающая кукла сильно отличается от реального ребенка. «Робот есть робот, — рассудила девочка. — С ним все понятно. А малышня — она же непредсказуемая!»

— Может, попробовать делать обучающих роботов-детей с нашим имискином? — спросил Колль, хитро покосившись на Эльгу. У той внутри все замерло.

— У наших робопитомцев же обычный искин, — напомнила она, стараясь, чтобы это прозвучало как можно беспечнее.

— А у тебя что, не остались старые наработки?

Он говорил без всякой задней мысли.

— Да, но их запрещено использовать, — Эльга вздохнула и призналась: — А жаль. Слушайте, вчера такая заказчица приходила… Помните Флорес?

— Такая замученная толстуха?

— Именно!

— Дай угадаю, — сказала Селена, обмахиваясь распечаткой с новым фенотипом ручной крыски, который она разработала и принесла на утверждение. — Опять хочет котика? Или собачку? В прошлый раз она просила сторожевую собаку, помнится.

— Я и забыла, — призналась Эльга.

— Ну, логично, — заметил флегматичный программист Ард, — сначала она заказала троих компаньонов, а затем — сторожа, чтобы компаньоны не разбежались…

— Но-но, — рассмеялся Колль, — наши зверики не разбегаются! Эльга постаралась.

— Нет предела совершенству, — сообщила Эльга. — Сначала компаньоны, потом сторож, а теперь и ребенок, чтобы играть с этими четырьмя.

— Что? — Ард даже привстал. — Ты серьезно? Она хочет ребенка?

— Девочку. Она даже описала, какую именно. Но чтобы не отличалась от живой.

— Но это же нельзя, — вопросительно заметила Селена. — Вообще странно… Конечно, у человека есть право чудить, но как-то это все… я бы отказалась.

Колль, только что ратовавший за обучающих роботов-детей, покачал головой.

— Ребенок не игрушка. У меня такое ощущение, что эта дамочка ничего, кроме своего архива или где она там работает, не видит, и заводит себе роботов вместо друзей и вообще жизни. А теперь ей еще и дочка понадобилась, которая никогда не вырастет? Пусть обратится к врачу для начала.

— Ну, это не наше дело, — Ард вернулся к обычной флегматичности, сунул в рот трубку и закурил. Эльга задумчиво смотрела на его резкий профиль и длинные черные волосы — он сидел вполоборота к ней.

— Дело-то не наше, — наконец сказала она, — а наше дело — выпускать то, что одобрено Комиссией по общественной этике. Сечешь?

— Не знаю, — Ард поднялся, отошел и встал у открытого окна, пуская дым в небо. Запаха в кабинете от этого меньше не стало, но Эльга и сама покуривала, а остальные не возражали. — Скажу тебе честно: меня тошнит от этой Бабетты, а заказы у нее с каждым разом все нелепее. И всякий раз она подчеркивает, что питомец должен реагировать на боль, должен кричать и плакать… Но кто мы такие, чтобы копаться в ее душонке? Скажешь — будем делать.

Эльга вспомнила, что Бабетта говорила о девочке. Ее передернуло.

К робопитомцам, конечно, нельзя относиться как к живым существам. Это машины. Но машина, которая чувствует боль… что за безумная идея?

— Я могу сделать искин для робопитомца, которые реагирует на боль, — поделилась она. — Еще с Дорис надо проконсультироваться, конечно. — Дорис была зоопсихологом и консультировала из дому. — И это будет полезно. Для ветеринарии, для обучения. Но зачем такая функция игрушке?

— Да еще в виде ребенка, — прошептала Селена.

— Я голосую — нет. — Эльга сжала руки, хрустнув пальцами: они болели на перемену погоды. Несмотря на управляемый климат, ее суставы реагировали не на прихоти Метеоцентра, а на пульс планеты. — Пусть выбирает котика или собаку, как в прошлый раз.

— Предложи ей манула, повторку того, что для зоопарка, — сказал Ард. — Как тяпнет разок-другой на сторожевом режиме!

Эльга рассмеялась. Идея сделать обучающего робота для студентов-ветеринаров, однако, прочно засела у нее в голове. Она написала в ветакадемию и принялась за работу.

Мита все равно улетела на практику, так что дома ее никто не ждет. Подумать только, ее девочка уже почти готовый специалист. Вот-вот закончит университет и получит первое назначение… Может быть, ее все-таки не отправят в космос. Сейчас они практикуются на Луне. Туда же отправилась целая партия робопитомцев. Однажды и Мита попросит себе робокотика…

Когда на следующий день пришло письмо от Бабетты Флорес, Эльга с легким сердцем ответила, что копии людей делать запрещено, и предложила ей копию животного.

После обеда приехала Дорис, и они провозились с ветеринарным питомцем почти до полуночи.

— Между прочим, для медицинских академий это тоже подошло бы, — заметила Дорис, поправляя выбившиеся кудрявые волосы. В кармане комбинезона у нее что-то оттопыривалось; Дорис хлопнула по нему — и вытащила шоколадку. — Будешь?

— Я лучше покурю, — сказала Эльга.

Почему в последние дни ей постоянно подбрасывают и подбрасывают это искушение — вернуться к запретной разработке имискина?

Может быть, если бы роботы с человеческим мышлением существовали раньше, ее отец бы не погиб… Он был еще одним колосом в жатве космоса — беспощадного жнеца. Его не смогли вовремя вытащить из-под разгерметизировавшегося купола, не смогли предупредить о риске разгерметизации, не изучили как следует условия на той планете. Не первого и не последнего. Эльга знала, что ее отец отличался от всех. Хотя и тип бесшабашных рисковых исследователей не был редкостью, — но никто не заходил так далеко, как Рэй Моравец. Вулканическая активность? Недостаточное количество кислорода? Неисправный компрессор? Плевать, продолжаем танцы!

С тех пор утекло немало воды. Звездолеты каждый год совершенствовались, изобреталось новое оборудование. Жилые купола становились более надежными, кислородные баллоны — более емкими, сейсмологические приборы — более чуткими, и человечество осваивало куда более свирепые экзопланеты одну за другой. Та катастрофа перестала быть крупнейшей в истории экзопланетологии. Имя академика Рэя Моравеца, которое сначала поминали всякий раз, когда кто-то своими безответственными и самонадеянными поступками провоцировал возможную гибель подчиненных — и свою собственную, — стало символом научного дерзновения, а потом и это потускнело, забылось, и остались теорема Моравеца и уравнение Моравеца в учебниках по гравитологии…

Эльга встряхнула головой. Мита ничего не знает о дедушке. Она даже не знает, почему Эльга изменила фамилию. Марец и Марец. Чем короче, тем легче запомнить. В ее возрасте слава еще что-то значит, — а для Рэя значила до самого конца…

— Эльга, — Колль зашел, держа в руках по сандвичу, — Римма спрашивает, чем ты красишь волосы. Она тоже хочет.

— «Альдис Сапфир», — машинально ответила Эльга и взяла сандвич из руки товарища. Второй оказался для Дорис.

— Там Бабетта явилась.

— Перекусить не дадут, — пробормотала Эльга.

Бабетта была настроена решительно. Внешне это никак не проявлялось — она смотрела кротко и искоса, голос ее по-прежнему был чарующим и мягким, но она настаивала.

— Хочешь чаю? — Эльга налила, не слушая отказов и извинений. Она уже знала, что Бабетта любит чиниться. — Нет, копии людей запрещены. Давай мы тебе кота сделаем. У нас новый фенотип — «Пушок», очень пушистый мраморный, можно рыжего и серого…

Мысли ее заняты были другим.

Делать ли обучающего робота-кота реалистичным или условно-игрушечным?

— Сторожевого?

— Можно и сторожевого. А тебе какой надо?

— Сторожевой, сторожевой.

Если кот будет реалистичным, будущие ветеринары наверняка получат стресс при обучении. А если игрушечным — до кого-то из них так и не дойдет, что им предстоит работать с живыми существами. Недостаток бережности может привести к страшным последствиям…

— Чтобы мог мяукать. Так… жалобно-жалобно!

Она засобиралась, заглядывая Эльге в глаза и прочувствованно извиняясь за то, что «уничтожила твои припасы» — у Эльги после чаепития и правда не осталось пирожных, которые она выставила на стол для Бабетты, потом ушла. Эльга смотрела ей вслед, недоумевая.

Можно не ходить в спортзалы и бассейны.

Можно не посещать салоны красоты, хотя это всего лишь один талон.

Можно носить мятые вещи — ее собственный комбинезон тоже был измят хуже некуда.

Кто его знает, может, у нее такое хобби — коллекционировать игрушки. И она спускает на это все премиальные талоны, какие ей выдают в архиве.

Но почему вокруг нее витает такая аура неблагополучия? И почему эта женщина оставляет такое ощущение костяной руки, сжавшейся вокруг горла?

Колль и Римма, его дочь, поднялись к ней в кабинет. Колль принес печенье.

— Очень кстати, — засмеялась Эльга, — а то я свои пирожные Бабетте скормила.

— Я же знал, что ты сладкоежка, — засмеялся и Колль. Римма тоже улыбнулась, потом фыркнула.

— Человечество осваивает экзопланеты, а лозунг «каждому по потребностям» никак не выполнит — на все, что вкусно или приятно, нужны талоны!

— Между прочим, — возразил Колль, — одно напрямую связано с другим. Освоение космоса многое дает человечеству, но требует громадных ресурсов. Поэтому то, что не является жизненно необходимым, распределяется в порядке поощрения. И чего тебе не хватает?

— Мне всего хватает, а вот ваша Бабетта ходит и обжирает кого попало! Я видела, как она заходит в салоны одежды или обуви, делает вид, что листает каталоги, ей там дают конфеты. И она их жрет как не в себя!

Колль и Эльга залились хохотом.

— Потратила талоны на робопитомцев, а конфет хочется, — рассудил Колль.

Кот, которого сделали для Бабетты Флорес, удался на славу. Большой, вальяжный котище чудесного мраморного окраса. Рядом с ним стояли штучные работы для ветакадемии — Эльга и Селена решили делать кота реалистичным, рыжего окраса, с грустной мордочкой, чтобы будущие ветеринары обучались жалеть животных, и для зоопарка.

Прошло дней десять, прежде чем Эльга снова вспомнила Бабетту.

За это время она побывала в зоопарке и убедилась, что робоманул отлично справляется. Ему вставили мягкие закругленные резиновые зубы и коготки, поэтому никакого вреда посетителям он не причинял, но реагировал на их попытки «погладить котика» очень реалистично. Кроме того, Эльга заложила в него функцию распознавания пищи, поэтому куски сырого мяса робоманул принимал (они отправлялись в кормушку настоящим животным), а от колбасы отказывался.

Как жаль, что Миты нет, думала Эльга. Они почти всегда ходили вместе на все интересные события. Или порознь — Мита с друзьями по курсу, Эльга с друзьями по работе, — но на одни и те же, а потом обсуждали. Она бы оценила. Робоманул был как настоящий — он даже умел ставить «озябшие» лапки на хвостик, к восторгу детворы.

А потом Марисабель из сервисного пункта, докладывая о выполненных заданиях, заметила, что из пункта вторсырья ей доставили запчасти от робопитомцев. В этом не было ничего удивительного: любая игрушка когда-нибудь ломается. Особенно часто это случалось в космосе, где и люди-то не выдерживали. Опытные космониты возвращались со звезд с жесточайшей анемией, которую невозможно было вылечить — им приходилось до конца жизни принимать железосодержащие препараты, с нарушенным обменом веществ, с заболеваниями опорно-двигательного аппарата… А машины с тонкой электронной начинкой попросту разрушались. Некоторые хозяева так привязывались к робопитомцам, что хоронили их, как настоящих. Некоторые приносили останки любимцев на фабрику. Ну, а кто-то был не настолько сентиментален и сдал в пункт вторсырья…

Но Марисабель казалась недовольной.

— Между прочим, штучный заказ, — сказала она. — И он не из космоса. Что можно было делать с игрушкой, чтобы так ее поломать!

— Ну, ее могли из окна выронить, если живут высоко. Или из гравилета. Или, наоборот, уронить на нее какой-нибудь диван, — рассеянно предположила Эльга. — А что за заказ?

— Судя по номеру — кот «Мурзик», серый полосатый, — сказала Марисабель. — Режим «компаньон». По желанию заказчика с эксклюзивным войс-паком — жалобное мяуканье. Войс-пак на катушке сохранился, на ней есть маркировка. Так что можно даже узнать, кто это так не бережет хорошие вещи. — Она поджала губы. — Как можно так относиться к чужому труду? Мы старались, делали этого Мурзика… Ладно, своего труда не жалко — полгода талонов на него угрохать!

— Покажи, — попросила Эльга. Что-то сильно царапнуло ее внутри, какое-то предчувствие. Как будто их небольшой и веселой фабрики внезапно коснулось зло.

Она все еще надеялась, что кот был у космонита, и его неисправность — результат какой-то аварии. Но никаких повреждений, характерных для космического износа, на деталях не было.

Их и деталями-то назвать было нельзя.

Эльга смотрела на перекрученные, изломанные, изуродованные части металлического каркаса и не понимала, что могло произойти. Как будто кто-то намеренно и методично отламывал сначала лапы — сперва нижние их части, потом верхние, выкручивал суставы, разрывая синтетическую шкурку, затем хвост, голову. Позвоночник, полностью имитировавший настоящий, был так искорежен, точно кому-то зачем-то нужно было выломать со своего места каждый позвонок. Череп тоже сохранился — с оторванной челюстью, проломленный, с глубокими вмятинами на носике и лобике. Зато не было глаз. Глаза Мурзику выковыривали ножом, оставляя глубокие зарубки на металле. Эльга мысленно смоделировала падение с высоты, попадание в ДТП… нет.

Кто-то нарочно сломал игрушку.

Перед ее глазами пронеслось видение — кто-то рыхлый и неуклюжий, бормочущий невнятно и злобно, с остервенением калечит кота, не понимая, что перед ним механизм. Эльга помотала головой, стряхивая накативший ужас.

— Ну и что мне с этим делать? Тут же почти ничего уже не используешь, — ворчала Марисабель. — Ломали-то на совесть. Это захочешь, так не сломаешь! Представляешь, даже сердце кто-то вырвал! Нет, серьезно. Там внутри имитация кровеносной системы, понятно, что кровь вылилась, она же не сворачивается, как у живых котов, и сердце вырезали! Выглядит жутко…

— По-моему, — тихо сказала Эльга, — кто-то действительно хотел его сломать.

— Ну, знаешь… Такую ценную вещь? Я еще понимаю — халатность…

— А ты можешь себе представить, чтобы вещи так сильно портили нечаянно?

— А зачем?

Марисабель села и опустила руки.

— Псих какой-то, — сказала она с досадой. — Вот и выполняй их заказы!

Эльга до того расстроилась, что рассказала остальным — Селене, Арду и Коллю — за обедом. Первый шок схлынул, и она решила, что ничего особенного не произошло. Ну, сломался питомец. Конечно, от небрежного обращения. Может быть, кто-то так разозлился из-за поломки, что в ярости пинал его, а потом сдал во вторсырье. Это они в «Робопитомце» дорожат своими изделиями, но не все же их ценят. Мало ли…

Ард снова вытащил трубку и сунул в рот.

— Я даже догадываюсь, кто, — сказал он. — Бабетта. Ты ведь и сама поняла, да?

— Так и есть, — отозвался Колль. — Я проверил по журналу. Это был самый первый питомец, которого мы ей сделали. Черт, всю душу в него вложили.

Кровеносную систему и сердце для робопитомцев монтировали вручную, это была штучная работа. Видеть, как кто-то так наплевательски с ней обращается, было больно.

— Я сначала думала, что она милая, немного жалкая и одинокая женщина, — с горячностью сказала Селена, — а потом, ну, что-то в ней есть такое неприятное. Помнишь, как она нам рассказывала, что художница? А когда я делала персональную выставку, она пришла, и я без задней мысли предложила и ей поучаствовать парой картин. Она та-ак обиделась!

— Но она же архивистка, — удивилась Эльга. — Никакая не художница.

— Откуда ты знаешь, что не художница? В Большом Инфохранилище про ее картины ничего нет. Она не дала никакой информации. Только образование и должность.

Зачем скрывать творчество, подумала Эльга. Сплошные странности.

Скрывать личные данные было не то чтобы не принято, но… смысл? Конечно, рабочие или медицинские данные можно было разместить на закрытых серверах, куда имели доступ только кадровики или медики. Но и этого обычно не делали. Работой гордились, как и семьей, и хобби, а о состоянии здоровья предпочитали давать исчерпывающую информацию, так как она была важна для работы. Единственные, кто отличался скрытностью, — это космониты, да оно и понятно.

Космос превращался из работы в жизнь. Не часть жизни — целую жизнь. Возвращение на Землю воспринималось как величайшее несчастье. Потому-то пилоты или специалисты по экзопланетам порой утаивали тяжелейшие профессиональные заболевания, страшные травмы, полученные в экспедициях, психологические надломы. Лишь бы снова очутиться под черными чужими небесами.

Вот только космонита было видно за версту.

— Все сходится, — сказал Ард, попыхивая трубкой. — Заказывает одного питомца, ломает, заказывает нового.

— Вы как хотите, а меня раздражает такое отношение, — сказала Селена.

— Ну, это ее премиальные талоны, она имеет право…

— Сверхурочные, — вклинился Колль. — Ей не начисляют премиальных. Но она постоянно берет сверхурочные. Это я в отделе кадров их архива нашел, там открытый доступ.

— Вот поэтому я против сверхурочных, — заметила Эльга, хотя остальные удивленно вскинули на нее глаза: сама она то и дело перерабатывала. — У человека есть предел. Лучше работать шесть часов в день, как положено, но хорошо, чем много, но плохо. Уж если вообще не начисляют премиальных, значит, действительно плохо!

— Ну, мы-то шесть часов не работаем, и никто на качество нашей работы не жалуется, — заметил Колль. — Но я люблю свою работу.

— И я, — поддержала Селена. — А тут человек настолько не на своем месте, что врет, будто художник, хотя никаких картин у него нет. Я искала. Даже любительских рисуночков, даже фанарта — нет ничего!

— Опять-таки, она имеет право рассказывать что хочет, — рассудительно произнес Ард. Помолчал. — А мы права лезть в ее дела не имеем.

— Мы же к ней в душу не лезем, — возразила Селена. — Но когда к моей работе так относятся, я имею право обидеться!

Ард помолчал и кивнул, признавая ее правоту.

Шли дни. Скоро должна была уже вернуться Мита, и Эльга предвкушала, как они сходят в зоопарк. У нее было два новых заказа; один, связанный с познавательными шоу: реалистичные динозавры для палеонтологического музея — этот заказ был обширным и сложным, так как о психологии динозавров до сих пор было почти ничего не известно, а Дорис настаивала на том, что нельзя халтурить и нужно опираться на данные о современных рептилиях. Второй был попроще, — искин для роботов-уборщиков, которые могли бы выдворять людей за пределы помещения.

Эльга невольно рассмеялась, представив себе этих уборщиков. Их как раз можно было сделать условно человекообразными, но она считала эту форму неэргономичной. Вот когда любопытствующие фланёры опять без спросу вломятся в научно-исследовательскую лабораторию или цех с инновационными разработками, а их поймает и, гудя, вывезет наружу бочка на колесиках — это будет запоминающийся урок!

Ей и самой иногда хотелось поглазеть, как создаются какие-нибудь высокотехнологичные вещи. Но у нее никогда не хватало времени. А некоторых любопытство заводило даже на орбитальные станции, где собирали планетолеты. Почему-то экскурсии, которые водили по заводам и станциям, казалось им недостаточно интересными…

Марисабель со смехом доложила, что первый робосурок из зоопарка уже попал к ней в ремонт: робоманул крайне натуралистично его потрепал.

Дорис, в отличие от нее, не славилась легкомыслием, поэтому посыпавшиеся заказы на манула-компаньона восприняла драматически.

— Это животное не приручается, — возмущалась она. — Какой компаньон? Как разрабатывать ему психику, в корне отличную от реальной?

— Просто кошачью вставь, и черт с ней, — предлагал Колль.

— Но это же халтура!

И внезапно у Марисабель опять обнаружились детали от робопитомца. На сей раз — собаки. Модель «Бобик», бордер-колли, тоже с эксклюзивным войс-паком, в который входило скуление и вой, и тоже с имитацией кровеносной системы.

И тоже изуродованные и искореженные.

Марисабель не поленилась проверить, для кого выполнялся этот заказ, но Эльга уже догадалась.

Она вспомнила мятую юбку Бабетты, ее рыхлое кроткое лицо с выцветшими голубыми глазами, ее мягкий, грудной, чарующий голос… И эта женщина заказывала реалистичных животных, которые могут плакать и скулить. Которые могут истекать кровью.

«Следующий заказ я у нее не приму, — зло подумала Эльга. — Стоп, а если я этим сделаю хуже? Вдруг она реальных животных будет мучить?»

Она не стала рассказывать товарищам, потом, поколебавшись, все-таки поделилась с Ардом. Казалось, ему передалась ее растерянность — оба не знали, как быть. Однако после конца рабочего дня Ард подошел к ней.

Они закурили и какое-то время молчали, наконец Ард встрепенулся.

— Я зашел с козырей, — объявил он. — Большое Инфохранилище — это профанация. Я спросил у Масако.

— Кого? Постой, постой… Моримуры Масако, главврача психбольницы, которая у нас котов для фелинотерапии заказывала?

— Во-во.

— И что ты у нее спросил?

— Не знакома ли она с Бабеттой Флорес, — вот что.

— Ну не томи! Что она сказала?

— Конечно, знакома. У Флорес был сын. И он лечился в этой системе, данные закрыты, но у Масако доступ к ним есть. Если ты помнишь, я по первой профессии нейрохирург. Так вот, ребенку одно время ставили импланты, которые гасят агрессивность. Они работали. Это хорошая штука, я сам их разрабатывал в свое время. Но потом ребенок вырос, его выписали со стойкой ремиссией. По идее, импланты все равно надо было заменить — ну, на всякий случай. Но Флорес вбила себе в голову, что ее сын совершенно здоров, и никакого лечения ему уже не нужно.

— А на самом деле?

— А на самом деле в Большом ничего о нем нет. К врачам Флоресы больше не обращались. Патронажная сестра приходила, врачи пытались связаться с ними, но им попросту не открывали и не отвечали на послания. Вот это, в сущности, и все. Ты же знаешь, все люди взрослые, все мыслят здраво и все полагаются на здравомыслие и сознательность друг друга, так что никто никому ничего не навязывает, в том числе лишние обследования… Такие дела, что ли.

Эльга села и уставилась в одну точку перед собой.

То, что происходило с Флоресами, нужно было не между собой обсуждать, а бить в набат и принимать меры — но Эльга не знала, какие.

Лечить? Но неизвестно даже, кого именно. Спасать? Но пока вроде бы никто не пострадал — кроме игрушек. Наказывать? А кого и за что? И как? Репрессивные меры были такой редкостью, что с ними мало кто сталкивался. Ну да, у самых лихих гравилетчиков могли отобрать права. Могли запретить исследования — Эльга испытала это на себе. Могли запретить выполнять определенную работу. Выдворить с орбитальной станции. Но все это было не то, а она даже не знала, к кому обратиться.

Она даже не сразу поняла, что происходит.

Ей всегда казалось, что в мире — в мирке, который сложился вокруг нее — все хорошо. Ну, кроме имискина… Этот мирок выглядел огромным. В нем летали звездолеты, велись исследования, создавались инновационные и полезные вещи. И Эльге чудилось, что ее мирок и есть весь мир.

Но рядом были люди, которые не находили себя в труде, не имели хобби, не мечтали, не творили и считали, что в их жизни все совершенно правильно. Они просто жили по инерции. И когда в этой жизни-по-инерции начинали происходить странные и страшные вещи, не находилось никакой опоры — ни труда, ни друзей, ни надежды, чтобы выстоять. Нельзя опереться на пустоту.

А там, куда Эльга никогда не смотрела, были люди, которые вытворяли и вовсе дичь. То, что такое возможно, просто не укладывалось у Эльги в голове. Их миры не пересекались. И не пересеклись бы, если бы Бабетте Флорес не пришло в голову купировать агрессивность подросшего сына с помощью робопитомцев.

— Ард, — тихо сказала Эльга, — ты помнишь, что она просила в последний раз? Мы ей тогда отказали и сделали кота. Она просила девочку.

Ард понял все, что она хотела сказать.

Они весь день обсуждали, что делать, прямо на рабочих местах. Может быть, сказать Моримуре, пусть займется? Ее же клиент… Но в карточке пациента значилась стойкая ремиссия!

В это время Римма вполуха слушала их разговоры, сидя после школы рядом с отцом и аккуратно, пока никто не видит, вставляя манулу в пасть заостренные пластиковые зубы. В манула заложили модус «охотник» — такие робопитомцы иногда использовались для отлова крыс и мышей в зернохранилищах. Для использования по этому назначению манул не подходил: он был медлительным, как и реальный прототип. Колль спохватился и велел ей прекратить, но она уже закончила.

— Придется менять, — сказал Колль, заглядывая манулу в пасть. — Ничего себе игрушечка получилась! А если она тебя да за палец? Сломает же…

— Ему еще когти надо, — непримиримо настаивала Римма. — Он хищник!

— Не сломает, в него заложена охота только на сурков, человеку он навредить не должен… Вот что! Я предлагаю сообщить Комиссии по общественной этике, — наконец сказала Эльга. — В конце концов, это этический вопрос: можно ли вот так взять и лишить медицинской помощи родного ребенка, да еще поставить под угрозу окружающих? Ну ладно, сейчас он ломает игрушки, а вдруг до живых доберется? Животных? Людей? Она уже девочку требовала…

— А может, она ему сестренку хотела, — подала голос Римма. — Он же, если дурачок, то как ребенок, наверное. И ему нужна сестра, которая бы не взрослела. На его уровне. А?

Механическая сестра с добрым механическим сердцем… Что-то было в этой идее. Но у собак и кошек тоже были добрые механические сердца, в которые стараниями Эльги и Дорис закладывались любовь и преданность к хозяину.

Сердца, которые безжалостно вырывались.

— Ты просто не видела, что он делал с робопитомцами, — возразила Марисабель. — Он бы и рободевочку сломал. Ужас, ни одной целой детали! Хорошо, что это машины, а не живые существа.

Римма пожала плечами. Кажется, Марисабель ее не убедила.

На следующий день в кабинет Эльги явилась Бабетта Флорес. Она пришла в неурочный час — уже стемнело, и нормальные люди вообще-то спали перед рабочим днем, хотя, судя по множеству освещенных окон в цехах и офисах, далеко не все. Метеослужба в эту ночь запустила сильный дождь с ветром, вероятно, незапланированным, — он нещадно хлестал по зданиям, срывая последние листья с деревьев и пригибая отцветающие хризантемы, будто смывая с города остатки осени, и на улице было удивительно бесприютно. На Бабетте не было ни дождевика, ни хотя бы подходящей куртки, — лишь старое мешковатое розовое полупальто, с которого бежала вода, хлюпая в промокших туфлях. Эльга тут же захлопотала, усаживая ее к сушилке и наливая горячий чай.

— У меня закончились талоны, — дрогнувшим голосом рассказывала Бабетта, — но очень, очень нужен питомец. Пожалуйста, умоляю тебя. Я отдам, я все отдам!

— Я… я не могу принимать такие решения, — ответила Эльга.

Сказать ей или нет, задумалась она. Как эта особа отреагирует на то, что мы сообщили о ней и ее сыне в Этикком?

— Это вопрос жизни и смерти, — прошептала Бабетта. Чашка в ее руке затряслась, и кипяток пролился на колени так, что Бабетта взвизгнула.

— Я посоветуюсь с товарищами и отвечу тебе завтра, хорошо? До завтра это терпит?

— Хорошо. А девочку вы не сделаете?

— Нет, девочку точно не сделаем. У нас нет соответствующих мощностей и разрешения.

— А у кого есть?

— Посмотри в Инфонете, — буркнула Эльга. Бабетта постоянно проявляла какую-то детскую беспомощность, в результате оказывалось, что кто-то вечно вынужден что-то делать за нее.

— Извини, что я тебя спрашиваю, а у тебя нет времени, — пролепетала Бабетта.

Эльга присела и потрогала ее туфли под сушилкой.

— Они уже высохли, — сказала она. — Можно идти.

Работа после ухода Бабетты у нее не задалась, хотя до этого спорилась.

С утра Бабетта, к облегчению Эльги, не пришла, но написала — и Эльга, преодолев сильное внутреннее сопротивление, спросила у товарищей насчет ее просьбы. Свободных игрушек на фабрике не было; все собранные либо уже упаковали и подготовили к отправке в магазины, либо выполнили по индзаказу и отдать другим людям не могли. Колль внезапно ухмыльнулся:

— Как пить дать, ее сынок поломал и нового котейку. Эх, такого красавца ей отгрохали, кто же знал! А давайте-ка отдадим ей манула. Ну, которого Римма испортила. Для человека он в принципе безопасен, мы его программировали охотиться на сурков, но за палец ухватить может. Тяпнет пару раз, чтобы жизнь малиной не казалась, может, это их отучит ломать котов!

Идея показалась Эльге сомнительной, но приемлемой, хотя на душе скребли кошки. Все-таки даже царапина на пальце — это вред человеку… Однако Бабетта бомбардировала ее просьбами — видимо, следовало спешить. Она написала Бабетте, что они сейчас доставят ей отличного пушистого питомца, натянула летный комбинезон и оседлала гравилет. Ард присоединился к ней.

— Надо посмотреть, — пояснил он, — может, у него сохранились разъемы от старых детских имплантов. Если вставить новые, то это скорее всего вернет парня к нормальной жизни.

Флоресы жили в дальнем районе, и хотя на гравилетах путь занимал совсем немного времени, едва снизившись, Эльга поняла, что они опоздали.

То, что валялось в патио, закрытом от постороннего взора, с воздуха напоминало сломанную игрушку. Такую же, как Мурзик или Бобик, но похожую на человека.

У нее были отломаны конечности — изобретательно отломаны: сначала ступни и ладони, потом голени и предплечья, потом оторваны руки. Ноги от бедра оторвать не вышло, и их просто перебили ударами в нескольких местах — они были неестественно вывернуты, как тряпки.

У нее были выдернуты ребра, только почему-то каркас не имел металлического блеска. И искорежить их так, как металлические, не удалось. Они просто торчали кверху, стоймя, застряв в синтеплоти. Позвоночник был слишком толстым, чтобы вытаскивать позвонки по одному, как это сделали с Мурзиком, поэтому его сломали, — и тело лежало, неловко перегнувшись, скрученное так, как не смог бы ни один гимнаст. Шкурку с лица содрали, и оно уже ничем не напоминало человеческое лицо, хотя на фабрике его, наверное, сделали очень похожим, — просто костяная маска в красных ошметках, с пустыми дырами, и Эльга уже знала, что глаза из этих дыр вынимаются ножом — выковыриваются, оставляя глубокие зарубки и царапины.

А теперь она узнала, сколько крови бывает в имитации кровеносной системы, — она вся вытекла и собралась в темно-красные лужицы вокруг тела. В одной из таких лужиц сидел... сидело… Эльга не могла назвать это человеком. Оно походило на человека куда меньше, чем изуродованный им робот. Дряблое, огромное, бесформенное, словно трясущееся желе, кое-как впихнутое в несоразмерную и грязную одежду, с кожей, просвечивающей сквозь редкие сальные волосенки, оно сидело и раскачивалось, что-то сжимая в руке. Авточувства гравилета, — Ард их усилил, чтобы расслышать звуки, — донесли до них что-то вроде «гыыы, гыыы». Тварь то сжимала в лапе какую-то неясную вещь, то разжимала и тупо разглядывала, очевидно, чего-то не понимая.

Эльга и Ард снизились.

Они подлетели с парадного входа, не зная, как себя вести. Бабетта уже стояла в дверях с искаженным лицом, заплаканная и дрожащая.

— Поздно, поздно, — пролепетала она. — Слишком поздно!

На ее мятой юбке — господи, сколько у нее юбок, ужасных юбок в сборку, мятых и грязных, подумала Эльга, — виднелись красные пятна. И внезапно до Эльги дошло, что во дворе не кукла и не робот.

Там человек.

Дыхание у нее занялось от ужаса, она застыла, не в состоянии ничего сказать и даже пошевелиться, и молча смотрела во все глаза на эту женщину, зареванную и озабоченную только одним: скрыть, что творит ее сынок. Ард тоже растерянно остановился.

— Кто… кто это был? — спросил он хриплым голосом.

— Моя мама, — всхлипнула Бабетта и опомнилась. — Ой, заходите, заходите, — зачастила она. — Нет, подождите, давайте здесь, у меня не убрано…

Ты не убрала труп своей матери, подумала Эльга. Матери, убитой твоим сыном.

— Где расписаться?

— Ма-а, — послышался гудящий низкий голос. — А че-е оно?

— Что, сыночек? — заворковала Бабетта, забрав коробку с питомцем и забежав в глубь дома, видимо, пытаясь перехватить отпрыска, чтобы его не увидели. — Постой тут, постой, мой миленький, мое солнышко в окошке…Вот тебе котинька, вот…

— Че оно мя-агкое? Не твердое? Оно разма-залось… мажется…

Человеческое сердце, вырванное из груди родной бабушки. В отличие от механического, его оказалось так легко раздавить в руке.

Эльгу скрутил приступ тошноты, она выбежала из дома, пытаясь отдышаться и отчаянно досадуя на медлительность Комэтики. За ней вышел Ард. Им хотелось только одного — бежать, бежать отсюда, скорее, и никогда больше не видеть Бабетту Флорес, но она настойчиво заторопилась за ними, колыхаясь, как липкое тесто.

— Вот акт, я подписала, и обязательство, — проворковала она своим чарующим голосом. — Это для сыночка моего. Он любит животных…

И вдруг из глубины дома послышался душераздирающий вой.

Флорес вылетел пулей, сотрясаясь, с невероятной для такой туши скоростью, толкнул мать так, что она осела на землю, и завертелся, пытаясь сбросить с головы что-то пушистое. Он дико выл, и в этом тоскливом вое не было ничего человеческого — скорее он напоминал сирену или ревун маяка.

— Помогите! Помогите же ему! Почему никто не помогает, — причитала Бабетта.

Видимо, вошедший в раж Флорес попытался разломать только что приобретенного манула, поднеся его слишком близко к лицу, а тот, активировавшись, вцепился ему в щеку. Ард опомнился и побежал за ними, но не успел. Флорес, завывая, упал на землю, и с него сразу набежала струйкой кровь под голову — теперь Эльга точно знала, что это кровь. Видимо, робозверек повредил ему крупный кровеносный сосуд.

Ард оттащил робоманула. Судя по звуку, Флорес успел сломать ему каркас, а судя по виду — начал разрывать шкурку, чтобы добраться до сердца. Самому Флоресу тоже пришлось невесело: пол-лица у него было в крови, напоминая скорее кровавое мочало или фарш. Как ни в чем не бывало, Ард ощупал ему затылок.

— Разъемы удалены, — меланхолично сообщил он. — Придется делать трепанацию заново. Стойкая, чтоб ее, ремиссия… Бабетта, что стоишь? Вызывай скорую, смотри, уже какая кровопотеря!

Скорую вызвала Эльга — от Бабетты сейчас не было никакого проку. Гудела, приближаясь, сирена, Бабетта знай причитала, что ее сыночек не сумасшедший, и что его нельзя закрывать в больницу, потому что он ее солнышко в окошке, а ему никто не помогает. Ард взял акт, подписанный Бабеттой, и разорвал его на несколько частей.

— Думаю, что робопитомец им не понадобится, — сказал он, подхватив злополучного манула под мышку. — По крайней мере, в ближайшее время. Надеюсь, они вставят ему импланты и без меня. А то я боюсь сорваться.

— Смерть старушки целиком на ее совести, — вздохнула Эльга. — А вся эта ситуация — на нашей. На моей в первую очередь. Надо было сразу забеспокоиться. Уж очень она странная была с самого начала…

— Человек имеет право быть странным, — напомнил Ард. Подумал и добавил: — Вся наша жизнь странная. Что поделать, в любом мире всегда будет кто-то или что-то неладное. И однажды никакое сердце не выдержит. Даже механическое.

Шахты Титана

Обходчик Дорио пропал во время ночной смены.

Его хватились, когда пришла принимать вахту утренняя бригада: двое обходчиков, пять операторов и куратор Файк. Сверившись с журналом, куратор ночной смены Коллинз пришла к выводу, что Дорио перестал выходить на связь примерно с полуночи, — на станции «Титан-1» жили по земному времени, потому что ориентироваться на вращение самого спутника, синхронное с Сатурном и составляющее целых 15 земных суток, было не очень-то удобно. Но этого не заметили.

Не заметили, потому что все было штатно. Оборудование работало без перебоев, операторы не отметили ничего необычного, второй обходчик, Лора Тансель, — тоже. Разве что на секунду подскочило напряжение в сети. Но такое происходило и раньше, и хотя в теории эти скачки напряжения были крайне вредны, на практике за ними не следовало ничего особенного.

Правда, неделю назад из-за подобного скачка у Файка сгорел электрочайник. Но по инструкции Файк и не должен был его включать на рабочем месте.

Начальник участка, поджарый и немолодой, опытный инженер Куссуль, много лет проведший на внеземных добывающих станциях, казался скорее озадаченным, чем встревоженным.

— Может быть, он просто заснул где-нибудь в шахте? Я видел Дорио вчера, выглядел он каким-то усталым. Ну, оно и понятно, работа у нас не сахар. Я еще подумал сказать ему, чтобы пошел в медпункт…

Коллинз бросилась настраивать поискового робота — прочесывать шахты. Она симпатизировала Дорио, да и вообще любила свою бригаду, и очень надеялась, что Куссуль прав.

Будь он прав, это было бы замечательно.

Могло быть и хуже, гораздо хуже.

Внеземное пространство многое давало человечеству — тяжелые металлы и редкоземельные элементы, золото и алмазы, но не забывало брать свою дань. У всех без исключения внеземельщиков, будь то работники орбитальных станций или планетарных поселений, очень скоро развивалась анемия, а при длительном пребывании — еще и нарушения опорно-двигательного аппарата. Дорио отработал на «Титане-1» уже полтора положенных срока. Вероятность найти его мертвым из-за внезапного сердечного приступа была не такой уж малой…

Куссуль, видимо, подумал о том же, потому что вызвал секретаря — Лемюэля Трота — и поручил ему подготовить списки работников, которые находились на станции более одного срока. Таких было не меньше половины.

Те, кто знал, какова работа в космосе, удивлялись. Те, кто сам работал за пределами Земли, — не удивлялись нисколько. Перегрузки? Нервы? Скука пустынных помещений и черного неба? Тяжелые башмаки с магнитными зажимами, зыбкое перемещение в невесомости на орбите? Противный привкус титанской и амальтейской воды — а это вы еще европейскую и особенно энцеладовскую не пробовали? «Голос пустоты», настигавший в дальних перелетах? Истощение, анемия, боли в суставах? Кровь, неиссякающими струйками бегущая из носа?

Именно то, ради чего стоит жить…

Поисковой робот показал полное отсутствие чего-либо похожего на маленький гравилет обходчика или на человеческое тело в шахтах, за исключением обходчиков второй смены.

— Что-то невероятное, — сказал Трот, дождавшись, пока Коллинз уйдет. — Куда он мог пойти? Вот куда?

Куссуль молчал, вытирая платочком лоб. У него сильно болели колени: сила тяжести на Титане куда ниже земной, приходилось время от времени включать искусственную гравитацию, которую нельзя было поддерживать постоянно, а на суставы эти перепады действовали скверно.

За пределы станции Дорио не мог выйти никоим образом. Во-первых, выйти за них было невозможно: проект не предусматривал выхода. Был, правда, шлюз для роботов, но туда людей не пускали. Светочувствительные датчики сразу бы среагировали, так что ирисовые диафрагмы, рассчитанные на летающих роботов, захлопнулись бы намертво, а Куссуль и прочие начальники подразделений в тот же миг получили бы сообщение. А во-вторых, кому бы пришло в голову выходить на Титан? Обстановка на спутнике к прогулкам, мягко говоря, не располагала. Минус сто семьдесят — на станции было всего несколько скафандров, выдерживающих такую температуру, и те выдавались под роспись только ремонтной бригаде. Тяжелая ядовитая атмосфера, потоки жидкого азота и серы…

Лора и ее коллега-обходчик, конечно, уделяли внимание поискам помимо своих обязанностей по работе. Операторы тоже всматривались в окошки — вдруг Дорио лежит где-нибудь под завалами? Но в шахтах не было никаких завалов, и спрятаться там было негде. Шахты представляли собой ровные, равномерно освещенные коридоры, укрепленные подпорками из прочного скалобетона. В поисках ценной породы их делали слегка извилистыми, время от времени разделяя ирисовыми диафрагмами; кроме обходчиков на гравилетах, туда никто не спускался — операторы сидели у себя в кабинах, дистанционно управляя роботами.

Коллинз отправилась отдыхать, но сон не шел. Она беспокоилась о Дорио и недоумевала, куда исчез человек на гравилете. Пусть даже Дорио умер — что-то подсказывало Коллинз, что она больше не увидит товарища. Если подумать, то работники «Титана-1» до этого времени умирали очень редко, но это сильно смахивало на везение — и, пожалуй, на заслугу медиков из медпункта. Однажды везение закончится, а люди начнут угасать один за другим. Или это начнется на Земле, куда они отправятся после полных двух циклов, разочарованные и тоскующие по работе в космосе, вовсе не радуясь ни паркам, ни садам, ни голубому небу. Те, кто радовался, дотягивали до конца первого цикла и улетали, даже не попрощавшись с теми, кого они называли «небожителями».

Но гравилет! Ведь связь с ним у куратора смены должна быть постоянной! А на мониторе не было ни значка гравилета, ни показателей.

И тут по спине Коллинз прошел холодок.

Всю смену этот значок был. Поэтому-то никто и не обратил внимание, что Дорио больше не делает ежечасовые доклады, как положено. По совести, никто не придерживался инструкций с такой уж особой строгостью — ведь что могло случиться на «Титане-1»? Ладно бы на добывающей станции открытого типа или, наоборот, астероидно-орбитальной… Но пятидесяти пяти труженикам «Титана-1» ничего не угрожало. Совсем ничего.

Кроме разве что анемии и болей в суставах, да еще психологических перегрузок — но за этим следили медики на станции.

Коллинз нажала кнопку вокса.

— Начальник Куссуль, — начала она. — У меня тут…

— Это Трот, — перебили ее.

— Лемюэль, у меня тут странное. Всю смену я видела значок гравилета на мониторе. Два значка — Дорио и Тансель. А после смены оказалось, что Дорио исчез.

— Ты хочешь сказать, что Дорио пропал после смены вместе с гравилетом?

— Он молчал по меньшей мере три часа. Пропасть мог и раньше.

Трот помолчал.

— Не вяжется, — сказал он неуверенно. — Это же, получается, наш Дорио на гравилете решил махнуть… а куда? И главное, зачем? Слушай, иди отдыхать. Я спрошу ребят, может, у него подружка в соседнем отделении есть.

Коллинз с облегчением выключила вокс. Подружка, или дружок, или приятели, с которыми Дорио захотелось повидаться после смены. Ну, конечно. А брать рабочий гравилет… да, это не разрешалось правилами, но кого и когда это останавливало? Под конец второго цикла многие вообще уверялись в полной безопасности пребывания на станции и в том, что на инструкции прямо-таки обязательно нужно махнуть рукой. Похоже, Дорио уверился в этом тоже.

«Ну, я ему и задам, — подумала она, растягиваясь на удобной койке в своем сьюте. — Премии за квартал лишу за такие штучки! Ладно, что гравилет взял, ладно, что три часа не слал доклады, но как можно вот так исчезнуть и ничего никому не сказать?! Боялся выговора за гравилет? Сам себя перехитрил!»

Сны ей снились странные и мрачные, как будто в душе она понимала, что они с Тротом ошиблись.

Следующая смена прошла без происшествий. Лора Тансель даже, кажется, была довольна тем, что ей придется делать двойную работу: за это причитались немалые премиальные. У Лоры на Земле остались дочь и родители, и Коллинз ее понимала.

У нее тоже были начислены премиальные, но на что их тратить, Коллинз не представляла. На «Титане-1» им выдавалась одежда, спецодежда и паек. А на Земле ничто не доставляло удовольствия…

Трот связался с ней после смены.

— В соседние отделения наш Дорио не прибывал, — растерянно сказал он. — Ума не приложу, как так-то!

— Давай организуем поисковую бригаду, — предложила Коллинз. Холодок нехорошего предчувствия снова пробежал по ее спине. — Где-то же он есть! Еще и с гравилетом!

— Давай. Только людей-то на станции немного… Почему нас тут так мало?

— Ты же знаешь. Вот получим новых роботов, и даже нас сокращать будут. «Работа в космосе вредна для здоровья, пусть машины выполняют то, что опасно для человека», — передразнила она известный каждому тезис.

Трот и Коллинз обзвонили коллег — согласилось человек десять, в том числе сам Трот, а больше, как полагала Коллинз, и не нужно было. Шахту на гравилете можно было облететь за полтора-два часа, если внимательно присматриваться — то за три с половиной, а один обходчик работал на участке в три шахты.

Некоторое время поиски не давали результатов, и вдруг в воксе зашуршал голос Трота:

— Римма! Римма, ты меня слышишь? А кто наделал тайники в стенах?

— Тайники? Ты о чем?

— В стене есть тайник. Думаю, он не один такой.

— Э-эм? Впервые слышу… А что там?

— Лазерные энергонусы для роботов!

Удивлению Коллинз не было предела. Во-первых, она впервые слышала о тайниках. Хотя уж кому, кому, а куратору смены знать такое полагалось в первую очередь. Во-вторых, запасные энергонусы хранились на складах, откуда их вынимали для выхода за пределы станции; в пределах ее использовать энергонусы не было никакой необходимости: в самих шахтах располагались встроенные в стены ячейки подзарядки.

В-третьих, кто мог построить тайники?

Она связалась с Куссулем.

Тот как раз проводил сложные и муторные расчеты поставок, и звонок от Коллинз его не обрадовал. Или обрадовал. Коллинз очень нравилась ему, и он даже подумывал о том, чтобы провести время на Земле именно с ней. Детей у них, конечно, не будет, большинство «небожителей» не рисковало, хотя… чем черт не шутит? Ее веселые карие глаза, ее чуть сипловатый голос, ее сильные, ловкие руки опытного механика — все это примиряло его с возвращением на Землю, хотя, видит бог, он бы предпочел быть с ней вне Земли.

Но в самый неподходящий момент!

— Начальник Куссуль, — волнуясь, начала Коллинз, — а что у нас за тайники в стенах? Кто их делал и зачем?

— Что, прости?

— Я говорю, дай мне схему расположения тайников в стенах! Может, наш пропавший Дорио там! Вдруг он еще жив?

— Какие еще тайники?

И вот тут-то холодок — не холодок, а полноценный гибельный холод Титана — поселился внутри Коллинз надолго.

Куссуль же, оценив масштаб трагедии, пришел в негодование. Итак, мало того, что в стенах очутились неучтенные тайники и неучтенное оборудование. Мало того, что, видимо, из-за этого пропал человек. Так ведь речь-то не о дырках в стене, а, похоже, о хищениях, и хищениях серьезных!

Но кому и зачем это нужно?

Вывезти оборудование с «Титана-1» — бред. Продать его — тоже; нигде, кроме внеземных добывающих станций, роботы, для которых производятся лазерные энергонусы, не используются, а они все на планетарном учете. К тому же человечество уже давно забыло, что такое воровство на деле, а не в старых книжках… «Может быть, у кого-то из ученых есть какое-то дерзкое предположение, и энергонусы он запасает, чтобы его проверить? — безнадежно помыслил Куссуль, пытаясь как-то осознать ситуацию. — Но как он собирался использовать робота? И главное — тайники!»

Своими силами тайник в стене шахты создать было невозможно.

Ни у кого из людей даже не было такой квалификации: это делали роботы, которыми управляли операторы.

Операторы…

И Куссуль начал по одному вызывать операторов.

Люди, непривычные ко лжи, обязательно должны были себя как-то выдать — на это и рассчитывал Куссуль, хотя сам распознавать ложь не умел.

— Проклятье! — бранился он. — Куча работы, а я должен тратить время черт-те на что! Признавайся: это ты сделал тайник в шахте, оператор?

Ответ «Впервые слышу, какой еще тайник?» он услышал не менее семи раз, когда к нему заявился электрик Роу. Тот хотя и не стал участвовать в поисковых работах, сильно устав после смены, однако живо заинтересовался происходящим — и начал проверять по своей линии…

— Кто-то тратил неучтенную электроэнергию, — доложил электрик Роу. — Смотри: у нас расход значительно превышает заявленный. А скрыть это удавалось потому, что скачки напряжения несколько раз перегружали контур.

Он вызвал на монитор подробную сводку. Куссуль молча изучал ее. Ему не хотелось верить, что у него под носом создана целая организация, которая зачем-то запасает электроэнергию, а потом тратит ее — знать бы, на что!

…Поиски продолжались уже почти полдня. Лора Тансель придумала, как обнаружить новые тайники: она просто летела так, чтобы ее гравилет чиркал крылом по стене. Молодые шахтеры смеялись и шутили: сначала подсчитывали встреченных в шахте роботов, затем объявили соревнование, кто найдет тайник первым, и вдруг в воксе послышался крик Лоры.

— Там, там… — пролепетала она. — О черт!

— Продолжайте поиски, все, — распорядилась Коллинз. — Лора, я иду к тебе.

— Помочь? — спросил Трот.

— Справим… — начала Коллинз, но Лора крикнула в вокс: — Помогите!

Коллинз и Трот примчались к ней быстро. Гравилет Лоры стоял прямо на полу шахты, а сама она лежала рядом с ним; Трот подскочил к ней.

— Как она? — отрывисто спросила Коллинз.

— Без сознания.

— Грузи в гравилет, доставим ее в медпункт…

Коллинз провела рукой в гермоперчатке по стене, резонно решив, что просто так бывалая шахтерка Лора в обморок падать не станет. И потом, она же сказала: «Там» — значит, нашла тайник.

Стена расступилась. Коллинз впервые видела секретное помещение, устроенное неизвестно кем. Это оказалась обычная квадратная пустая комната, в которой лежало несколько неактивных энергонусов.

А еще в ней лежал Дорио.

Вернее, то, что раньше было Дорио.

Голова Дорио с разрубленным лбом, заиндевелая и синяя, выкатилась из распоротого скафандра и валялась прямо у входа в тайник, уставившись на Коллинз открытыми глазами. Точность удара — словно лазерным рубилом — поразила Коллинз еще больше, чем эти заиндевелые непонимающие глаза.

И таким же точным ударом голову отрубили.

Под скафандром растеклась замороженная лужа крови — горячая, она вытекла из тела и застыла натеками. Больше всего крови было под обрубком шеи, но из груди, разрубленной наискось с той же хирургической — или промышленной — точностью, и из паха она тоже вытекала. В области паха тело Дорио почти разрубили надвое, хотя к тому времени он был, вероятно, уже мертв.

Коллинз тронула гравилет, сдав назад.

Однажды она видела человека, попавшего под огромный промышленный вращающийся резак — он получил похожие повреждения. Не такие, но похожие. У них в шахтах и резаков-то таких не было.

Трот тоже заглянул — и вылетел как пробка из бутылки.

— Господи боже ты мой! — вскричал он, борясь с тошнотой. — Как же это? Что стряслось?

— Надо его забрать оттуда и похоронить, — глухо произнесла Коллинз, справившись с собой.

— Да, да… конечно, — промямлил Трот.

— Лорой я сама займусь.

— Да…

Вечером после волнового душа Коллинз лежала с открытыми глазами и размышляла. Следовало бы отдохнуть перед сменой, но и подумать ей было о чем. Дорио, конечно, попал под лопасти одного из крупных шахтных вентиляторов. Только они могли бы нанести такие повреждения. Устал, утратил концентрацию из-за сильной анемии… Все-таки два цикла — это много, слишком много, велика опасность так и умереть «небожителем»…

Если бы Дорио нашли под вентилятором, никто не усомнился бы, что произошел несчастный случай.

Но где обломки его гравилета?

Кто спрятал его тело?

Запищал вокс.

— Римма, — окликнул ее Куссуль (вот кому не завидую, подумала Коллинз, у него теперь просто пропасть неприятностей!), — ты не помнишь оператора Капского из поисковой группы?

— Такой светловолосый? Да, конечно. Он постоянно был на связи.

— И что-то говорил?

— Нет, но мы же не все время болтали… А что?

— Его хватились и не могут найти.

— Черт!

Вентилятор…

Тайник…

— Да что тут творится?! — вслух заорала Коллинз, вскакивая с койки. Она быстро вызвала на дисплей записи о сообщениях. Да, Капский был на связи до самого конца, все пять часов поисков. И его гравилет тоже отображался на визоре.

А последнее по времени сообщение от него было за полтора часа до конца поисковых работ.

Коллинз выбежала и понеслась в шахту.

Она понимала, что ей светит выговор, а то и депремирование — и за несанкционированный вход в шахту, и за использование гравилета и скафандра обходчика в личных целях. Но вокс зафиксировал, откуда шел вызов во время последнего сообщения Капского.

Крыло гравилета чиркнуло по стене.

— Коллинз? Коллинз! Римма! — надрывался Куссуль в воксе.

— Что — нашли Капского?

— Нет! Я тебя найти не могу! Где ты?

— В шахте, — честно ответила Коллинз. — Капского ищу.

— Прекрати! Немедленно выходи оттуда! Я не допущу тебя до работы!

— Не допускай. Но это я организовала, мне теперь его и разыскивать.

— Подожди, — вздохнул Куссуль. — Я тоже иду.

Коллинз сбавила скорость. Ей вдруг стало сильно не по себе. Впервые за все время работы вне Земли — а она уже работала и под метеоритным дождем, и в открытом космосе, — ей было по-настоящему страшно.

— Обходчик, — вызвала она.

— Обходчик Тамми слушает.

— Я куратор смены Коллинз. Я в твоей шахте.

— Что ты тут делаешь? В шахтах тебе быть не положено!

— Знаю. Пропал человек. Я его ищу.

— Помощь нужна?

— Нет. Я на всякий случай. Если что, ты будешь знать, где я.

— Хорошо, отслеживаю твои координаты.

Тамми все-таки прилетел — и хорошо, что прилетел, потому что тайник раскрылся сам собой, и потому что он поддержал Коллинз, пока не прибыл Куссуль, и потому что теперь он тоже знал об опасности.

В тайнике нашелся пропавший Капский.

Его скафандр был поврежден, но не настолько, как у бедняги Дорио. Две дыры зияли в груди, а под продырявленным скафандром виднелись глубокие треугольные раны. Скафандр был весь переполнен кровью, уже застывшей на морозе. Возможно, его можно было бы спасти, если бы помощь пришла сразу, но за время поисков Капский истек кровью и получил переохлаждение. В шахтах, где работали только роботы, обогрева не предусматривалось, а обходчикам выдавали специальные скафандры.

— Его будто клешней ткнули, — пробормотал Тамми.

— Какой клешней? — спросил Куссуль.

— Ну конечно! Робот-копатель, — воскликнула Коллинз.

— Во-во, — поддержал Тамми, — смотрите, расстояние точно такое.

Коллинз потрясла головой, пытаясь избавиться от жуткого видения: робот-копатель всаживает в грудь человеку рабочую клешню, выдергивает из гравилета и на этой клешне несет его в тайник… Но избавиться не получилось.

Был ли Капский пристегнут? Если нет — по инструкции должен быть, но за полтора цикла люди обычно расслабляются, — то видение было… пожалуй, что и реалистичным.

— Капли, — сказал Куссуль. — Капли его крови вот на полу.

Мог ли Капский случайно столкнуться с копателем? Ведь в это время шахты работали… Сама Коллинз тоже видела роботов.

— Файк, — выдохнула Коллинз, — будь другом, дай мне расписание роботов в твою смену?

— Она еще не кончилась. Ну ладно, даю.

Куссуль слово сдержал и до работы Коллинз не допустил. Вместо нее запустили автоматического куратора; с делами искин справлялся хуже человека, но обычно его скудных способностей хватало.

Скудных…

Случайно попал под вентилятор. Тело в тайнике, гравилет исчез.

Случайно столкнулся с копателем. Тело в тайнике, гравилет исчез.

Тайники.

Запасные энергонусы.

Может быть, кому-то зачем-то понадобились именно гравилеты? — недоумевала Коллинз. Для них тоже можно использовать энергонусы. Но на Титане этими гравилетами пользоваться невозможно: условия не те. И главное — убивать людей! Такой мучительной, страшной смертью. Она представила, как истекал кровью несчастный Капский, как уходил воздух из его скафандра, как заполнялись его легкие мертвым дыханием Титана, как леденил тело жуткий холод шахт…

Безумие.

Кто-то сошел с ума. Иначе не объяснишь.

Эх, и почему мы не снабжаем роботов более развитым искином, подумала Коллинз. Можно было бы поручить им наблюдение. И даже спасение людей. Никто не подумал, что это может понадобиться. Люди слишком расслабились, слишком привыкли к безопасной, мирной, полной добра и дружелюбия Земле, к космосу, бесчисленные опасности которого не направляются чьим-то больным и темным разумом…

Страх и беспокойство ее достигли предела, когда в воксе запищал вызов от Лоры Тансель; Коллинз ответила, но вокс молчал.

— Лора! Лора! — закричала она. Напрасно — ответа не было. Тогда она вызвала Куссуля и заявила: — Я иду в шахту!

— Опять! Да что ж такое! Первым же рейсом, Римма, отправляешься на Землю!

— Послушай, — сказала Коллинз, — нам, кажется, придется всем срочно эвакуироваться. Но сейчас я хочу помочь Тансель.

У входа в шахту ее поджидали Куссуль и Трот.

— Так что с эвакуацией? — нетерпеливо спросил Куссуль. — Ты что-то узнала такое, чего не знаем мы?

— Еще нет, но…

Они мчались по пустынным, извилистым коридорам шахты со скоростью вдвое выше расчетной. По расписанию обходчик Лора Тансель должна была быть где-то здесь…

И она была.

А еще был маленький робот-локуст, в задачу которого обычно входило долбить твердую заледеневшую породу Титана лазерными лучами.

Вот только сейчас он направил лазерные излучатели не на породу, а на гравилет Лоры. Коллинз нажала педаль до упора, выжимая предельную скорость, и успела подхватить Лору, вылетевшую из гравилета.

Она видела взрыв, видела обломки, разлетевшиеся во все стороны, видела Лору — обожженную, с клочьями скафандра, с оторванным дыхательным баллоном, с пошедшей страшными красными волдырями кожей и крохотными клубочками спекшихся волос, видела зависшего над ними локуста, но не понимала, что происходит.

Программа роботов была создана очень четкой и надежной.

Локуст не мог стрелять в человека.

Локуст не мог зависать над одним местом, не мог обнаружить, что человек не умер, не мог нарочно добивать его. Не мог мстительно палить в того, кто пытался спасти его жертву.

Локуст, с его ничтожным искином…

Куссуль с ревом ринулся на робота и начал теснить его своим гравилетом. Тот попытался отстреливаться, но подоспел Трот, а его гравилет оказался оснащен лазерными резаками — Трот взял его в соседней шахте, где обходчикам иногда приходилось дорезать породу, и вдвоем с Куссулем они уничтожили локуста, разрезав его на части.

Коллинз этого уже не увидела. Ошарашенная и трясущаяся от увиденного, она гнала свой гравилет на предельной скорости обратно: Лора еще дышала.

…Что было дальше, Коллинз не помнила. Кажется, врач велел ей лечь… куда? Ей делали какие-то уколы, что-то вводили, мягко подсунули подушку под голову. «Отстаньте, я здорова, лечите Лору», — промямлила Коллинз в момент слабого просветления, но что ей ответили — не услышала.

Очнулась она на больничной койке.

— Римма, — медсестра наклонилась над ней. — Ты жива еще, моя старушка?

— А, Хелен, — Коллинз попыталась приподняться, но Хелен удержала ее. Коллинз обнаружила, что лежит под капельницей. — Что это ты творишь?

— Это ты объясни, что с тобой случилось. Ты примчалась с Лорой, а у нее семьдесят процентов ожогов. Ну, бывает, хотя у нас что-то слишком часто такое бывает. Она столкнулась с роботом? Как? И как ты получила лазерные ожоги?

— Робот напал на нее. Я пыталась ее спасти, тогда он напал на меня.

— Шутишь? — Хелен обеспокоенно наморщила лоб.

— Если бы! Как Лора?

— Жить будет, но пока лежит в искусственной коме.

Хелен присела на край постели.

— Погоди, — сказала она, — чтобы на кого-то напасть, нужно иметь хотя бы зачатки сознания. У роботов его нет.

— Угу. У них самопрограммирующийся и саморазвивающийся искин. Если это не зачатки сознания, то я лысый ежик.

— Ну, ежик-то у тебя есть, — усмехнулась Хелен, имея в виду короткую стрижку Коллинз. — Но откуда такая агрессия-то?

Резкий звонок заставил ее подскочить. Хелен извинилась и умчалась в приемный покой — поступил новый пациент. Коллинз приподнялась на локте, чтобы посмотреть, кто пришел.

— Кабы я знала, откуда, — процедила она. — Вроде же не закладывали…

Куссуль вызвал ее по воксу.

— Куратор Коллинз, — приветствовал официально. — Должен тебе сказать, что Капского убил, вероятно, тоже робот. И я полагаю, что и Дорио — тоже. Похоже, всех наших роботов следует отправить в переплавку.

— Ого! Как ты узнал?

— Дело в том, что в то время, когда Капский участвовал в поисковых работах, копатель значился занятым в другом месте. Я отследил его путь… ну, мы с Лемюэлем. Он на несколько секунд завис неподвижно, а затем отправился в шахту, некоторое время там скитался, похоже, намеренно выискивая человека. И нашел Капского. А потом вернулся в место проведения работ как ни в чем не бывало.

— Но его искин такого не позволяет!

— А искин локуста — позволяет нападать на людей и добивать упавших?

Они помолчали, затем Куссуль спросил:

— Ты сказала «как ты узнал». Не «с чего ты взял». Так ты тоже пришла к такому выводу?

— Ну, знаешь, трудно к нему не прийти, когда тебя усердно долбят лазером… И я вовремя вспомнила, что их искин в инструкции описан как «саморазвивающийся».

— Отдыхай, — после паузы сказал Куссуль и отключился.

Хелен и ее товарищи тем временем суетились вокруг нового пациента. До Коллинз долетали обрывки фраз: «Понадобится аугментика», «ампутация», «на Землю», «бионика такой сложности в наших условиях…» Значит, речь не о гипогликемической коме, не о начинающейся лейкемии и не о сердечном приступе, подумала Коллинз. И не о распространенной болезни «небожителей» — полиартрите, потому что иногда он был настолько тяжелым, что действительно требовалась аугментика, но не ампутация.

На носилках внесли тело, настолько изуродованное, что Коллинз не сразу его узнала. Лишь когда Хелен назвала его по фамилии, она поняла, что перед медиками лежит ее старый товарищ — куратор Файк, но глаза отказывались верить увиденному. Грудная клетка и мышцы рук были буквально измельчены, методично искромсаны, с лица содрана кожа, тонкие полосы мяса свисали бахромой с тела, и из этого кровавого месива высовывались чистые, случайно оставшиеся неповрежденными кисти рук.

Измельчитель, отрешенно мелькнуло в голове. Измельчает породу, вылавливая мельчайшие частицы полезной руды.

Эх, Файк, Файчище, какого ж черта ты полез в шахту? И ведь уже знал, что там происходят какие-то странные и жуткие вещи… Правда, если бы знал, то не отправил бы в шахту обходчиков.

Хелен опечаленно сказала кому-то, кого с кровати Коллинз не было видно:

— И ты подумай, случилась какая-то заминка, обходчик доложил — и он туда отправился! А обходчика-то и не нашел…

— Кто обходчик? — спросила Коллинз; Хелен не расслышала — таким слабым оказался ее голос, и пришлось повторить.

— Граев.

Значит, Граев. Хороший парень этот Граев… был.

— Это Граев нас и вызвал, но мы прибыли поздно. За Файка еще поборемся, а Граева спасти не удалось, он уже скончался к нашему прилету. Ему крупную артерию повредило…

— Измельчитель?

— Нет. Две глубокие раны в середине тела…

— Значит, копатель.

Копателю не впервой — он уже убивал. И они с измельчителем всегда ходят в паре.

— Выкинь из головы, — посоветовала Хелен. — Только что сообщение пришло. Уже начата срочная эвакуация всего персонала. Вас, тяжелораненых, придется еще пару дней подержать тут, и Таласса с Куссулем остаются. А остальные уже пакуют чемоданы.

Начальник станции и начальник участка… Начальник второго участка, верно, тоже остается. Талассе это положено по должности, а Куссуль, скорее всего, уходит последним, как капитан с тонущего корабля, — из-за гипертрофированной ответственности. О том, что Куссуль может оставаться ради нее, чтобы или вернуться вместе с ней на Землю, или защищать ее и даже погибнуть рядом с ней, Коллинз не задумывалась. Он никогда не говорил ей о своих чувствах. И теперь очень боялся, что уже никогда и не скажет.

Но за пару дней вряд ли что-то случится. Роботы из шахт ни за что не выберутся, даже если их внезапно развившийся искин этого захочет. Ирисовые диафрагмы, ведущие в шахты, выполнены из сверхпрочного материала и запрограммированы на то, чтобы впускать или выпускать только людей, причем только работников участка и только по предъявлению генетического материала — за эти несколько дней и Коллинз, и Куссулю уже все пальцы искололи… А ведь, чтобы захотеть вырваться, роботам перво-наперво нужно знать, что за этими диафрагмами что-то есть, — откуда бы?

Коллинз с облегчением закрыла глаза и провалилась в сон.

Воспоминания

Город шумел вокруг Тесея, и Тесей учился различать его голоса.

Кто-то идет, обутый в резиновые сапожки, — сегодня сыро. Неподалеку капает, тяжело обрываясь, вода — это, наверное, с тента, после недавнего дождя. Над головой прогудел чей-то гравилет. Тесей тоже когда-то любил носиться на гравилетах; новое их поколение гораздо тише и стремительнее, но теперь Тесею летать только пассажиром.

На звездолетах ему теперь вообще не летать.

Механическая собака-поводырь аккуратно вела его, предупреждая о поворотах и ступенях. Наверное, не стоит на нее слишком уж полагаться. Нужно самому, самому… на ощупь, с белой тростью… И слишком уж надеяться на аугментику, которую разрабатывает для него корпорация «Робопитомец», тоже не стоит. Они и так создали для него Джульбарса.

Шаги справа, шаги слева. Люди с почтением уступали ему дорогу, безошибочно опознавая космолетчика. Только в космосе можно так безнадежно постареть. Только в космосе развиваются болезни, давным-давно побежденные на Земле. Остеопороз — бич дальних космических экспедиций, анемия, которую постоянно приходилось компенсировать, характерная атрофия нижних конечностей — следствие слишком долгого пребывания в невесомости… У Тесея атрофии не было.

Он не работал на МКС.

Он служил космодесантником.

***

Их первая высадка случилась на Росс 128 b.

Миссия «Первооткрыватель» — собственно, потому она так и называлась, что на эту планету не ступала еще нога человека, — предусматривала только обследование планеты. Забор образцов, предварительное картирование, общая оценка. Однако высадке предшествовали изнурительные тренировки, в основном для того, чтобы десантникам легче было справиться с гравитацией в полтора раза выше земной. Тесей еще застал те времена, когда земноподобные планеты во всех каталогах шли под знаком «?», а после их посещения приходилось выдерживать карантин в 90 дней. Как же все-таки шагнула вперед наука за последние три десятилетия!

Долгий-долгий перелет. На таких скоростях время замедлялось, и по возвращении Тесей оказался моложе Ланы.

Росс 128 b представляла собой океанический мир, почти лишенный суши. Правда, провалов наподобие земной Марианской впадины на нем тоже не обнаружили. В этом мире уже зародилась жизнь, и зародилась, похоже, давно, однако из-за того, что последние три миллиарда лет условия на планете по какой-то причине не менялись, местные организмы не эволюционировали или эволюционировали очень медленно. В мелких теплых водах Росс 128 b переливались прозрачные радужные гребневики, у самого дна в ил зарывались причудливые существа о множестве выростов и выступов, с трехсторонней симметрией тел или вовсе лишенные симметрии, а на литоралях росли примитивные каламиты, похожие на бледно-зеленое кружево. Такой была Земля в самом начале жизни. Росс 128 b вызвала большую шумиху в научных кругах, поэтому «Первооткрывателям» пришлось приложить максимум тщания для сбора образцов и фотосъемок, чтобы не разочаровать никого.

Тесей помнил Агнешку. Людмил поддразнивал ее, называя Барашкой, — потом он проговорился, что на его родном языке «агнешко» означает «баранина». Но Агнешка не обижалась на Барашку, она в ответ окрестила Людмила Курноской. Она знала, что нравится ему.

Нравилась…

Вулканическая активность, по данным многолетних наблюдений, на Росс 128 b еще существовала, но проявляла себя крайне редко. На последний день пребывания на планете они приберегли самый сейсмоактивный остров. Там, на острове, они планировали провести не более получаса… Правда, именно на этом острове обнаружились очень интересные образцы почв и водорослей.

И целое озеро кипящей серы.

И фумаролы.

Командир экспедиции, Джотто делла Моравец, уже отдал приказ собираться, они уже готовились к отбытию, и только последний образец нужно было взять возле одной из фумарол, и Агнешка-Барашка побежала туда с герметичным контейнером размером с литровую баночку. Приборы фиксировали незначительное повышение температуры и нормальную плотность грунта.

А потом земля расступилась под Агнешкой, засасывая ее в пылающие недра, и в ушах у Тесея до сих пор звучит Агнешкин предсмертный крик. Очень недолгий. Она кричала, сгорая, и ей в ответ кричал от ужаса и бессилия Людмил, и ее крик быстро смолк, а его — звучал и звучал на одной отчаянной ноте…

Они сориентировались моментально. Бросили полиспаст, провесили навеску, зацепили Агнешку, вытащили ее. Скафандр на ней сохранился, только из ярко-оранжевого стал черным и крошащимся. И такой же черной и крошащейся стала Агнешка, только под слоем черноты осталось запеченное мясо и хрупкие кости. Она провалилась в фумаролу по плечи, и лицо ее отчасти сохранилось. Страшное, коричнево-черное, обгорелое лицо с выпученными глазами без век и оскалом рта, лишившегося губ.

Людмил тогда, помнится, сохранял удивительное спокойствие — после первого шока. Весь обратный путь на Землю он держался ровно, однако после приземления ни разу не вышел на связь. А через месяц Тесей узнал — от Джотто — о смерти товарища.

Их тогда долго мурыжили психологическими тестами и психокондиционированием, помимо обязательного карантина. Кто-то из ребят ушел из космодесанта. Но не Тесей: он не мыслил жизни без космоса.

Говорят, уже тогда Джотто замыслил амбициозный проект — срастить человека с машиной, чтобы можно было выдерживать самые неблагоприятные природные условия. И первые свои опыты он начал, как и многие ученые тех лет, ставить на себе самом.

Разнарядка снова свела Тесея и Джотто семь лет спустя, когда им поручили обследовать Глизе 581 с.

По предварительным данным, Глизе 581 с, которую кто-то окрестил Сверчок, была в полтора раза массивнее Земли, а год на ней длился всего 13 дней. Но если Росс 128 b до «Первооткрывателей» обследовали хотя бы автоматические станции, то Сверчок был настоящей терра инкогнита. В плане исследований значился облет планеты на десантном катере с целью установить, возможна ли высадка на поверхность.

Странное дело, сейчас Тесей перво-наперво бы усомнился в валидности такого плана. Никогда еще людей не отправляли на неизведанные планеты без тщательной разведки с помощью автоматических станций. А тогда ему казалось, что все правильно, как и должно быть. Все же хотят открывать новое! Зачем манипуляторами автоматических станций красть у людей радость открытия?

Джотто разбил группу на две части. В первую — в нее входил и Тесей — он включил четырех десантников, в обязанности которых входило исследование с воздуха, забор проб воздуха, картирование, аэрофотосъемка, замер атмосферного давления, изучение метеоусловий. А еще трое готовились к высадке на поверхность.

И снова у Тесея не возникло никаких вопросов. Каждый должен делать свое дело, разве нет?

Возникли они у Эвридики Монады, смуглой и серьезной, жаждущей настоящей работы, — что бы она ни вкладывала в эти слова. Она рубила с плеча, и звонкий эсперанто в ее устах резал, как бритва.

— Почему мы должны болтаться в облаках и даже не прикоснуться к планете? Я геолог, — почему я не могу сделать забор образцов почвы?

— Потому что это неизученная планета, — отрезал Джотто делла Моравец.

— И что?

— Я не могу рисковать вашими жизнями.

— Но ты рискуешь жизнями наших товарищей!

Эвридика знала парней из наземной группы лучше, чем Тесей. По ее словам, Джотто дал им какую-то особую программу тренировок, включавшую в себя даже хирургические улучшения организма. Эти улучшения и психокондиционирование сделали их более молчаливыми, безэмоциональными и бесстрашными, но, черт возьми, это все еще были однокашники Эвридики, и она всерьез встревожилась.

Джотто резко оборвал ее:

— Я готовил их к этому долгие месяцы и годы! Иди, занимайся своим делом!

Дело оказалось сложнее, чем они думали. Атмосфера Сверчка была густой и турбулентной, в ней то и дело образовывались циклоны и грозовые облака; произвести забор проб воздуха в таких условиях не так-то просто. В первый день им пришлось в прямом смысле убегать от смерча. Во второй — зафиксировать волну-убийцу в глубоком местном океане. Океан состоял из кислотного раствора. Никакой жизни на Сверчке не существовало, зато существовали в большом количестве алмазы, редкоземельные и тяжелые элементы, — с этой точки зрения Сверчок оказался настоящей Голкондой.

Но условия на планете — аховые. Не для человека.

Сейчас, конечно, там уже давно стоят жилые купола, в шахтах трудятся целые муравьиные выводки роботов, немногочисленные операторы меняются каждые полтора года. А может быть, и не меняются. Космос по-прежнему враждебен людям, недаром на МКС разрешается проводить максимум четыре года, а на экзопланетах — по-разному, но обычно от года до двух. Однако попробуй втолковать это людям, для которых космос стал не работой, но всей жизнью…

Джотто спустился на поверхность вместе с наземниками.

Почему-то в то время это не смутило ни Тесея, ни даже строгую Эвридику. Спустился и спустился. У них и мысли не возникло, что Джотто пытается что-то скрыть от воздушной группы. Не возникло ее даже тогда, когда легкий сборный модуль с аппаратурой, Джотто и Матвеем опрокинуло порывом ветра и сбросило в море, — а они не отправили запрос о помощи и попытались выбраться сами.

А потом отправили — оставшимся наземникам. Воздушники вернулись, когда почти все уже случилось. Матвей и Джотто лежали на медицинских койках, покрытые заживляющими составами и синтекожей, накачанные обезболивающими, подключенные к приборам для гидролиза крови. Видок у обоих был еще тот — кислотная морская вода сожрала верхние слои кожи, к счастью, защищенной скафандрами, пришедшими в полную негодность, но во многих местах кожа оказалась растворенной полностью. На обнаженное и белое, будто сваренное мясо наложили синтеплоть, и под ней уже нарастали собственные ткани, но и Джотто, и Матвей теперь останутся покрытыми шрамами.

Однако не это поразило Эвридику, — Тесей не осматривал раны товарищей, а она, медик по второй специальности, настояла на осмотре. Она просто хотела помочь.

И вылетела из палаты, задыхаясь.

Под изуродованным кислотой мясом она увидела металлические вставки. Джотто не бросал слов на ветер — он действительно попытался киборгизировать нескольких человек, начав с себя.

— Мои друзья, — Эвридика сжимала руки, пытаясь успокоиться, — он же превратил их в роботов, ты понимаешь? И себя!

— Может быть, — сказал Тесей, — благодаря этому Матвей и выжил.

— Матвей попал в эту палату из-за того, что его превратили в киборга и решили, что он справится с любыми нагрузками! И высадили на поверхность!

…Прошло долгих семнадцать лет, прежде чем Тесей и Джотто делла Моравец снова встретились.

После Сверчка у Тесея было много работы, и наземной, и пара космических экспедиций, а вот Джотто на много лет отстранили от космических программ и обязали регулярно докладывать о проводимых исследованиях и допускать внеплановые инспекции, а заодно проходить медосмотр каждые два месяца. Тесей не удивился. Слишком ретивые ученые, заходящие так далеко, что общество вынуждено ставить их под особый контроль, — не редкость. Если подумать, на Земле, благополучной Земле, забывшей о насилии, голоде и эпидемиях, техногенных катастрофах и экологических бедствиях, для любителей экстрима остаются только спорт, труд и космос. Но о безопасности спорта следили сразу несколько комитетов, а космос… попасть в космос удавалось далеко не многим. И оставался чрезмерный, порой опасный для здоровья труд.

Но даже среди трудоголиков Моравец выделялся — то ли накалом адреналиновой наркомании, то ли масштабностью идей, то ли талантом исследователя.

Тесей интуитивно понимал, что ему бы не хотелось вспоминать те дни. Но он ничего так не хотел, как вспомнить, что же произошло на Глизе 667 C.

Хотел — и не мог.

Он помнил, что к этой звезде присматривались уже лет двести. Сначала считалось, что она примерно втрое крупнее Земли, но затем стало ясно, что она размером с Землю, только обладает тремя спутниками. Небо с тремя оранжево-красными солнцами днем сменялось небом с тремя лунами ночью, и Тесей помнил, что это изумительно красиво.

Он помнил, что Лана полетела с ними как врач экспедиции. Безопасность полетов и надежность скафандров к тому времени уже значительно повысились, а изобретение прививки биоблокады и антирадина позволяло не бояться повышенной радиации и чуждой жизни. Но что случилось между ним и Ланой? Почему они расстались, где она сейчас? Тесей много раз открывал Большой Информационный Коллектор — и закрывал, потому что боялся узнать наверняка то, что давно понял.

Что случилось с жилым куполом, в котором размещалась экспериментальная лаборатория?

Почему они тогда отсутствовали, куда летели на десантном катере, какие исследования проводили — и куда девались их результаты?

Куда девались наработки Моравеца?

…Потом он полетел еще раз, уже по хорошо знакомому маршруту и с понятной миссией: доставлять материалы для текущего ремонта МКС, и снова полетел — на сей раз со спасательной миссией, наконец, работал на рейсах по снабжению орбитальных платформ. Все сроки, которые он имел право работать в космосе, давно вышли. Его организм разлагался заживо: кости слоились, мышцы атрофировались, в легких лопались альвеолы. Но стоило психологу поговорить с ним полчаса, как остальные специалисты выписывали ему сертификат «Годен» — что такое космолетчик, умирающий через два-три дня после того, как его комиссовали со звездолета, медики Земли знали чересчур хорошо.

Но когда он начал слепнуть, о сертификате речь уже не шла. И теперь ему предстояло учиться не работе на новых планетах, а смирению и терпению.

— Джульбарс, — проговорил Тесей. — Ты представляешь, Джульбарс, ведь тебя мне сделала дочь Моравеца! Старика Джотто бы кондрашка хватил, если бы он знал, что его дочь вместо создания людей-машин творит машин-зверюшек!

Пес взлаял. Судя по звуку, он вилял хвостом.

— Она обещает мне сделал новые глаза. Говорит, это уже не первый такой заказ, — продолжал Тесей. Джульбарс запыхтел и лизнул его в щеку.

Старый космодесантник сидел на скамеечке, к которой подвел его Джульбарс. Скамейка, несмотря на недавний дождь, была относительно сухой — умный робопес нашел ее специально среди десятка мокрых.

— Я ни о чем не жалею, — тихо произнес Тесей. — И хорошо, что я ослеп, потому что если я еще раз увижу этого Джотто…

Джульбарс тихонько заскулил.

— И все-таки — что случилось на Глизе 667 C? Мне плевать на Джотто, правда, вот тебе зуб даю, Джульбарс! Жизнь ему судья. Но что стряслось с моей Ланой? И главное — почему я ничего не помню?

Солнечный ветер

Колесики робота-уборщика «Чистота-3Д8» бесшумно катились по керамостальным плитам пола. Робот издавал негромкое мерное гудение, но, поскольку он работал в безлюдных помещениях, оно никому не мешало. Скопившаяся за рабочую смену пыль всасывалась в резервуары, а визуальные сенсоры в верхней части пристально ощупывали пространство.

«Чистоту» умельцы на обычных пустотных верфях частенько отлавливали и «дорабатывали» так, что вместо голого функционального керамопластового цилиндра по цехам и коридорам катались гротескные утята, мишки, котики и фантастические существа, или же просто раскрашивали их во все цвета радуги и оклеивали переводными картинками. Но пустотная верфь-платформа «Солнечный ветер» не была обычной. Работники на ней не были обычными звездолетостроителями. И робот, приспособленный для работы в условиях специально рассчитанной силы тяжести, тоже не был обычным роботом-уборщиком. Огромный размер «Чистоты-3Д8» не объяснялся количеством мусора на верфи, ничтожным благодаря безотходному производству, корпус включал мощную защиту от радиоактивного излучения, а серворуки в верхней части предназначались отнюдь не для уборки.

На верфи-платформе «Солнечный ветер» впервые в истории человечества строился сверхдальний звездолет «Солнечный ветер», в честь которого и назвали верфь.

В прошлую смену «Чистота-3Д8» выдворил с верфи журналиста. Работа пустотных верфей для репортеров была чем-то вроде дежурного блюда: нет событий, которые тянут на сенсацию? Отправляемся на любую верфь и делаем эффектный репортаж! Каждый планетолет, не говоря уж о звездолетах, был по-своему уникален, даже если строился по типовому проекту, и вызывал неизменное любопытство у «наземников» и тем более — у тех, кто, возможно, будет его эксплуатировать и обслуживать. Но на «Чистоту-3Д8» была возложена задача не допускать на верфь посторонних.

Никаких.

Получить разрешение на посещение «Солнечного ветра» было невозможно. Сюда не устраивались экскурсии, сюда не брали стажеров из числа молодых специалистов, сюда не пускали претендентов на рабочее место, а их резюме удалялись из банка данных сразу же, как только поступали. Информация о работе верфи-платформы ограничивалась редкими и очень лаконичными коммюнике, составленными лично куратором работ на «Солнечном ветре». И если на остальных пустотных верфях то и дело оказывались любопытствующие школьники, специалисты, жаждущие строить пустотные суда, и другие пробравшиеся тайком посторонние, к которым относились благосклонно, то с «Солнечного ветра» они изгонялись немедленно.

Да и попадали в разы реже.

Специалистов отбирали по личному приглашению заведующих лабораториями и цехами. И даже продукты доставлялись с одной-единственной фабрики, работники которой дали подписку о неразглашении, хотя разглашать им было особо нечего.

«Чистота-3Д8» застыл, тембр его гудения изменился. Какая-то тень промелькнула в дальнем углу коридора. Робот погудел немного и направился туда, ускорив темп движения.

Однако в коридоре уже ничего не было. Цеха стояли пустыми: их закрывали на сорок минут после каждой смены для ионизации и насыщения воздуха кислородом. В радиологической лаборатории, располагавшейся в том же крыле верфи-платформы, имелся свой робот-уборщик «Чистота-3Д17мини», и он ничего не зафиксировал. В один из цехов, жужжа, проехал погрузчик с баллонами газированной воды для новой смены работников. На его сенсорах тоже ничего не отражалось.

Будь «Чистота-3Д8» человеком, он бы удивился или решил, что ему показалось.

Но он был роботом. Оснащенным искином, обладающим разветвленными реакциями, опасно близкими к человеческим эмоциям, но все же роботом. Поэтому «Чистота-3Д8» зафиксировал странную тень и передал ее изображение на когитаторы в кураторской.

***

— О, Дуся не зря ест свой электрохлеб, — пошутил Коля Вострецов, садясь за рабочий стол, надевая информшлем и нажимая на кнопку потока информации.

— Что? Опять какой-нибудь репортер в погоне за новостями? — равнодушно поинтересовалась Мита Марец. Она была маленького роста, и ей вечно приходилось подгонять рабочее кресло: в предыдущую смену на нем сидел долговязый Драйго, у которого ноги не помещались под столом. Наконец, она закончила возню с креслом и уселась за когитатор

— Нет. Тут вообще не пойми что, — Коля передал Мите изображение. — По-моему, это барахлит светильник, вот и все, а Дуся перестраховщик.

— Не похоже, — Мита надела информшлем, просмотрела изображение, и какое-то беспокойство кольнуло ее. — Передам старшей.

— Дуся, кажется, вообразил себя человеком и пытается нами руководить, — заметил Олег Войнович, контролер гравиметрических показателей в цеху №2. — Представляете, однажды он отчитал меня за то, что я недостаточно быстро реагирую на смену показателей!

— Дусю специально программировали на это. Он не только уборщик, но и охранник, — возразила Мита. — Так что ему положено перестраховываться. Оставьте в покое бедного железного лося, давайте посмотрим, на чем остановились ребята с первой смены…

И все-таки она на всякий случай запустила проверку освещения в секторе К, где «Чистота-3Д8» по прозвищу Дуся заметил злополучную тень. Подумав, запустила и проверку систем аэрации. Лишним не будет…

После смены сегодня полагалось психологическое кондиционирование. Мита забеспокоилась, что ей назначат дополнительный сеанс из-за проверок. Сеансы ей не нравились, хотя ничего особенного на них не происходило. Час расслабления в уютной комнате с мягким освещением, с запахами цветов и просмотром специальных видеороликов… После этого «кондиционирования» на нее будто снова всей тяжестью наваливалась ответственность.

Мита отвечала за подачу инертных газов в цех №8.

Она пока что была всего лишь младшим научным сотрудником, но на «Солнечном ветре» никто не был «всего лишь». Помимо механической подачи инертных газов, ей приходилось постоянно проводить вычисления и анализ их расхода, выявлять зависимости количественных показателей от температуры, различных катализаторов и гравитации, искать другие факторы. По представлению Миты уже снизили расход на целых полтора процента, а это в масштабах «Солнечного ветра» немало!

Но в последнее время что-то ее смущало. Может быть, работа с инертными газами могла оказаться ей вредной? У работников были превосходные средства защиты, но чисто субъективно Мите казалось, что в цеху №8 участились обращения в медпункт.

Мита пошарила под клавиатурой, где что-то мешалось. Драйго оставил ей шоколадку. «Опять», — подумала Мита. Старший куратор, Анна Радж, нервно стукнула по клавиатуре. У сотрудников кураторской хватало своих забот, но что-то подсказывало Мите, что дело не в барахлящей клавиатуре — робот-техник «Наладка-9С14» свое дело знал. Да и вызвать его было делом буквально секунды.

Анна еще до постройки верфи-платформы была в команде «Солнечного ветра», и, как подозревала Мита, стояла у истоков. Неудивительно, что она любую заминку, любую проволочку воспринимает как личную боль, подумала Мита.

— Олег, — окликнула Анна. — Дай мне сводную гравиметрических показателей за неделю. Что-то не сходится с балансом…

— Увеличилась гравитация в секторе К? — ляпнула Мита и тут же выругала себя. «Ну кто меня за язык тянул!»

— Буквально на несколько минут подскочила на пару сотых, — озадаченно сказала Анна.

— Так ведь совсем же незначительно…

— Олег, во-первых, даже очень небольшие изменения могут запороть работу нескольких лет, поймите это. А во-вторых, очень странно, что они вообще были. Генераторы гравитации работали без изменений, ни сотрудников, ни роботов, ни другой техники в секторе в тот момент не находилось. Мита, что у вас?

Мита вздохнула и передала на ее информшлем то, что передал ей самой Коля.

— Ах, наш бдительный Дуся, — Анна улыбнулась. — Ценный агрегат! Если бы он еще мог подробнее описать то, что зафиксировал… И что вы сделали?

Коля смешался: он-то не сделал ничего.

— Я назначила проверку систем освещения и аэрации, — смущенно сказала Мита. — На всякий случай…

— Пожалуй, да, — произнесла Анна. — Ты верно поступила, Мита.

Ее сухощавая фигурка сгорбилась в кресле. Профессор Анна Радж курировала работы по созданию двигателя будущего сверхдальнего звездолета — ответственность, которой Мита не могла себе даже вообразить, настолько она велика. На всем «Солнечном ветре» можно было найти всего несколько человек с таким же уровнем ответственности.

Эльга Самсонова — доктор наук, специалист по сверхпрочным сплавам, куратор корпуса.

Владимир Паль — ответственный за системы жизнеобеспечения.

Гармодий Котов — за ракеты, выводящие за пределы Солнечной системы.

Кэсси Джонс — за топливные системы.

Колетт Мишель — доктор наук, академик, профессор. Именно благодаря разработкам Мишель проект «Солнечный ветер» все-таки дошел до стадии реализации.

Звездолет «Солнечный ветер» был уникален не только новаторскими инженерными решениями, но и тем, что он первый в истории человечества выходил за рамки материальной вселенной. Об этом никто не говорил вслух: Вселенная полностью материальна, просто материя разная, объясняли ученые, не все можно пощупать, вот мы на «Солнечном ветре» будем переходить через совокупность полей. По предложению Анны Радж «океан», в который должен был войти «Солнечный ветер», чтобы совершить сверхдальний скачок в пространстве, назывался Тамас — что-то из Ефремова или, может быть, из индийской мифологии. Сложность полета через Тамас заключалась, помимо колоссального расхода энергии и повышенной опасности, в отсутствии понятных ориентиров. И именно академик Мишель изобрела особый маяк, вещающий на Тамас, и приборы, позволяющие уловить его сигнал в Тамасе.

Чтобы управляться с этими приборами, приходилось обучать специалистов в течение десяти лет. И все-таки Координационный Совет дал «добро» на экспериментальную постройку с крайней неохотой.

Слишком опасными казались перелеты через Тамас.

Слишком сложным и непредсказуемым был сигнал маяка.

Слишком дорого обходились работы по постройке звездолета.

И тем не менее «Солнечный ветер» был необходим человечеству, а что до дороговизны — это был далеко не первый и далеко не самый масштабный из амбициозных проектов Земли.

Жилые купола и научные институты на Луне.

Гигантские магнитные установки, климатоформирование и заселение Марса.

Исследования на Европе и Энцеладе.

Добывающие станции на спутниках и астероидах. Строительство на Титане. Выход в пояс Койпера. Земляне уверенно осваивали Солнечную систему, чтобы шагнуть за ее пределы. Но освоение экзопланет тормозила не нехватка ресурсов и не отсутствие теоретических разработок — все это было, и рвануло бы с неудержимой скоростью, — а колоссальные межзвездные расстояния. Вот уже два столетия человечество билось над решением этой проблемы.

Поначалу удачным решением казалось использование стазис-камер на кораблях, ведомых роботами. Однако потом выяснилось, что стазис-камеры могут нанести непоправимый вред здоровью тех, кто в них оказался. К тому же если для людей, путешествующих таким образом, время проходило быстро, то на Земле ценные руды с экзопланет приходилось ожидать чуть ли не столетиями.

Потом в интернете как-то промелькнули сообщения об опытах с телепортацией. Как промелькнули, так и вымелькнули… больше о ней с тех пор не упоминали. Хуже того, почти на всех порталах, посвященных этой теме, все сообщения и статьи оказались убраны. Мита была немного в курсе проекта «Телепорт», так как еще студенткой участвовала в создании математических моделей, и понимала, почему дальнейшие разработки запретили.

«Перестраховщики, как наш Дуся», — пренебрежительно подумала она. Научная комиссия при Координационном Совете, конечно, состояла из авторитетнейших людей и привлекала знающих экспертов. Но как же им не хватало научной смелости! Подумать только, какие горизонты открывала перед людьми нуль-транспортировка! А путешествия через Тамас? Как это у них хватило храбрости разрешить наш проект? И ведь закроют, закроют при малейшей заминке, при малейшей ошибке, они только и ждут, чтобы уничтожить ростки прогресса…

А заминка-то уже вот она. Язык тела Анны Радж однозначно говорил о том, что происходит что-то тревожащее.

— Анна, — неуверенно набила Мита сообщение, — а может, это какая-то разработка генетиков? — Ты о чем?

— О показаниях Дуси. У нас есть генетическая лаборатория. Может, это они что-то такое создали, чего даже Дуся не может зафиксировать толком?

Сгорбленные плечи Анны слегка расслабились. Мита не сомневалась, что она сейчас улыбается.

— Нет, не думаю. Профессор Эрда занята повышением чувствительности навигаторов.

— Навигаторов?

— Да. Приборы, как известно, не безупречны, и повысить их точность невозможно. Поэтому решили увеличить диапазон зрительного восприятия самих навигаторов, чтобы они не полагалась только на приборы.

— Но ведь это же…

— Прорыв, Мита. Это прорыв.

— А Научная комиссия это одобрила?

— Это епархия Организации Здравоохранения. Их вердикт — вреда здоровью не нанесет.

— А почему генетики, а не офтальмологи?

— Потому, что Эрда хочет, чтобы улучшенное зрение закреплялось и передавалось по наследству. Может быть, со временем все человечество станет лучше видеть. И не страдать от падения зрения.

У самой Анны стояли контактные линзы, поэтому Мита ее понимала.

Но только сейчас она задумалась о безмерной дерзости проекта «Солнечный ветер», о том, как он изменит и отдельных людей, и человечество. Задумалась — и почувствовала бесконечную гордость оттого, что тоже служит этому проекту.

И никакого страха.

*** В свободное время Мита решила навестить подругу по имени Летиция. Она как раз обучалась в Центре подготовки навигаторов, в секторе С.

— Давненько не виделись, — улыбнулась Летиция. — Как дела?

Мита с удовольствием рассказывала о работе, о несерьезном Олеге и Коле, который ухитряется не уставать на самой напряженной смене, о шоколадках от Драйго, а потом, сменив тему, поинтересовалась:

— А как твое зрение? Говорят, вам расширяют диапазон чувствительности?

— Точняк, — Летиция поколебалась, а потом показала пальцем на центр лба. — Нас еще обучают чувствительности вот здесь.

— Здесь? Третий глаз, как в индийских легендах?

— Фоточувствительный отросток шишковидной железы. Нас специально отбирали по возможности развития этого органа, — пояснила Летиция.

— Ого! Да профессор Эрда, как я погляжу, вообще новую расу создает!

— О да, амбиций у нее хватает, — засмеялась и Летиция. — Но ОЗ не запрещает, пока что у меня никаких неприятных ощущений не было — только интересно, знаешь, вообще по-другому мир видишь… Излучение звезд, излучение рентгеновское, тепловое, оно такое красивое! То есть мы пока не очень хорошо все это чувствуем, но Эрда говорит, что со временем будем видеть не хуже, чем материальные предметы

— Тепло и рентгеновские лучи — это тоже материальные явления, — машинально поправила Мита.

Что-то мелькнуло мимо них. Недалеко, на самом краю зрения.

— Что это? — Ты тоже это заметила? — Летиция поднялась. — Я уже не в первый раз чувствую что-то непонятное.

— Дуся зафиксировал вчера.

— Так оно существует! Я думала, это издержки новых чувств, вроде галлюцинаций.

— Уж куда издержки-то… Оно даже вес имеет. Гравиметрические приборы его записали.

Летиция забеспокоилась.

— Доложу старшей по лаборатории, — сказала она. — Или сразу Эрде, как думаешь?

— Давай сразу ей. Оно нас как будто подслушивало.

Девушки заспешили к кабинету главного генетика.

— Может, это какой-то робот из Научкома? — предположила Мита. — Собирает информацию о ходе работ. Они с такой неохотой их разрешили!

— Или из самого Коорсовета, — поддержала Летиция. — Неохота больше с их стороны, Научкому-то лишь бы прогресс без границ, любой ценой, без цели и смысла.

У Миты от деятельности Научной комиссии осталось противоположное впечатление, но она промолчала. В конце концов, двести виднейших ученых Солнечной системы плюс приглашенные эксперты не могли мыслить одинаково: были среди них и опасливые ретрограды, а были и сторонники того прогресса любой ценой, о которых говорила Летиция. Робота-проверяющего опасаться, конечно же, не стоило. Никакого вреда людям он причинить не мог по определению; даже выйдя из строя, робот просто терял подвижность — срабатывали блокирующие механизмы. Результаты его проверки тоже не пугали: на верфи-платформе все было штатно. Работы шли полным ходом, условия поддерживались комфортабельные, снабжение — отменное. Разве что в последнее время в цеху №8 несколько участились обращения к врачу, но это могло быть совпадение в порядке статпогрешности.

Профессор Эрда была женщиной без возраста, с непримечательной, но приятной внешностью и живыми темными глазами. Про нее ходили странные истории вроде того, что она однажды погибла в результате серьезной аварии в одном из жилых куполов Луны, однако непонятным образом воскресла так, что у нее даже шрама не осталось, или того, что ей уже лет триста или четыреста, если не все шестьсот. Конечно, никто всерьез этим бредням не верил, однако что-то в профессоре иногда проглядывало такое… этакое.

По крайней мере, академическую карьеру любого из сотрудников «Солнечного ветра» можно было легко отследить: дипломами, работами и степенями на Земле гордились и охотно вносили их в Планетарный коллектор информации. А Эрды — нет.

Зато Коля Вострецов на своей страничке указал, что работает в одном коллективе с профессором Эрдой — может быть, поэтому она ничего о себе не рассказывала, справедливо полагая, что расскажут другие.

— Робот-проверяющий? — переспросила она. — Ты серьезно?

— А кто это может быть? — резонно отозвалась Летиция. — Тайно проник, шастает тут, то в цеха заглядывает, то разговоры подслушивает.

— Журналиста на прошлой неделе выпроводили, — напомнила Эрда.

— У журналиста вряд ли есть техническая возможность так зашифроваться, — возразила Мита. Ее охватил азарт. В ее жизни появился секрет, который можно раскрыть, помимо работы! — Я даже не представляю, с помощью каких приборов можно стать практически невидимым и почти невесомым!

Она уставилась на Эрду.

— Я тоже, — устало произнесла Эрда. — Теоретически, на уровне гипотез, а до этого — мифов и легенд, такая возможность существует. Но воплотить ее в жизнь современная технология не позволяет. Да и ради чего?

— Но это же очень интересно, — сказала Летиция. — А что ты имеешь в виду про мифы? Что это душа? Привидение?

— Привидение — это только зрительные ощущения, — заметила Мита. — Это ты можешь видеть привидения, наверное. А робот-то не может! Но он его зафиксировал. Значит, не привидение. Эрда, а ты пробовала создать такое?

— Я? Зачем? Я генетик, моя задача — избавить человечество от генетических поломок вроде болезни Дауна и улучшить его физическое и психическое здоровье. Понимаете, может быть, это действительно интересно — человек-невидимка, но практического применения такая разработка иметь не будет, а исследования потребуются обширные и дорогостоящие, поэтому сразу нет. А вот робот… Но я не думаю, что Научком может внедрить робота-невидимку, чтобы контролировать нашу работу, мы же регулярно отсылаем туда отчеты!

— Как в старых книжках, — Мита невольно улыбнулась. — Шпионаж, проверки, хищения разработок…

— Военных разработок, — уточнила Летиция, и обе прыснули.

Эрда не разделяла их веселья.

— Все это существовало в реальности, — сказала она. — И человечество избавилось от вражды и недоверия совсем недавно. Еще двести лет назад было бы понятно, что это за невидимка. Но теперь — не представляю!

Прозвучал мелодичный сигнал отбоя; пора было прощаться, и Мита пожала руки Эрде и Летиции.

Из Центра подготовки навигаторов в отсек младших научных сотрудников вело четыре перехода, но Мита успела пройти только один. Путь ей преградила груда искореженной керамостали и пластика, мигающая одиноким светодиодом. Из разбитого резервуара высыпалась небольшая кучка пыли.

— Это же Дуся! — Мита подскочила от неожиданности. — Помогите! Дуся сломался! Активирую бригаду ремонтников! «Наладка», «Наладка», как слышите меня! — закричала она в вокс-бусину, которую каждый на верфи-платформе носил на случай непредвиденных обстоятельств.

— Вас понял, назовите отсек, — пробубнил металлический голос.

Мита хотела было дождаться роботов-ремонтников, несмотря на отбой, но внезапно поняла, что ничем они Дусе не помогут. Робот-уборщик «Чистота-3Д8» не подлежал восстановлению. И не было ни малейшего, даже самого абсурдного, объяснения его плачевному состоянию… кроме одного. Кто-то намеренно сломал робота, да не просто вывел из строя, а методично разбил его, исковеркав до неузнаваемости.

***

Служебное расследование, за ходом которого кураторская двигателестроительных цехов следила с особым вниманием — Дуся был всеобщим любимцем, — выявило странные вещи.

Во-первых, на камерах видеонаблюдения ничего не было. Кто-то их просто выключил, хотя не имел права этого делать.

Во-вторых, звуковые сенсоры в переходе вышли из строя. Поэтому никто и не услышал, как разбивали робота.

В-третьих, на обломках робота были обнаружены… следы. Неизвестный, очень легкий и прочный сплав, недостижимый ни в каких наличных в Солнечной системе условиях и не известный науке.

Пришлось признать, что на верфи-платформе завелся злоумышленник.

— Да это кто-то из мэтров, — уверенно вещал Олег перед сменой. — Ставит свои опыты, не санкционированные Научкомом, а робота поломал, чтобы тот его не заложил.

— Ничего себе! Ты это серьезно? Это же подсудное дело!

— Еще бы! А помнишь «Радугу»?

Платформа «Радуга», где проводились опыты по анаэробным процессам в условиях невесомости (впоследствии заложившие целую отрасль промышленности, конечно, но дорого обошедшиеся Земле), печально прославилась именно тем, что ученые там грубейшим образом нарушали все, что только можно было нарушить. Не хватает энергии, и приходится ждать своей очереди для проведения эксперимента? Подключимся тайком, ночью, к генератору и израсходуем то, что предназначено соседней лаборатории! Не хватает материалов? Израсходуем чужие! Не хватает людей? Переманим лаборантов из других лабораторий, заманим добровольцев, вплоть до того, что используем членов собственных семей! В конце концов это закончилось так, как и должно было: масштабной аварией с человеческими жертвами.

Для одних история «Радуги» была поучительным примером.

Для других — символом научного дерзновения.

Этих других на Земле не поощряли. Прошли те времена, когда наука требовала жертв. Крупицы знания, некогда оплаченные кровью и потом, сейчас методично добывались за счет упорного труда и таланта, и даже переутомление считалось результатом халатности. Но Олег, да и Коля, заговорили о «Радуге» с блестящими глазами.

— Я этого не одобряю, — сказала Мита. — Дуся нам был как родной. И если надо ломать такого хорошего робота, чтобы ставить какие-то эксперименты, то ничего порядочного из них не выйдет, попомните мое слово.

— Да самому его жалко, но спорим, что это кто-то из мэтров? Небось, какой-то прорыв готовится!

Мита надела информшлем, чтобы приступить к работе, выбросила из него очередную шоколадку — и вздрогнула. Вместе с шоколадкой в информшлеме лежал «снек» — расходный носитель, дешевенький, зеленого цвета, а на обертке шоколадки было написано от руки: «Надо посоветоваться». Мита воткнула «снек» в разъем информшлема.

Драйго прислал ей видео. Вернее, переслал то, что получил от «Чистоты-3Д8».

Его смена заканчивалась, и он не успевал разобраться самостоятельно. А разбираться было в чем. По коридору шел человек. Изображение было нечетким, смазанным, время от времени вовсе пропадало, как в видеоигре на слабом когитаторе, когда не прогружаются некоторые полигоны. Коридор же выглядел четким и узнаваемым — переход №2 в седьмом отсеке. Именно в этом отсеке и нашлись обломки «Чистоты-3Д8». Мита, затаив дыхание, следила за фигурой и вдруг поняла, что робот не смог ее идентифицировать.

Более того — он не маркировал фигуру как человека.

А вот это уже было действительно странно.

Коллектив «Солнечного ветра» насчитывал несколько тысяч человек. Понятно, что люди друг друга могли и не знать, но робот-то их всех знал и помнил! В обязанности бедняги Дуси входило обнаружение и выпроваживание незваных гостей, вроде того журналиста. Процедура была отработана — задержание, идентификация, сообщение кураторам и отправление восвояси с грузовым шаттлом. Ничем, кроме выдворения, такое событие никому не грозило…

Но это не мог быть робот!

При всех достижениях в области искина производство роботов в образе человека было запрещено. С большим трудом Этическая комиссия допустила производство роботов-животных. И то они выпускались под строгим контролем. Кустарное же производство робота, даже примитивного, было практически невозможно.

Человек приблизился, и Мита поняла, что это действительно не человек.

Но и не робот.

В нем было что-то глубоко чуждое, и сходство с людьми только подчеркивало абсолютную нечеловечность бледного и, пожалуй, даже красивого лица. В руке существо держало какой-то агрегат, совершенно Мите не знакомый, хотя его изображение было достаточно четким.

И все.

Дрожащими руками Мита переправила изображение Анне, а подумав, еще Эрде и Колетт. Затем с припиской «внимание, непредвиденная ситуация», — Владимиру Палю. Все-таки системы жизнеобеспечения — не то место, где имеет право находиться странный незнакомец.

Она попыталась сосредоточиться на работе, но голова шла кругом. Неужели ксеносы — не выдумка? Существование разумной жизни в теории никем не оспаривалось, но, помимо Заячьей, на практике до сих пор была обнаружена только самая примитивная жизнь в океане Европы и не очень развитая, на уровне земного палеозоя, животная жизнь на трех экзопланетах из полутора тысяч обследованных — их сразу же закрыли от посещений, разместив там только небольшие миссии зоологов.

Или это все же разработка кого-то из «мэтров»? Эрда говорит, что не занималась ничем подобным. Разумеется, так оно и есть, не может же она сказать неправду. Но та же Колетт Мишель вполне могла создать человекообразный искин хотя бы для работы со своим маяком — хрупким, чрезвычайно сложным в использовании устройством. Тогда и назначение прибора в серворуке робота понятно.

Наконец ей удалось собрать мысли воедино и направить их на инертные газы. К счастью, в цехе №8 все шло штатно.

Но зато Анну внезапно вызвала Эльга Самсонова.

Ее царство было наиболее обширным — корпус «Солнечного ветра» отливали целиком с намеченными проймами для иллюминаторов и люков. И вот в этом царстве робот-уборщик, такая же «Чистота-3Д8», только по прозвищу «Дэниел» — кто-то из литейщиков любил старые классические романы Азимова — зафиксировал смутную человекообразную тень и небольшие гравитационные аномалии.

А еще незначительное изменение состава воздуха.

— Анник, ты не отправляла никого ко мне в цеха? Я подумала, может быть, тебе нужны данные для корректировки…

— Что ты! Элечка, я бы просто отправила запрос!

— Но что это за человек такой? Откуда? Сумасшедшие журналисты где-то раздобыли хамелеолин, что ли?

— Хамелеолин?

— Ну да, ткань, которая в театрах используется. Чтобы скрыть суфлера или актера до нужного момента.

Хамелеолин. Вот как это называется, подумала Мита.

Что-то заставляло ее тревожно похрустывать пальцами, выполняя рутинные расчеты. Ей было… страшно? Это не был страх бесконечности, страх не справиться со сложной работой или страх ненадежной конструкции, часто мучивший тех, кто работал в пустоте. Что-то подсказывало ей, что мирному созиданию пришел конец.

И точно: под потолком зажегся оранжевый сигнал, означавший опасность. За все время работы Миты на верфи-платформе — несколько лет — он зажигался всего несколько раз. Тогда это обозначало незначительную утечку воздуха, или разгерметизацию какого-то отсека, или изменение режима обогрева вследствие неисправности системы… В этот раз, Мита знала точно, все по-другому.

Ее подругу Летицию нашли в коридоре лежащей без чувств. И речь шла не о болезни.

***

О том, что человек может причинить зло человеку, знал каждый. Знал по художественным книгам, по фильмам, по видеоиграм, по учебникам истории. Память столетий была летописью кровавых злодеяний. Но никто на памяти Миты даже в шутку, разве что во время исторических реконструкций, не допускал, что это может случиться прямо сейчас.

Кто-то схватил Летицию сзади за шею и сдавливал ее горло руками, пока она не потеряла сознание. На шее остались жуткие синие пятна. Медицинские роботы в медпункте жужжали вокруг, обследуя, и один из них обнаружил на коже отпечатки пальцев. Очень странные отпечатки — папиллярные узоры на них были, но принадлежать человеку они не могли.

Мита, как только освободилась, конечно же, побежала в медпункт, чтобы навестить Летицию. Она уже пришла в себя, но чувствовала себя прескверно. Горло у нее болело, дышать было трудно, разговаривать — тем более.

— Шаги, — сказала она. — Очень легкие. И запах. Какой-то… машинный.

Обняв подругу, Мита направилась к себе. Ей было о чем подумать. К Летиции заходили и другие — молодые курсанты-навигаторы, сама Эрда, товарищи из других подразделений. И с ужасом Мита подумала, что в их компанию может затесаться жуткое существо — нечеловек в хамелеолине…

Мита достала личный планшет и написала в мессенджер Драйго. Раньше они никогда не переписывались, хотя Драйго проявлял к ней интерес и даже пытался искать встречи. Но он не нравился Мите, вернее, нравился не более, чем любой другой едва знакомый коллега. Да и не за этим она устраивалась на «Солнечный ветер», выдержав огромный конкурс и даже не имея возможности похвастаться ни в Планетарном коллекторе информации, ни на личной электронной странице, где работает. Обстановка строжайшей секретности порядком давила на Миту, и ей казалось, что, сблизившись с коллегой, она будто окончательно замкнет круг, отделявший ее от остальных людей.

«Я просмотрела последнее сообщение Дуси. По-моему, это киборг. Материя, в которую он завернут, называется хамелеолин, из нее шьют невидимые костюмы в театре. Что скажешь?»

Отправив сообщение, она запоздало подумала, что невидимые костюмы — это звучит нелепо. Невидимыми они делают тех, на кого надеты…

«По-моему, это больше похоже на неудачную голограмму с непрогрузившимися полигонами», — ответил Драйго.

«Похоже, но не то. Эта штука разбила Дусю в мелкие дребезги. Голограмма такого не сделает».

«Погоди! Как разбила? А кто же послал сообщение»?

«Дуся. Он успел его отправить, а эта штука на него напала и уничтожила».

«Это она что угодно может вот так же раскокать… Починить его можно?» «Нет. Раскурочили так, что ни одной детали целой не осталось. Я тебе больше скажу, она напала на Летицию. Курсантку из Центра подготовки навигаторов».

«Я слышал, что с ней что-то стряслось. Но это точно та штука? Зачем ей бросаться на людей?»

«Не знаю. Может, она поломана, а блокираторы не работают».

«Ни черта не понимаю. Может, выпьем какао?»

«Слушай, давай попозже. У меня голова кругом идет. Я боюсь».

Мита сама не знала, почему разоткровенничалась с едва знакомым человеком, но Драйго отозвался:

«Понимаю. Хотя думаю, что ты зря паникуешь. Ладно, держи хвост пистолетом!»

«Удачи», — набила Мита и задумалась.

Драйго так же ничего не знал, как и она. Может, Летицию и правда душил кто-то другой? Но зачем? Какая вообще могла быть причина, чтобы нападать на человека?

Их труд нельзя освещать в прессе, о нем нельзя разговаривать с посторонними. Даже в Научкоме и Коорсовете далеко не все в курсе происходящего. Почему? Что такого секретного в постройке экспериментального звездолета? Странный киборг с этим связан, не может быть не связан, но откуда он? Чей? И главное — для чего? Коорсовет в любой момент мог затребовать полную документацию проекта и отдать ее на экспертизу в случае сомнений… а другой планетарной организации, способной запустить киборга-проверяющего на верфь-платформу, Мита и представить себе не могла.

Она вышла в коридор. Пустынный — уже давно прозвучал отбой, слабо освещенный, тихий, лишь в дальнем конце гудел робот-уборщик «Чистота-3Д8» с картинкой-ромашкой спереди, заменивший беднягу Дусю, и оттого Мите было еще более одиноко. Нет. Не одиноко…

Ей было страшно.

Страшно оставаться в сьюте, страшно видеться с товарищами — киборг в хамелеолине мог маскироваться под них, страшно бродить по коридору. Наконец, она услышала голоса и облегченно перевела дух. Кто бы это ни был, только люди способны так орать.

Эрда и Владимир Паль яростно переругивались наедине в холле. К удивлению Миты, они говорили на незнакомом языке, очень сердито. Эрда топнула ногой. Паль протянул руки, словно желая обнять ее за плечи, но Эрда вдруг размахнулась и влепила ему пощечину, так что длинные волосы Паля взметнулись и опали, как крылья.

Паль отшатнулся. Казалось, он тоже готов ее ударить, но он только снова закричал, рыча от ярости и тряся кулаками перед носом Эрды; его красивое лицо было перекошено, темные глаза налились кровью. Эрда не уступала; она ткнула его пальцем в грудь, точно обвиняя, резко повернулась и пошла прочь. Паль перевел дух, успокаиваясь, догнал ее и все-таки обнял.

Мита подумала, что понимает, в чем дело. Паль обвинил Эрду в том же, в чем и они с Летицией, но они были предельно тактичны, а Паль явно не выбирал выражений. Он, конечно, подумал, что это Эрда создала странное существо, уже принесшее столько неприятностей. И, конечно, Эрда пришла в негодование…

— Ты понимаешь, что происходит, — Паль перешел на эсперанто. — Ты знаешь, кто это.

— Неужели?

— Это психоактивный ксенос, тебе мало? Послушай, мой шаттл как раз двухместный. Собирай вещи, мы уезжаем отсюда. Немедленно.

— А как же остальные?

— Какие остальные? Нет никаких остальных, есть ты и я!

— Ну нет! Есть мои ученики, и я их не брошу!

— Я могу забрать тебя силой…

— Попробуй.

Они помолчали — Эрда вырывалась из объятий Паля, наконец ей удалось высвободиться.

— Не глупи, пожалуйста, — попросил Паль. — У нас нет оружия, мы не готовы к захвату этой верфи...

— Это ты не глупи. Твои представления устарели, ты в душе все тот же хеттский захватчик…

— Будто ты не устарела.

— Я — нет. Я понимаю, что к чему. Отстань. Все, я сказала! — она снова повысила голос, оттолкнула Паля и убежала. Паль вздохнул, посмотрел ей вслед, тоже побрел куда-то — должно быть, к себе, и наткнулся на Миту.

Владимир Паль, инженер-разработчик систем жизнеобеспечения «Солнечного ветра», известный ученый. Паль был очень красивым мужчиной: высокий, стройный, длинноволосый, с горделивой осанкой. На его голове эффектно бы смотрелся золотой лавровый венец, а на плечах — кованые рыцарские доспехи… Наверное, и Эрда когда-то видела в нем безупречного рыцаря. Мита понимала ее разочарование, потому что сама испытывала что-то подобное.

— Владимир, — окликнула она, — извини, я слышала, ты в курсе, что это за существо, которое сломало робота и напало на Летицию?

— Знаю? — он нахмурился. — Нет, я не знаю. Я могу только строить гипотезы. Моя рабочая гипотеза — это либо киборг, либо мутант с повышенной агрессивностью.

— Думаешь, он хочет захватить станцию? Но он один, а нас…

— Мы не знаем, один ли он, — внятно, как ребенку, разъяснил Паль. — И мы не готовы к такого рода противостоянию. Наши системы безопасности не рассчитаны на киборгов и мутантов.

— И ты решил улететь от греха подальше? Да ты же трус!

— Я не трус, — оскорбился Паль. — Я бывал в таких переделках, какие тебе, соплячке, и не снились!

Мита вспомнила записи в коллекторе. Паль отличался очень высоким IQ и повышенной активностью шишковидной железы, так что даже одно время вел какие-то проекты, связанные с психической активностью людей. Один так и назывался: «Психическое пробуждение». Нет, Паль не был трусом. Но что, кроме трусости, могло сподвигнуть человека бросить товарищей и удрать, даже не предупредив об опасности?

Кажется, Мита знала.

— Лучше бы ты был трусом, — сказала она и отвернулась.

***

Ее смена началась как обычно. Мита пришла первой. Еще никого не было, даже Анны, всегда являвшейся заранее. Под столом что-то мешалось.

Драйго.

Он лежал скрючившись — его упорно заталкивали под стол, где едва помещались его длинные ноги, и наконец затолкали полностью, и он был жив еще какое-то время, потому что с него натекло много крови. Очень много. Она уже свернулась и начала подсыхать, но еще липла к пальцам. Светлые волосы Драйго совсем слиплись и приобрели красно-коричневый оттенок там, где уцелели. Затылок Драйго был проломлен, куски разбитого черепа торчали, воткнувшись в сероватую массу — то, что осталось от мозга многообещающего научного сотрудника…

Мита не закричала. Она только попыталась вытащить Драйго и нащупать пульс на его шее, но безуспешно. И когда Мита поняла это, она села рядом с телом Драйго, обняла его и разрыдалась от жалости и ощущения непоправимости.

— Ребята, — крикнула она. — Вы где? У нас беда!

Никто не отозвался, хотя часы на стене показывали, что смена началась минут пять назад. Мита активировала вокс и закричала:

— Тревога! Погиб человек! В кураторской двигателей погиб человек!

Она повторяла это еще и еще, переключая вокс то на других кураторов, то на медицинский отсек, то зачем-то на цех №8, потому что не знала, кому еще сообщить. Убийство давным-давно превратилось в нечто случавшееся в прошедшие эпохи, как рабство, как войны, как угнетение и еще что-то там ужасное, и строились пирамиды из черепов, и кровь лилась на алтари, а потом был какой-то Гитлер, отвратительный, как паук, но и это уже превратилось в строчки из билетов на экзамене… А теперь мертвый, убитый по-настоящему человек, ее товарищ, с которым она только недавно обсуждала странную запись, лежал возле нее, и она не могла его воскресить.

Прошло еще минут пять, прежде чем Мита умолкла и сумела взять себя в руки. Она поднялась, подумала, как ей теперь работать прямо над мертвым Драйго, и вдруг увидела, что в других углах кураторской тоже расплылись лужи крови. Это была именно кровь, а не краска, и не компот, и не реагент, и пахла она железисто и медно, как кровь, но Мите не хотелось в это верить, и она решила проверить и заглянула под стол Олега, и под стол Коли тоже…

Коля лежал спиной к ней, но почему-то лицом. Синим, с открытым ртом и пустыми, широко раскрытыми глазами. Шея его была неестественно вывернута и страшного синего цвета — Мита уже видела этот цвет на шее полузадушенной Летиции. В углу рта тоже запеклась кровь, и видно было, что она шла у Коли изо рта, пока он не умер, а потом его затолкали под стол…

Олегу проломили череп, как и Драйго, но с яростным ожесточением, вбивая осколки черепа в мозг так, что уцелели только подбородок и губы; на руках мертвеца тоже виднелись глубокие ссадины: видимо, убийца не смог застать его врасплох, и Олег сумел оказать сопротивление.

Безуспешное.

Никто, даже спортсмены-борцы, не были готовы оказывать сопротивление убийцам.

Анне повезло больше. Мита уже не надеялась, что найдет кого-то живым, однако обнаружила бесчувственное тело старшего куратора в темном углу, втиснутым между аппаратными колоннами. Ее ударили по голове, и она потеряла сознание; должно быть, она была первой, кто попался убийце на глаза, и он еще не умел отличать раненого от мертвого. Мита подумала, что она наверняка получила сотрясение мозга и не сможет рассказать, кто напал на нее и убил товарищей…

— Медицинский отсек! Срочно в кураторскую двигательных цехов! У нас раненый, сотрясение мозга! — робот не понял, поэтому она поправилась: — цехов по сборке двигателя!

Прибыли роботы-уборщики, чтобы забрать мертвых, и бригада медиков к Анне Радж — врач, медсестра и роботы-санитары, и Мита собралась с духом, чтобы усесться за стол и надеть информшлем. Ее задачей было курировать подачу инертных газов в цех №8. Даже если бы кто-то попытался убить ее саму, она все равно бы взялась за работу, как только пришла в себя.

Иначе колоссальный труд тысяч людей мог пойти насмарку.

Пол под ногами ухнул, уходя в никуда; Мита сидела, поэтому не упала, хотя у нее засосало под ложечкой, и она успела подумать, что в верфь-платформу врезался метеорит, и удивиться, что системы безопасности верфи не среагировали вовремя. Может, убийца и верно был не один, и пока его дружки расправлялись с учеными, вывел системы из строя?

Из коридора донеслось надсадное уханье роботов, беспокойные возгласы людей, не понимавших, что происходит, и гул сирены, а кураторы из другой смены, вызванные на замену погибшим товарищам, полетели кубарем по полу кураторской, и комната наполнилась чертыханием и жалобами на ушибы.

Пока все было штатно. Даже эта внештатная ситуация.

Мите еще ни разу не приходилось делать то, что прописано в инструкции на такой случай, но саму инструкцию она помнила назубок.

— Цех №8! Перекрыть подачу инертных газов! Отключить агрегаты! Отменить подачу электричества! Сесть на пол и включить магнитные зажимы на спецодежде! Повторяю, перекрыть…

Ей даже сейчас не было так уж страшно, потому что метеорит — это, конечно, чертово дерьмо, но на то оно и дерьмо, чтобы иногда случаться; скорее досадно, что придется остановить важные процессы, которые потом очень долго возобновлять… Лишь бы убийца не напал еще на кого-нибудь, воспользовавшись суматохой.

Мита и кураторы из другой смены — Вера и Марина — отключили когитаторы, сняли их и перенесли на пол, выключили электричество, сели на пол. Все согласно инструкции.

— Девчонки, — шепнула Вера. — Как думаете, что там происходит?

— Столкновение, — ответила Мита.

— Нет, мы ни с кем не сталкивались, — возразила Вера. — Приборы не фиксировали. Мы просто сошли с орбиты.

— Точняк, — согласилась Марина, — двигатели неожиданно заработали на пределе…

Кто-то их запустил.

Кому-то нужно было, чтобы верфь-платформа начала двигаться не в ту степь.

Но куда?

И зачем?

Отчаянный крик разнесся по коридору, и Мита встала.

— Ты куда? — крикнула Марина, и Мита опустилась на четвереньки и поползла. Это было глупо, так как дверь в кураторскую могла ударить ее по голове или прихлопнуть шею, но и сидеть на месте она уже не могла. Верфь-платформа сильно накренилась, гравитационная установка то ли сломалась, то ли сбились настройки, и сила тяжести резко уменьшилась; люди в коридоре спешно активировали магнитные держатели в спецодежде, но не все успевали, и многие катились по полу или взлетали вверх. Тяжелые машинные агрегаты падали, трещали, искрили, и один из них упал на человека. Кровь разлилась густой неправдоподобно алой лужей по серому полу, из-под агрегата доносилось предсмертное хрипение и бульканье, но никто не мог даже прийти на помощь пострадавшему. Наконец робот-уборщик добрался до человека и отбросил агрегат, но тут верфь-платформа ускорилась, и все снова покатились по полу.

Окровавленное тело упало прямо на Миту, и та с ужасом увидела, что погибший — профессор Эрда. «Эх, надо было улетать с Палем», — подумала Мита.

Но Паля сразу же, как только приземлишься, бросить.

Впервые Мита видела во плоти настоящего махрового эгоиста и не могла поверить, что таковой нашелся не среди бездельников или лавочников, а среди ученых.

— Куда мы движемся? — заголосил кто-то.

— Прямо по курсу «Синяя птица»!

— Мы же врежемся!

— Кто там в рубке? У кого вокс работает? Надо как-то затормозить!

— Мы их разобьем!

— Да мы сами разобьемся, на такой-то скорости!

И вот теперь Мите стало страшно. Еще страшнее, чем ночью, еще страшнее, чем когда она увидела мертвых товарищей. Циклопически громадный «Солнечный ветер», полный взрывоопасных веществ, чудовищно массивный, несся на бешеной скорости прямо на «Синюю птицу» — пустотную верфь-платформу, где во множестве строились тяжелые грузовые планетолеты и размещалось около сотни ремонтных доков. Атомные реакторы внутри обеих верфей могли взорваться от столкновения и породить маленькую, но мощную сверхновую, угрожавшую жизни всей Солнечной системы. — Мита… найди Паля… найди его…

Это сказала Эрда.

Ребра у Эрды оказались проломлены и вдавлены внутрь грудной клетки, пробив все, что там было. Аорта лопнула, залив кровью весь коридор. Вырванные из груди, пузырились бледно-алые легкие, и видно было, как беспомощно висит внутри, неритмично подергиваясь, сердце. Но Эрда жила.

— Пусть он… Никто больше не сможет… Только он… остановит…

— О’кей, — ответила Мита, снова поднимаясь на четвереньки.

Она понятия не имела, где в творящемся бедламе искать Паля, а главное — не верила, что он сможет что-то сделать. Паль был эгоист, для него существовал только он сам, и, может быть, любимая женщина — но с ее чувствами он уже не считался.

И все же она обещала.

Навстречу ей бежала Эльга Самсонова, на ходу бросила «как Анник, цела?», Мита так же на ходу ответила «травма, в медпункте», не вдаваясь в подробности, и уже в спину прокричала:

— Где Паль?

— Володька? Четвертый отсек, — не оборачиваясь, проорала Эльга и поспешила дальше. Ее сбило с ног, и она поползла, проклиная все, что видела, — Мита не ожидала от этой интеллигентной старухи такого изобретательного мата. Четвертый отсек был у черта на куличках. Туда шел маглев, но сейчас он не работал. Мита увидела робота-погрузчика «Богатырь-9М» и оседлала его.

— Примечание, — проскрипел тот, — я не предназначен для перевозки людей.

— Прости, миленький, очень надо, — шепнула Мита, мало на что надеясь, но робот отозвался: «Принято. Пункт назначения?».

И покатился.

Ехать на «Богатыре-9М» было и впрямь неудобно, зато с ветерком, свистевшим в ушах, и благодаря гироскопу робот выравнивался всякий раз, как верфь-платформа снова смещалась.

Беда была в том, что четвертый отсек тоже представлял собой изрядную площадь, и найти там одного старого эгоиста было не так-то просто. Но Мите повезло: «Богатырь-9М» вырулил прямо наперерез Палю.

— Владимир! — закричала Мита, шмякнувшись у его ног. — Эрда сказала, ты сможешь выправить управление! Прошу! Ее агрегатом придавило! Скорее, а то мы в «Синюю птицу» врежемся!

Рядом с Палем шел Кэсси Джонс.

— Давай, — сказал он, потянув Паля за рукав. — Я помогу.

Еще какие-то люди, которых Мита не знала, приволокли небольшую передвижную платформу, впрягли туда «Богатыря-9М», затащили и Миту и покатили. Куда? — Мита не знала. Она зажмурилась и про себя повторяла старую считалку: «Эне, бене, лики, паки…»

— Как Эрда? — она едва пришла в себя оттого, что Паль ее тряс.

— Не знаю! Травмы!

Летиция и еще двое курсантов-навигаторов тоже пришли в рубку и уже вертели там какие-то тумблеры, что-то переключали. Паль выругался — судя по интонации — и взялся за дело.

— Джонс, займись гироскопом, — процедил он сквозь зубы. — Если ты, соплячка, мне врешь, я тебя из-под земли достану…

— Вовка, попустись, мы сейчас врежемся, — напомнил ему Кэсси.

— Какой урод поставил это? — Паль вырвал отвертку из клавиатуры и потряс ей. — Сука, блядь, заклинило же! Ебать они тут…

— Вовка, — перебил Кэсси.

— Да не пизди ты!

Из дальнейших отрывистых и на три четверти бранных высказываний всех, кто собрался в рубке, Мита уяснила, что кто-то перенастроил когитаторы рубки именно на этот курс, четко подгадав, чтобы «Солнечный ветер» врезался или в «Синюю птицу», или в огромный ремонтный док «Лунная радуга», хуже того — если бы они врезались в «Синюю птицу», то в «Лунную радугу» влетели бы уже обе верфи-платформы. А чтобы никто не исправил курс, неведомый злодей вывел из строя клавиатуру, заклинив ее отверткой.

— Грубо, но эффективно, — заметил Кэсси, — бедняга не знал, что мы с «Наладкой-эксклюзив» еще не то чинили в пять минут, а? — он потрепал робота по верхушке.

— У нас нет пяти минут, — крикнула Летиция.

Мита сидела и ждала. Это было самое противное — ждать, когда другие сделают хоть что-нибудь. Если бы она ждала неминуемой смерти, то хотя бы знала, что вот-вот все закончится. Но жалкая, почти несбыточная надежда подтачивала ее, как кислота керамитовый кожух. В рубке царил галдеж, Кэсси орал на робота, умоляя поспешить, все ругались, как сапожники…

И «Солнечный ветер» содрогнулся.

Грохот разнесся по помещениям. Где-то недалеко вспыхнуло, и пламя загудело и заревело. На «Солнечном ветре» в принципе использовались только негорючие материалы. Что горело сейчас? — Мите не хотелось знать. Дверь с визгом сорвалась с петель и переклинила проход. А потом в дверном проеме возникла Эрда.

— Полный назад! — срывающимся голосом крикнула она.

Ее раскрытая грудь была вся в синяках, но целой, и от этого Мита перестала дышать. Верфь-платформу снова рвануло, дверь вылетела, Мита выкатилась за ней, пребольно стукнувшись, едва не оглохла от визга, потом поняла, что это ее собственный визг…

И пришел Он.

Он стоял, глядя на нее. Пренебрежительно, легко, насмешливо. Ему было плевать на жизни тысяч людей, которых Он едва не угробил, плевать на то, что этот звездолет был нужен человечеству, плевать на вековую мечту о Дальнем Космосе. Наоборот.

Он хотел, чтобы люди НИКОГДА не выходили за пределы Солнечной системы.

Хотел, чтобы они плодились, в будущем поставляя его народу рабов.

И чтобы деградировали до состояния полуобезьян.

Уничтожение большей части людей и всей электроники Земли, которое неминуемо повлекли бы взрывы сразу трех верфей, — вот чего Он добивался.

И еще Мита поняла, почему постройку «Солнечного ветра» так усиленно скрывали. «Он знал», — мысленно передал Он. А потом Он поднял тот самый агрегат, которым уничтожил «Чистоту-3Д8»...

И вскрикнул от неожиданности, когда «Богатырь-9М» поднял Его и швырнул, как неодушевленный предмет, куда-то в конец коридора, где Его втянули в резервуар массивного «Чистоты-2Дмакси».

Мита выбралась из коридора. Люди барахтались и валялись друг на друге, придавленные машинами, с переломанными конечностями, в синяках, в разорванной одежде, окровавленные, перепуганные… А за ней вышел Паль. Эрда опиралась на его руку.

— Предложение насчет шаттла остается в силе, — сказал он. Эрда колебалась, он напирал: — Твои аспиранты и без тебя могут завершить обучение! Я предлагаю тебе работать в куда более перспективном проекте! Подумай! И как ты объяснишь другим свое воскрешение?

Мита закрыла глаза и больше ничего не слышала.

***

В инфонете написали, что в «Синюю птицу» врезался метеорит, нанеся значительный материальный ущерб, но без человеческих жертв.

Когда Мита зашла навестить Летицию, Центром подготовки навигаторов заведовал молодой мужчина. Об Эрде никто не слышал — не то что не знали о ее судьбе, нет, все, и Летиция в том числе, клятвенно заверяли, что не знают человека с таким именем. Системами жизнеобеспечения занималась бодрая пожилая доктор Алина Рудик. Которая тоже не знала, кого сменила на этом посту.

О подробностях того, что происходило на «Солнечном ветре», не прошло никаких сообщений. Ни официальных, ни неофициальных, ни личных.

Анна Радж так и не вспомнила, как ее угораздило получить сотрясение мозга. В кураторской теперь работали Вера и Марина, и обеим не хотелось вспоминать тот страшный день. Единственный, с кем Мита иногда разговаривала о случившемся, — это «Богатырь-9М». Но он все-таки был машиной. И почти всегда повторял один и тот же вывод:

— Иногда секретность — это и к лучшему.

Безупречное совершенство

Темный шар Оберона торжественно кружил по орбите вокруг Сатурна. Эльга прихлебывала минералку из герметичного тюбика.

Сегодня вечером ей придется пить уже местную, оберонскую воду.

Привыкнуть к внеземной воде она так и не смогла, хотя многие считали ее более вкусной, более чистой и даже более романтичной. Кое-кто распространял невероятные слухи насчет того, что вода из пояса Койпера или облака Оорта якобы омолаживает организм, ссылаясь на собственные ощущения. Вот в «ощущения» Эльга верила. Когда ты склонен к восторженной экзальтации, глоток простой воды действительно может вызвать необычайный душевный подъем… только вода-то тут и ни при чем. Зато в сложных и опасных «водяных» экспедициях на окраину Солнечной системы не видела ничего полезного, кроме, пожалуй, приобретения опыта для молодых космолетчиков.

— Профессор Марец, — окликнул ее механик Ромми.

— Да?

Ромми помялся.

— Ведь это ты разрабатывала робопитомцев?

Эльга улыбнулась. На своем веку она разрабатывала не самих роботов, а искусственный интеллект для них, зато ее разработки где только не использовались: для роботов-коммунальщиков, для роботов-уборщиков, для роботов-медсестер, роботов — сборщиков спасательных гравилетов и гравилетов для работы на внеземных станциях, даже для роботов с интеллектом, аналогичным человеческому… Имискин — имитационный интеллект — в итоге вышел из-под контроля, и проект свернули. Это до сих пор больно отзывалось в душе у Эльги.

Но широкую известность ей принесли разработки для игрушек…

— А можешь глянуть моего Мурзика?

Игрушечные коты, собаки и морские свинки создавались с учетом всех тонкостей зоопсихологии, тщательно копируя живых; так делалось, потому что робопитомцы предназначались для работников внеземных станций и звездолетов взамен живых животных, но иногда Эльга Марец думала, что и эта ее разработка вышла из-под контроля. Нет, с котиками все шло как задумано. Но никакие замыслы не предполагали, что взрослые и закаленные космосом люди начнут одушевлять робопитомцев и любить их, подобно детям, любящим кукол…

Появилась даже новая космическая профессия — робоветеринар, так как владельцы робопитомцев не могли заставить себя произнести по отношению к мурзикам и барсикам слово «чинить».

— Тащи, — Эльга протянула руку. Мурзик был моделью А-27 — серый полосатый среднего размера с белыми лапками. — Ну, что у нас болит? — она нажала кнопку, выбрала чемоданчик с инструментами. У робокота вышел из строя BIOS, но неисправность была пустяковой, — Эльга справилась за полчаса. Наградой ей стали сияющие глаза Ромми, который горячо поблагодарил ее, а затем схватил робокота в объятия и что-то заворковал шепотом ему на ушко…

— Всем занять места и пристегнуться! Начинается стыковка! — прогудел металлический голос автомата. Эльга прибыла на станцию Оберон-2.

Станция эта была засекреченной. Если на орбитальные платформы типа «Солнечный ветер» или большинство других исследовательских или добывающих станций посторонних пускали неохотно, но все же устраивали для них по предварительному согласованию обзорные экскурсии и снимали фильмы, то на Оберон-2 попасть было невозможно. Это интриговало, это заставляло подобраться в ожидании — какой технический шедевр, какое открытие преподнесут человечеству здешние ученые? — но более трезвые умы понимали, что речь идет о серьезной опасности. Может быть, консультация Эльги как раз и понадобилась для того, чтобы заменить роботами оставшихся работников станции и не подвергать их вредному излучению или прочим неожиданностям космоса…

А может быть, человечество планировало полностью вернуться на Землю. После того, как все корабли были отозваны из Дальнего Космоса и из облака Оорта, этого следовало ожидать.

Начальник станции приветствовал Эльгу скупо, но видно было — он возлагает на нее большие надежды.

— Я Джироламо, — сказал он. — По профессии генный инженер, но сейчас занят больше административными вопросами. Старший по научной части у нас Эрис. Но, думаю, вы особо не пересечетесь…

— Если в области генетики и генной инженерии, то да, — согласилась Эльга. — Я все-таки спец по искину.

— Ну да, я об этом. У нас проблемы как раз с искином.

— Роботы?

Джироламо остановился и мрачно взглянул на нее.

— Робопитомец. Давай без обиняков: я подозреваю, что это сделал он. Мне нужно, чтобы ты его посмотрела и починила или вообще забрала в утилизацию. И чтобы выяснила: это у него одного такая поломка, или нужно исправлять их всех?

Эльга опешила. Несколько минут она молчала, собираясь с мыслями.

Джироламо говорил так, будто всем было известно, что именно сделал питомец. Но Эльге никто и ничего не сообщал.

Наперерез им вышел высокий человек в легком защитном комбинезоне, таком же, как у Джироламо и какой должна была надеть Эльга, как только займет свою каюту, с эмблемой станции и именем на груди: Кордис.

— А, профессор, — сказал он. — Прости, что тебя побеспокоили понапрасну. Этот перестраховщик, — он указал на Джироламо, — не понимает ни черта…

— Да-да, и предвзят к твоему коточке, — хмыкнул Джироламо.

— Стоп. Стоп! — перебила Эльга. — Давайте я отнесу вещи, переоденусь, а потом вы мне все расскажете в подробностях. Может, мы что-то упустили.

Станция сохраняла некоторый уют. Стены ее были обшиты изоляционным материалом «под дерево», в нескольких местах Эльга заметила картины и плакаты с популярными музыкантами. Койку в ее каюте покрывал клетчатый кофейный плед, а столик — кружевная салфетка. Может, так порекомендовали психологи, а может, дело в возрасте научных сотрудников: и Джироламо, и владелец «коточки» были молоды, не старше ее дочери Миты, младшего инженера-робототехника на «Солнечном ветре». У Джироламо были длинные светлые волосы, собранные в пучок, а его коллега носил выбритые по моде виски…

Мита тоже носила такую прическу, когда они связывались последний раз.

Внезапно дверь приоткрыло сквозняком — вентиляция на Обероне-2 работала на полную мощность, а в щель просунулась мордочка. Видимо, это и был «коточка», вокруг которого кипели страсти. Красивого мраморного окраса, крупный, с пронзительными янтарными глазами и суровым выражением морды — модель Р2Д2, копия мейн-куна, определила Эльга. Но мейн-куны у нас двух типов: рыжие и серые зеленоглазые. А этот мраморный, глаза желтые. Должно быть, переделан по индивидуальному заказу. «Коточка» издал глубокое курлыканье. Эльга позвала его привычным «кис-кис» и протянула руку, но робопитомец отреагировал нестандартно: мордочка исчезла. Значит, у него еще и индивидуальные настройки, поняла Эльга. Неудивительно, что хозяин им дорожит.

Эльга поставила сумку и чемоданчик с инструментами, зашла в санитарную кабинку, надела комбинезон, включила кофемашину и нажала кнопку связи; вскоре к ней вошли трое — Джироламо, его товарищ и молодая женщина.

— Эрис, — представилась она.

— Гарвель, — назвался хозяин «коточки». — Беня! Бенцион!

Давешний робокот внес в каюту себя и свой роскошный хвост и уселся возле хозяина, независимо поглядывая на остальных.

Несколько минут все молчали, и вдруг их прорвало, и они заговорили все вместе, перебивая друг друга, горячась и едва ли не крича. Эльга, сбитая с толку, поначалу честно пыталась выслушать, быстро потеряла нить и обнаружила, что сама кричит:

— Подождите! Стойте! Что случилось? Давайте с самого начала!

— Давайте я начну, — сказала Эрис. — Джироламо тут говорит, что я ни при чем. Но это стряслось у меня в лаборатории!

— Что?

— Умер кадавр! С него все и началось!

— Да кадавр-то тут при чем, они у тебя вечно умирают, — перебил Джироламо.

— Умер Веста, а ты со своим кадавром, — упрекнул и Гарвель.

— Что такое кадавр? Кто такой Веста?

— Все началось с этого кадавра, — настаивала Эрис, раскрасневшись. — Они умирают по плану, когда заканчивается срок эксперимента! А этот умер не в срок!

Эльге уже было страшновато, но выяснилось, что бояться было нечего. Оказывается, Эрис курировала проект по выращиванию бионических органов, которые были бы идеально приспособлены к условиям Дальнего Космоса. Она планировала подсаживать бионику звездолетчикам и космонитам. Разгоряченная Эрис вскочила на ноги и, жестикулируя, воскликнула:

— Сколько у нас сейчас живут космониты? А какие у них развиваются болезни! С моими разработками это все можно будет устранить!

— Ты не в курсе, что сейчас всех космонитов отозвали? — спросила Эльга.

— Ерунда. Это временно.

«Кадаврами» Эрис называла искусственно выращенные квазиживые среды, имитирующие человеческие ткани. Они находились в питательной жидкости, циркуляция которой поддерживалась специальной аппаратурой. Эксперименты шли успешно, но…

— Прихожу — а кювета с кадавром 3 отключена! Представляете? Там тепло, разложение быстро пошло! И мое легкое — йок!

— Легкое? — переспросила Эльга.

— Ну да. Я планирую подсаживать третье дополнительное легкое, которое будет раскрываться в случае необходимости…

— Запашок был еще тот, — вставил Гарвель, поглаживая Беню.

— Это не могло быть обычной неисправностью?

— Нет. Там очень простая автоматика, и выключить можно только вручную.

Они помолчали.

— Сколько человек работает на станции? — спросила Эльга.

Она получила информацию перед полетом, но задавала вопросы, надеясь заметить какие-нибудь отклонения.

— Двадцать два, — сразу же отозвался Джироламо.

— Двадцать один, — угрюмо поправил Гарвель. — И Беня своей лапой никогда не отключил бы твою кювету. Он к тебе в лабу даже не заходил никогда. Ты же ее держишь закрытой!

Похоже, споры насчет робопитомца у них шли не первый день.

Эльга хорошо понимала, в чем суть споров. В лаборатории, как и на всей станции, все управлялось электроникой. Электронная начинка робопитомца, тем более апгрейднутого под индивидуальный проект, очень быстро синхронизировалась с системами станции. Поэтому в принципе Беня мог бы отключить кювету, и не пользуясь лапой. Обычный искин робопитомца такого не позволял — он был попросту слишком мал для сложных операций.

Но Бене явно добавили мощностей.

Странной выглядела и избирательность отключения. Кювета с бионическим легким? Но, с другой стороны, если Беня неисправен, то…

— А кто такой Веста?

Джироламо нахмурился.

— Может, кадавр и был первой ласточкой, — сказал он, — но с Вестой это вообще… Он работал у себя. Это наш техник систем электрообеспечения. Был в рубке управления. Внезапно все мигнуло.

— То есть на всей станции отключилось электричество?

— Ну да, я же и говорю — все. Но именно что мигнуло. У нас все системы с дублированным питанием, от генератора, и в случае чего включается накопитель. Так что мы это отключение заметили только по моргнувшим люменам — системы и когитаторы работали как обычно, ну, и по журналу работы накопителей, конечно. Вот Гарвель был дежурным контролером, — он указал на Гарвеля, прижавшего к себе робокота. Тот завертелся и вырвался из его рук. Эльга машинально отметила этот момент — обычно робопитомцы сидели на руках хозяина столько, сколько тому хотелось их гладить. — Вызвал Весту по воксу — тот молчит. Ну, он пошел…

— Я его вызывал, наверное, раз десять, — добавил Гарвель. — То есть сначала хотел узнать, что с люменами, а потом забеспокоился, что Веста не отвечает. Ну, космос, дело такое, тут сердце в любой момент может забарахлить, а Веста в последнее время двойную норму железа ел…

Это Эльге было понятно и без объяснений. В космосе рано или поздно у каждого развивалась анемия, которую потом почти невозможно вылечить. Поэтому и существовали нормы космического стажа, хотя многие космониты их превышали ради интересной работы и возможности с гордостью сказать «я тружусь вне Земли». Видимо, Веста превысил норму очень основательно.

— Захожу, а он уже остыл, — сказал Гарвель, понурившись. — Хороший такой парень был. До сих пор не привыкну, что его нет.

— Сердце?

— В том-то и дело, что нет. Весь в крови. У него были следы небольшой электротравмы и какие-то ранки на шее, — сказал Гарвель. — Тонкие, но очень глубокие. Видно, артерию повредили, и он умер от потери крови, даже медробота не успел вызвать. Но вот чем его так ранило и почему? Непонятно.

Эльга откинулась на спинку кресла. Ей стало сильно не по себе, и она перестала понимать, почему ее вызвали.

— Вы что же, считаете, что это вина робопитомца? Но… роботы, даже неисправные, такое не сделают.

— Да ни при чем он! — вспылил Гарвель, а Джироламо, сжав кулаки, обернулся к нему и выкрикнул:

— Он вышел из строя сам и поломал нам всю начинку!

— Не всю, — тихо сказала Эрис.

— Ну, почти всю, — не смутился Джироламо.

— Я сказал, он ни при чем, — зарычал Гарвель, снова хватая кота в объятия.

— А покажите его мне, — попросила Эльга.

— Не дам!

Беня низко загудел, как настоящий недовольный кот, вырываясь.

— Док, — попросила Эрис, — а посмотри, пожалуйста, сначала роботов у меня в лабе. Вот я спинным мозгом чую, что проблемы начались там.

Эльга пошла за ней…

Следующие сутки она изучала электронику в лаборатории Эрис. В первые полчаса у нее возникло искушение бросить эту затею — прошивка роботов выглядела совершенно исправной и не затронутой никаким влиянием. Но потом, просматривая коды и сличая их с заводскими, Эльга обнаружила…

Она еще не могла понять, что это и как оно работает.

Но это было внесено извне.

Очень быстро Эльга поняла, что был добавлен алгоритм отключения кювет от подачи и циркуляции питательной жидкости, в изначальном варианте отсутствующий — Эрис лично определяла, когда отключать, и делала это вручную. Но это еще не все. Основная странность заключалась не в отключении кювет, а в том, что вместе с отключением стиралась часть видеозаписей в лабораторном журнале, а в остальные видеозаписи вносятся сложные помехи и артефакты. Смысла в этом Эльга по-прежнему не видела — но уже не сомневалась в том, что такая работа слишком тонкая и требующая очень высокой квалификации, случайный сбой робопитомца такое не выдаст.

Возможно, это покойный Веста развлекался таким образом? Техник на внеземной станции — это профессия, требующая огромных знаний, но когда все идет штатно, она может быть скучновата… Но уничтожать труды коллеги, который вкладывает в них всю душу, — это не шутка.

— Характер Весты? Сначала он был уравновешенный, — припомнила Эрис. — А потом становился все раздражительнее. Жаловался, что его беспокоят головные боли, что ему не удается выспаться. Ну, анемия его догнала, по нему даже видно было, что здоровье подкошено. В последнее время он и на зрение жаловался, говорил, что у него какие-то черные точки, черные тени перед глазами. Но на Землю улетать не хотел, говорил, там скучно. Любил он очень свою технику, и еще ему нравилось, что во время смены можно почитать.

Эльга опустила голову, собираясь с мыслями.

— Как думаешь, — спросила она, — он тебя ненавидел?

— Меня? Да мы все тут дружим, — Эрис растерянно сморгнула. — Мы тут как родные. У нас с Вестой никогда не бывало никаких разногласий, и вообще никто не ссорился. Это только Джиро с Гарви после смерти Весты перегрызлись. Робокот Гарви какой-то очень навороченный, сто раз апгрейднутый, и Джиро считает, что он виноват в гибели Весты.

— А ты, Эрис?

— Я не знаю, но, по мне, такого быть не может.

Эрис хрустнула тонкими узловатыми пальцами. Эльге бросилось в глаза, что суставы у нее больные, как у очень пожилых людей, — такое часто случалось в условиях пониженной гравитации.

— Дело в том, что ударить током Весту могло. Но у нас просто нет механизмов, которые могли оставить такие раны, как у Весты. Ему попали в шею чем-то очень остро отточенным, вроде небольшого резака, с трехлопастными лезвиями. Но у нас таких нет, даже в операционной.

— В операционной…

Эльга помолчала.

— Эрис, — сказала она, — а что вы делаете в операционной? Можно посмотреть результаты вскрытия Весты?

Эрис молчала. Она молчала так долго, что Эльге стало не по себе.

— Ты же не расскажешь никому, да? Это секретная информация…

Эльга понятия не имела, что она надеется увидеть в медицинских карточках сотрудников Оберона-2. Но то, что увидела, повергло ее в шок.

Каждый из сотрудников работал тут уже три-четыре срока, придя сразу после выпуска. Станция стала их первым и единственным местом работы. И каждый перенес три-четыре операции.

Это дополнительное сердце, выращенное в «кадавре» и подсаженное Эрис, давало им силы выдерживать давление космоса.

Это дополнительные легкие давали им дышать полной грудью.

Это каталептический узел в мозгу давал возможность быстро отдыхать и снова заниматься делами — ведь каждый из обитателей Оберона-2 имел собственную программу: часть их наблюдала за Ураном, его кольцами и спутниками, часть вела наблюдения за звездами или за объектами пояса Койпера и облака Оорта, а большинство — генетические исследования.

Веста страдал от отторжения каталептического узла; его пришлось удалить, и техника быстро «догнали» обычные проблемы космонитов — повышенная утомляемость, неврозы, «голос Пустоты».

Эльга читала — и понимала, что Эрис должна была печься больше всех о здоровье коллег. Если ей хотелось скрыть свои эксперименты на добровольцах, польстившихся на возможность не покидать космос до конца жизни, то для нее, без сомнения, было важно, чтобы их тела не попали на Землю.

— Мы хотели сперва довести исследования до конца, — призналась Эрис. — Усилить организм так, чтобы человек мог вообще ничего не бояться, выходя в космос. Потом уж обнародовать. У нас вот тут проекты, — она подала инфопланшеты, — оссмодула, потом, я еще не придумала название, орган, защищающий кожу от радиации…

— А Беня?

— А что Беня? Его никто не дорабатывал. Он был вот таким совершенством с самого начала. Гарви тут уже второй срок, у него было три операции, планируется четвертая, и Беня всегда был с ним. Но и правда очень подозрительно, что Гарви не дает его осмотреть!

Эльга рассеянно кивнула головой.

Она отправилась в рубку техника.

Здесь у нее оказалось больше хлопот: изучить записи о работе всей техники за неделю до смерти Весты. Заодно она просмотрела журналы пользования техникой и индивидуальный расход электроэнергии на всех ученых и техперсонал за это время и сравнила с расходом прошлых лет.

У большинства он был примерно таким же, как и обычно. Особенно внимательно Эльга изучила заметки о деятельности Джироламо Пицци, Гарвеля Кордиса, Эрис Астарте и Весты Гальяго.

Джироламо и Веста работали в обычном режиме.

Эрис за последние месяцы сильно нарастила свою активность. Но это объяснялось просто: ее теоретические разработки перешли в практическую фазу, и от экспериментов на кадаврах она перешла к экспериментам на добровольцах.

А вот у Гарвеля были незначительные, но необъясненные регулярные эпизоды использования мясного пайка и утилизатора. Мелочь, к смерти Весты отношения не имеющая, но…

Может быть, он на пару с Эрис замышлял нечто чудовищное, какие-то эксперименты по превращению людей в ходячий кошмар? С тех пор, как человечество освоило генную инженерию, случалось… разное. Самой удачной разработкой, пожалуй, было появление людей с третьим глазом, способным видеть в варпе, — для варп-навигации эта мутация годилась как нельзя лучше, хотя Эльга сомневалась, что она приносила счастье своим обладателям. Все сходится: по его вине отключается на несколько секунд электричество, Веста узнает, что происходит, Гарвель его убирает и рапортует о том, что лишь нашел труп…

Ведь и то, что на станции нет инструментов с такой конфигурацией лезвий, Эрис утверждает чисто умозрительно — никто не мешал пронести их сюда, минуя контроль.

Для начала стоит меньше читать древние детективы, одернула себя Эльга — и приступила к просмотру видеожурналов на ускоренном режиме.

Поначалу в них ничего особенного не было — обычные будни научно-исследовательской станции, покажи такую запись кому-нибудь с других станций — скажет «о, это же у нас». Но вдруг что-то привлекло ее внимание, какая-то тень. И еще. Темные узкий силуэт с высокой головой? В памяти всплыли слова Эрис:

«В последнее время он и на зрение жаловался, говорил, что у него какие-то черные точки, черные тени перед глазами…»

Будь это галлюцинации — частое вообще-то явление на внеземных станциях, — видеокамера бы их не зафиксировала!

Внезапно зажужжал вокс.

— Техник! Кто дежурный, Анна, ты? — послышался девичий голос. — Это я, Никола. Анник, тут в пятом коридоре артефакты какие-то, вроде темных силуэтов. Это что за беда, освещение, что ли, чудит?

Эльга машинально перенаправила вызов на сидевшую рядом техника Анну Толейру, так же машинально отфиксировала ее ответ «нет, с освещением все в порядке, сейчас проверю», и бросила взгляд на вход в рубку.

Дверь приоткрыло вездесущим сквозняком, и в нее протиснулся мраморный кот с кисточками на ушках. Он вошел, не обращая внимание на «кис-кис», заметил что-то, припал к полу, будто охотясь, а потом в прыжке набросился на это «что-то» и погнал лапой к выходу. Эльга встала и наклонилась, чтобы забрать игрушку, но Беня отогнал ее дальше.

— Курррмау, — издал он боевой клич и ударил лапой по добыче.

Это не было игрушкой для робопитомца — а робопитомцы играли только специально предназначенными для них игрушками; даже похожие предметы, но без специального датчика, они не распознавали. Это вообще не было игрушкой. На полу крутился маленький и очень острый металлический треугольник. Беня, войдя в раж, поймал его — и отскочил с жалобным стоном, тряся лапкой.

Из лапки выкатилось несколько капелек крови.

Эльга поймала кота, а Анна, тоже захваченная происходящим, подняла треугольник. Уже не было сомнений, что эта деталь и убила беднягу Весту Гальяго.

Беня сердито вырывался, отдергивал лапу, но все же Эльге удалось ее осмотреть. Рана была чистой и неглубокой — с помощью Анны Эльга протерла ее дезинфицирующим раствором и залила синтекожей из аптечки в рубке.

— Вот и ответ, — пробормотала она.

Никакой робокот не будет играть тем, что ему в игру не предназначено. Никакой робокот не будет вырываться, если его взял на руки человек. Никакой робокот не может пораниться до крови — крови в нем нет.

Но ни один живой кот не может быть причиной гибели человека.

Итак, Гарвель Кордис виновен только в дисциплинарном нарушении — он пронес живое животное на борт космической станции, выдав его за робота. Но что это за тень? Ответ нашелся в инфосети: «Хамелеолин — светоотражающая ткань (далее шли технические характеристики), делающая владельца почти невидимым, используется в театральных и цирковых постановках».

Кто же бродит по станции в хамелеолиновом костюме? Ведь это он убил Весту. Но каким образом? Ведь лезвия очень малы…

— Док, — вклинилась в ее размышления Анна, — тут еще вот записи с внешних сфер. К Оберону подходило космическое судно. Один раз. Записей о стыковке нет. Сигнатуры неопознанные, в плане полетов не значится. Мы с Вестой тогда подумали, что какой-то неопытный капитан случайно отклонился от маршрута, понял это и полетел к точке назначения. Это не поможет?

Эльга в ужасе вскочила и вызвала по воксу Джироламо.

Она бы очень хотела оказаться паникершей. Но пока складывалось так: кто-то неопознанный прибыл на Оберон-2 тайно, кто-то разгуливает по станции в хамелеолиновом костюме, кто-то убил Весту, а теперь еще и Никола в опасности. Следовало мыслить четко и ясно, но у Эльги затряслись поджилки: она вспомнила события 10-летней давности, когда ее дочь, едва закончив университет, работала на платформе «Солнечный ветер». Тогда так и не выяснили, что случилось и почему платформа сошла с орбиты. Но Мита клялась, что на платформе были посторонние в хамелеолиновых костюмах, которых она увидела чисто случайно — они приняли ее за мертвую, и они подстроили диверсию — слово, уже триста лет употреблявшееся только в учебниках истории и художественной литературе…

— Анна, — быстро спросила Эльга, — кто знает о здешних разработках?

— Ну… Комиссия по контролю, наверное, кто же еще, — удивленно ответила Анна, — Комиссия по делам науки и космоса, может, Комиссия по здравоохранению еще…

Работники из комиссий, явись они на станцию, не стали бы делать этого тайно. Значит, это были не просто нежеланные гости. Хуже, чем посторонние. Те самые посторонние, которые пытались сорвать строительство первого в истории сверхдальнего звездолета. Логично, что теперь они хотят помешать исследованиям, предназначенным для дальнейшего освоения космоса…

— Джироламо, — крикнула в вокс Эльга, задыхаясь, — на станции посторонние! Объявляй эвакуацию! Вызывай роботов-чистильщиков!

— Что мне делать? — спросила Анна.

— Перекрыть все ходы и выходы. Вход в кессон — по генетическому маркеру, поэтому люди улетят, а чужак останется. Потом прилетят чистильщики и заберут его, — сказала Эльга. Страх понемногу отступал, и она с удовольствием подумала, что все-таки не потеряла голову и приняла правильное решение.

От голода диверсант не помрет, на станции есть запасы. Посидит один на пустынном Обероне-2 — то-то страху натерпится. А уж после того, как его заберут и доставят на Землю, пусть объяснит, что произошло и кто убил Весту.

Вокс снова запищал.

— Да, Джироламо? — нетерпеливо спросила Эльга. «Ну, что он тянет, что он медлит, надо поскорее убираться, пока никто не пострадал…»

— Я отдал приказ об эвакуации, — ответил молодой начальник станции, — а ты зайди, пожалуйста, я хочу тебе кое-что показать. Роботы соберут твои вещи, не беспокойся.

Робообслуга, искином которой когда-то занималась рабочая группа под руководством Эльги и которой она так гордилась…

Анна нервно сжала пальцы: ей было страшно оставаться в рубке одной. Однако она быстро собралась и запустила программы дополнительного электрообеспечения, а Эльга поспешила к Джироламо.

Там уже была Эрис, и они смотрели на экран инфопланшета.

— Смотри, — воскликнула Эрис, щеки ее шли красными пятнами от волнения. — Смотри, что нам прислали!

— Приказ об общей срочной эвакуации и возвращении на Землю пришел буквально через минуту после моего, — добавил Джироламо.

Эльга наклонилась над экраном. На нем мельтешила какая-то запись. Существа, похожие на людей, бросались на других людей в форме Космофлота и в стандартных комбинезонах внеземных научно-исследовательских экспедиций, направляли на них какие-то трубки, и Эльге не сразу стало понятно, что они делают. Даже когда космофлотцы и космониты начали падать. Даже когда под их телами начали расплываться красные лужи.

— Они их… — медленно-медленно, словно в дурном сне, произнесла она.

— …убивают, — шепотом закончила Эрис.

— Но как это? Кто это? — дрожащими губами выговорил Джироламо.

— Откуда это? — спросила Эльга, не в силах оторвать глаза от экрана. Джироламо спешно ответил:

— Капитан «Зари» Вера Савченко. Они обнаружили пропавший «Восход», а там была запись. Ну, и вот…

И внезапно Эльге подумалось, что очертания этих фигур в высоких головных уборах очень напоминают очертания черной тени на видеозаписи в рубке. И дочь ее, когда решилась рассказать о том, что случилось на «Солнечном ветре» — только раз и решилась, потому что не верила даже своим глазам, — тоже упоминала о каких-то призрачных тенях с высокими шапками или прическами.

Теперь становилось понятно, как убили Весту Гальяго. То была не деталь и не инструмент, — это было оружие. Специально приспособленное для убийства.

— Это не люди, — так же шепотом сказала Эрис. — Это разумные существа, но не люди. Так что же, контакт? Такой первый контакт с разумной жизнью, да?

Роботы приехали с собранными вещами. Переодеваться никто не стал — было не до того. Люди выходили, строились попарно, многие несли с собой когитаторы и коробки со съемными дисками — итог многолетней научной работы.

— Никола, — окликнул Джироламо.

— Я же их видела, — сказала молодая женщина с родинкой на губе. — Представляешь, я их видела! Такие… прозрачные, почти не видные, но… и вот, — она показала рукой вытянутую голову.

Анна вышла последней.

— Я поставила на автомат, — сказала она. Лицо ее покрывала бледность — видно было, что она сильно испугана, но держится.

— Молодец, — одобрил Джироламо. — Вы все большие молодцы!

Эльга посмотрела, как спокойно, без лишней суеты и шума, люди рассаживаются в шаттле, занимая места по очереди, как поддерживают друг друга и подают руку, помогая товарищам разместиться, и подумала, что он прав. На станции не было ни паники, ни шума, но никто и не бахвалился, что не боится и что можно никуда не улетать: все понимали, что попусту эвакуацию объявлять не будут. Только один юноша спросил:

— Кэп, а что случилось-то?

— Общий приказ, — ответил Джироламо, — контакт с разумными существами внеземного происхождения, экстренная степень опасности. Они очень агрессивные, оказывается.

— Фу ты, я думал, братья по разуму, то-се, мы подружимся, — пробормотал юноша, явно разочарованный. Кто-то еще спросил:

— Это те, с Заячьей?

На планете под названием Заячья обнаружили разумную жизнь, но на очень невысокой степени развития.

— Нет, — сказал Джироламо, — другие. Гуманоиды.

— Ух ты! Кэп, расскажешь, пока лететь будем?

Так они расселись. Одним из последних прибежал Гарвель Кордис, держа Беню под мышкой. Беня сердито мяукал и вырывался.

— Да оставь его, что ему тут сделается, — сказал кто-то, — потом вернемся за ним. Ему же только батарейку вставить…

— Себе вставь, — буркнул Гарвель. — Еле поймал этого дурака!

Он прижал к груди кота, весьма недовольного таким обращением.

— Все руки мне исцарапал, придурок, — пожаловался Гарвель и поцеловал Беню в макушку.

Эрис села рядом с Эльгой.

— Похоже, — сказала она, — придется мне разрабатывать бионику специально, чтобы люди не боялись таких вот... братьев по разуму.

— Совсем неуязвимыми ты их все равно не сделаешь, — задумчиво сказала Эльга. — Менее уязвимыми, конечно, можно — но не бессмертными.

— Подумаю еще… Эльга, а у вас на фабрике что, можно сделать программу, чтобы робокот царапался, как настоящий? Вот прямо такое совершенство?

Неожиданно для самой себя Эльга засмеялась. Ужас произошедшего вырвался нервным смешком, так что Эрис недоуменно вскинула на нее глаза.

— Это настоящий кот, — сказала Эльга. — Живой. Робота так любить не будешь, — она помолчала и добавила: — Робот, даже если он близок к совершенству, всего лишь машина. А настоящее совершенство — это жизнь.

Развилка будущего

У экипажа выдалась свободная минутка, и по кают-компании разносился голос капитана Савченко:

— Ну, не скажи, не скажи, Сережа! Я прямо сейчас могу перечислить с десяток ценнейших открытий, сделанных ребятами из ГСП! Да хотя бы АС47-11, которая могла бы лететь мертвым каменным шариком по Космосу, если бы ее вовремя не открыли и не оценили…

— Между прочим, Вера Сабиковна, всю эту разведку боем можно было бы возложить на автоматы — и дешевле, и безопаснее, — заметил второй пилот Нев, бросив дежурный взгляд на приборы. Полет проходил абсолютно штатно. — И не было бы ситуаций вроде той, благодаря которой у нас на камбузе возятся бравые юные энтузиасты.

— Невелика опасность, — возразила Вера. — Все продумано и отработано, риск минимальный. Да, он есть, хотя и крошечный. Однако ребята не только проводят исследования — вы же имейте в виду, что они получают ценный опыт полевой работы, работы в Космосе. В конце концов, для них это еще и приключение!

— Не хотел бы я работать с теми, для кого тяжелый и опасный научный труд это приключение, — буркнул штурман Сергей Стрелецкий, не желая сдаваться. — Мы этак допрыгаемся до того, что в ГСП вообще будут дети идти, как в развлекательный аттракцион!

Нев засмеялся.

— Ну, Серый, ты хватил лишку. Покажи мне школу, где можно выучиться планетологии, минералогии, космической вулканологии в объеме, достаточном для работы в ГСП!

— Когда-нибудь, — Вера мечтательно улыбнулась, — все это будут знать даже младшие школьники…

— Не думаю, — молчаливая навигатор по имени Летиция Белизарий оторвалась от показаний приборов, которые изучала в крайней задумчивости. — Уже сейчас растет невероятная даже для того, что было десять лет назад, специализация. Некоторых специалистов просто невозможно подготовить на общих основаниях. Хотя бы и нас.

— Опять ты про это, — поморщился Стрелецкий. — Талант, чутье, интуиция… Эфемерщина.

— Именно. А с развитием варп-сообщения эта «эфемерщина» и вовсе выйдет на передний план. Боюсь, человечеству придется разделиться на несколько ветвей, каждая со своей специализацией.

Все умолкли, переваривая услышанное. Летиция редко говорила больше трех слов за сутки, да еще с такой убежденностью. Вера выдохнула и поднялась.

— Эй, потерпевшие крушение! — окликнула она. — Как там наш ужин?

Специалисты ГСП с камбуза вразнобой отозвались, что уже на подходе. Сегодня была их очередь готовить.

Группа свободного поиска, о которой так нелестно отозвался штурман, занималась предварительными исследованиями и оценкой экзопланет. В нее входили молодые специалисты, задачей которых было взять поверхностные пробы атмосферы и грунта, сделать снимки и оценить возможность использования той или иной планеты для промышленности Земли. В целом —рутинная работа, воспринимать которую как «приключение», по выражению капитана Веры Савченко, можно только в юности, когда все в новинку и все увлекательно. Набив руку и глаз, молодые ученые уходили в НИИ и лаборатории. Но поток старшекурсников и выпускников им на смену не иссякал. Обычно никаких осложнений не возникало. На случай неисправности имелись отработанные схемы действий, по одной из которых исследовательский корабль «Заря» сейчас эвакуировал двоих ГСПшников с горячей суперземли в системе Летящей Барнарда и их космобатискаф-лабораторию с вышедшим из строя двигателем.

Куросаки, начинающий экзометеоролог, торжественно внес в кают-компанию большую миску супа из концентрата.

— Марина-кун созда… дил… ку-рё-цуки, — пояснил он.

Русский он знал так себе, однако переходить на эсперанто или более знакомый немецкий отказывался ради языковой практики.

— И кофе, — Марина Красникова, его товарищ по экспедиции ГСП и минералог, водрузила на столе кофейник.

— Так что все-таки вы нашли на этом куске лавы? — полюбопытствовал Нев. Вера и Сергей переглянулись: Марина и Куросаки готовы были вещать о своих открытиях часами, особенно под суп с клецками. Правда, они действительно собрали богатый материал, и их распирало от восторга первооткрывателей.

— Но вообще-то это было разочарование, — вдруг сказала Марина. — То есть мы ничего особенного не ожидали, но все-таки суперземля…

— Жизнь, — пояснил Куросаки. — Я искать, Марина-кун искать и надея… надеяш?

— Надеялись, — поправила Вера. — Но ведь вам и в спецификации указали, что она доказанно необитаема, разве нет?

Марина и Куросаки уставились друг на друга и синхронно покачали головами.

Вера про себя выругала их научного руководителя. Человечество мечтало о встрече с другими разумными жителями Космоса веками. Однако до сих пор нигде ни разу не удалось найти хоть какую-то жизнь, развившуюся до сколько-нибудь высокого уровня; за исключением обитателей Заячьей, находившихся на начальном уровне цивилизации, почти везде жизнь не продвинулась дальше бактерий и вирусов. Впрочем, в случае обнаружения даже и микрожизни планета моментально закрывалась для посещения.

— Сигнал, — вдруг сказала Летиция.

Все обернулись к ней, а Куросаки вскочил на ноги.

— Лет, — попросил Нев, — не пугай так. Чей сигнал? Земля?

— Нет, — Летиция протянула ему наушники.

— Сигнал бедствия, — сказал Нев. — Соседний квадрат.

— Эх, — Стрелецкий покачал головой. — Пока долетим…

— Сигнатуры «Восхода», — сказала Летиция.

Можно было не продолжать. «Восход» — корабль-близнец «Зари» — пропал три года назад.

Вера нахмурилась. Она знала историю с «Восходом». Судно направлялось в совершенно другой квадрат, для работы на хорошо изученной экзопланете, несло на себе много планетологического оборудования — целью была планеторазведка для закладки новых шахт, и команду из семнадцати специалистов, не считая экипажа. Это был предел вместимости для исследовательских кораблей такого класса. За три года все запасы пищи и воздуха должны были закончиться, а стазис-камерами «Восход» не оборудовали — это были слишком дорогие и энергоемкие приспособления, которые размещались только на судах сверхдальнего следования с варп-двигателями, требовавшими гигантский простор для разгона и торможения.

— Нужно слетать и выяснить, что случилось, — наконец решила она. — Горючего мы брали с запасом. Лет, Сережа, рассчитайте курс, пожалуйста.

— Их уже не спасти, — осторожно заметил Сергей. — Даже если там кто-то еще жив, мы не спасательный корабль, у нас даже медицинских машин…

— Я же сказала: нужно выяснить, что произошло.

***

«Восход» висел в пустоте без движения. С двигателей еще слабо сочились потоки плазмы, но это, видимо, была единственная жизнь, которая оставалась на корабле. «Заря» выпустила телекамеру и щуп, и сейчас Вера наблюдала за информацией на экране, в то время как Нев сидел за штурвалом.

Массивный веретенобразный корпус, ощетинившийся телекамерами и манипуляторами грубых приборов для предварительной разведки, был заметно поврежден, и характер этих повреждений наводил на мысль о метеоритной атаке. Что еще могло пробить сверхпрочный сплав корпуса, глубоко вогнув его внутрь? Вера прикусила губу: метеориты, судя по размеру и форме пробоин, представляли собой примерно одинаковые шарообразные или цилиндрические предметы диаметром около двух метров каждый.

«Так не бывает», — подумала она, борясь с приступом тошноты.

Бывает, услужливо подсунула ей память. Бывает, если речь идет о космическом мусоре. Отработанные ракеты, выработавшие ресурс искусственные спутники, фрагменты отслуживших свое космических станций, неисправные шаттлы, которые дешевле вывести на орбиту и оставить, чем чинить. В последние полсотни лет мусор стал серьезной проблемой — настолько, что разрабатывались специальные программы по его выемке и переработке, но в околоземном пространстве его все еще хватало…

В околоземном.

Откуда столько космического мусора вокруг планеты, которую начали активно осваивать только полтора десятилетия назад?

И, если уж на то пошло, сенсоры корабля позволяли не допустить столкновения где бы то ни было, а система дублированного управления исключала человеческий фактор.

А главное — до РА4280, на которой были запланированы работы «Восхода», было добрых сорок парсек от Земли и сорок два — от того места, где корабль находился сейчас. То есть очень, очень много. С помощью варп-двигателей это расстояние можно было покрыть за несколько дней. Но варп-двигатели для кораблей ближнего следования находились на стадии теоретических разработок, то есть на всей Ойкумене не имелось ни единого законченного их чертежа, не говоря уж о корабле! Кораблю типа «Восход» же требовалось пять лет, чтобы добраться до РА4280. С исправными двигателями. Вера вызвала на экран инфопланшета сведения о последнем полете «Восхода». До РА4280 он не долетел. Сигналы от «Восхода» перестали поступать спустя полгода полета. То есть не так уж далеко от Земли он и отошел… Не о том думаешь, Вера, остановила она себя. Дело не в том, что он не дошел до РА4280. Он и не мог дойти, с такими-то повреждениями. А вот почему он пошел сюда? Может быть, из-за поломки экипаж полностью утратил управление, и корабль летел наобум — не он первый, к сожалению, и не он последний, правда, почти все утерянные суда не имели экипажа и находились полностью на автоматическом управлении, как не несли и пассажиров; катастрофы с человеческими жертвами можно было пересчитать по пальцам одной руки. Нет, тоже не сходится. Экипаж мог бы как-то среагировать — ведь полгода они шли через пустоту, и ни одного сообщения о поломках, столкновениях с космическим мусором и метеоритных атаках не поступало.

А с космическим мусором им негде было столкнуться, кроме как в околоземном пространстве.

А это столкновение нельзя было не заметить еще с Земли.

А повреждения от такого столкновения нельзя было не заметить за полгода…

И главное — как он очутился здесь? Даже если бы неуправляемый «Восход» продолжал идти прежним курсом, то этот курс лежал в другом направлении. Правда, курс мог измениться от удара. Но «Восходу» все равно не хватило бы скорости, чтобы дойти сюда. Следовало срочно изъять бортовой журнал, «черный ящик» и все записи и материальные свидетельства, иначе разобраться представлялось невозможным.

Куросаки и Марина о чем-то совещались. Судя по обрывкам фраз, долетавшим до Веры, — о том же.

— Что, — сказала Марина, — если это ксеносы? Зловредные, опасные ксеносы, которые разбомбили наше судно и забросили сюда?

— Зачем? — равнодушно спросила Вера, потому что ее мысли были заняты более насущным, и потому что предположение показалось ей диким. — Невчик, давай пристыкуемся… Нужно запустить туда роботов и собрать все, что можно.

— Чтобы мы не нашли.

Стрелецкий хмыкнул, впечатленный не идеей, а очередным подтверждением глупости и безнадежной инфантильности современной молодежи.

— Лет двести назад, — назидательно сказал он, — была очень популярна серия книг, как же их… «Молот войны», вот как они назывались. Тогда еще существовали войны. И тупые, бездарные писатели решили нажиться на страхе обывателей перед войнами, выдумав боевые столкновения в космосе! С пришельцами! Там целое обоснование было, такое же убогое и притянутое за уши!

— Почему притянутое? — возразил Нев, удерживая рычаг ручного управления и смещая его на несколько сотых градуса, чтобы обойти «Восход» и пристыковаться к нему. — А кто вообще сказал, что пришельцы будут белыми и пушистыми, а, Сергей Палыч? Может, они как раз такие! Как, ты сказал, эти книжки называются?

— Потому что все искусство эры капитализма рассчитано на оболванивание малообразованных народных масс, — завелся Стрелецкий. — Достижение научного прогресса невозможно без широкого просвещения, как следствие, такие социальные атавизмы, как война, эксплуатация, неравенство, становятся тоже невозможными!

— А если возможно? — сказала Марина. — А если люди смогут достичь чудовищного научного прогресса при деградации совести, гуманизма и духовного развития?

— Чепуха, — отчеканил Стрелецкий. — Научный прогресс обязательно влечет за собой общественный…

— Извиня… те, Серугей-сан, — негромко сказал Куросаки, — это у рюдя… рюди.

— О чем вы спорите! — вспылила Вера, стукнув кулаком по подлокотнику кресла.

— Стыковка выполнена, — доложил Нев. Вера повернулась, взяла на колени пульт управления роботами для сборки образцов и занялась запуском их на «Восход».

— Так вот, — веско произнес Стрелецкий, — если бы я не знал, что вы современные коммунары, я бы подумал, что вы обчитались подобных низкопробных книженций, а не серьезной литературы!

Все умолкли. Прошло несколько томительных минут. Полчаса…

Час.

Наконец первые роботы начали возвращаться. Марина и Куросаки первые бросились к стыковочному отсеку; вскоре на своих местах остались только Нев и Вера.

— Есть выживший!

— Как он?

— Ученый или член экипажа?

— Котик! Ребята, это кот! Серенький!

— Врешь ведь…

— Да чтоб меня, если вру!

— Смотри-ка, и правда… А, да он не живой.

— Дозиметр, — вклинилась Вера. — Бактериальное сканирование. Микологическое обследование. Минералогическое обследование…

Повинуясь ее командам, роботы загудели вокруг тушки «выжившего».

Вера прикусила губу от разочарования. «Котик» был обычной игрушкой, робопитомцем, одним из тех, которых брали на борт почти любого корабля. Живой кот или собака в космосе создали бы массу затруднений, а вот квазиживой робот-питомец не приносил ничего, кроме радости. Программы распознавания выражения лица позволяли робокотикам или робопесикам утешать хозяев, развлекать их, ласкать или оставлять в покое при необходимости. А прочность и надежность — «выживать» там, где погибало все живое.

Много с такого робопитомца, конечно, не возьмешь, подумала Вера. Но хоть что-то. Какие-то пробы, какие-то показания…

Робокот был выполнен удивительно реалистично. Мягкая синтешерсть на ощупь практически ничем не отличалась от живой кошачьей. Живые зеленые глаза, реагирующие на свет, влажный носик, шевелящиеся вибриссы. Когда Марина рискнула его погладить, он тут же боднул ее руку лбом и замурлыкал.

— Вот это да, — зачарованно произнесла девушка.

— Помнится, была еще одна бульварная книженция, — вдруг подала голос Летиция. — «Мечтают ли андроиды об электроовцах». Ты, Сергей, говорил, что люди не могут остаться на пещерном уровне духовности при высоком уровне науки и техники. Но, кроме пришельцев, у нас есть еще и роботы. А у робота никакой духовности быть не может, он вещь…

Сергей раскрыл рот, словно оглушенный «молотом войны», но тут Вера окончательно рассердилась.

— О чем вы говорите, скажите на милость! Какие роботы? Какие пришельцы? Что это с вами со всеми?

— Вера, кэп, не ворчи, — сказал Нев. — Просто это все так… тяжело. Я же знал всех, кто тут погиб. А от них не осталось ничего, кроме игрушки. Реакция такая, понимаешь?

— Я тоже их знала, — губы Веры задрожали. — Мы с Ленкой Каваз на одном курсе учились, дружили! Это ее котик был! Но чтобы… почтить их память… надо же выяснить… узнать… а не домыслы строить!

Сергей сжал ее руку.

Марина взяла котика на руки и вдруг вскрикнула: он заговорил.

— Открой. Открой. Открой люк, — монотонно повторял женский голос, в котором Вера узнала голос однокашницы Елены. — Открой люк.

— Люк? — непонимающе переспросила Марина. Ощупала робопитомца. — Вот этот?

— Открой.

Девушка нажала маленький, скрытый под шерстью лючок, в который у обычных игрушек обычно вставлялись батарейки. Для робопитомцев в этом не было смысла — они работали от встроенных графитовых батарей, чтобы не разрушать иллюзию настоящего животного. Но на животе этого робопитомца нашлись не батарейки.

«Снек». Инфохранилище. Крохотный цилиндрик, использовавшийся для хранения файлов в исследовательских роботах. Жаргонное название как нельзя лучше передавало внешний вид «снека».

Вера протянула дрожащую руку. Справилась с собой. Дрожь унялась.

Марина послушно вложила в ее ладонь «снек», понимая, что у Веры на это больше права. Самой Марине еще не приходилось терять друзей в космосе, да мало кому и приходилось. Любые сколько-нибудь опасные миссии возлагались на машины. По правде говоря, почти никто в Ойкумене не хотел верить в гибель «Восхода», как не верили в гибель еще трех или четырех кораблей дальнего следования. Верили в неисправность лазпередатчиков, в неисправность двигателей, замедливших ход, словом, в то, что они обязательно вернутся, но попозже…

Роботы, подумала Вера.

Ей бы хотелось, чтобы на «Восходе» не осталось ни одного тела. Ни одного трупа. Даже ни одного свидетельства, каким бы оно ни было. Чтобы можно было верить, что ее друзья спаслись, что им помогли — неважно, кто, другие земляне, или пришельцы, или неотличимые от людей андроиды, разработки которых были запрещены в Ойкумене, и что однажды команда «Восхода» выйдет через терминал пассажирского космодрома в Шереметево или Пулково. Ну, или объявится на искусственной Луне-2, где разгружались гигантские грузовозы дальнего следования, доставлявшие бесценные полезные ископаемые с экзопланет.

Она вставила «снек» в приемник компьютера, подвела к нему большой монитор.

На мониторе высветилось знакомое, хотя и немного размытое, лицо Елены Каваз — скуластое, светлое, с голубыми глазами и вздернутым носиком. Темные волосы были коротко острижены по последней моде трехлетней давности — женщины в пустоте почему-то предпочитали стричься, в то время как мужчины, особенно помоложе, отращивали шевелюры. Стрелецкий, который был лыс как коленка, частенько ворчал на Нева из-за этого и отступился, лишь увидев Куросаки, который не только носил конский хвост, но еще и красил его в рыжий.

Вера помнила Лену со смешливыми искорками в глазах. Любая неприятность для Лены была поводом для очередной шутки. Но сейчас она смотрела напряженно.

— Наш корабль поврежден, — послышался ее взволнованный голос. — Нас что-то ударило. Никаких метеоритов приборы не фиксировали. Очень странно и неприятно. Один метеорит угодил в рубку, и мы не можем послать сигнал бедствия.

Лена перевела дух и продолжала:

— Все силы брошены на заделывание пробоин. Вынуждены замедлить движение. По предварительной оценке, поврежден один плазменный двигатель, его пришлось временно отключить. Неизвестно пока, что с фотонными. Прошла волна помех. Затем снова появилась Лена, видимо, она отключала запись. Она выглядела еще более озабоченной, даже испуганной.

— Фотонные двигатели разрушены полностью, — сообщила она. — У нас остался один плазменный, серьезные пробоины в корпусе. Нас взяли на буксир и тащат. Кто, что это — непонятно. Надеюсь, это помощь, но мы не видим наших спасителей. Мы в растерянности.

Должно быть, до этого Лена была озабочена скорее тем, что они не долетят вовремя из-за нештатной ситуации, но размер поломок и странное вмешательство напугали ее.

Еще одна волна помех.

— Помогите! — кричала Лена. Ее лицо, искаженное испугом, мелькнуло в камере, затем все смешалось и понеслось — видимо, робопитомец упал, и издалека донесся крик Лены. — Спасите! Нас убивают!

Робопитомец застыл. Его удивительно живые глаза — миниатюрные камеры — фиксировали каюту Лены и коридор, видимый через раскрытую дверь.

Мимо прошагали чьи-то ноги. Они напоминали человеческие, но такой обуви во всей Ойкумене никто не носил. А потом мимо протащили тело. Похоже, его тащили за ноги; форменный комбинезон космолетчика был разорван и заляпан кровью. Ошарашенные обитатели «Зари» смотрели, не понимая, что происходит.

Куртка и комбинезон были разрезаны на груди — наискось, и по животу разрез оброс кровавой бахромой потеков, но сейчас кровь не текла. Тело застряло, его дернули, комбинезон распался, и стало видно, что грудь человека тоже разрублена наискось вместе с тканью, очень глубоко — до самого позвоночника. Еще один рывок — края раны окончательно разошлись, стало видно разрубленную диафрагму, желудок, неправдоподобные ярко-алые легкие и неподвижно висящее в сетке сосудов сердце. Одна из ног в странной обуви раздраженно пнула тело и отшвырнула его; в кадр попало лицо и голова — выбритые виски, длинные светлые волосы, юношеские гладкие щеки… Экипаж «Восхода» состоял из молодежи.

— Это же Тарик, Тарик Левин, — Нев вскочил на ноги и сжал кулаки.

Послышался женский визг; изображение снова понеслось и сместилось — робопитомец опять упал и покатился, и в углу стало видно, что женщину в униформе медработника тащат две очень странные фигуры. Тонкие, изящные, но высокие, одетые во что-то вроде металлизированных скафандров, с открытыми головами. И вид этих голов сказал все. Лица своеобразных, почти красивых, но не человеческих пропорций, высокие скулы, полные губы, уши странной формы — похожие на чаячьи крылья…

Кричащие прически и макияж.

Вера не могла потом объяснить самой себе, что вызвало в ней такое омерзение — то ли абсолютная чуждость этих красивых и жестоких лиц, то ли, наоборот, их сходство с людьми, даже оттенок помады, модный в Ойкумене в последние пару лет.

— Это не роботы, Лет, — произнес Сергей Стрелецкий.

— Это ксеносы, — сказала Марина. — Я же говорила! Кто еще может сотворить такое?

— Лучше бы роботы, — ответил Сергей. — Потому что от живых разумных существ, знаешь…

Двое сноровисто срезали с девушки-медработницы одежду, а затем начали срезать кожу. Жертва извивалась, но не могла вырваться, а ее мучители ловко срезали длинные полосы кожи, свивали их в жгуты и затейливо выкладывали их на теле в какие-то тошнотворно изысканные узоры. Кровь сочилась с изрезанного тела, но девушка продолжала жить и кричать от боли, а существа с прекрасными лицами откровенно наслаждались ее страданиями.

Изображение подпрыгнуло и перевернулось, и хотя крики медработницы продолжали звучать, она и ее истязатели пропали из кадра. Зато появились другие — трое, увлеченно пришивавшие к израненному, но живому парню чей-то обрубленный торс и две отрезанные, явно женские, судя по татуировкам с цветочками, руки. Рот у парня был зашит, а веки отрезаны, и глаза едва держались в заплывших кровью глазницах.

Марина отвернулась и закрыла лицо руками, но Вера продолжала смотреть. «Лена прошла через это, — твердила она сама себе. — Она прошла. Неужели я не выдержу! Я хочу видеть, как она умерла…»

Летиция также сидела и смотрела в экран, прямая и застывшая.

А чудовища с прекрасными чужими лицами приплясывали с тошнотворной, скользящей и чарующей, грацией, словно искромсанные тела являлись декорацией к какому-то извращенному балету. В гибких руках блестели длинные ножи… нет, не ножи.

Мечи.

Внезапно один из людей каким-то образом сумел вырваться и побежал, спотыкаясь и оскользаясь на кровавом полу, по коридору; чужак выхватил что-то вроде пистолета и, почти не целясь, выстрелил.

Жители Ойкумены видели настоящее оружие только на картинках, в кино и в видеоиграх; последние использовались для обучения истории. Охота давно шла только на робопитомцев, мясо выращивалось в чанах. Поэтому уложить в головах, что у кого-то есть настоящее оружие, и оно применяется не для уничтожения мусора или устаревших строительных конструкций, а для убийства живых существ, с первого раза у землян не получилось.

Ни у кого из землян, кроме Летиции.

— Он убил его, — тихо произнесла она. — Они их всех убивают. Для них убийство это вид искусства. Смотрите, они устроили настоящий театр с художественными пытками, танцами и музыкой.

Один из снарядов очутился прямо перед глазами-телекамерами.

— Сюрикен, — вдруг сказал Куросаки и разразился целой тирадой на японском. Осекся. Наморщил лоб, подбирая русские слова. — Шиноби моно метат, враг убиват умират. Давно.

— Шиноби моно метали, а эти, полюбуйтесь-ка, стреляют, — процедил Нев. — Прогресс!

Сергей вскинулся, но промолчал.

Летиция поднялась и закурила. Прямо под табличкой «Не курить», которую все почитали совершенно излишней — никто из космолетчиков не баловался вредными привычками. Но навигаторы не зря считались особой кастой даже в Космофлоте.

— А мы беспокоились, что роботы могут взбеситься, — вздохнула Марина. — У меня тема магистерской «Взаимодействие с искусственным интеллектом». Я сколько ни переделывала расчеты, все время вероятность того, что искин даст сбой и причинит вред человеку, была, ну, не нулевая. И я все думала: уж лучше пришельцы, чем то, что мы сами и сотворим себе на беду.

Никто не отозвался на эти слова.

По экрану продолжали бежать черно-белые волны. Наконец, «снек» отключился. Но перед самым отключением динамики выплеснули голоса чужаков. Их звонкий, так похожий на человеческий, смех. Их веселые и оживленные, тоже похожие на человеческие, беззаботные голоса. И если в эти голоса и вкрадывалась досадливая нотка — она почти не диссонировала с общим жизнерадостным настроем…

Если не думать, чем эта досада вызвана. Уж не тем ли, что пленники слишком быстро умирают под пытками?

И последнее слово, которое отчетливо прозвучало из динамиков, Вера запомнила на всю жизнь: «Мон-кей».

Обезьяна, сообразила она. Это слово означает «обезьяна». Откуда я это знаю? А, неважно. Обезьяна — вот как они нас называют, вот кем они нас считают. Нет, все равно что-то не сходится, даже с обезьянами нельзя так обращаться. Они сумасшедшие. Безумцы. Это же просто психопаты, которые вместо лечения угнали на своем мире космический корабль и творят какую-то чудовищную, кошмарную дичь, пока их не отловят и не загонят обратно в лечебницы. Хуже всего то, что неизвестно, сколько еще живых существ пострадает…

Почему мы до сих пор не вступили в контакт с другими разумными расами? Почему не входим ни в какие общегалактические сети? Сейчас бы отправили сообщение, может быть, сбежавших опасных психов уже поймали бы и водворили в палаты, где они никому не причинят вреда…

Летиция продолжала курить. Морщинки на ее лбу собрались в подобие третьего глаза. Вера знала, что генетически измененные навигаторы, подготовленные специально для сверхдальних звездолетов, умеют реагировать на свет и радиационное излучение этим местом в центре лба.

Робокот свернулся в клубочек, восстанавливая запасы энергии. Нужно было что-то предпринимать.

Вера Савченко была не из тех, кто предается бесполезным сожалениям тогда, когда нужно действовать, но сейчас ее будто парализовало. Она сделала судорожный вдох. Второй. И внезапно ее осенило: остальные-то в еще худшем состоянии!

Она потеряла старую подругу, которую любила, которой дорожила, встречи с которой ждала, воспоминания о которой хранила с нежностью. У ее товарищей сегодня разбились все иллюзии, которые они лелеяли. Иллюзии насчет «братьев по разуму», насчет прогресса и духовного роста, насчет знания, ведущего к процветанию. Существа, которые называли людей «мон-кей», определенно стояли на более высокой ступени технологического развития…

— Курс на Землю, — резким, механическим тоном произнесла Вера. — Возвращаемся. Информацию со «снека» скопировать на корабельное инфохранилище. Нев, я сяду за штурвал. Тебе — подготовить сообщение. Срочное. Канал экстренной связи.

Нев вылез из-за пульта управления.

— Вот такого содержания, — Вера помедлила. — Скажи: есть контакт с представителями инопланетного разума. Психически ненормальными, могут быть крайне агрессивными и опасными для любых живых форм. Используют оружие на поражение. Наш долг защищать граждан, работающих в космосе, а также принять меры к обнаружению этих… больных и водворению их в соответствующее заведение.

— В Ойкумене?

— На первый случай да, — подтвердила Вера. Она понимала, что человеческая психиатрия, скорее всего, ничем не поможет безумным инопланетянам, при всем их сходстве с людьми, — обмен веществ и психология гуманоидов может очень отличаться. Но не бросать же больное существо в космосе без помощи!

Она помолчала.

— Видишь, Сережа, — сказала она, — как бы далеко ни зашел прогресс, все равно… всякое случается.

— Вот кто их выпустил? — запальчиво сказал Нев. — Что — у них на планете не видели, что они чокнутые?

— Но у нас тоже в санаториях никто никого насильно не удерживает, — напомнила Вера. — Правда, я ни разу не слышала, чтобы кто-то убегал, но мало ли.

Сергей покряхтел и, запустив пальцы в нарочито коротко остриженные волосы вокруг лысины, взялся за перерасчет курса. Вера потянула рычаг ручного управления, огибая мертвую тушу «Восхода» и выходя на обратную параболу курса так резко, что у экипажа заложило уши.

Марина раскрыла рот, но остановилась. Вера подумала, что ей, наверное, хотелось бы забрать робопитомца. Но Марина сказала:

— Вера Сабиковна, ты же его заберешь, правда? На память о Лене

— Да, — Вера кивнула.

— А можно, я посмотрю, как она его улучшила? Она же его доработала, таких роботов не выпускают, это штучный экземпляр.

— Конечно…

Марина с благодарностью взяла робокота, и они с Куросаки склонились над его серым тельцем, так похожим на настоящее.

— Смотрите, — воскликнула она.

В тайничке на животе робокота лежала фотография. А на ней — Елена Каваз и Вера Савченко, молодые, обе с длинными косами, полные надежд и веры в счастье. И размашистая подпись от руки: «Будущее за нами!»

— У будущего всегда много дорог, — Летиция бросила пятый или шестой по счету окурок в утилизатор и поднялась, чтобы занять место за своим пультом. — Что, если эти чужаки — не сумасшедшие? Ведь у них было оружие. Оно использовалось ими по назначению — для убийства живых существ. У них есть традиция. У них есть искусство, у них есть стиль, есть ценности. И в эти ценности с определенностью входит убийство и насилие.

Товарищи непонимающе смотрели на Летицию; на лицах читалось несогласие и страх от мысли, что она может быть права.

— У них есть пистолеты, стреляющие сюрикенами, — напирала Летиция. — И мечи. Настоящие мечи, как у древних рыцарей, только высокотехнологичные. У нас не то что такого — у нас никакого оружия нет. Что мы будем делать, если ЭТО явится по наши души из глубин космоса, а? Что?

— Не каркай, Лет, и без тебя тошно, — не выдержал Сергей.

— Просмотри еще раз запись, еще тошнее станет, — парировала Летиция.

— Нев, — перебила Вера, — составь еще одно сообщение. Пусть запретят ГСП. Пусть приостановят развлекательные турполеты. И вообще всякие полеты, кроме сверхсрочных. Скажи, красный уровень опасности.

— Не поверят, — Нев покачал головой. — Красный уровень — да такого еще ни разу не бывало! И ты понимаешь, какие это убытки? Никто не согласится отказаться от…

— Отправь фрагменты записи со «снека», — ответила Вера.

Она понимала, что он прав. И что ее, скорее всего, объявят паникершей и перестраховщицей. Да она и сама себе казалась паникершей, вроде писателей, двести лет назад сочинявших ужасы про электроовец и молот войны.

Психов-чужаков поймают. Больше никто не пострадает. А там, глядишь, и контакт с нормальными, правильными братьями по разуму не за горами. Научное сотрудничество, туризм, влюбленности в пухлогубых, изящных, остроухих красавцев… И тогда Вера первая посмеется над страхами и опасениями, заставившими ее послать это сообщение.

Она взяла у Марины фото. Поставила на приборную панель.

Будущее за нами.

Последний рейс

— О, вот это годится, — проговорил Артур в наушниках.

Наушники работали плоховато: в них постоянно слышалось какое-то потрескивание и шуршание. На первый взгляд пустяк, но если выйти, к примеру, в открытый космос, а что-то случится, и понадобится срочно связаться, и ты из-за наушников не расслышишь что-то важное… Мира оборвала себя: пока что в их экипаже еще ничего не случалось.

Катрина, виртуозно управляя кораблем, втиснулась в зазор между двумя ледяными глыбами. Одна из них состояла большей частью из космической пыли и камня, но другая по результатам сканирования представляла собой чистейший водяной лед. Тура выпустил манипуляторы, подвел их к водяной глыбе…

Чтобы ее соседка не зацепила «Медведя», Катрине пришлось маневрировать, не отвлекаясь ни на минуту; она была так поглощена показаниями приборов, что не заметила, как Тура нажал кнопку захвата. В это время облюбованный экипажем кусок льда сместился, и манипуляторы напрасно схлопнулись в нескольких метрах от глыбы.

— Черт, — воскликнул Артур, внимательно следивший за ходом охоты.

— Еще раз, Тура, — сказала Мира.

Второй захват оказался удачнее: манипуляторы сомкнулись на льдине и потащили ее в кессон.

— Масса? — отрывисто спросила Катрина, утирая лоб: охота далась ей большим напряжением.

— Сто сорок три тонны, — бодро отрапортовал Артур.

— Неплохо. Еще пара таких ледышек, и можно возвращаться.

Артур поднялся и отошел к кофемашине.

— Ребята, кому кофе? Кэп?

— Я, пожалуй, не откажусь, — ответила Катрина.

Врач экспедиции, Коринна, прервала их:

— Погодите. Сначала я проконтролирую ваше состояние.

Пока все шло штатно. В облаке Оорта «штатность» выражалась в изрядном риске: крайне низкая освещенность, малоизученность, огромное количество мелких астероидов и кометных ядер, с которыми можно было столкнуться, — но «Медведю» везло.

В этой области Солнечной системы рискованно было даже просто находиться — и это если не брать в расчет то, как сложно было сюда добираться мимо планет-гигантов и через пояс астероидов, — а работа здесь считалась одной из самых опасных в околосолнечном пространстве. За пределами Солнечной системы, конечно, все было сложнее. Поэтому командировки в облако Оорта были негласной стажировкой перед Большим космосом. Катрина собиралась вскорости покинуть «Медведь» ради назначения на научно-исследовательский корабль «Завоеватель», Туре, Мире и Артуру надо было налетать в облаке Оорта еще три-четыре года, и только Коринна больше никогда и никуда не полетит. Этот рейс для нее был последним.

— Отличное у меня состояние, — проворчал Тура, усаживаясь в диагностическое кресло. Коринна молча подсоединила к его запястью, виску и груди датчики; спустя несколько минут отсоединила — Тура действительно был в отменной форме, как и остальные. Обязательный медосмотр после каждой операции в космосе иногда казался излишним, но Мира уже знала: нет, в космических протоколах не бывает ничего лишнего. На таком расстоянии от Земли и планетных баз — ближайшая вращалась вокруг Тритона — малейшие признаки стресса или гипертонии могли закончиться гибелью в рекордно короткое время, если их не купировать вовремя. Так в рейсе погиб однокурсник Миры. Одно время он за ней немного ухаживал, она отшучивалась, и вот теперь его нет…

Впрочем, с Коринной они не боялись ничего. Кроме самой Коринны. Седая, сухощавая, овеянная непререкаемым авторитетом, безапелляционная, она не допускала никаких возражений или отклонений от режима, могла и докладную на снятие с рейса написать — и пиши пропало, перспективы на внесолнечные командировки резко сужались, если не исчезали напрочь.

Пройдя медосмотр, все вернулись к охоте. Артур отслеживал бегущие по монитору строчки данных. Он забраковал уже несколько кометных ядер: одно состояло из метанового льда, другое — содержало слишком много пыли. Наконец он нашел крупную глыбу.

— Чем это она тебе приглянулась? — спросил Тура, пока Катрина оценивала выбор Артура. — Смотри, тут добрая треть камня и пыли.

— Часть состоит из камня и пыли, но ее можно отбросить, а остальное — чистейший качественный водяной лед.

— А как ты ее отбросишь? Предлагаешь срезать лазаком? — спросила и Мира.

— Лазаком не получится, — сказала Катрина, подводя «Медведя» к глыбе. — Форма неправильная, мы или ненужный камень на Землю потащим, или много льда выбросим попусту.

— Значит, высадка? — зашумели остальные.

— Высадка, — Коринна нахмурилась. Потом ушла к себе в медотсек, вернулась с коробочкой. — Примите радпилюли, без этого задание не подпишу.

— О, понос пришел, — скривился Тура; остальные вполголоса посмеялись. Радпилюли славились адскими побочками, принимали их только в крайнем случае, но высадка на астероид и была крайним случаем.

— Я бы не стала, — раздумчиво сказала Катрина. — Это лишний риск, неоправданный…

— Кэп, — вздохнула Мира, — да наши экспедиции все, от начала до конца, неоправданный риск. Скажешь, нет?

— Но если выгорит, можно будет смело возвращаться, — сказал Тура.

— Вот и я говорю, — поддакнул Артур. — Тут не меньше семисот тонн!

Катрина подумала, наконец, кивнула:

— Примите радпилюли и готовьтесь. Отправляйтесь все втроем, быстрее справитесь.

Задерживаться на поверхности кометного ядра никому не хотелось, даже несмотря на то, что скафандры были сто раз проверены и считались абсолютно надежными. Мира уселась в абордажный шаттл, пристегнулась, держа наготове взрывные шашки; загудели плазменные турбины.

Катрина сосредоточенно свела брови. Хотя ее товарищи рисковали жизнью, самая сложная — ювелирная — работа выпала именно ей: управлять кораблем так, чтобы не допустить столкновения, не потерять шаттл, не отстать от кометного ядра. Бортовые компьютеры работали на пределе, и так же на пределе сейчас трудилась капитан «Медведя».

— А прикинь, — сквозь шорохи и треск в наушниках услышала Мира, — вот мы ща высадимся, а тут — бац! — вспышка сверхновой, и именно в это время до нас дойдет волна гамма-излучения. И привет нашей охоте и нам заодно!

— Тура, — прошипела Мира, — у меня наушники барахлят, я ни черта не слышу. Так что можешь не упражняться в ослоумии, понял?

— О, опять наша Мирочка пошла себя накручивать, — захихикал Артур. Мира промолчала.

Она и сама знала за собой эту привычку — вечно предполагать и опасаться самого худшего. Как-то она пожаловалась Коринне, и та ответила:

— Это, деточка, обыденный здравый смысл в его ярком проявлении. Вселенная нас никогда не потчевала ни легкостью, ни комфортом, она всегда собирала тяжелую дань с человечества. Благоустроенных планет в Галактике не бывает, а если и бывают, то они еще не открыты.

— А Заячья?

Коринна тогда долго молчала.

— Заячья, — наконец сказала она, — наглядное тому подтверждение.

Только позже Мира узнала, что Коринна бывала на Заячьей — входила в экипаж ее первооткрывателей. И осталась последним выжившим членом этого экипажа: остальные, воодушевленные красотой и обманчивой безопасностью Заячьей, всего лишь попробовали съедобные для аборигенов растения на вкус… Именно после Заячьей Коринна засела за разработку первой вакцины биоблокады — доселе в ней просто не было нужды, планет с биосферой встречалось не так уж много, и по Кодексу звездоплавания все эти планеты объявлялись бессрочно карантинными. Вакцину она разработала, но своих товарищей по экипажу спасти уже не успела.

Космонавты выбрались из шаттла на поверхность кометы, на ходу подсоединились к страховке. Малая сила тяжести создавала обманчивое впечатление легкости — в космосе многое было обманчивым. Грависканер указал перепад плотности: здесь соединялись камень и лед, здесь и надлежало установить взрывные шашки, направив их вектор в сторону каменной части.

Мира всегда рвалась на высадку именно потому, что на поверхности комет было страшно. Страшно до ужаса, до истерики, до потери осознавания себя. Каждую секунду можно было словить маленький, но гибельный метеор в макушку; каждую секунды можно было поскользнуться и улететь с поверхности в пространство, а низкая гравитация не удерживала бы ни на йоту. Кажется, страх с каждой высадкой чуточку уменьшался, и Мира уже чувствовала себя несколько увереннее, — ради этого все и затевалось.

— Шашки расставили? — затрещал голос Катрины в наушниках.

— Да, — сказал Артур со своего края.

— Я сейчас заканчиваю, — отозвался Тура.

Мира еще возилась, но наконец справилась.

— Готово, — спешно отрапортовала она.

— Окей. В шаттл!

Шашки были радиоуправляемыми, так что миссия на поверхности была закончена.

Чтобы поймать кусок льда, пришлось повозиться: инерция взрыва отнесла его довольно далеко от «Медведя», а Тура, оператор манипуляторов, еще не отошел после высадки и действовал немного неуклюже. Наконец справились и с этим.

— Вот и прекрасно, — сказала Коринна, закончив очередной медосмотр и раздав всем по ложке антирадиновой суспензии.

— Она на вкус как сопли, — фыркнул Артур.

— Раз вы знаете, что такое сопли, юноша, — угрожающе начала Коринна, — так, может, вас временно отстранить от полетов, пока не разберетесь со своими лобными пазухами?

— Я не знаю, — запротестовал Артур, — я с детства помню! С раннего!

Экипаж покатился со смеху. Все страшно устали, но были очень довольны и охотой, и тем, что так быстро набрали льда, и тем, что по возвращении наверняка получат благодарность… Мира предвкушала, как будет рассказывать Лине — они дружили с детства, с того самого детства, от которого у Артура остались такие пикантные воспоминания, — про высадку и ловлю комет.

Интересно, что думает Коринна, мелькнуло у нее. Грустно ли ей оттого, что это ее последний рейс? Или она за свои без малого сто девяносто три так устала от экспедиций, что только рада этому? Будет ли она скучать по молодым товарищам? По космосу, по возвращениям на Землю — самому радостному, что бывает в космических полетах?

Внезапно в наушниках снова затрещало.

— Да что ж такое, — воскликнула Мира. — Кэп, вернемся — мне надо будет заменить наушники!

— Погоди, — перебила Катрина. — Нас вызывает Земля. Экстренное сообщение.

«Воздух. Воздух. Воздух. Всем капитанам. Немедленно возвращайтесь на Землю. Уровень опасности первого класса, повторяю — уровень опасности первого класса. Возвращайтесь на Землю сразу же, как только получите это сообщение…»

Экипаж «Медведя» застыл в изумлении.

Всем капитанам?

Но земляне уже освоили — частично, конечно, всего несколько десятков планет — довольно большое пространство, радиусом около пятидесяти световых лет. Более дальние переходы через варп пока что были технически недоступны. Что такого могло случиться в этом, весьма немалом по человеческим меркам, пространстве? Любые катастрофы, которые приходили на ум, были гораздо более… локальны.

Кроме, пожалуй, одной.

— Накликал, — Артур пихнул Туру кулаком в плечо, — вдруг и правда вспышка сверхновой!

— Да ладно, — возразила Катрина, — мы в любом случае готовимся возвращаться. Через несколько дней прилетим и все узнаем.

Для выхода на новую орбиту «Медведю» потребовалось примерно полчаса, занятых напряженным трудом всего экипажа, особенно капитана. Артур и Тура успевали поболтать за работой.

— Как они только пьют эту воду? Такая гадость, — говорил Тура. — Я сколько ни пробовал, потом отплеваться не мог. В ней же космическая пыль на зубах скрипит!

— Не преувеличивай. Вода как вода, ни вкуса, ни цвета, ни запаха. И никакой особой пользы. Вот почему люди становятся в очередь, ждут месяцами, как манны небесной, отказываются от чего повкуснее ради бутылки этой воды, — этого мне не понять.

— Потому что ты постоянно летаешь в космос, Артур, — ответила Катрина, выжимая рычаг и разворачивая «Медведя» на пять градусов. — А люди этого не могут. Очень многим космос заказан хотя бы по возрасту или состоянию здоровья. С глотком этой воды они как будто вбирают в себя космические достижения человечества.

— Хорошо, если так, — усмехнулась Коринна. — Некоторые верят, что вода из облака Оорта омолаживает организм!

Все рассмеялись, и вдруг снова запищал вокс.

— Вот оно, — шепнул Тура, — сейчас объяснят, что случилось!

— Нет, — лицо Катрины побледнело в резком свете люменов. — Это… сигнал бедствия. SOS.

— Азбукой Морзе? Из Дальнего космоса, что ли?

— Откуда же еще… Что там случилось, кэп?

— Неизвестно, кроме сигнала SOS, — ничего. Сигнал не направленный, он адресован не нам, а идет в сторону Солнечной системы…

Мира нажала рычаг отслеживания сигнала.

— Из системы Тигарден b, — сказала она. — Это что у нас там? Не помню, чтобы мы туда вообще летали…

— Заячья, — глухо произнесла Коринна. — Там Заячья.

***

Тридцать лет назад в системе красного карлика Тигарден из созвездия Овна решено было обследовать земноподобную и потенциально обитаемую планету Тигарден b. Выяснилось, что она не просто потенциально обитаема, — она бушует и бурлит жизнью. Густые леса, огромные океаны, кристально чистые реки, богатый ландшафт, мягкий климат с менее выраженными, чем на Земле, климатическими поясами и очень небольшими полярными шапками, разнообразные животные, населявшие, кажется, каждую пядь этого мира, — Тигарден b напоминала какую-то лучшую, баснословную, невыразимо прекрасную версию Земли. Сухопутных хищников на ней жило немного, океаны, наоборот, оказались заселены настоящими чудовищами, но те, кто отправил сигнал, в глубины океанов не лезли.

Те, кто отправил сигнал, внешне напоминали зайцев — только больше земных и с противопоставленным пальцем на передних лапках.

Земляне, выяснив, что имеют дело с разумной жизнью, конечно же, сразу убрались с планеты. На прощание оставили стационарные исследовательские автоматы, передававшие на Землю сведения о происходящем, — неполные, конечно, но это все-таки лучше, чем ничего, — и подарили ксеносам аварийный буй, обучив отправлять простейшие сигналы…

Общество «зайцев» находилось на ранней стадии развития. Оно еще не начало делиться на классы, государство там пока не образовалось, и «зайцы» жили небольшими земледельческими общинами. Однако у них были свои достижения — с которыми мог ознакомиться каждый желающий в научно-исследовательском центре внеземной жизни. С некоторых пор в школах даже начали преподавать дисциплину «ксенология разумных рас», единственным предметом изучения которой выступали эти самые зайцы, — отрывочные сведения, поступавшие от СИА, все же позволяли сделать выводы на их счет. Других разумных рас земляне пока не обнаружили, да и в целом жизнь сложнее бактерий встречалась во Вселенной чрезвычайно редко. Впрочем, из экипажа «Медведя» эту дисциплину застала только Мира: она была лет на пять моложе Туры с Артуром и лет на десять — Катрины.

Именно Заячью — планету Тигарден b, такую прекрасную, такую дружелюбную и так неотвратимо погубившую пятерых ученых, — любила приводить Коринна как пример того, насколько иллюзорна благосклонность Вселенной. Каким бы свежим ни казался воздух, чистой — вода и вкусными — растения, все на чужих мирах несло гибель. И даже теперь, после изобретения вакцины биоблокады, на экзопланеты с биосферой разрешалось высаживаться с соблюдением множества предосторожностей и лишь в исключительных случаях.

И все-таки первые и единственные земляне, вступившие в контакт с разумными жителями Заячьей, обещали им покровительство человечества — покровительство, о котором они напомнили в такой неподходящий момент. Что случилось в окрестностях Земли? Почему всем следовало срочно возвращаться из космоса, какая угроза поставила под вопрос космические достижения человечества? И кто теперь поможет единственным братьям по разуму?

— Мы, — сказала Катрина.

Это короткое слово прозвучало без всякого нажима, хотя Катрина умела говорить веско и авторитетно. Она просто констатировала факт: больше некому. Из Дальнего космоса всем приказано вернуться, специальное судно ввиду сложных условий отправить крайне сложно, а «Медведь» все равно находится на окраине Солнечной системы. Топлива предостаточно — его всегда брали с запасом в расчете на долгую охоту, а в этот раз экипаж «Медведя» справился очень быстро. Питания и медикаментов — тоже и по той же причине. Средствами защиты «Медведь» оборудован так же, как и любой другой космический корабль.

— А если с нами что-то случится? — спросил Тура. — Или нам влетит, что ближе к телу?

Серьезные дисциплинарные нарушения могли навсегда закрыть дорогу в космос.

— Я все сделаю по правилам, — заверила Катрина. — Сообщу в Центр звездоплавания. В конце концов, в Кодексе звездоплавания сказано, что незамедлительная помощь по сигналу бедствия — первейшая обязанность каждого космонавта.

— Главное, — сказала Коринна, — чтобы мы могли справиться своими силами.

Еще несколько часов Катрина лавировала между кометными ядрами, постепенно наращивая скорость. Мало-помалу поток небесных камней и льдин начал редеть; тем временем Артур вычислил оптимальное положение точки Мандевилля, из которой можно было совершить скачок в варп, Мира рассчитала курс, а Тура отправил сообщение в Центр звездоплавания и проложил на карте проход в варпе до Тигарден. Им до этого времени нечасто приходилось пускать в ход знания из области теоретического звездоплавания, так что работали все с удовольствием.

А потом Коринна принесла стазис-пилюли для Туры и Артура и «красную таблетку» для Миры: ей-то следовало бодрствовать. У нее была редкая мутация — третий глаз посреди лба, чуть выше переносицы; этот глаз позволял видеть в варпе и ориентироваться на варп-маршрутах. В какой-то мере такая способность предопределяла будущую профессию Миры; она, конечно, могла бы стать пианисткой или микробиологом, никто бы не заставил ее заканчивать курсы варп-навигации, но она втайне мечтала и готовилась работать именно варп-навигатором, рассчитывая получить направление в рубку после стажировки на рейсах в облаке Оорта, и вот ее мечта начала сбываться при неожиданных обстоятельствах. Это был ее первый рейс в таком качестве, и она очень волновалась.

Корпус корабля затрясся.

Артур, Тура и Коринна уже легли в гравиколыбели, а Мира заняла место в рубке. Она слышала, что переход в варп тяжело переносится, но не представляла, как это больно и неприятно — у нее будто одновременно остановились сердце, дыхание и раздувающаяся печень; перед глазами потемнело, зрение отключилось, а третий глаз, наоборот, широко раскрылся, в нем защипало.

— Жуть, — переводя дух, сказала Мира. Дышать все еще было трудно.

— Да уж. Вот из-за этого некоторые и не берут назначения в дальний космос.

— А ты, кэп?

— Я? Что ты! Я и похуже что-нибудь переживу, лишь бы летать, и подальше, — усмехнулась Катрина и закашлялась. — Тьфу… — из носа у нее потекла кровь.

Им тут же стало не до разговоров, потому что путешествия в варпе требовали огромной концентрации, так что они по большей части молчали, только изредка обменивались короткими обрывистыми фразами.

— Помнишь «Солнечный ветер»?

— Я еще малая была… Катастрофа на орбите, да? Корабль нового типа строили, и вдруг что-то… астероид врезался, да?

— Нет. В том-то и дело. Никто не знает, так и не выяснили, что произошло, и почему строительная платформа сошла с орбиты.

Корабли типа «Солнечный ветер» — громадные грузовые звездолеты — строились на орбитальных платформах, так как они просто не смогли бы развить вторую космическую скорость, взлетая с Земли. Вдобавок многие узлы и детали можно было создать только в невесомости.

Только спустя несколько часов Катрина добавила:

— Я думаю, может, катастрофа «Солнечного ветра» как-то связана с тем, что нас призвали обратно из космоса?

— Ну… она же была в Солнечной системе, а призвали-то всех, и тех, кто на Летящей Барнарда и на Проксиме Центавра, и даже дальше работает.

— Черт ее знает, — констатировала Катрина, вглядываясь в показания приборов.

Мире хотелось работать именно на «Солнечном ветре». После катастрофы создание первого «Ветра» затянулось на долгих три года. Но строительную платформу восстановили, искалеченным и погибшим специалистам нашли замену, и вскоре первые гиганты взмыли в черные небеса над Солнцем. Иногда Мира думала, что Вселенная — не просто полная опасностей, косная и равнодушная, а еще и враждебная, но как бы она ни пыталась помешать собственному освоению, остановить поступь человечества было невозможно.

***

Они вышли из точки Мандевилля прямо над Заячьей. Двойное солнце планеты пылало двумя почти одинаковыми сгустками расплавленного золота, и золотые блики отбрасывало маленькое космическое зеркальце — луна Заячьей, кем-то поэтичным окрещенная Перл. По правилам следовало приземлиться на Перл, а на Заячью отправиться на шаттле. Но шаттл «Медведя» не годился для дальних перелетов на поверхность больших планет — его проектировали для кратких высадок на астероиды. Поэтому Катрина, не забыв занести в судовой журнал мотивы и основания для такого решения, двинулась к Заячьей на «Медведе».

Трое спящих в стазисе не теряли времени даром. Коринна подключила гипнопед, и за время перелета она с Артуром и Турой изучили все, что было известно о Заячьей и ее обитателях. Теперь Артур сидел рядом с капитаном и вещал с упоением:

— Главное, кэп, взять с собой ультразвуковой отпугиватель. Там птеродактили водятся, которые его боятся. А если не взять, так они нападают. Они огромные, человека сожрать могу за здорово живешь!

— Боюсь, — медленно произнесла Катрина, — сейчас это уже не главное…

Пока что на планете, казалось, не происходило ничего из ряда вон выходящего. Но в Академии звездоплавания с первого же занятия обучали не делать поспешных выводов. Катрина облетала планету, постепенно снижаясь.

— Я зависну над Заячьей, — сказала она, закусив губу, — а вы уже на шаттле спуститесь вниз и посмотри… опаньки!

Люди бросились к иллюминаторам.

Под ними горел лес. Пылала огромная площадь, черный дым курился высоко в небе, многие участки уже совершенно выгорели и мрачно чернели, словно надгробные плиты. С одной стороны огонь подошел близко к невысокому плато, поросшему кустарниками, и еще не перекинулся на него, но ясно было, что это только вопрос времени.

— Вот здесь, — сдавленным голосом произнесла Коринна. — Здесь мы тогда приземлились.

— То есть это… Ушастое плато? Тут они все живут? — воскликнула Мира, забывшись. — Ой, они же сейчас сгорят!

— Вот почему они отправили сигнал SOS, — сказал Тура. — Что делать будем, кэп?

— А как ты думаешь? У нас довольно воды, чтобы помочь.

— Эх, водичка наша, — Артур закатил глаза. — Опять лови ее по новой. Интересно, кого благодарить за эту мороку? Грозу? Вулкан?

— Непохоже, — возразила Мира. — Тут рядом нет вулкана… или есть?

— Нет, — сказала Коринна. — Вулканические гряды очень далеко отсюда. Скорее всего, лес загорелся от удара молнии. И не одной — лес тут мощный, это какая же гроза должна быть.

Втроем они настроили автоматику резервуаров так, чтобы вода из них выходила не ровной струей, как обычно, а рассеянной. Катрина медленно облетала области пожара, начав с участков, прилегающих к Ушастому плато, и огромные массы чистейшей ледяной воды обрушивались на горящий лес, как благословение. Клубы пара взмывали вверх, остывали на большой высоте, конденсировались, и пока «Медведь» сделал круг, на лес уже проливался дождь, усмиряя остатки огня.

— Уф, — сказал Тура. — Вот и потушили!

— Бедняги, — пожалел зайцев Артур, — что значит, нет своей промышленности и прочего! Была бы у них пожарная служба — глядишь, и не пришлось бы ксеносов вызывать!

Люди расхохотались, веселые и довольные собой.

— Ничего, — сказала Мира, — они ребята дружелюбные, к коммунизму придут быстрее, чем мы… верно, док?

— Может, и не быстрее, но меньшей кровью, — предположила Коринна.

— А давайте спустимся? Заодно проверим, все ли с ними окей.

— Ты просто хочешь посмотреть на живых ксеносов, — обвиняюще сказал Артур, но не удержался и улыбнулся. — Я тоже.

— Средства защиты, — напомнила Коринна. — И возьмите на всякий случай портативные дезинтеграторы. Если тут была буря, что вызывала пожар таких масштабов, то могут быть и разрушения.

…Потом, уже много позже, Мира подумает, что странное, нехорошее чувство, томившее еще в варпе и внезапно с небывалой остротой нахлынувшее при этих словах доктора, — это впервые испытанное ею предчувствие большой беды. И даже если бы она осознала его на Заячьей, то наверняка приписала бы каким-то природным катаклизмам. Никому из них и в голову не пришло, что дело в ином.

— Строго говоря, — сказала Катрина, — за все время исследований таких сильных бурь на Заячьей не бывало, разве нет? Я очень слежу за ними, — смущенно улыбнулась она, — ну, елки, зайцы же! И братья по разуму. Я их обожаю. Каждый раз, как на Земле оказываюсь, сразу в Центр исследований бегу, что про них новенького…

— А если не буря, то что же? — спросил Артур.

— Надо присмотреться, может, метеорит упал, — ответила Катрина. — По идее, похоже. Где-то там должен быть кратер, если упал.

Оказать существенную помощь при катаклизме таких размеров земляне не могли бы при всем желании. Однако был смысл в том, чтобы высадиться на поверхность Заячьей и посмотреть, что же можно сделать.

Шаттл спустился и завис. Двигатель натужно скрежетал — он не был рассчитан на такую силу тяжести, однако пока справлялся.

Люди, одетые в скафандры биозащиты, после дополнительной инъекции биоблокады, выскакивали из шаттла на землю, озираясь.

Когда-то это был райский уголок в том смысле, какой вкладывался в эти слова в старых книжках: трава, цветы, дивной красоты пейзажи, словно с праздничных открыток. Над плато высилась небольшая гора. Кто-то, видимо, таял от умиления, наблюдая за обаятельными аборигенами, — если судить по топонимике: Ушастое плато, гора Хвостик, Морковкина пещера, Заинькины холмы. Сейчас тут все было вытоптано, пропахло дымом, пересыпано пеплом. Тяжелый сырой дух догорающего пожара витал в воздухе. Артур закашлялся в респиратор.

Они шли дальше. «Медведь» с низким ревом пролетел над головами — Катрина посадила его на вершину Хвостика. Тура поднял голову, чтобы проследить за приземлением, и споткнулся.

— Ай… Ай! — закричал он, во второй раз — гораздо громче, когда рассмотрел, на что наткнулся.

Мира завизжала.

Все плато было засыпано трупиками зайцев. Они действительно походили на зайцев — или на маленьких сказочных человечков, вроде хоббитов с длинными ушами. Неизвестная сила нещадно убивала беззащитных ксеносов.

— Это что, птеродактили? — беспомощно прошептал Артур.

Коринна присела над телом одного из аборигенов.

Оно было искромсано с хирургической точностью. Целые куски мяса оказались вырезаны, ребра вытащены наружу и раскрыты, как чудовищный цветок, часть внутренностей изъята. Это существо не ели — а птеродактили, рептильные хищники, охотились только ради мяса.

Кто-то с садистской аккуратностью, методично расчленял заячий трупик, явно стремясь причинить как можно больше боли.

Второе тело тоже было расчленено. Лапы были отрезаны и пришиты к спине, кожа на животе содрана, а на обнаженной брюшине, покрытой черными сгустками крови, вырезаны какие-то символы.

— Буквы, — прошептала Мира.

В наушниках затрещало.

— Не может быть, — сказала Коринна. — Судя по тому, что передавали СИА, письменность у них еще не появилась.

Все молчали. СИА — далеко не самый надежный источник.

Более высокие деревья были увешаны телами. Освежеванные — Мира гнала от себя мысль, что свежевали их заживо, — изрезанные, с выпущенными кишками, разрезанные и сшитые заново по двое, по трое. Над плато висел сухой и страшный запашок разложения и крови.

— Но кто-то же послал сообщение! Может, есть кто-то живой, — в отчаянии воскликнула Мира.

Коринна вскрикнула и, спотыкаясь на старых ногах, поковыляла вперед. Глаза у нее давно были заменены аугментикой, поэтому она первая заметила слабое шевеление среди трупов. Остальные поспешили за ней.

— Помогите, — осипшим от волнения голосом прошептала она.

Среди мертвых нашлись раненые. Мира, Тура и Артур принялись помогать Коринне: отыскивали выживших, сносили их на брезентовую подстилку, которую подстелили на траву, — получился импровизированный госпиталь, готовили перевязки.

— Вот эта травка, — Коринна показала какой-то стебелек. — Поищите. Она целебная. Наши лекарства для них наверняка не годятся…

Очень, очень нескоро появились другие выжившие.

Все это время они сторожко наблюдали за землянами, боясь показаться на глаза, но, поняв, что люди помогают их сородичам, вышли и тоже включились в дело. Одни приносили в лапках целебные травы, другие — ветки, чтобы сделать лубки для сломанных конечностей. Мира отчаянно жалела, что никто так и не выучил их язык: можно было бы расспросить, что произошло.

Она очень радовалась, что этого сделать нельзя.

Наконец пришла Катрина. Тащиться с вершины Хвостика пришлось долго, а дорога оказалась страшной.

— Там… трупы, — сказала Катрина, махнув рукой назад. — Колья, и на каждом — труп. Их всех убили.

— Нет, не всех, — закричала Мира.

— Кто мог сделать такое? Док, ну вот кто? Это же не те хищные ящеры! Они убивали и жрали, но тут их даже никто не ел!

— Люди сюда не летают, — жестко произнесла Коринна.

— Но кто, если не люди? Что — дело лап противоборствующего племени? Грозные Ушки против Суровых Лапок? — спросил Артур.

— Ни разу не зафиксировано, чтобы племена местных жителей как-то конфликтовали, — выдохнула Катрина, поднося очередного раненого к Коринне.

Их скафандры биозащиты перепачкались кровью и пропахли мертвечиной, и Мира понимала, что изувеченные тела еще долго будут сниться ей в кошмарах.

Катрина принесла пару десятков батончиков синтепасты и синтетического шоколада, так что люди подкреплялись на ходу — и снова шли переворачивать тела, поднимая волны липкого зловония, снова искали выживших, снова стаскивали их, изуродованных, ободранных, освежеванных, лишенных конечностей, с выколотыми глазами, и казалось, что поток истерзанной плоти будет бесконечным. Коринна зашивала, перевязывала, оперировала с помощью местных жителей, — и понимала, что большая часть ее пациентов не выживет.

Нет эффективных лекарств.

Нет обезболивающих.

Нет антисептиков.

В конце концов, у нее нет квалификации, она просто не понимает до конца, как устроены их организмы…

Но местные жители, казалось, были бесконечно благодарны людям за помощь. То и дело они подходили и низко кланялись, складывая уши вместе.

А может, они таким образом упрекали за то, что прилетели слишком поздно?

Мира, совершенно обессилев, упала прямо на землю и больше ничего не помнила.

Наутро тяжелый запах стал еще сильнее: природа делала свое дело, забирая умерших к себе. Несколько пациентов, прооперированных накануне, умерло, однако многие выглядели сравнительно бодро. Выжившие бродили между мертвецами, отыскивая своих; иногда находили — и исполняли один и тот же ритуал: садились перед телом, обхватив щеки задними лапками, и раскачивались взад-вперед.

А потом они начали хоронить.

Артур, измученный обреченными попытками помочь раненым, охотно переключился на помощь в похоронах. Он взял принесенную Катриной с корабля саперную лопатку и принялся копать там, где указывали «зайцы»; сами они справлялись лапами. Остальные продолжали хлопотать в лазарете.

Молча.

Лишь иногда обмениваясь короткими фразами по делу: подай, принеси, подержи ему лапу…

Говорить было не о чем. Случившееся казалось слишком страшным, слишком неправдоподобным. Не было на Заячьей силы, способной методично расчленять и уродовать сотни зверьков. И что особо поразило Миру, — на Заячьей водилось множество животных, но пострадали только разумные обитатели.

Внезапно Артур вскрикнул.

Наушники заскрежетали в многострадальных ушах Миры, и она ухватилась за челюсть — звук отдался болью в зубах.

— Смотрите! Смотрите, что я нашел, — крикнул он, подбегая к лазарету.

Тура присмотрелся и присвистнул.

— Это не наша деталь? Я имею в виду, от предыдущей экспедиции? — тревожно спросила Катрина.

— Нет, — глухо ответила Коринна. — Это не людей.

Перед ними лежало что-то вроде детали. С виду она напоминала нож о четырех лезвиях или лопастях, невероятно острых. Именно такими острыми лезвиями могли быть нанесены повреждения на многих «зайцах».

Люди продолжали свое дело, но Мира знала, что ее товарищи думают о том же, что и она.

У «зайцев» не существовало металлургии. Их орудия труда выполнялись из дерева и пластинок обсидиана, за которыми снаряжали целые экспедиции — месторождения находились довольно далеко.

Никто из жителей Земли не мог здесь побывать, да еще и заниматься живодерством.

Значит… не люди?

И не жители Заячьей?

Но кто?

И тут Мире вспомнилось, как Катрина говорила о катастрофе «Солнечного ветра». А ведь за последние сто лет, когда человечество вышло в дальний космос, происходили и другие катастрофы по необъясненным причинам…

Внезапная мысль поразила ее. Если «зайцев» убивали другие ксеносы, то это случилось совсем недавно, может быть, день или два назад. Что, если эти твари — никем иным они быть не могли — еще не убрались с планеты?

— Закончим и обследуем Заячью, — вдруг сказала Катрина: она думала о том же. — Хочу посмотреть в глаза тем, кто это устроил. А потом от имени человечества пожать им горло!

…Работы им хватило еще на два дня. Похоронить мертвых, накормить живых — для этого пришлось собирать траву с полей и огородов, разбитых местными в дни их благоденствия. Помочь обустроить заново жилища. Смотаться на шаттле на корабль, взять еще продуктов и снова помогать, хоронить, собирать… Коринна заметно воспрянула духом, убедившись, что большинство раненых выживет.

— Отлично, — сказала она. Из-за возраста Коринна устала намного быстрее, чем молодые товарищи, и ее усадили под дерево — отдыхать. — Теперь я уйду спокойно. Я рада, что мой последний рейс был не бессмысленной рутиной, а настоящей работой.

— Но вы же, врачи, всегда делаете настоящее дело, — возразил Тура. — Нас лечите.

— По совести, мальчик мой, вас нужно только контролировать. Вы безукоризненно, абсолютно здоровы. Идеальные организмы, можно сказать, образцовые. А мне хотелось действительно спасать тех, кто в этом нуждается. И вот я здесь, и я спасла многих… Это дорогого стоит!

— Я тоже рад, что мы им помогли, — хмуро сказал Тура. — Но, черт, лучше бы не пришлось.

Лучше бы мы не встретились с теми, кто тут побывал, подумала Мира. Чтобы они сгинули в глубинах космоса и больше никогда не появлялись. Какое-то жуткое зло вынырнуло из мрачных бездн Галактики, чтобы нести ужас и смерть.

***

…Они появились на закате, бесшумно и совершенно неожиданно. Вот только на плато царила тишина — местные разошлись по своим норкам, люди расселись на брезенте под деревом, и только силуэт одинокого птеродактиля парил в вышине, — и вдруг возникла фигура, тошнотворно напоминающая человека, только в высоком шлеме — люди таких никогда не носили, несмотря на все причуды моды. Мелькнули острые, колючие звезды — и Артур упал на брезент, схватившись за перерезанное горло; вот Коринна осторожно переворачивает его, чтобы спросить, что случилось — никто не понял еще, что именно, — и густая пенящаяся струя неправдоподобно яркой крови хлещет ей на перчатки скафандра, а горло распахивается, будто страшная пасть, и в его недрах видны какие-то трубки…

А над головами уже несутся на широких пластинах — антигравитационные устройства? — новые пришельцы, так же отвратительно напоминающие людей, в таких же гротескно высоких шлемах, и Катрина спохватывается и берет дезинтегратор.

Он предназначен, чтобы мощными электрическими разрядами разносить в пыль космические камни, — но чудовища, только что убившие Артура и истребившие большую часть племени безобидных ксеносов Заячьей, гораздо хуже камней.

И Катрина, прищурившись, прицеливается — и стреляет в появившийся шаттл пришельцев.

Он немного отличается от шаттла землян, но ясно, что это именно шаттл; поднимается жуткое рваное пламя, оглушительный грохот, взрыв, машина переворачивается и летит вниз, на лету разваливаясь на части, — существа в шлемах размахивают руками, выкрикивая что-то голосами, так же мерзко напоминающие человеческие, и Катрине нужно стрелять по ним, но она медлит.

Одно дело — стрелять в шаттл.

Другое — в живых существ.

Коринна, опомнившись, вскакивает на ноги — но ее задвигают за спины.

Тура прицеливается и стреляет из дезинтегратора одному из ксеносов по ногам, выставив мощность на минимум. Ксеносу будет больно — это должна быть чудовищная боль, но он выживет, Тура надеется, что он выживет.

И надеется, что нет.

Ксенос с диким визгом валится в траву, еще испачканную кровью и трупными жидкостями местных жителей, а его дружки с гиканьем и свистом выхватывают оружие — это оружие, потому что ничем иным это не может быть, — и бегут в сторону людей…

Тура стреляет — и промахивается.

Катрина стреляет — почти попадает, обожженный ксенос вертится, завывая, на одном месте, но остается стоять. Он не умер.

Миру трясет, она сжимает дезинтегратор — и не может пошевельнуться. Ужас сковывает ее, такой же бездонный и засасывающий, как пустота космоса, когда идешь по астероиду, удерживаясь за спасательный трос и понимая, что один неверный шаг — и ты проживешь ровно столько, сколько кислорода у тебя в баллоне…

Металлические звездочки впиваются в Туру, и скафандр биозащиты его не спасает. Он взрывается, распарывается на длинные лепестки металлоткани, и под ним так же взрывается его грудь, разворачивается чудовищным огромным цветком, из нее выпадает сердце и ярчайшие алые губчатые комья легких; тугая струя крови бьет на два или три метра — и быстро иссякает…

Наушники трещат, оглушая Миру.

В них — визг Катрины. Это крик боли: в нее тоже попали.

И тогда Мира стреляет, — на максимуме, целя в грудь.

И точно так же рядом стреляет, подняв дезинтегратор Туры, Коринна.

Гибкие фигуры — страшные куклы, играющие живыми до смерти, — одна за другой падают на землю, превращаясь в тонкие черные хлопья…

— Они… Они…

И Мира падает на колени, рыдая и крича от пережитого ужаса.

Рядом с ней плачет Катрина. И Коринна.

Тура и Артур уже никогда не заплачут и не засмеются.

— Вон их корабль, — Катрина поднялась на ноги. — Они прилетели сюда на корабле. Спустились на шаттле. Резали и жгли — им некому было дать отпор, пока не прилетели мы.

— Но что мы сделаем с их кораблем?

— А черт его знает… Может, лазаком его?

Лазерный резак — это вещь, подумала Мира, вот только он предназначен для разрезания космических тел. Камня. Льда. Хотя бывают же и металлические метеориты, если подумать… Однако он — не оружие. Из него не выстрелить, он вообще требует неспешной, филигранной точности действий. Подвести корабль к метеориту. Прицелиться. Выверенным и просчитанным математически лучом срезать ненужное, потом выпустить манипуляторы — медвежьи когти, как их называет Катрина, — и захватить ледяную глыбу.

Катрина, само собой, была отличным капитаном и кораблеводцем. Но в такой ситуации она никогда не оказывалась — как и никто из людей!

— А может, я высажусь на их корабль и установлю взрывчатку? — предложила Мира. На нее вдруг накатила бесшабашность. — Мы же делали это с астероидами!

— Слишком опасно, — возразила Коринна.

— Ничего не делать может быть еще опаснее, — пробормотала Катрина. — Ладно, давайте в шаттл, там поглядим…

Они внесли в шаттл тела Туры и Артура, расселись сами. Мира с горечью подумала, что их появление мало чем помогло ксеносам Заячьей. Ну, подлечили кого могли, — а дальше что? Чудовища в шлемах до сих пор сидят на орбите!

Их корабль не двигался. Разглядев его, Мира подумала, что он почти красив — изящен и утончен, но оставлял все то же чувство «зловещей долины», какой-то неправильности, причинявшей глазам физическую боль. Он висел и висел в пустоте, словно причудливая статуэтка, небольшой и грациозный.

— Надеюсь, эти не успели отправить сигналы с земли, — проворчала Катрина. Идея с лазерным резаком вступила ей в голову, хотя Мира осторожно выразила сомнения.

— Они нас заметят и убегут. По-моему, они должны очень быстро двигаться. Ты видела их плитки на антигравах? Там технологии зверские! А потом еще и нападут со спины!

— Попытаться стоит. — Твердо сказала Катрина.

На прогрев дюз ушло около получаса; наконец «Медведь» взмыл в воздух, окатив верхушку Хвостика потоками плазмы, и понесся вверх. И тут ксеносы заметили землян.

Их корабль двинулся наперерез — как и опасалась Мира, с невероятной скоростью. Что, если они могут развивать сверхсветовую? — подумала она с ужасом. Мы же не сможем им ничего противопоставить!

Корабли шли на сближение. Вот ксеносское судно совсем рядом… совсем…

— Мирка, — процедила Катрина, — выпускай манипуляторы.

Мира послушно занялась этим, хотя ее била дрожь.

Манипуляторы, как и лазерный резак, были не оружием, а орудием и рассчитывались на медленное, точное, продуманное пользование. Нацелить. Рассчитать. Подвести аккуратно, в то время как кто-то так же аккуратно и расчетливо маневрирует за штурвалом. Захватить.

Но сейчас медленно не получалось. «Медвежьи когти» выскочили почти наобум, и только бахвальство ксеносского капитана, слишком близко подошедшего к «Медведю», не дало ксеносам уклониться.

— Хватай! — визгнула Катрина.

Мира трясущимся пальцем нажала кнопку — не ту, это была кнопка включения прожектора, и пронзительный галогеновый луч окатил чужацкий корабль, тогда Мира нажала еще раз, верно, и «медвежьи когти» сомкнулись вокруг изящного корпуса.

— Кэп, — предостерегающе произнесла Коринна. Она бессильно сидела на полу, привалившись к стене, но наблюдала за происходящим внимательно, как и всегда. — Они наводят пушку. Это пушка, ничем другим она быть не может.

— С ума сойти, — пробормотала Мира. — Высший разум — и убивают, мучают, теперь еще и пушка!

— Не всякий разум развивается как должно, — вздохнула Коринна.

— Я им покажу пушку, — прорычала Катрина, выпуская штурвал и нажимая на клавиши управления лазерным резаком. — Мира, держи их!

Мира держала, не отводя манипуляторы; чужацкий корабль задергался, пытаясь вырваться, но вместо этого просто поволок их в пустоте — его двигатели явно оказались мощнее. Пушка их, по-видимому, давала отдачу, и капитан ксеносов не рискнул стрелять сейчас, пока его корабль держал «Медведь» в своих когтях…

Мощный луч лазера прошел по чужацкому кораблю, тонкий, синеватый, мертвенно-жуткий; секунду ничего не происходило, а потом корабль начал распадаться надвое.

— Мира! Отпускай! — крикнула Катрина так, что Миру едва не снесло акустическим ударом — хрип и визг в наушниках зашкаливали. Она машинально нажала клавишу. Манипуляторы разжались, и Катрина дала полный назад.

Корабль ксеносов разваливался, и вот уже две половины его кружили в пустоте. Из недр судна выпадали какие-то мелкие предметы, и Мира отвернулась, понимая, что часть этих предметов — тела экипажа…

— Вот так я поступлю с каждым, кто посмеет угрожать человечеству, — шипящим от ярости шепотом проговорила Катрина. — Каждым! И я, и мои дети, и дети моих детей! Буду передавать из поколения в поколение! В «медвежьи когти» проклятых нелюдей — и вскрывать их, как консервную жестянку!

Ее трясущиеся пальцы разжались, рычаг управления выскользнул. «Медведь» на минуту завис в пустоте.

Катрина уронила голову на руки и заплакала.

Сколько так продолжалось, Мира не знала. Наконец, Катрина успокоилась.

— Больше они никому не причинят зла, — сказала она. — Вылетаем. Коринна, док, дайте нам «красную таблетку», пожалуйста! Док! Док, вы в порядке?

Коринна не отзывалась. Мира бросилась к ней: глаза у врача были открыты, и расширенные зрачки слепо смотрели куда-то в пространство. Пульса не было. Мира попыталась сделать ей искусственное дыхание, но все было напрасно: Коринна умерла. Ее последний рейс оказался для нее действительно последним в жизни — история полетов самого авторитетного из судовых врачей космоса закончилась на борту корабля.

Тогда Мира пошла в медотсек. Нашла там нужные препараты. Приняла пилюлю, еще одну вынесла для Катрины.

— Запиши вкратце в судовой журнал, пожалуйста, что случилось, — устало сказала Катрина. — Мне надо выходить в варп.

Мира послушно достала мнемопланшет и приступила к записям.

— Итак, «мы получили сигнал бедствия с планеты Тигарден b Заячья, система Тигарден, — начала она. — Поскольку сигнал бедствия является приоритетным, мы не подчинились приказу о возвращении на Землю и отправились на помощь. Капитан Катрина…» Кэп, как твоя фамилия пишется, с одной «р» или с двумя?

Корабль подошел к точке Мандевилля. Накатило отвратительное сосущее ощущение, головокружение и тошнота — все прелести перехода в варп, и капитану некогда было разговаривать. Только когда «Медведь» уже окончательно совершил прыжок и понесся в подпространстве домой, а Мира перевела дыхание и снова приступила к записям — ненадолго, потому что ей надо было выполнять обязанности варп-навигатора, — Катрина ответила ей:

— С двумя. Саррин. Капитан Катрина Саррин.

Мужчины с Марса

Из чрева диагностической машины, похрустывая, выползла распечатка: доктор Ли Бо предпочитал бумажные документы. Низенький, с прилизанной прической «спинка жука», он сгорбился, стоя за столом. Лучше, лучше, чем было, когда того вышибли с орбитальной платформы «Черный пес» по состоянию здоровья, — но не намного. До стандартов профессора Ларимара, заведующего платформой, не дотягивает, в космодесант не возьмут. Однако для планетарной работы на Марсе при определенных условиях… Хмм, поставим «Частично годен».

Ли Бо уселся и принялся заполнять бланки рекомендаций. В случае академика Корвуса рекомендаций было много, очень много. Чрезмерно много для человека, который хочет работать вне Земли, однако Ли Бо уже насмотрелся на этих небожителей. Они перли в Пространство и с четырьмя аугментическими конечностями, и с аугментическими глазами, и с психоблокираторами в мозгу, не говоря уж о сердце, почках и легких.

Не остановишь.

Иногда у доктора Ли Бо мелькала еретическая мысль, что желания и моральные потребности человека не следует однозначно ставить на передний план. По крайней мере, если они касаются Пространства. Впрочем, он почти всегда приходил к выводу, что это зависть.

Сам он был беспредельно предан своей работе. Но не настолько, как внеземельщики.

Корвус получил внушительную пачку рекомендаций, сразу же заглянул в них.

— Ох, док, — сказал полушутя, — это мне придется не столько работой заниматься, сколько своим здоровьем!

— Ну, товарищ академик, — таким же шутливым тоном ответил Ли Бо, — у тебя есть выбор. Выполнять это все — и успешно делать что задумал. Отодвинуть здоровье на задний план — и вылететь еще и из проекта «Красный Ангел». И хорошо, если при жизни.

Они засмеялись; оба понимали, что Ли Бо предельно серьезен. Но Корвус не нуждался ни в назиданиях, ни в жалости. Он хотел одного: работать на Марсе.

Марсолет делал рейсы дважды в неделю. Небольшая ракета, не приспособленная к земной атмосфере, — она швартовалась в самых верхних слоях ионосферы и перевозила в основном припасы, собранные научные материалы и время от времени смену группы исследователей. Ученые курсировали между Землей и Марсом, и чаще всего это были одни и те же люди, проходившие на Земле курс реабилитации и возвращавшиеся. Именно они распространяли всевозможные легенды, которые очень легко зарождаются в Пространстве. Не потому, что у внеземельщиков какой-то особый склад ума — просто само Пространство располагает.

Слишком много неизведанного, еще не объясненного и не выясненного.

Слишком много такого, что давит на психику.

Впрочем, на Марс нередко летали и в разовые командировки.

Корвус решил, что у него есть немного времени навестить родителей и сестру в Найроби, где он родился, а его родные жили до сих пор. Они давно не виделись. Сестру он почти не знал: она была на тридцать лет моложе, родилась через маточный репликатор — тогда они только появились в свободном доступе, долгое время эти сложные в изготовлении и обслуживании автоклавы числились «экспериментальной техникой», и к ним относились с опаской. Корвус помнил ее еще малышкой, а потом он улетел на очередную орбитальную платформу — работать в очередном проекте. Что ж, пора познакомиться поближе. Когда там ближайший авиарейс?

Мать обрадовалась.

— Сыночек! — воскликнула она. — Как хорошо, что ты приехал прямо сейчас!

— Решил увидеться перед тем, как отбыть на Марс, — похвастался Корвус. — Я буду возглавлять новый проект по собственным разработкам…

— Я как раз обед приготовила, — говорила мать, не слушая. — У вас там такого не подадут. Руки мыть и кушать! А то все простынет!

— А где папа, Настури?

— Настури! Смотри, кто приехал! Скорее за стол! — позвала мать. — Папе разогрею, когда придет с работы.

Корвус, немного озадаченный, уселся за стол.

Из глубин квартиры вышла девочка-подросток, черноглазая и черноволосая, одетая совсем не по моде в длинную юбку и розовую хламиду, сидевшую на ней удивительно скверно. Ни татуировок на висках — в этом сезоне их делали буквально все, ни модной прически, ни украшений. Счастливой она не казалась, а на Корвуса уставилась настороженно.

— Настури, это же Корвус, — шикнула на нее мать.

— Сестренка, — улыбнулся Корвус. Он смешался. Что сказать? «Скучал?» — она сразу же ответит «мог бы и раньше навестить». «Как ты выросла!» — но это же все говорят, скучно. — Прогуляемся после обеда? — нашелся он. Девушка робко посмотрела на мать.

— Думаю, отец не будет против, — сказала та.

Для Корвуса, как и для большинства всех, кого он знал, «обед» означал нажатие кнопки на кухонной машине, причем чаще всего ее нажимал домашний робот. Должно быть, маме очень тоскливо с тех пор, как она ушла с работы, вот и придает значение всяким пустякам, решил Корвус. Но что такое с Настури? Может, она больна? Почему отец может быть против ее прогулки с братом?

Обед ему не понравился. Склизкие котлеты, жидкий и очень жирный суп, переслащенный чай. Отставляя тарелку, Корвус предложил:

— Мам, у вас, похоже, надо починить кухонную машину. Давай, я вызову ремонтных роботов?

— Какую машину?

Повисла тишина.

— Вашу, — неуверенно произнес Корвус.

— У нас нет машины, — заговорила Настури. Голос у нее был хрипловатым, точно она давно им не пользовалась. — Мама готовит руками из сырых продуктов. Сама ходит в магазин пешком, сама носит покупки, сама готовит еду. А потом вручную моет посуду. И роботов у нас нет. В доме есть, но в нашу квартиру мы их не пускаем.

— Мам? Это что, шутка такая?

— Она еще и стирает руками, — наябедничала Настури, косясь на мать.

Хлопнула дверь.

— Что там опять? — раздался мужской голос. — А, гости! Настури наконец-то познакомилась с молодым человеком?

— Корвус приехал, — отозвалась мать.

— А, отрезанный ломоть!

Корвус думал, что начнет сразу же рассказывать родителям о новом проекте. Все его знакомые живо интересовались научными проектами. Но отец даже не спросил, чем он занимается. И не ответил, когда Корвус спросил, как дела на работе. Уселся за стол, рявкнул «Эффи, тащи поесть!» и начал рассуждать:

— Вы там у себя совсем оторвались от корней. Наши предки были умнее. Знали, как жить в гармонии с миром, как строить свою судьбу. А вы — «роботы-шкроботы»…

— Учитывая, что последняя война на Земле случилась всего триста лет назад, и роботы были уже тогда, папа, не настолько уж они и умнее, — возразил Корвус.

— Да что вы все заладили — война, война… Рождаемость была выше! Родной язык все знали! Род почитали. А эта, — он недовольно покосился на жену, — даже второго ребенка нормально родить не смогла.

Настури кусала губы.

— Почему у вас нет домашних роботов? — спросил Корвус.

— Потому что они запросто могут взбеситься и поломаться! И потом, — отец дождался подогретой котлеты и отправил ее в рот, — разве сравнится эта их безвкусная гадость с едой, приготовленной нежными женскими руками для своего мужчины-добытчика? Я бы этих роботов-шкроботов вообще запретил! Они скоро станут умнее нас и уничтожат все живое!

Голова у Корвуса пошла кругом.

— Настури, пошли пройдемся, — сказал он.

Выйдя на улицу, девушка выпалила:

— Ты тоже такой, как они? Считаешь, что место женщины — в доме, за мужчиной? Что люди не должны пользоваться машинами? Отвечай!

— Я… я впервые это слышу от живого человека, а не читаю в учебнике истории, — ответил Корвус. — Давно не был дома, но, знаешь, не понимаю, что с ними случилось. Они же такими не были. Почему мама ушла с работы? Почему папа несет всю эту чушь? Чем они занимаются?

— Она еще и шьет мне эти тряпки, — пожаловалась Настури. — Я хотела переехать в общежитие, но они мне такое устроили! Считают, что я там буду спать со всеми подряд.

— Но… — Корвус заговорил — и умолк.

— Они все время говорят… ох, они же про тебя говорят. Что тебя изуродовала наука, и что ты уже совсем не человек, а наполовину машина. Это про тебя, значит. А я и не сообразила. Выглядишь ты как все люди, — она оценивающе прищурилась. — Говорят, если я буду продолжать учиться и работать, то потеряю свою женственность и тоже стану машиной.

— А ты что думаешь?

— Я лучше машиной стану! Такой, знаешь, с манипуляторами и в красном чехле, чем жить как они! — воскликнула Настури.

— Ты про наших Новых Личностей? Они не стали машинами. Они созданы мыслящими машинами и никогда не были людьми. Человек таким не станет.

— Я хочу на экскурсию на орбитальную платформу, — продолжала Настури. — Хочу выбрать хорошую профессию, быть уважаемым человеком. С тех пор, как мама ушла с работы, у нее отвалились старые друзья, а новых не появилось, потому что она больше ничем не интересуется и всех поучает насчет вреда машин — от папы наслушалась. Если бы у нее были такие же знакомые, они бы сели в кружок и обсуждали, кто что приготовил. Наверное. Я бы свихнулась от скуки!

В памяти всплыло слово, давно и прочно забытое поколениями.

Луддиты.

— Знаешь, что? — предложил Корвус. — Полетели со мной. Как раз посмотришь на жизнь в жилых куполах на Марсе. Это даже интереснее, чем на орбитальных платформах.

— Они меня съедят…

— Не съедят. Я напишу твоему ректору, где там ты учишься, чтобы тебе дали комнату в общежитии.

Шаттл уносил их к верхнему перрону космопорта. Корвус, волнуясь, ждал ракеты: впервые он возглавлял проект по личным разработкам, и впервые на него ложилась ответственность такого масштаба. А Настури стояла рядом, съежившись в своей плохо сшитой, немодной и некрасивой одежде, и ей не владело ничего, кроме страха перед огромной жизнью, от которой ее так долго и так упорно отсекали.

Очень скоро после отлета Корвус понял, что сестре нехорошо. Гипервентиляция, панические атаки… Похоже, Пространство — не для нее. Он надеялся, что в жилых куполах Настури почувствует себя лучше.

Когда-то мастера слова щедро фантазировали о том, какой он — Марс. И рождались книги то о злых и враждебных жителях этой планеты, то о триумфальном ее заселении человечеством, то о добродушных ящерах и летающих кактусах… Многие из этих книг Корвус читал и любил, только всякий раз представлял, что речь о совсем другой планете. Одной из экзопланет — по крайней мере, существа вроде мимикродонов обнаружились на Глизе 581 С (их так и назвали — «мимикродоны», окрестив в честь любимой книги, как и многие другие явления: слово-то уже есть, зачем новые выдумывать, лучше бросить мозги на новые открытия). Потому что на Марсе не обнаружилось жизни даже в форме вирусов. И человеческие поселения вроде тех, о которых писал Рэй Брэдбери, тоже оказались невозможны: яростное солнечное излучение невозбранно вылущивало поверхность планеты, убивая на ней все живое. Плотный силикатный слой над ее железо-никелевым ядром препятствовал образованию магнитного поля, а значит — и выживанию человека без особой защиты.

Собственно, Марс был первой планетой, на которой люди опробовали концепт «жилых куполов» и с тех пор успешно создавали их на экзопланетах. Но жилые купола, эти форпосты человечества на чужих землях, оказались именно форпостами. Башнями, рыцарскими замками, где люди укрывались от радиации и неприемлемых природных условий. И если о завоевании экзопланет говорить было еще рано, то Марс прямо-таки просился быть заселенным. Теперь следовало строить выселки и города, чтобы плотно осваивать планету, а с нее — астероиды и спутники Юпитера и Сатурна. И хотя научно обоснованные предложения, как это сделать, звучали уже лет двести, а за полвека до Корвуса профессор Рэй Джотто Моравец изложил идею искусственного магнитного поля в «Манифесте будущего марсианина», до конкретных разработок не доходило. Корвус был первым, кто взобрался на плечи гигантов с четким деловым планом и инженерным проектом генераторов магнитного поля.

На Марсе уже давно построили несколько крупных заводов; старейшие из них, которые отметили вековой юбилей, создавались ради того, чтобы сберечь земную окружающую среду, а новые — ради меньшей, чем на Земле, силы тяжести. Узлы и детали для генераторов выполнялись уже там. Пилотный экземпляр в одну четыреста двадцатую проектного размера прошел испытания и отлично себя зарекомендовал; его собирались увезти с Марса и установить на Весте, где как раз строился еще один завод. Корвус курировал сборку пилотного экземпляра с Земли. Но сбор и запуск полноразмерного генератора требовали его личного присутствия.

По крайней мере, он не мог не присутствовать лично — не похлопать ладонью по циклопическим гладким бокам, только что отлитым в конвекторах Магмагорода, не вдохнуть запах каждого болта, каждого узла, не заглянуть в бездонные дыры, уже прорытые пневмопробойниками на полюсах под генераторы и тщательно уплотняемые прямо сейчас мириадами роботов.

Марсолет прибыл в порт. На перроне под плотным куполом уже стояло несколько человек в рабочих комбинезонах — трое молодых парней из кратера Маринер, Танита из Магмагорода, где выплавлялись корпуса, врач Лю Цысинь в белом халате — с виду прямо сестра-близнец старины Ли Бо, и небось такая же въедливая, ну почему все врачи думают, что людям только и жизни, что выполнять их предписания, подумал Корвус, и профессор Владимир Паль. Вот Паля он тут увидеть не ожидал. Что специалисту по генной инженерии делать на заводах по изготовлению макроагрегатов? Ах да, он же еще и специалист по выплавке металла в условиях пониженной гравитации… Лю Цысинь явилась в рамках стандартной процедуры — медосмотр каждого вновь прибывшего был обязательным, у остальных просто накопились вопросы, которые им хотелось поскорее прояснить.

Настури, пошатываясь, спустилась по трапу.

— Я… мне уже лучше, — промямлила она. — Как-то непривычно… я адаптируюсь, да…

Точно, с непривычки, подумал Корвус. Родители что-то совсем потерялись в жизни: какой-то род, какая-то рождаемость, машины им мешают, космос зло… А девочке все это расхлебывать. Взрослые люди имеют право делать то, что им нравится, в том числе глупости, но это не должно сказываться на детях.

Он проследил за взглядом Паля. Тот хищно и угрюмо, не мигая, смотрел на Настури, и у губ его залегали тяжелые складки. Корвусу стало не по себе.

Но тут к нему подошла Танита — у нее действительно были кое-какие уточнения, затем его затеребили ребята из Маринера, Лю Цысинь властной рукой вывела Корвуса из-под их внимания и повела к диагностической машине, и Корвусу уже было не до того. Он сунул врачу рекомендации Ли Бо, что-то объясняя — та даже слушать ничего не захотела, кивая головой и уставившись в дисплей, только спросила, уверен ли Корвус, что выдержит нагрузки. Услышав твердое «да», снова кивнула и поставила «Годен при условии соблюдения рекомендаций врача». Вот это наш человек, подумал Корвус и с облегчением перевел дух. Наземникам, даже если они всю жизнь проработали с внеземельщиками, невозможно ничего объяснить.

Он честно думал, что у него будет время провести Настури по цехам, однако Анжей Вик из Маринера подал ему проект с пометками, и Корвус сразу, едва приняв душ и перекусив, уткнулся в их изучение. Поэтому Настури выдали в сопровождающие робота-уборщика «Чистота-М», носившего прозвище Колян, и это было, пожалуй, даже лучше.

Коляна снабдили голосовым помощником, который мог поведать основное про Марс и про каждый завод и цех, — специально для таких вот любопытствующих туристов. И он однозначно рассказал бы больше и интереснее, чем Корвус.

Первые же сутки прошли суматошно.

Началась пыльная буря. Для Марса — ничего необычного, и Корвусу даже интересно было сидеть и наблюдать за вихрями красноватой пыли сквозь полупрозрачные и едва заметно опалесцирующие светостены жилого купола. Их сделали с таким расчетом, чтобы светостекло не бликовало от люменов и мониторов, но получилось по-настоящему красиво, будто сидишь внутри драгоценного камня.

— Корвус, тут не сходится, — говорил Анжей. — Я вертел и так, и этак… — Он показывал трехмерную модель узла, выполненную по чертежам. — В уменьшенной модели получалось. А так — нет.

— Странно, — пробормотал Корвус. — Ведь это натуральная величина, и разработки шли по таким размерам. Было бы логичнее, если бы неточности вылезли в уменьшенной модели.

— Нет у тебя никаких неточностей, в том-то и дело.

— Тогда почему не сходится?

— Я думал, ты прилетишь и объяснишь!

Они вдвоем сидели до глубокой ночи; заступила ночная смена — сорок роботов и семь операторов, но у Корвуса даже не было возможности с ними познакомиться. Завтра встану и первым делом пойду здороваться, решил он. Анжей вызывал на мониторы каждый узел, каждое крепление, проверял сочленения, Корвус копался в расчетах. Наконец выяснилось, что расчеты действительно были верными; ошибка крылась в самом процессе трехмерного моделирования. Робот неправильно считал цифру. А считал неправильно все-таки из-за ошибки Корвуса — он выбрал засечный шрифт и не обратил на это внимания…

— Дурак, исправлюсь, — резюмировал Корвус.

— Скажу Калите, чтобы он улучшил распознавание глифов, — смущенно произнес Анжей.

Когда он собрался отойти ко сну, то заглянул в комнату сестры. Она спала, и сон у нее был неглубоким, тревожным; прерывистое дыхание казалось затрудненным.

Может быть, она чувствовала себя постоянно на нервах из-за родителей и их странных фантазий. А может, и правда просто не привыкла к Пространству. Хотя технически Марс не Пространство, это планета. Но ведь не Земля.

Наутро, едва закончилось время завтрака, в кабинет к Корвусу вбежал Отис из цеха высоковольтного оборудования.

— Слушай, давай съездим в отдел сверхплотных фотонных кабелей на Олимпе, — начал он, — у них какие-то заминки. А я не понял, что не так, посмотрел документацию — вроде все сходится, а они не понимают, что дальше делать.

Корвус быстро пролистал спецификации. Он быстро сообразил, что не так.

Проводимость выбранных материалов оказалась ненамного, но все же меньше, чем надо, и натурные испытания зашли в тупик.

Дождавшись Анжея, Корвус вместе с ним и Отисом уселся в маглев.

— Настури, — окликнул он, — не хочешь на маглеве покататься? Главное, пристегивайся и не делай то, что запрещено.

Краткие правила пользования маглевом висели на каждой станции, а маглевы ходили в каждом городе Земли, в том числе и в Найроби. К удивлению Корвуса, Настури ехала на маглеве впервые в жизни.

— Папа не разрешал, — смущенно призналась она.

— Ого, — заметил Анжей. — Но там же до семи лет нельзя без взрослых. А тебе уже явно больше. У тебя что-то со здоровьем? Может, тебе не надо задерживаться на Марсе?

— Если я мешаю, — начала Настури.

— Да при чем тут это, Марс не Земля, думаешь, зря мы несколько этапов медкомиссии проходим? Если есть ограничения, то лучше их учитывать…

Корвус отвел глаза. Анжей поперхнулся и покраснел. Похоже, к нему доктор Ли Бо или кто-то из его коллег тоже имел целый ряд вопросов, и ряд этот был длинен и всеобъемлющ.

— Папа вообще против машин. Он даже домашними агрегатами нам пользоваться не разрешает. Я сюда тайком прилетела.

— Луддит, — пояснил Корвус. — И, главное, сам же инженер, специалист по установлению игровых детских площадок. Мне полчаса рассказывал о вреде роботов.

Анжей с раскрытым ртом перевел взгляд с брата на сестру, наконец сказал:

— Сочувствую. Ну ты это, посмотри тогда тут все. Может, закончишь школу и профподготовку да на работу к нам придешь. А то у нас почему-то в основном парни, а с девчонками веселее.

Отис заметил:

— Внеземельщиком быть интересно. И много трудностей. Все-таки человек создан, чтобы время от времени преодолевать трудности, а на Земле уже и преодолевать нечего. Вот люди и начинают их создавать искусственно. У меня кузен вбил себе в голову, что он некрасивый, сначала около двадцати раз ложился на пластические операции, а потом пришел к генетику, да к кому — к самой Эрде Моравец, и уговорил ее сделать изменения наследуемыми! Она даже в этикком обращалась, запрашивала, насколько этично создавать двуногих говорящих кошек.

— Моравец? Академик Моравец, главврач планетарного института генетических изменений? Однако целеустремленный у тебя кузен. Погоди, ты сказал «кошек»?

— Угу. Эрдочка тут породу навигаторов с третьим глазом выводит, создает саморедактирующиеся геномы, улучшает гены на предмет встроенной биоблокады и в таком духе, а он вздумал ее всякой чепухой отвлекать. Хотя, конечно, если кто и сможет сделать такие изменения безопасными, то только она… В общем, по сравнению с этим отказ пользоваться маглевом это еще пустяки.

Анжей согласился. Но Корвус покосился на Настури.

Что-то с ней происходило непонятное. Костяшки пальцев побелели, дыхание отяжелело. Укачало? Или их родители нанесли психике девчонки непоправимый вред?

Цех сверхплотных фотонных кабелей представлял собой необычайно вытянутое здание практически без окон. Большую часть его занимала проверочная лаборатория, где тестировались только что выпущенные кабели. Делать их было сложно, но не из-за технологии — она как раз не содержала никаких малопонятных процессов, а из-за материалов, капризных и подверженных случайным флуктуациям плотности. По совести, в этом цеху можно было обойтись только автоматикой, управляемой с Земли, однако сюда съехалось несколько ведущих оптиков, которые увлеченно внедряли новые идеи и новые технологии, и не всегда это заканчивалось успехом. Один из них перехватил Корвуса прямо на станции маглева и с ходу, едва поздоровавшись (и забыв представиться), начал допытываться, почему Корвус настоял на использовании именно их продукции, а не обычных медных кабелей с усиленной изоляцией.

Корвус представил себе случайную утечку энергии — чудовищной энергии, черпаемой из недр Марса, искусственно разогретых сверхмощными агрегатами Магмагорода, — и ему поплохело. Марс, конечно, не Земля, здесь почти нет свободно текущей воды, а значит, эрозия угрожает изоляции гораздо в меньшей степени, но…

— Это может привести к непредсказуемым последствиям. А резкое падение напряжения магнитного поля к тому же может погубить всех, кто окажется на поверхности, — напомнил он собеседнику.

— Что это за барышня? — оптик вдруг заметил Настури. — Турист или стажер?

— Турист.

— Жаль. Нам бы не помешал стажер-лаборант. Как раз вступили в завершающую фазу очень перспективные исследования…

Настури с любопытством уставилась на него, и тот, радуясь свободным ушам, принялся рассказывать о своих разработках. К проекту «Красный Ангел» они не относились, поэтому Корвус решил не отвлекаться, хотя ему тоже было интересно.

Он ожидал серьезных проблем, но на самом деле Игорь Сид, начальник цеха, просто хотел обсудить лично с ним сечение кабелей и возможные колебания напряжения, а если уж совсем честно — поговорить со свежим человеком. Корвусу Игорь понравился. Оптики на склоне Олимпа жили анахоретами, и хотя у них в теории существовала возможность в любой момент махнуть на маглеве в соседний жилой купол или цех, а при желании связаться с Землей, на самом деле они с трудом выкраивали время пообедать.

— Ты еще не видел Красного Ангела? — спросил Игорь.

— А кто это? — подала голос Настури.

— О, это наша марсианская достопримечательность. Вчера была пыльная буря, они тут часто. Иногда как разбушуются, так всю планету накрывает. А атмосфера тут хоть и разреженная, но в ней все-таки есть течения… в общем, во время бурь они иногда сталкиваются. И возникает огромный вихрь, смерч. Опасная штука, поэтому просьба ни при каких обстоятельствах не игнорировать метеосводки. Красного Ангела, в отличие от бури, предсказать невозможно.

Настури подумала.

— А твой проект, — обратилась она к Корвусу, — он против них сработает?

— Не знаю, — честно ответил Корвус. — Магнитное поле образуется, но не моментально. Мало-помалу. Поэтому посмотрим, может быть, оно вообще не повлияет на погодные условия.

Последующие дни Корвус проторчал в Магмагороде. Начальник цеха и куратор проекта «Тектоника», Танита, в последнее время сильно сдала. Корвус помнил ее по «Синей птице» — они вместе работали, а потом Танита улетела на Марс, — и тогда она была свежей, крепкой, плотно сбитой девушкой. Сейчас же она выглядела совершенно вымотанной, нервной, тонкие пальцы шевелились, будто отдельно от нее самой.

— Проект в завершающей фазе, — произнесла она. — Скоро выйдем на самоподдерживающийся процесс, но сейчас важно его правильно направить, а это, я тебе скажу, еще та задачка… Я уже вторые сутки не ложилась.

— Слушай, мать, ты хоть пожрать не забываешь?

— А черт его знает. Похоже, забыла. Ладно, у меня тут сухпаек есть. Перекусите со мной? Слушай, может, твоя сестренка у нас на стажировку останется? Обучение на рабочем месте, все дела. Рук же ни черта не хватает!

— А можно? — спросила Настури. Поколебалась. — Здорово. Только бы папа не узнал.

— Он все равно узнает.

— А что с папой? — деловито спросила Танита.

— Не любит машины и космос. Оба, и папа, и мама, только папа еще и ругается.

— Ну, твой папа имеет полное право заниматься той работой, какая ему по душе. Ну, а ты — той, какая тебе по душе. Идет?

У Игоря и Таниты проекты вступили в завершающую фазу, а вот у Хайме из цеха спайных швов была радость: дошла очередь до его проекта, и в тот день он как раз приступил к его реализации.

— Я хочу внедрить новую технологию, она ускоряет процесс, — пояснил Хайме. — И качество повышает. Не очень намного, но лиха беда начало, а потом я найду, как еще улучшить!

Настури под конец совсем расстроилась.

— Ну почему они все такие веселые, живые и интересные, а папа с мамой — будто застыли мухой в янтаре? — спросила она.

Корвус неопределенно пожал плечами. Сестра была с родителями все это время, и ей лучше было знать, почему. Но, похоже, она только сейчас поняла, как много упущено.

Танита и куратор отливки корпусов генератора, Олеандро Лис, тем временем показывали уже готовые корпуса. Перемещать их по планете было очень сложно, поэтому к ним подвозили узлы и монтировали на месте. Корвус остановился перед корпусом.

У него перехватило дыхание.

Он представлял, насколько этот корпус должен быть огромен. И все-таки его колоссальность буквально придавила Корвуса к полу. Титанические размеры, титанический труд. Тускло и мрачно сияющая полированная поверхность, необозримая высота, гигантский раструб далеко вверху.

— Ты представляешь, — рассказывал Олеандро, — мы уже отлили эту штуку, она начала остывать — и ка-ак треснет!

— Ох ты ж елки-палки…

Корвус знал об этом инциденте, но одно дело знать, а другое — слушать, как с упоением говорит Олеандро, как он смущенно посмеивается, как обращает внимание на малейшие шероховатости процесса. Непредвиденных трудностей в новых проектах всегда хоть пруд пруди, а проект Корвуса был не просто новым — он был масштабным, дерзновенным, он закладывал основы будущего планеты на многие годы вперед.

— Ну, нам пришлось смонтировать гигантскую алмазную циркулярку, чтобы распилить и заново расплавить… А Велеслав — знаешь нашего Велеславчика? В этом году докторскую защищает, кстати, — так он попутно нашел, как еще прочнее сделать…

Корвус мотался по цехам, на ходу перепроверяя расчеты и просто разглядывая то, что уже готово, а Настури в сопровождении робота Коляна еще немного погуляла вокруг и отправилась в Магмагород. Ей очень хотелось поступить туда стажером, участвовать в большом и настоящем деле, беседовать на равных со взрослыми, — у нее это называлось «стать человеком».

И перестать бояться машин.

У Корвуса мелькнула мысль, что они что-то упустили. Может быть, следовало закончить школу все-таки? Нет, ерунда, это можно сделать экстерном. Или какие-то ограничения по возрасту? Настури еще не стукнуло восемнадцать… Но она так горела энтузиазмом, что Корвус махнул рукой. Стажер — не постоянный работник. Не срастется — просто улетит на Землю.

Нельзя же скатываться до уровня перестраховщика Ли Бо, который знай себе талдычит, что люди не должны потакать своим желаниям. Зачем тогда все это — жилые купола на экзопланетах, гигантские предприятия в невесомости, проекты, новые изобретения, путешествия во времени, наконец, — если люди не могут делать то, что хотят?

Ли Бо…

— Настури, — сказал он, заглянув к сестре в комнату, — а ты с врачом проконсультировалась, прежде чем приступить к работе? Обязательно завтра навести доктора Лю Цысинь. Обязательно!

— Ну не начинай, — надулась Настури. — Я нормально себя чувствую. С непривычки голова кружилась, но уже все прошло.

— Все равно навести. Если все в порядке, то и хорошо, понятно? Но надо убедиться.

— А тебе она что говорила?

Корвус почувствовал, как у него загорелись щеки. Он совершенно забыл и о режиме дня — да кой черт режим, если столько интересного происходит в его собственном, на минуточку, проекте!, — и о витаминах, и о том, что ему назначили лекарства и антирадин.

— Черт, забыл таблетку выпить. Спасибо, напомнила.

Шли последние дни подготовки к пробному запуску. За эти дни генераторы необходимо было доставить на полюса — чудовищный, неподъемный труд!, — соединить с помощью сверхплотных фотонных кабелей и подсоединить к разгонным агрегатам Таниты. Очень медленно, очень обстоятельно генераторы устанавливались на ролики. Множество роботов, управляемых из центра в кратере Маринер, уже смонтировали рельсы для транспортировки. Калита, ответственный за работу этих роботов, выглядел не лучше Таниты: изможденный и усталый, но при всем при том будто светился изнутри.

Корвус, пристыженный, начал принимать выписанные ему витамины, но за делами часто забывал о беге времени. Однако и подсаженный костный мозг, и третье легкое вроде бы работали без перебоев.

Как-то он был в Магмагороде, шел по цеху, а навстречу ему как раз ехали на автопогрузчике Танита и Настури, обе в форменных защитных комбинезонах, усталые, но довольные. Настури на ходу заполняла инфопланшет. Она подняла глаза и помахала Корвусу рукой с электронным стилусом между пальцами, улыбаясь во весь рот. И вдруг по ее лицу пробежало тревожное, неуверенное выражение — такое он видел у нее только в Найроби при отце. Мелькнула дурацкая мысль, что он собственной персоной прилетел на Марс. Корвусу теперь совсем не хотелось его видеть, хотя он всегда очень любил родителей и тосковал по ним.

Рядом с ним, почти неслышно подойдя в сапогах с диэлектрическими подошвами, стоял Паль. Корвуса он не удостоил даже взглядом. Он смотрел на Настури — холодно и оценивающе, точно делая аутопсию наживо.

— Это моя сестра, — не без раздражения сказал Корвус, гадая, с чего бы это уважаемому профессору и академику так откровенно невзлюбить совершенно незнакомую девочку.

— Вид у нее такой, будто вот-вот упадет замертво, — сухо произнес Паль. — Она не годится для космоса.

— Ее осмотрела Лю Цысинь и не нашла противопоказаний.

Внезапно Корвус осознал, что не спросил у сестры, побывала ли та у врача. И понятия не имеет, как она следила за своим здоровьем до полета на Марс.

Если отец распространил свою бессмысленную нелюбовь к технике на диагностическую машину, — могла следить лишь от случая к случаю… то есть недостаточно для работы в космосе.

— Если ты решил строить из себя заботливого братика, лучше убери ее отсюда. Она умрет в течение пары месяцев.

— Ты же ее толком не видел, не то, что не осмотрел. К тому же ты специалист по генетике, а не по… кстати, какие у нее, по-твоему, нелады со здоровьем? Она говорит, что хорошо себя чувствует. Ни на что не жалуется.

Паль закусил губу.

— Поверь, я много раз видел такие случаи, — сухо сказал он. — Есть люди, пригодные для космоса, и люди, которые для него не годятся. И чем дальше, тем сильнее человечество будет разделяться на две ветви — земную и космическую. Мы с Эрдой занимаемся евгеникой, но не всякий материал годится. Твоя сестра не годится совершенно. Пустая порода.

То, что испытывал сейчас Корвус, не поддавалось никаким определениям. Наконец, он нашел ближайшее по значению: «охренеть».

Евгеника?

Материал?

Порода? Еще и пустая?! Он издевается?

Сделав несколько глубоких вдохов и расслабившись, Корвус приказал себе успокоиться. Паль — авторитетнейший ученый, хотя его мерзкий характер давно уже притча во языцех. Удивительно, как Эрда Моравец его терпит, хотя, по слухам, она-то и верховодит в их паре. Впрочем, такие отношения тоже ненормальны — не менее ненормальны, чем отношения его собственных родителей… Если он по-хамски называет людей породой, однако проводит важные и результативные исследования, то судить о нем будут все-таки по результатам.

Корвус припомнил, как его прежняя начальница Мита рассказывала о встрече с Владимиром и Эрдой на орбитальной платформе «Солнечный ветер». Тогда Владимир просто взял Эрду, несмотря на ее возражения, и сбежал с платформы, терпящей бедствие. Даже не подумал предложить помощь остальным! Вот какой это черствый, безжалостный эгоист, — сказала тогда Мита.

Гораздо позже она узнала от матери, что Паль — ее родственник. Сам он и не вспомнил об их родстве. А Мита решила, что не желает устанавливать с ним какие бы то ни было отношения.

Корвус многое слышал о Владимире и от других; почти все, кроме Миты, восхищались его гениальностью и прозорливостью, но то, что Корвусу довелось услышать об отношении Паля к людям, симпатий не внушало.

— Идем, — окликнул его Игорь Сид. — Что у тебя с лицом? А, понятно… Владимир Ясное Солнышко. На редкость приятный и доброжелательный субъект. Не спорю, он великий ученый, и работать с ним — это огромная честь, но у меня через полчаса такой чести только одно желание: сбежать от него куда подальше, предварительно обозвав как-нибудь похуже.

— Жутко недоброжелательный, — согласился Корвус. — Не понимаю, с чего он так взъелся на мою сестру, они даже не представлены.

— Не обращай внимания, от его мизантропии сельдерей в горшке увял. Пошли, я хочу тебе показать готовый агрегат...

Я забыл принять таблетку, подумал Корвус.

И вчера забыл.

И позавчера.

Что со мной такое? Я забыл. Сегодня или завтра должно произойти что-то важное. Или неважное, какая разница. Перед глазами все поплыло.

— Эй, — кто-то тряс его за плечи. — Корвус! Ты слышишь меня?

— Слышу, слышу, — на автопилоте отозвался Корвус. Перед ним стоял Калита.

— Ты, брат, что-то совсем не того, — прокомментировал он. — Вот, смотри, тебе Лю Цысинь передает. Ты не явился на плановый осмотр — раз. И два: у тебя прогрессирующая невосполнимая анемия. Ты это контролируешь? С подсаженным костным мозгом шутки плохи.

— Черт, — вздохнул Корвус. — Совсем забыл.

— Кстати, ты свою сестренку не хочешь сводить к Лю?

— Я же ей сказал…

— Сколько у тебя сестер?

— Одна. И мы толком познакомились только перед вылетом на Марс.

— А-а, ну понятно. У меня их три, и все младшие. Каждый раз, когда я прилетаю на Землю, имею счастье лицезреть. Подростки — самый легкомысленный по части здоровья народ, если ты не в курсе. Им надо не говорить, а брать за шкирку и отводить, иначе никак.

Анжей Вик тоже вошел.

— Ты в порядке, шеф? — спросил нарочито шутливым тоном.

— Хоть сейчас в открытый космос.

— Надеюсь, что так. Видок у тебя, по совести…

— Знаю, знаю, краше в гроб кладут. Я просто так выгляжу, самочувствие у меня сносное.

Анжей и Калита переглянулись.

— Ну ладно, — наконец сказал Калита. — Но ты загляни к Лю, это же недолго.

— Завтра пробный пуск, нехорошо получится, если ты его проболеешь, — добавил Анжей.

Корвус подумал, что потащится на пробный пуск даже из могилы. Ведь это был проект всей его жизни — даже когда он работал в других проектах, мало-помалу проводил расчеты.

Он принял лекарства, антирадин, хлопнул целую пригоршню витаминов, не глядя — их вроде бы нельзя передозировать, ввел себе препараты железа. Надо было это все принимать регулярно, вот я дурак, но когда мне еще пилюльками заниматься, подумал он.

Потащился к Лю Цысинь.

Как и следовало ожидать, анемия у него приняла угрожающие размеры.

— Ну тебе же сказано: выполняй назначения врача, — сердито выговаривала ему врач. — Для кого они, если не для тебя? Жить надоело? Кстати, где твоя сестрица? Почему она без медицинского допуска приступила к работе?

Корвус решил сделать проще: отправил Таните просьбу не допускать Настури до рабочего места, пока не пройдет медосмотр, и завалился в койку. Невыносимая слабость и усталость от напряжения последних дней накатили на него, и наступила тьма.

Очнулся он от того, что в комнате кто-то плакал. Негромко, давясь рыданиями, но долго, всхлипывал в изнеможении.

— Настури, — окликнул он. — Чего сырость разводишь?

— Меня… меня отстранили от работы, — тихо проговорила она. — Я старалась! Я хорошо все делала! Это все врач. Она… она… и этот…

— Кто?

— Ну, высокий такой, красивый… молодой, а глаза старые… волосы до плеч, манеры, как у короля работорговцев…

— Он не молодой, а моложавый, — рассмеялся Корвус. — Это Паль, солнце земной генетики. В прошлом проекте моим научруком была его правнучка, — вот он какой молодой. И заодно самый скверный характер земной науки. Если он тебе нахамил, это, считай, признание.

— Он сказал, что я бесполезная биомасса, непригодная к освоению космоса, и способна только сидеть на Земле, на подручных работах. Почти как папа, только папа так говорил потому, что я девочка, а он — потому что у меня какая-то дрянь с анализами…

— Папа и сам наземник. И к тому же в последнее время несет не пойми что. А у Паля пунктик на том, что человечество должно расселиться в Пространстве и занять все пригодные для жизни экзопланеты. Поэтому давай отделим зерна от плевел, и в сухом остатке у нас — твое слабое здоровье, которое не позволяет работать на Марсе. Что ж, бывает. Я тебе даже больше скажу: внеземных профессий и внеземельщиков требуется не так уж много. Чем тебе не нравятся профессии врача, портного, оператора роботизированных станков на заводе, художника по керамике, консультанта в салоне красоты и моды? И еще куча всяких интереснейших дел, которые необходимы на Земле. В общем, не реви, прорвемся.

Он встал, шатнулся, но устоял. Подошел к ней.

— Давай так: завтра пробный пуск, я хочу, чтобы ты разделила это со мной, — сказал он. — А послезавтра ты летишь на Землю, первым делом идешь по врачам, а потом — в центр профориентации, пусть подберут тебе сферу. Ну, и на выставку одежды. Мама шьет, если честно… ну, не очень.

— Как и готовит, — буркнула Настури, вытирая слезы. — Тут все гораздо вкуснее!

Они засмеялись.

— Целый день за монитором, так что глаза режет, — вздохнула Настури. — Керамика, говоришь? Звучит неплохо…

Корвус стоял в скафандре полной защиты на пороге; за спиной у него тускло светился пульт управления — огромный агрегат в нарочно построенном для него приземистом бетонном здании. Перед ним расстилался мрачноватый пейзаж: углеродно-водяной снег, беловатый, но присыпанный рыжей пылью, унылые колючие скалы, выступавшие из песка и снега, точно кости каких-то древних гигантов. Вдали вздымались горы — самые высокие горы в Солнечной системе, наводившие на Корвуса тоску своим однообразием.

За все время на Марсе он впервые вышел на открытый воздух — если это можно было назвать воздухом. На северном полюсе, как и на южном, царил лютый холод, ни в какое сравнение с которым не шли даже антарктические морозы Земли. Тощая марсианская атмосфера не годилась для дыхания ни по каким признакам. У Корвуса теплилась надежда, что магнитные генераторы помогут ее хотя бы удержать, чтобы она не так быстро испарялась. А там, глядишь, можно будет говорить и о дальнейшем терраформировании. Хватит с Марса смертельных Красных Ангелов — пора подумать о зеленых зонах.

Самочувствие у него все еще было ни к черту, но он постановил себе исправиться и не забывать прием лекарств. Раз уж от этого зависит, сможет ли он работать, — больше не забудет ни одну пилюльку. Заодно сестре хороший пример подаст.

Единственное, о чем он сейчас жалел, — это что нельзя быть на двух полюсах одновременно. Хотя нет, — еще о том, что нельзя посмотреть воочию, как сквозь планету проходит тончайшее жало лазерного пробойника, пробивая туннель для кабеля соединения. В недрах планеты никакие, самые защищенные видеокамеры не выдерживали.

Он был готов к тому, что с первого раза ничего не запустится. Не соединится кабель, не заработает ротор, случится сбой в самоподдерживающихся процессах Таниты… Рядом стояли все его товарищи, кто не пошел на южный полюс: Игорь Сид, Анжей Вик, даже Лю Цысинь. Паль отправился на южный, за что Корвус был ему благодарен.

Настури сжала его ладонь своей ладошкой в широкой рукавице скафандра.

— Ну, что? С богом? — спросил Сид.

— Пуск! — крикнул Корвус в вокс внезапно охрипшим голосом.

Его возглас должен быть дойти до южного генератора, чтобы товарищи успели подготовиться; наконец на инфопланшете загорелась зеленая кнопка, и тогда Корвус нажал рычаг пульта управления.

Секунду ничего не происходило.

А потом из-под земли вырвался глубокий, потусторонний гул. Он все нарастал и нарастал, и воронка генератора начала едва заметно подрагивать, над ней слегка замерцал воздух. И вдруг по небесам побежали невообразимо яркие, слепящие зеленые полосы северного сияния.

— Заработало! — ликующе завопил Игорь и бросился обнимать Корвуса, сверху на них напрыгнул Анжей, а сбоку прижалась Настури, визжа от восторга. — Ура! Мы сделали это!

И Анжей, и сам Корвус, и Лю, и все остальные — каждый что-то кричал, захлебываясь, торжествуя, опьяненный пониманием: новое большое дело сделано, идет новая эпоха в освоении Марса. И сквозь их веселые выкрики прорезался голос, полный тревоги, но они даже не сразу его расслышали. Наконец Лю подскочила к вокс-станции и завертела ее, выжимая громкость на максимум.

— …на! Волна! — прорычал вокс.

Корвус поначалу ничего не понял, но искаженный и хриплый голос орал и орал:

— Волна, волна, волна, в песчанки! Уезжайте! Скорее! В укрытия!

Наконец Корвус сообразил, что нужно бежать к песчаным танкам «Черепаха», на которых они сюда и прибыли, — надвигалось что-то ужасное. Он схватил Настури в охапку и потащил к «Черепахе», впихнул в люк, сам попытался влезть — и не смог. Ноги у него подкосились, и внезапная слабость обрушилась, как тяжелая бетонная плита.

— Эй, Кор! Давай руку! Поторопись, елы-палы, Кор! — кричали ему. Он не мог пошевельнуться. Кто-то тащил его. За руки. За ноги. Вбрасывал головой вперед в люк.

Земля содрогалась. «Черепаха» стронулась, покатила, затем пошла юзом, выровнялась — и начала неудержимо заваливаться на бок; Корвус выпал со своего места, успев пожалеть, что позабыл о ремнях безопасности, и услышал, как хрустнул его позвоночник…

Марсолет приземлился на верхний перрон Соленогорска.

Хорошо, что не в Найроби, подумал Корвус. Не хочу домой. Не хочу смотреть им в глаза. Объясняться. Везде сообщают — на марсолете поймали передачи, — что запуск генераторов магнитного поля прошел успешно, а потом уточняют, что он спровоцировал сильнейшую в этом столетии бурю. Вот и все.

Я бы не вынес эти рассуждения о роботах-шкроботах. Может быть, если бы я доверил управление запуском роботу, не пришлось бы сейчас лежать в капсуле жизнеобеспечения со сломанным позвоночником. А если бы не потащил с собой сестру, она бы не ослепла.

Но слышать это от родителей… увольте.

Что ж, теперь и мне пора подыскивать земную профессию. Такую, чтобы ей можно было заниматься в инвалидной коляске. Оператор уличных роботов-дворников, например. Настури, конечно, вылечат… наверное…

— А здорово, что я слетала с тобой, — вдруг сказала Настури. Ее голос доносился в капсулу гулко и глухо, как из бочки. — Вот это была настоящая жизнь, не то, что у родителей. И на Земле — настоящая, пусть Паль и треплется про две ветви человечества. Когда они еще разделятся, а пока что люди есть люди. Выйду из больницы и как расскажу девчонкам в классе про Марс и про работу в Магмагороде — они же обзавидуются!

Мы никогда не станем старше

Я не знал, что все так просто Я даже стал теперь другого роста Но в этих реках такая вода Что я пью не дождавшись тоста Мы пили эту воду Мы пили эту чистую воду И мы никогда не станем старше Б.Г.

В хранилище стояла тихая сырая прохлада. Откуда-то сверху доносилось чуть слышное гудение генераторов, поддерживающих постоянную влажность и температуру, между стенами витал неуловимый запах медикаментов. Мита прошла по рядам миниатюрных стазис-капсул, щурясь, чтобы разглядеть их номера в полумраке. Люмены здесь редко включались — только когда одну из капсул вынимали, чтобы активировать. Большинство зданий уже давно строилось со светостенами, но в хранилище светостены ни к чему, и единственным источником света служили огоньки от работающих стазис-капсул. Работали не все.

Вот и они. Три капсулы.

Три маленькие жизни.

Однажды они активируются и превратятся в ее детей.

Мита помимо своей воли почувствовала, как губы у нее разъезжаются в улыбке. Она столько лет отдала космосу — ей казалось, что будущее только там, что у человечества нет более важных задач, что единственная цель прогресса это забираться все дальше и дальше в Галактику. Такую чужую. Такую недружелюбную. А тем временем для кого-то задачи номер один выглядели по-иному.

Создать пищу, которая насытит, но при этом не потребует много усилий для выращивания и приготовления.

Создать одежду, которая будет красивой и износостойкой — и простой в изготовлении.

Создать жилье с идеальными условиями освещения, отопления, аэрации — и при этом эстетичное.

Избавить людей от сложностей деторождения, превратив родительство в радость. Пока что автоклавы материнства доступны не всем. Слишком энергоемко. Мита еще помнила, как многие, многие вещи распределялись по премиальным талонам. Когда-нибудь и этими автоклавами смогут пользоваться все желающие. Все, кому не интересно проходить через беременность и роды, — ведь наверняка найдется немало женщин, которым любопытно будет испытать это на себе. Эльга, правда, резонно уточняла, что выносить и родить нового человека — это еще куда ни шло, главная сложность в том, чтобы воспитать его. Но энтузиазм Миты ничто не могло поколебать. Маме, конечно, виднее. Однако когда у Эльги родилась Мита, еще не было робонянь, — их Эльга же и разрабатывала, не было множества полезных приспособлений и тончайших датчиков.

Когда придет время, оплодотворенные яйцеклетки переместят из стазис-капсул в автоклавы, и Мита станет навещать уже автоклавы.

Когда придет…

***

Стройные корпуса корпорации «Робопитомец», увенчанные изящными листиками — посадочными площадками для гравилетов — и энергонакопителями в форме цветков, виднелись издалека. У Миты и это вызвало улыбку. Подумать только, когда-то мама с друзьями занимали всего две комнаты и цех. Впрочем, цехов и сейчас было немного. Выпуск животных-роботов — питомцев для космических станций и кораблей и учебных пособий — штука хорошая, но основной упор Эльга Марец делала на разработках искина.

Имискина. Имитационного искусственного интеллекта.

Мита соскочила с гравилета, высвободилась из летательного костюма, тряхнула волосами, примявшимися под шлемом. Ох уж эти модные прически с начесом… Когда уже вернется мода на бритье головы? У нее такие красивые татуировки на черепе! Пробежаться среди светостен, будто через прозрачное мерцание… вот и мамин кабинет.

Эльга охнула от неожиданности, обняла ее, засмеялась:

— Надо же, а я тебя вечером ждала! Заказала нарочно старой еды, твои любимые пирожки…

— Расстегаи?

— Ну да!

Новые продукты-синтетики были вкусными. Полезными. По совести, мало кто сделал бы выбор в пользу «старой» пищи, но для Эльги и Миты она несла особенный смысл: между ними ничего не изменилось, они по-прежнему мать и дочь, по-прежнему горой друг за друга, по-прежнему идут в одну сторону.

— А Лесси тоже прилетела? — спросила Эльга.

— Нет, у нее сейчас сложный период. Их отдел как раз тестирует твоих роботов с ограниченным имискином. Не понимаю, зачем они понадобились, группа Таурен, кажется, прекрасно справлялась…

Эльга покачала головой.

— Я думала, у вас отпуск в одно время. А Таурен ведь у тебя работает, да?

— Не у меня, но у нас, да. Она в группе у Ларимара.

Обе умолкли, поежившись. О разработках на орбитальной платформе «Черный пес», которыми руководил Ларимар — и в которых была занята Мита — говорить не хотелось. За беззаботностью земной жизни крылся космос — огромный недружелюбный космос, ощетинившийся не только жесткими излучениями и опасными астероидами, но и, как выяснилось, вполне разумными врагами. Да и неразумными тоже.

— Давай уж дома об этом, — предложила Эльга. — Хочешь, полетели со мной? Нам через полчаса предстоит плановая операция по замене аугментики у одного старого космонавта. Будет интересно. Я всегда меняю ему импланты сама, своими руками.

— Такой сложный случай?

— Нет, из уважения…

Миту очень заинтриговало происходящее. Помочь группе она ничем не могла — у нее не имелось надлежащей квалификации, однако ей любопытно было посмотреть, что собой представляют импланты.

Оказалось — ничего особенного. Аккуратные сферы с пучками тончайших волокон, хранящиеся в спецрастворе; человеку ввели обезболивающее двумя синхронными уколами, доктор Кандида Фрез почти мгновенно удалила старые импланты и посторонилась, давая путь Эльге, чтобы та вставила новые.

— Моргни, — велела Кандида. Человек послушно моргнул. — Как ощущения?

— Кажется… нормально, — сказал он, прислушиваясь к себе.

— Как видно — лучше?

— Да, намного четче, — он вдруг улыбнулся. — Может быть, я даже смогу читать старые книги без очков?

— Не порть глаза и читай электронные, — посоветовала одна из медсестер.

Мита всматривалась в пациента. Сухощавый, лысый старик болезненного вида, с белой как алебастр кожей, испещренной печеночными пятнами, с трагически опущенными уголками губ, словно постаревший Пьеро. А я милого узнаю по походке, — вспомнилась ей какая-то старая народная песня. Космолетчика ни с кем не спутаешь: сгорбленные плечи, перекрученные артритом пальцы, особая походка — будто раз и навсегда отвыкаешь от земной силы тяжести, одышливое дыхание. А главное — слепота. Слепота и анемия сопровождали старых космонавтов, как верные робопитомцы.

И робопитомцы, кстати, тоже. У пациента была собака.

— Ты ведь внеземельщик? — спросила она.

— Да, — ответил старик. — Как ты догадалась?

— Кто еще в наше время может ослепнуть… Боюсь, мне тоже это светит, а курс против анемии уже мое всё. На МКС, поди, работал? Или на рейсах?

— Бери выше: космодесантник, — с гордостью произнес старик.

Вот так: не «был космодесантником», а «космодесантник». Из космоса не уходят. Мите вдруг подумалось, что ее собственная душа — если ее существование все-таки докажут, — не улетит в ноосферу, а будет вместе с другими душами внеземельщиков вращаться по орбите, наблюдая, как строят новые орбитальные платформы, а на них — новые и новые сверхдальние звездолеты…

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Мита. Мита Марец.

— Мита делла Моравец, — поправил он с каким-то нечитаемым выражением. — Внучка Рэя Джотто делла Моравеца.

— Дочь Эльги Марец, — возразила Мита. — Я дедушку даже не знала. Он погиб, когда я была еще малявкой. А тебя?

— Тесей Амарго.

— Тесей, — вмешалась Эльга, — как себя чувствуешь? Ничего не мешает, артефакты не видны? Размер, четкость?

— Выше всяких похвал, Элечка, выше всяких похвал. Зачем спрашивать, если ты прекрасно знаешь, что все идеально? — Он поднялся. — Запиши, пожалуйста, Джульбарса на техобслуживание. Я хочу, чтобы он проводил меня в мою последнюю экспедицию, — Тесей усмехнулся, точно приглашая оценить его шутку.

— Может, ему функций добавить?

— Нет, нет, он и так лапочка. Сроднились мы с ним…

Кандида задержалась, чтобы дать Тесею наставления по обращению с имплантами. Обновленная и улучшенная модель, как она объяснила. Миту почему-то тревожило упоминание ее дедушки.

Эльга не говорила о нем никогда. В семье не хранилось его снимков, памятных вещей, и даже фамилию Эльга изменила, чтобы ее не связывали с академиком Моравецом. Мите казалось — чтобы на Эльгу не возлагали чрезмерных ожиданий или не спрашивали, почему она не продолжает его труды. А теперь ей вспомнилось, что о профессоре вообще никто никогда не говорил как о живом человеке. «Уравнение Моравеца», «теорема Моравеца», «закономерность Моравеца», «учебник гравитологии под редакцией Моравеца» — это пожалуйста, это в каждом учебнике. А «внучка Моравеца»?

— Мам, — тихо сказала Мита. Эльга подняла на нее взгляд. Как она сдала, подумала Мита. Работает на износ, но это еще не все: что-то ее гложет. — Этот дядя знал дедушку, да? Он его друг? Товарищ?

— Тесей? — лицо Эльги приняло мрачное, обреченное выражение. — Это последний выживший в той катастрофе, в которой погиб твой дед, Мита. Единственный выживший.

— А…

— Как-нибудь расскажу, — обещала Эльга. Мита отчетливо поняла, что «как-нибудь» никогда не наступит, и решила не давить. Видимо, дедушка Рэй Джотто был из тех, кто сумел осчастливить человечество новыми открытиями, однако близких при этом в лучшем случае не замечал. — Какие планы на послезавтра?

Должно быть, дедушка сильно огорчал дочь при жизни…

— Хочу еще раз навестить мои стазис-капсулы, — отговорилась Мита.

— Вот как? — Эльга даже развернулась к ней, приподняв брови. — Ничего себе, никогда бы не подумала! Хорошо, я договорюсь с Ардис…

Мита отправилась гулять по городу, потом забрала вещи из камеры хранения и приехала с ними домой, и до глубокой ночи они с Эльгой говорили обо всем на свете. О робопитомцах, об имискине, о проектах Ларимара и о мыслящих роботах во главе с Таурен, и об угрозе из космоса — о ней невозможно было молчать. Но Мита так и не спросила, почему Эльга удивилась и зачем договариваться с какой-то Ардис.

Всякий раз, прилетая на Землю, она обнаруживала все новые и новые изменения. Новые моды, новые постройки, новые услуги. Новые сорта цветов в новом парке. Новые туристические проспекты, предлагавшие новые познавательные туры. Ага, дино-парк с рободинозаврами — это как раз не новое, это мамино детище, одно из. Помнится, Эльга жаловалась на чрезвычайную сложность разработки: зоопсихологам очень трудно представить модели поведения вымерших динозавров.

А вот мода на «космическую воду» прошла. Может, и к лучшему: доставлять из пояса Койпера ледяные астероиды было опасной и сложной работой, и ее единственный плюс — такие рейсы считались очень хорошей школой. Теперь все будто помешались на искусственно синтезированной воде.

Следующий день на Земле — всей Земле, не только в Соленогорске — был знаменательным. Поэтому никаких планов ни у кого не имелось: кто мог — откладывал дела, кто не мог — выкраивал час-другой, чтобы примчаться на глайдере в космопорт или на худой конец посмотреть трансляцию прибытия первой «Машины времени». Пропустить такое Мита никак не могла.

Именно под ее руководством впервые испытывались темпоральные двигатели. Правда, в проекте «Яростная бездна» много чего испытывалось в первый раз, начиная с самих космонавтов — роботов с имискином. Мита чертовски гордилась этим, хотя позже ее догнала тяжесть случившегося. Каковы бы ни оказались последствия, все они — на ее совести, понимала она. А последствия до сих пор неясны.

Роботы с человеческим мышлением и человеческой личностью. Ведь они создали своего рода религиозный культ — культ ее матери. «Матерь Эльга», так они ее называли. Пока что эти создания приносили человечеству только радость. Радость старших братьев, лелеющих новое сознание, радость ученых, которые обрели помощников в сложных и опасных исследованиях. Но что будет потом?

Путешествия во времени. Чудовищная их энергоемкость не позволяла рассуждать на излюбленные темы фантастических фильмов вроде «попаданцев». Но Мите уже не казался надуманным сюжет «Попытки к бегству»: темпоральный путешественник встречает наивных землян, которые порядком расслабились в своей благополучной жизни, и отправляется с ними на другую планету, где их поджидают вовсе не веселые приключения… Конечно, думала она, путешественники из прошлого к нам не попадут, не будет у них такой возможности. Но путешественники из нашего времени в будущее — запросто. Разумеется, будущее человечества — оно совершенно безопасное, мирное, спокойное, счастливое, полное научного дерзновения и духовных исканий; другим оно быть не может — зря, что ли, мы сейчас ради этого стараемся? А если обитатели этого будущего наткнутся на агрессивных ксеносов-убийц?

Дура, подсказывал ей внутренний голос. Вы уже на них наткнулись. Они уже вас убивали и будут убивать при первой же встрече. Вы на пятнадцать лет заблокировали выходы в Дальний Космос. И лишь разработки — с твоим, между прочим, участием — новых кораблей с усиленным полем Геллер, которое защитит их не только от варпа, но и от внешних угроз, позволили возобновить полеты.

А теперь вам еще придется подумать, как обезопасить Солнечную систему. И вы уже думаете, и вы уже строите проект «Солярное кольцо», и приосаниваетесь, когда говорите, что он создан из чистой науки — хотя он создан из чистого страха…

Куда вам путешествовать во времени?

Вообще-то темпоральные двигатели подразумевали простое сокращение времени перелетов. Но грех не воспользоваться открывающимися возможностями. Первыми, кто наложил лапу на проект «Машина времени», оказались зоологи из НИИ фауны и видового разнообразия. Собственно, они же пока что оставались и последними. И если сперва их экспедиции были относительно ближними — на сто, триста, семьсот лет назад — и вернули в фауну Земли туров, бескрылых гагарок и выхухолей, то в этот раз они шагнули на 80 миллионов лет.

— Безумие, — смеясь, заметила Дорис. Глаза у нее блестели, она предвкушала, как изучит давно вымерших животных, чтобы перенести их повадки в программы робопитомцев. — Как только это Научком санкционировал? Мало того, что они потратили энергию, которой хватило бы на обеспечение всех промышленных потребностей Земли на целый год, так это же еще и опасно!

— Я бы спросил, — добавил инженер Колль, — куда смотрит этот самый НИИ фауны и видового разнообразия? У них у всех из голов, похоже, вылетели слова «инвазивный вид», вот что.

— Динозавры смогут жить только под специальным куполом и под надзором целого штата биологов, — вставила Эльга. — Как они выживут в современных условиях? Никак. Так что инвазивных видов я бы не опасалась, а вот за участников волновалась изрядно.

— А кто там был? — спросила Мита.

— Денис Воронцов и Мегатрон.

— А! Наши научные сотрудники!

Роботы с имискином требовали, чтобы их называли «научными сотрудниками». Себя же между собой они величали «Новыми Личностями». Людей — Старшими. Другие машины — Младшими…

На самом деле ничего особенного, конечно, никто не увидел. Приземлился громадный звездолет необычных обводов, напоминающий «летающую тарелку» из старых земных легенд, из него медлительно и с большими мерами предосторожности выгрузили массивные контейнеры с пометками «Животные! Не кантовать!», и с такими же мерами отправили на самодвижущуюся дорогу в сопровождении передвижных биолабораторий, автобусов с научными сотрудниками — и роботами, и людьми, фур с кормами и прочим нужным в дороге грузом. Мите интереснее всего было посмотреть на саму «Машину времени».

Капитан вышел к публике. Вид у него был немного обреченный: он явно устал после сложной экспедиции и филигранной разгрузки, но понимал, что просто так ему не отделаться. Многие просто пожимали ему и другим космолетчикам руки, но многим хотелось и расспросить о ходе экспедиции.

— Все штатно, — расслышала Мита. — Никаких бабочек мы не растоптали, не волнуйтесь. Провесили над землей магнитную дорогу, вблизи передвигались по ней, на более дальние расстояния — на гравилетах, животных сразу же помещали в стазис-клетки. Очень много отсняли, ждите открытки и плакаты, скоро фильм смонтируем…

— А теперь куда? — услышала Мита и с удивлением поняла, что это она же и спрашивает.

— А теперь — отдыхать. Вот через недельку собираемся в будущее, — ответил капитан и усмехнулся. — Испытательный полет, заодно проверим, каких успехов мы добились в научно-техническом прогрессе. Лично я хочу выяснить, какой цвет помады в моде, а наш кок — какие в будущем девушки, симпатичные или нет.

Окружающие разразились хохотом. Кто-то попросил, чтобы капитан привез из будущего модные журналы, а еще кто-то — чтобы привез популярные книжки, а то нынешние-де все прочитаны. Мита не заметила на лице капитана косметику, но, в конце концов, он только что прилетел. Ему сейчас не до этого.

Она заметила другое.

Одна рука у капитана — явно не «родная», судя по тому, как он ее держит и как ей двигает. Кожа на одной части лица еле заметно, но все же отличается от остальной, — значит, пересаженная. На шее уходят под горжет скафандра тонкие блестящие шрамы, словно сетка, — может, от обморожения? Вроде бы скафандры надежны, как само Солнце, однако разгерметизация до сих пор случается. И волосы… да, волосы крашеные. Выкрашены в мягкий каштановый цвет, но среди них слишком много блестящих нитей. Мита знала, от чего так бывает: это седина. Капитан, по виду ее ровесник, нажил полголовы седых волос.

Она отчетливо представила себе его внутреннюю «начинку». Подсаженное второе сердце — на тот случай, если первое начнет отказывать. Третье легкое — с той же целью. Бионические, искусственно выращенные органы разрабатывались в лабораториях Оберона, затем лабораторию перенесли на Каллисто. Дополнительный костный мозг. Ортезы на ногах — похоже, пока еще вживленные в кости титановые пластины с небольшим искином, до экзоскелета капитану еще далеко. Но он уверенно движется по этой дорожке. Работа в космосе отличалась от любой другой тем, что она, собственно, не являлась работой.

Она являлась всей жизнью.

«Наземникам» — тем, кто никогда не сталкивался с космолетчиками или с этой работой, — было не понять. Почему у вас в жизни нет ничего, кроме работы, спрашивали они и наталкивались на недоуменный взгляд.

Космос это не работа, это образ мыслей, отвечали им.

У вас нет ни хобби, ни друзей, ни развлечений, восклицали «наземники».

Но космос и есть хобби, говорили им. У нас есть товарищи, члены экспедиций, настоящая семья, говорили им. А знаете, как у нас в космосе весело, говорили им.

Но вы какие-то аутисты, узколобые, это род помешательства, в отчаянии шипели «наземники».

Это вы чокнутые, не понимаете, какое счастье — лететь в космосе, выходить в открытый космос, исследовать космос, описывать космос, десантироваться на экзопланеты, работать на орбите, строить корабли, вести корабли, возить грузы с экзопланет на Землю, — отвечали им.

Но вы же возвращаетесь калеками! — пускали «наземники» последний козырь в ход.

Но мы прожили свои жизни на всю катушку, — отвечали им. Мы горели, а не тлели. Вы тоже? Да, но мы горели по-своему. Наше пламя — высокотемпературная плазма.

Может, у этого капитана и будет немного времени, чтобы покрасоваться с модным макияжем. Но он, подкрашивая губы и щеголяя в пижонском костюме, все равно станет считать дни до следующего полета… Мита хорошо знала этот тип людей. Она и сама уже втихомолку заскучала по «Черному псу», хотя прошло всего-то два дня отпуска.

— Это хорошо, что ты собираешься туда идти, — вдруг заметила Эльга поутру. — Я как раз замыслила новый образовательный проект…

Мита терялась в догадках.

— Кэп, — окликнула Эльгу Селена, старший дизайнер, — какие распоряжения?

Эльга подошла к ней, что-то растолковывая.

На секунду Миту кольнула зависть. Вот живут же люди, — получили распоряжения и выполняют себе спокойненько, не мучаясь и не тревожась. Сконцентрировались на том, чтобы сделать порученную работу наилучшим образом, — и ведь делают. В юности такой подход казался ей неправильным: ведь надо же все решать самому, думала она, все обдумывать, оспаривать, главное — активная жизненная позиция! Понадобилась работа над проектом «Яростная бездна», где на Миту впервые в жизни свалилась ответственность за все аспекты, и научные, и этические, а затем — над еще более масштабным проектом «Солярное кольцо», от которого, может быть, зависела безопасность и даже само выживание человечества, чтобы понять: порой у человека хватает сил только исполнять.

Гравилеты уносили их на другой конец города. Как красиво сделали, думала Мита. Оперный театр с высоты полета — как цветок лотоса. Надо сходить, кстати. Хотелось бы сходить с Лесси, ну да еще сходим. А цепь прудов — как драгоценное бирюзовое ожерелье в обрамлении парковых зон. Интересно, наши справятся без меня? Кожух генератора поля Геллер — такая важная деталь, сделать ирисовую диафрагму для него полностью непроницаемой ни для каких элементарных частиц оказалось удивительно сложно. На самом деле это была скорее зона ответственности инженеров-механиков и конструкторов, но Мите казалось, что она обязана все проверять и исправлять лично.

Справа мелькнуло здание нового планетария — огромный серебристый Сатурн с мерцающими голографическими кольцами.

— Ма, — окликнула Мита, — нам же не сюда.

— А мы уже прибыли, — усмехнулась Эльга.

В здании, куда они прилетели, не было никаких фигурных деталей, декора или стилизаций. Суровая функциональность, прочность и основательность. Роботы, просвечивающие каждого прибывающего инфракрасными лучами и, кажется, ультразвуком. Мите стало не по себе.

Их встретили еще два робота и предложили бахилы, костюмы биологической защиты и медицинские маски.

— Ма, — неуверенно проговорила Мита, — я же про стазис-капсулы, у меня еще ничего не активировано…

— А, вот и вы, — прервал ее веселый голос.

Судя по голосу, та, что их встречала, была молода. И в отличном настроении.

— Привет, Ардис, — ответила Эльга. — Вот, знакомься. Это и есть Мита.

— Так это под твоим управлением их захватили? — восхищенно спросила Ардис. — Ну, мое почтение! Я, знаешь ли, следила за исследованиями «Яростной Бездны». А когда мне и нашему отделу поручили препарировать, чуть с ума не сошла!

— Препарировать?

— Ах, мы же отправляли тебе результаты…

— Я… мои стазис-капсулы… три стазис-капсулы, — беспомощно произнесла Мита.

— Ну да же! В двух были трупы, — продолжала болтать Ардис. — Ужасно, правда? Но я не могу забыть, что они тут делали. Я видела записи с «Восхода» и с «Завоевателя», — она обернулась, и смешинки у нее в глазах исчезли. — Чудовищно. И катастрофа на «Солнечном ветре»… ты же там работала? А ведь был еще и Оберон! Ну вот, — она широким жестом распахнула дверь, — а это наш гость. Последний выживший с Энцелада. Его зовут Ультран, — продолжала Ардис, — он понимает эсперанто, однако не желает разговаривать и вступать в контакты. С ним работают психологи, но не очень успешно. Держи вокс-бусину на всякий случай.

— Вы что, держите его в стазисе? — спросила Эльга.

— Нет, что ты. В стазис-вольере. Звучит ужасно, но на самом деле он комфортабельный, как королевский дворец. Это скорее для его безопасности, потому что кто знает, как отреагирует его организм и психика на земные условия…

Мита уставилась на «гостя».

Без сомнения, это был гуманоид.

Без сомнения, это не был человек.

Стройное тело, одетое в человеческую футболку и легкие спортивные штаны, — в стазис-вольере поддерживалась температура +22, судя по градуснику на стене. Большие выпуклые глаза, уши чуть заостренной формы, высокий лоб. Рот, нос похожи на человеческие, но именно похожи. Узкие руки с длинными пальцами. Наверное, родная планета существа имела меньшую силу тяжести, чем Земля.

Не существа.

Твари.

На секунду стазис-поле упало, и Мита вошла внутрь. Ардис не преувеличивала комфортабельность помещения: «вольер» представлял собой огромное пространство, разделенное на чудесный зимний сад со множеством цветов и уютными скамейками и жилые комнаты. Мита очутилась в зимнем саду. Тварь приподнялась со скамейки; пухлые красивые губы тронула злая улыбка.

+ Ах, это ты, — зазвучало в голове. Мита машинально повторила услышанное. — Я надеялся, что ты умрешь на платформе. Что тебе нужно сейчас от меня? +

— Мне от тебя ничего не нужно, — сердито сказала Мита. — Я хотела навестить своих будущих детей. А мама поняла так, что я хочу увидеть тебя. Но раз уж мы здесь — это ты был на «Солнечном ветре»? А убийство на Обероне — это твоих рук дело?

+ Не знаю, о чем ты говоришь. У меня стояла цель уничтожить вашу платформу +

— Значит, ты! — Мита сжала кулаки. — Ты убил моих друзей. И если бы нам чуть-чуть не хватило компетентности, ты погубил бы несколько тысяч человек и дело всех наших жизней! Зачем? Чем тебе мешали наши корабли?

«Тварь», — мысленно добавила она. Ультран расслышал.

+ Обезьяна, — донесся до нее его злобный шелест. — Вы строите боевые звездолеты, чтобы захватить наши миры-корабли, вы разрабатываете бионические улучшения, чтобы противостоять нашим воинам, и ты еще спрашиваешь, зачем я хотел это уничтожить? +

Мита уронила руки и бессильно присела на скамейку, проговаривая слова Ультрана чужим бесцветным голосом.

— Ты с ума сошел, да? — наконец спросила она. — «Солнечный ветер» — это исследовательское судно! Мы давно переросли насилие. Если бы мы вышли в космос, то с протянутой рукой дружбы и обмена. А вы… вы убийцы! Ты лжешь, вот что. Чем тебе помешала спасательная экспедиция «Восход»? Или это были твои дружки? Чем им помешали жители Заячьей? Это самые безвредные и мирные разумные существа на свете!

+ Я. Не. Понимаю. О. Чем. Ты. Говоришь. Обезьяна. +

— А ты тупайя, — отбрила Мита.

Достала инфопланшет. Набрала код доступа. К счастью, стазис-стены не блокировали Инфосеть.

— На, смотри, бессовестный!

Ультран равнодушно наблюдал за происходящим на экране.

Его, казалось, не тронули сцены жестоких убийств — ни людей, ни жителей Заячьей. Однако он долго молчал. Наконец, в голове у Миты зазвучал голос:

+ Это не мы +

— Да ладно врать-то! Я что, слепая, по-твоему?

+ Мы принадлежим к одной расе, но не к одному народу. Наш народ живет на мирах-кораблях. Эти… — тут он употребил странную метафору, которую Мита не поняла, видимо, подразумевая то ли звездное скопление, то ли туманность. — Мы враги. Мы ненавидим друг друга +

— Какая разница, — с досадой бросила Мита.

+ Разница есть. Они убивают, чтобы… — и снова Мита его не поняла. Ей показалось, что в убийствах есть какой-то религиозный смысл, вроде жертвоприношений. — Мы никогда так не делаем. В наших диверсиях был практический смысл +

Гнев подступил к горлу Миты удушливой волной.

— Вы… вы — космические недоросли! Вы так и не переросли жестокость и насилие, — выпалила Мита. — Но мы не беспомощны. Понятно? Мы дадим вам отпор, если вы не хотите оставить нас в покое!

+ Вы захватываете наши миры +

— Оставьте маячок, что они ваши, и мы не будем там ничего делать! Тьфу, болваны!

Ультран грустно посмотрел на нее. Его печаль была осязаемой, как холодная морская вода.

+ Я вижу будущее, — сказал он. — Наш вид еще не раз будет сражаться с вашим +

— Сами виноваты, — буркнула Мита. — Мы вам зла не делали!

Его печаль душила ее, захлестывала легкие, заполняла нос и рот. И внезапно чужак рассмеялся.

+ Вы неплохо справились там, на мире, который вы называете «Заячья», — признал он. — Что бы ты ни говорила, вы умеете убивать +

— Мы бы очень хотели разучиться, — горько ответила Мита. На Заячьей погибло четыре человека, а до этого свирепые «братья по разуму» вырезали целую колонию совершенно безобидных разумных ксеносов. Капитан Катрина, которая сумела уничтожить чужацкий корабль с помощью промышленных захватов и взрывных зарядов, почти двадцать лет провела на психологическом кондиционировании. Не то это было «достижение», за которое человеку хотелось бы услышать похвалу.

— Мита, — проклюнулся в вокс-бусине голос Ардис. — Спроси, почему он не вступал в контакт ни с кем, кроме тебя. Ты же первая, с кем он заговорил!

Мита подняла глаза на Ультрана, но он ее опередил.

+ Ты психоактивна. Остальные — нет. Я говорил с ними, но они не слышали +

— За шесть лет мог бы и эсперанто освоить, — возразила Мита.

+ С какой стати мне осваивать тарабарщину низшей расы? +

— Мы делаем успехи, шаг за шагом осваиваем космос, — выкрикнула Мита. — А вы, хоть и вышли в него раньше нашего, даже не поняли, что корабли не всегда бывают боевыми, а миры не обязательно захватывают!

Она вышла за пределы стазис-вольера, комкая руки. Ее била мелкая дрожь, хотелось то ли орать, то ли плакать. Перед глазами проплывали лица ее друзей с «Солнечного ветра» — друзей, которые так и остались юными.

— Я доложу в Научком, — взволнованно произнесла Ардис. Щеки у нее шли красными пятнами. — Ты за двадцать минут сделала больше, чем мы за шесть лет!

— Это не достижение. В том, что у меня врожденная психоактивность, нет никакой заслуги. Брр, какой же он… гадкий!

— Черт с ним, что он гадкий, — тихо сказала Эльга, — а вот то, что они считают нас потенциальными врагами и намерены продолжать диверсии, это хуже. А еще хуже то, что у нас не одна, а две враждебные народности из Пустоты!

Мита улетела домой, сославшись на усталость, и действительно легла в постель, но сон не шел. Ее мучили дурные предчувствия, опасения за проект на «Черном псе», она уже успела затосковать по Лесси, перед глазами то и дело вставали то надменный Ультран, то Тесей Амарго.

Перед отпуском ей казалось, что дома она будет только спать, есть и болтать с матерью. За год работы она вымоталась до последней степени. К тому же давала себя знать космическая анемия; в последнее время диетологи вроде бы научились ее немного компенсировать с помощью новых продуктов-синтетиков, а хирурги — дополнительных пересадок искусственно выращенного костного мозга, но не полностью. Суставы болели: Мита успела отвыкнуть от земного тяготения, хотя на орбитальных платформах всегда стояли генераторы гравитации. И все же она была меньше земной…

А ведь гравитация входила в интересы ее дедушки наряду с медициной.

Она поднялась и забила в Большой Информационный Коллектор запрос «Амарго».

Ей сразу выдало кучу ссылок. Амарго Доннер, школьный учитель пения. Амарго, бегун на длинные дистанции, олимпийский чемпион. Амарго Сет, инвалид детства, домохозяин. Хосе Амарго, воспитатель детского садика. Нокс Амарго, инженер-конструктор. Флориндо Амарго, технолог на кондитерской фабрике…

Чертыхнувшись, Мита повторила запрос, добавив «Моравец».

Сначала она прочитала про самого Моравеца. Его раздел был крайне скупым. Перечислялись годы жизни, научные достижения, учебники под его редакцией, монографии, изобретения и открытия, но все это Мита знала из университетского курса физики. В БКИ добавилось только упоминание, что у Моравеца есть дочь Эльга Марец.

Открыли Америку…

А вот Тесей и Лана Амарго — это намного, намного интереснее.

Сначала оба записывали о себе довольно много. Учеба, переезды, первые назначения. Тесей — космонавт, космодесантник, учился в Аэрокосмическом институте. Лана — врач и инженер-строитель, специальность «Экзостроительство», специалист по жилым куполам. Тот же Аэрокосмический. Поженились после первого полета Тесея.

Об этом полете Тесей рассказал подробно. Упомянул о несчастном случае — участница экспедиции погибла, провалившись в вулканическую трещину на экзопланете. Много рассказывал о собранных материалах. В безыскусных строках чувствовалась молодость Тесея. Неопытный, доверяющий руководителю, горящий энтузиазмом. И одно за другим два страшных потрясения — гибель товарища, а через месяц смерть второго товарища: жених погибшей участницы, тоже участвовавший в той экспедиции, так горевал по ней, что умер. Мита отметила, что руководитель экспедиции — Рэй Джотто делла Моравец.

Биографии супругов Амарго достойны романов, однако Мите некогда было вчитываться. Она лихорадочно искала упоминания о Моравеце. У Ланы их почти не попадалось, а вот у Тесея вскоре появилась запись. Лана ограничилась тем, что Моравец особо позвал Тесея, видимо, в первой экспедиции тот произвел на него хорошее впечатление.

И еще одну любопытную приписку отыскала Мита. По мнению Ланы, трагедия той экспедиции подтолкнула Моравеца реализовать давнишнюю задумку — срастить человека с машиной.

Мита выдохнула и пересмотрела записи Тесея.

Он был из тех, кому обязательно нужно «поставить задачу» — тогда он ее выполнит, добросовестно и с огоньком, но самостоятельно ставить задачи не умел. Такие люди не становятся руководителями, но подчас становятся героями. О новой экспедиции он записал, что Моравец взял как обычных сотрудников с базовой подготовкой Аэрокосмического института, так и сотрудников со «спецподготовкой» — что бы это ни значило. Себя он тоже включил в спецгруппу. По возвращении Тесей сообщил, что спецподготовка включала особую аугментику, и Моравец легкомысленно рассчитывал, что его разработки — эта самая подготовка, видимо, дополнительные тренировки, и аугментика помогут выжить в любой ситуации. В результате Моравец и еще один участник спецгруппы получили тяжелейшие травмы.

Имена участников не назывались — только инициалы.

Судя по тому, что именно в последующие годы Моравец занялся теоретическими разработками, Научком его порывы не оценил и поставил под запрет.

На карьере Тесея инцидент не сказался никак: он к тому времени стал уже крепким профессионалом, ему поручали серьезные задания, и практически все его высадки проходили штатно. Тем временем Лана Амарго сначала проектировала жилые купола с Земли, а затем и начала выезжать непосредственно на место; ей принадлежала честь постройки жилых куполов на пяти экзопланетах. Она же записала у себя, что Моравец вернулся к космическим программам и снова желает видеть в составе экспедиций Тесея Амарго, о чем сообщил ей.

А затем пригласил и ее.

Проект «Лотос» на Глизе 667 C выглядел очень многообещающе, несмотря на повышенную вулканическую активность этой планеты и ее крайне сложный химический состав. Серные озера, ядовитая атмосфера, очень высокие температуры, нестабильная орбита, тройное солнце и тройная луна — уж лотос так лотос! Но Лана Амарго восприняла эту планету как вызов.

Планировалось, что постоянный контингент внеземельщиков-космонитов на Глизе 667 С подберется только из исследователей со «спецподготовкой». От Ланы требовалось спроектировать и проконтролировать строительство жилого купола, а потом в первые месяцы работы отслеживать состояние здоровья сотрудников, а от Тесея — перевезти туда ученых и в те же первые месяцы выполнять обязанности летчика, ибо условия планеты не позволяли использовать другой транспорт.

Последняя запись Ланы гласила: «Планета крайне нестабильна. Я не уверена, что мой купол, хоть я его и проектировала с двадцатикратным запасом прочности, устоит. Есть опасность, что даже обширная аугментика не поможет насельникам купола сохранить здоровье и работоспособность. Мне не по себе от этих людей, они больше похожи на машины, у них монотонные голоса, у них глаза как электрические фары, хотя, может быть, они аугментические, они не понимают шуток и не любят музыку. Рэй Джотто прошел по этому пути дальше всех, он больше машина, чем человек. Я начинаю задумываться, стоит ли эта планета и ей подобные таких жертв со стороны людей. Мы ведь теряем не руку или ногу, а саму человечность, когда сращиваемся с машиной».

Еще десять лет назад Мита и подумать не могла, чтобы поставить под сомнение необходимость исследований и освоения планет, которые дали бы человечеству ценные и редкие полезные ископаемые.

Мита вышла из БКИ. Подумала. Вбила в поисковик «Глизе 667 С» и «Проект «Лотос». Результат был ожидаемым. Очень — чрезвычайно — скупые сообщения о том, что проект подразумевал создание исследовательской миссии и в дальнейшем разработок полезных ископаемых планеты. Однако в силу сложных природных условий произошла разгерметизация жилого купола, все ученые погибли, кроме одного десантника, и проект свернули. В комментариях было много эмоциональных высказываний на тему ретроградства Научкома, нежелания рискнуть ради великой цели, связывания рук тем, кто хочет творить и создавать, — Мита догадалась, что их оставляли студенты.

Почти каждый студент готов рискнуть жизнью — и своей, и чужой — ради великой цели, ради открытия и познания. Понимание, что жизни людей и есть то, ради чего совершаются открытия и продолжается познание, приходит намного позже…

Любопытно, что впоследствии Тесей еще некоторое время летал. Ему диагностировали частичную амнезию и реактивный психоз, — это Мита узнала уже из его медицинской карты, лежащей в открытом доступе, затем у него начали развиваться все болезни внеземельщиков, однако он тем не менее летал, пока не ослеп.

А потом выполнил еще несколько рейсов — правда, всего лишь на Луну — после того, как Эльга установила ему глазные импланты.

Такие люди, как Тесей, не становятся руководителями, но подчас становятся единственными выжившими.

Мита купила билеты в оперу — для себя и для Эльги.

Побродила в парке, полистала популярный роман, попробовала новые сласти. Поболтала с симпатичными девушками.

Ее Лесси все равно лучше. Но девушки ей понравились: живые, веселые, горящие интересом к жизни.

Потом заговорила с какой-то женщиной.

Женщина была очень красивой. Мита исподтишка разглядывала фасон ее платья и туфель. Качественное омоложение, изысканный макияж и великолепная осанка — настоящая королева города.

— Каждая женщина, — говорила она, в конце фразы делая изящный жест рукой, — если бы нашелся мужчина, который будет ее содержать и покровительствовать ей, охотно бросит эту вашу… работу? — и займется домом.

— А что им заниматься? — удивилась Мита. — Роботы же…

— Милочка, вы не понимаете, — настойчиво продолжала женщина, — никакие машины не заменят нежных женских рук! Не нужно конкурировать с мужчинами, ваши женские энергии от этого только уменьшаются и вырождаются. Женская задача — быть хозяйкой с большой буквы!

— Хозяйкой чего?

— Дома!

— Но мы и так хозяева своих домов…

— Милочка, вы же понимаете, что Хозяйка — это не просто слово? Это теплота, уют, красота, душевная атмосфера, это погода в доме!

Мите уже наскучили ее разглагольствования.

— Кажется, вам нужно починить системы климат-контроля, — сказала она и зашагала по дороге. Женщина семенила за ней, стуча каблучками.

— Я занимаюсь любимым делом, — гордо вещала она, — я хозяйка в доме, мой муж счастлив, что у него настоящая женщина!

— А вы сами-то счастливы? — спросила Мита, оборачиваясь.

Женщина на миг смешалась, потом завопила: «Конечно! Конечно!», но Мита ее уже не слушала. Всякий раз, прилетая на Землю, она встречала людей, которым не нравилась современная жизнь с ее синтетиками, роботами и регулируемым климатом. Им казалось, что ручной труд, выращиваемые в поле продукты и непредсказуемые капризы погоды лучше. По крайней мере, так они утверждали. Один чудак даже уверял, что ему больше по душе ходить пешком, чем летать на гравилете! Мита сомневалась, что все эти люди действительно согласятся выполнять вручную бытовые дела вроде уборки или стирки, имея под рукой робота, который с помощью нехитрого искина сам понимает, когда это нужно сделать и в каком объеме. И что им будет в радость морозное или слякотное утро в начале сентября, особенно если они забыли посмотреть прогноз погоды. Саму Миту расписание дождей здорово выручало.

Сегодня она целый день бродила пешком. Потому что у нее отпуск, потому что у нее свободное время и хочется посмотреть, что новенького в городе, потому что ей хочется чем-то загрызть тяжелое впечатление — сначала от Ультрана, потом от того, что узнала о родном дедушке.

Дедушке…

Ей хотелось чем-нибудь заглушить нескончаемый внутренний спор, или диалог, или воображаемое письмо Рэю Джотто — у нее в голове одно сменялось другим, катаясь по кругу. Если верить книжкам, то раньше люди были более толстокожими, подумала она. Или менее. Наверное, так: раньше люди не могли умереть от горя при виде гибели товарища, но могли — из-за чего-то другого. Сейчас связи между людьми вышли на передний план, близость между людьми, желания и мысли людей — все это приобрело куда большую ценность. В былые времена так ценилась только интимная любовь, и то похоже, что далеко не всегда. Нет, Рэй, близость к тебе не входит в мои ценности. Ты самоуверен до чертиков, Рэй. Ты чертов гений, но это не давало тебе права плевать на меры безопасности, Рэй, и врать Научкому насчет того, что ты их якобы принял. Ты должен был прислушаться к сотрудникам, которых сам же зазвал в свой проект, понял, Рэй? Поэтому мама не хочет носить твою фамилию. Поэтому я не хочу ее носить. Поэтому, если Тесей снова назовет меня твоей внучкой, я ему этого не разрешу. И я знаю, почему мама лично меняет ему импланты.

Это не уважение.

Это вина.

***

Его шаттл пришвартовался к «Черному псу», и роботы-уборщики моментально изготовились. «Черный пес» был закрыт для посещений.

Вообще-то орбитальные платформы всегда полнились посетителями. Не знаешь, чем занять время? — слетай на орбиту, посмотри, как строят звездолеты. Если повезет, сотрудники еще и расскажут что-нибудь интересное. Фотографий наделать, умыкнуть на память какую-нибудь железку или пластмасску из мусорки — самое милое дело. Но некоторые платформы закрывались от посещений, а посетители, как всегда, не желали с этим считаться. «И ведь сам же космонавт, это не частный шаттл», — с досадой подумала Мита. Путь прибывшему уже заступило несколько ее коллег, видимо, собираясь высказать то же самое.

— Простите, — сказал он, и его резкий, звонкий голос разнесся по коридору. — Я хотел бы видеть доктора Миту Марец.

— Это я, — Мита выступила наперед. — Кто ты?

— Вот ты какая, — он широко развел руки и рассмеялся. — А наедине можно?

— Что-то случилось? — забеспокоилась Мита.

— Нет, — пояснил он, войдя к ней в кабинет, — ну то есть случилось, да. Я отправляюсь в экспедицию к Kepler-186. — Мита приподняла брови. — Ну, это очень далекая экзопланета. В созвездии Лебедя, если интересно… пятьсот световых, вроде как земноподобная. Ее уже обследовали автоматические станции, хотя их данные и устарели. В общем, решили снарядить экспедицию, заодно испытать «Солнечный ветер-2». Говорят, ты была среди строителей первого?

— Ну да, — ответила Мита настороженно. Об этой экспедиции не трубили, хотя, наверное, можно было разыскать информацию. Однако что же ему нужно от нее?

— Я капитан Фурнье, — сказал он.

Для космонавта, отправляющегося в такую сложную экспедицию, он был молод. Невысокий, худощавый, жилистый. Мита заглянула к нему в глаза.

Так и есть.

Фанатичный блеск ни с чем не спутаешь.

Фурнье расстегнул куртку — на станции было тепло, и у него на груди Мита заметила ветвистый багровый след. Электротравма, машинально отметила она.

— У меня не осталось никого из родни, — продолжал он. — Так бывает. Родители космониты и дети космонитов… в общем, мы все этим ушибленные. Кто хлебнул чистой воды из космоса, старше уже не станет. И я хочу, чтобы от меня остался ребенок.

— Что?

— Ну да, — Фурнье старательно не смущался, но щеки его побагровели, а глаза, утратив блеск, потемнели, и он опустил ресницы. — Я смотрел твой послужной список. У тебя есть мозг, больше того — у тебя есть душа. Пожалуйста, одолжи мне яйцеклетку.

Мита все еще не могла прийти в себя, и тогда Фурнье объяснил ей, чего хочет. Рассказал про автоклавы материнства и про стазис-капсулы. И тогда Мите ничего не пришло в голову, кроме как посоветоваться с Лесси.

К ее удивлению, Лесси захлопала в ладоши:

— Отличная идея! И я тоже так хочу… ну, потом, когда-нибудь!

…Активировать яйцеклетку — их оказалось три — договорились, если Фурнье не вернется из полета. Лесси и это поддержала. Только сказала:

— Получается, это они еще до рождения пили чистую воду космоса. И никогда не станут старше — так он сказал?

***

Первые осенние деньки! Что может быть прекраснее? Мита, конечно, могла бы сказать, что ничего. Хотя и знала, что прекраснее всего — идеально работающая ирисовая диафрагма у этого злополучного титанового кожуха, и чтобы Лесси рядом.

Увлекшись, она сильно разогнала гравилет и поднялась выше положенного, и ей сразу же пришло сообщение: «Немедленно снижайся и сбрось скорость».

— Черт, — вздохнула Мита.

Справа — синий алмаз Аэрокосмического института, слева — стройные корпуса сталелитейного завода, чуть поодаль — кондитерская фабрика с техникумом, позади остались кукольный театр, фабрика-кухня и жилые кварталы. А впереди — НИИ внеземной жизни, где сидит в стазис-вольере Ультран, и космопорт. Колоссальной высоты башни, вздымающие в стратосферу сухие доки, платформы и залы ожидания, в прозрачном сентябрьском небе выглядели чуточку нереальными.

Надо сходить еще на модную новинку — голографический спектакль, решила Мита. Если понравится, возьму запись и отвезу Лесси.

На таком расстоянии швартующийся звездолет разглядеть было трудно. Грузовой? Да, похоже. Они такие, пузатые. Небольшой пассажирский, больше похожий на шаттл — «Лунник», специально для внутрисистемного сообщения. Гигантские звездолеты дальнего следования отбывают с платформы над Луной. Через полчаса по расписанию должен прийти марсианский экспресс. На Марс решили постепенно выносить тяжелую промышленность, чтобы сохранить земную экологию, для этого там пришлось монтировать колоссальные генераторы магнитного поля на полюсах, — словом, между Землей и Марсом сообщение активнее, чем между Соленодарском и Йокогамой, например. А вот этот, изящный, похожий на летающий готический собор…

Дура, подсказывал ей внутренний голос.

Сам дурак, отвечал второй внутренний голос.

Это просто звездолет.

Это звездолет таких, как Ультран. Или, того хуже, их заклятых врагов, которые «одна раса, но разный народ».

Короче, беззвучно возразила им Мита, если я ошибаюсь — ну и ладно, посмеются надо мной, и все. А вот если не ошибаюсь…

Она заложила крутой вираж и метнулась к НИИ: правила запрещали включать вокс-связь на ходу.

Этот НИИ тоже был закрыт для посещений, но Мита и не собиралась спускаться с летной площадки. Она просто проорала в вокс: «Тревога, уровень высший красный, опасность, чужой звездолет!», и запоздало сообразила, что на верхних этажах НИИ ее тоже наверняка услышали. Ну и пусть. Может, это заставит их не высовываться.

Итак… В космопорт сообщила, в комиссию по стихийным бедствиям сообщила, в Научком сообщила, в эпидемнадзор сообщила (потому что не могла придумать, кого бы еще поднять на ноги), маме сообщила… Что же дальше?

+ Обезьяна. Скажи им, чтобы выпустили меня. +

— Это твои дружки, да? Сообщники? Чтобы ты снова устраивал диверсии против мирных людей?

+ Это не они, обезьяна. Это темные, — он снова, как в тот раз, употребил метафору, которую Мита поняла лишь отчасти. — Вы с ними не справитесь +

— Посмотрим, — рассердилась Мита.

Враг моего врага не обязательно мой друг, подумала она. Однако поставить в известность этот НИИ стоит…

Они летели стремительно. Ни гравилеты, ни глайдеры не развивали такую скорость. На глазах ошеломленной Миты один из аппаратов «темных» сбил пассажирский глайдер, и он, переворачиваясь, понесся к земле… Все, кто был в воздухе, уже спешили на посадочные площадки, получив сообщения от комиссии по стихийным бедствиям, но «темные» оказывались быстрее.

Они сбили гравилет, а потом подхватили человека, выпавшего из него, и взмыли вверх. Мита не верила, не хотела верить в то, что видит, — в воздухе, вращаясь и разбрызгивая шарики крови, летела отрубленная рука. За ней — вторая, с содранной кожей. Приглушенный расстоянием, до нее донесся отчаянный вопль, а затем на землю так же медленно и в брызгах крови, как в замедленной съемке, полетела нога…

Надо было прятаться, спасаться или хотя бы отвернуться, но Мита не могла отвести глаз и только смотрела, как из аппарата ксеносов выпадает сине-красное голое тело, и из него густо выливается оставшаяся кровь, и оно летит, тяжело и вязко, и последний вопль умирающего разносится по городу, а с аппарата свешивается что-то похожее на плащ — и Мита с содроганием понимает, что это кожа убитого человека… А потом другой аппарат сбивает замешкавшийся глайдер, и кружит вокруг него, пока он пытается выйти из пике, и вспышки — да, это выстрелы, они попадают, и разбивают глайдер, и попадают в людей, которые там сидят, и крики ужаса звенят у Миты в ушах.

Жертвоприношение, вспоминает она.

+ Выпусти меня, обезьяна! Я единственный, кто может вас спасти! +

— Да что ты можешь один!

+ Я провидец. Я многое могу +

Мита выругалась последними словами и поплелась вниз, наткнувшись на роботов-уборщиков и умоляя их позвать Ардис…

В городе творится бардак.

Красивые деревья на улицах пылают, облитые горючей жидкостью и подожженные. Стекла во многих домах выбиты. Аппараты носятся туда-сюда с невероятной скоростью. Что могут люди противопоставить этой скорости?

Дзинь! — и между домами натягивается металлическая сетка. Аппарат ударяется об нее, но это не алюминиевая рабица, хотя и похожа, — это титан, и, прорвав несколько ячеек, аппарат все же застревает в ней. Он опрокидывается и начинает скользить по сетке, пилот и пассажир выпадают из него, ошарашенные ударом; один из них оглушен и молча, бессильно переворачивается по сетке, падая вниз, второй же пытается цепляться за сетку, но к нему подлетает гравилет с символом «КСС» — комиссия по стихийным бедствиям — и сидящий в нем стреляет из парализатора. Такие применяются при отлове животных для транспортировки в заповедники. Сетка закручена вниз — возможно, ксеносы не разобьются. Ребята из КСС действуют сноровисто: отлавливают их, снизившись, и крепко связывают по рукам и ногам.

Но второй гравилет КСС разбит в щепки, а двух человек из него вытряхнули. Одного растянули — распяли — между двумя аппаратами ксеносов, и Мита с ужасом видит, как он разрывается, как рвется комбинезон, а за ним тело, и длинные-длинные веревки кишок развеваются по воздуху. Второй ухитряется вырваться и падает — с такой высоты у него нет шансов выжить, но лучше разбиться, чем попасть в лапы к захватчикам.

Ультран выходит на посадочную площадку. За ним — встревоженная Ардис.

На нем модный лиловый комбинезон и пурпурный плащ. Вряд ли он в состоянии оценить современный стиль; скорее, эту одежду позаимствовали у кого-то из сотрудников.

Он вскидывает руки и начинает…

Мита воспринимает это как песню. Он поет. Чистый, звенящий голос, такой высокий, что уловить его могут лишь птицы и насекомые, разносится под небом. Слова, которые вплетаются в этот голос, не значат ничего — и значат все.

Заклинание.

Энунция.

Ближний к ним аппарат взрывается, как переспевший бешеный огурец, и тела, вылетевшие из него, тоже взрываются — комья плоти и брызги крови летят в дома, на деревья, на тротуары.

Второй аппарат тоже взрывается.

С губ Ультрана каплет кровь, но он поет и поет, превозмогая боль в искалеченном горле. Плата за использование этого языка слишком высока. Он может остаться немым навсегда, а может и вовсе лишиться возможности пользоваться гортанью. А может и умереть. Но не умолкает.

Роботы-уборщики, люди с парализаторами, дезинфекторы и дезинсекторы, — все они вышли на улицы. В первую же секунду одного робота разбивают. Но их много. Они втягивают гибкие, неуловимые, изящные тела в пылесосы, скручивают их, упаковывают в промышленные сетки, сваливают в кучи. Люди связывают парализованных пришельцев, оглушают их, отравляют из огнетушителей. Ксеносы впадают в бешенство, уничтожая все, до чего дотянутся. Мита рада, что ей с высоты не видно все в подробностях. Не видно то, что лежит под деревом на красном фоне, — на человеческую фигуру это уже не очень похоже, разве что ей отрубили руки и ноги. Не видно бесформенное месиво посреди дороги. Не видно то, что висит на дереве, и сквозь листву просвечивает красное…

Ультран спокойно стоит рядом с ней.

+ Вы не забыли, как убивать + — посылает мысль.

— К сожалению, — откликается Мита. И подносит к губам бусинку вокса: — Мам! Ты как? Вас не зацепило?

+ Это ты разработала защитное поле? +

— Поле Геллер? Да, моя группа.

+ Геллер — твое имя? +

— Нет. Я Мита Марец. Это была такая ученая, составляла карты ближней Вселенной. Маргарет Геллер, вот в ее честь.

+ Ты все еще думаешь, что оно вас защитит от них? +

Мита опустила голову. Теперь она видела, что от них не защитит ничто. Разве что научиться убивать заново — так же безжалостно и беспощадно, как они.

— Мы еще что-нибудь придумаем, — произнесла она. — Но это будет только для защиты, а не для нападения.

+ Все так говорят. Поначалу… +

Дома они с Эльгой сидели за столом. Пили кофе. Говорить было не о чем.

У Миты в голове вертелось очень многое. И про деда Моравеца, и про убийства, и про Ультрана. Но высказывать все это совершенно не хотелось Она посмотрела на мать и поняла, что с ней происходит то же самое.

— Ты спрашивала о том, зачем нужны роботы с усеченным имискином, — сказала вдруг Эльга. — Смотри.

Она подсоединила к монитору флешку и включила запись.

На экране происходило что-то тревожное. Какие-то люди в грязных белых одеждах с красными крестами столпились вокруг стола, на котором лежал, по-видимому, их товарищ — бородатый, весь в крови. Одежду с него сняли и пытались перевязать, но кровь шла и шла. Разрубленный от бока до бока живот, кожа уже взялась смертной синевой, лицо у раненого посерело от кровопотери, на губах пузырилась кровавая пена. Внезапно еще какие-то люди подходят к столу, протирают вокруг раны ватным тампоном, подсоединяют к руке раненого то, что Мита опознала как портативную станцию переливания крови…

— Чтобы лечить раненых? Да?

— Нет, — Эльга тяжело вздохнула. — Это одна из ранних миссий «Машины времени». Исторические исследования, фотографии и фильмы из относительно недавнего прошлого человечества.

— Так это не наш? Это человек из прошлого?

— Да. Его зовут Гильом де Боже. Сориентировавшись на месте, члены экспедиции пришли к выводу, что он отличается высокими моральными качествами и способен предотвратить катастрофу, часть которой попала на пленку. А значит, его нужно спасти, и вообще неэтично наблюдать за гибелью людей и ничего не делать.

— О, — сказала Мита. Кто такой этот Гильом, она не представляла, однако если он показался высокоморальным даже современным людям… — Ну, я бы не стала спорить…

— И грянул гром, — напомнила Эльга.

— Ясно-понятненько. То есть это роботы без чувства сострадания. Мыслят, но не чувствуют, верно? И не лезут спасать всех подряд? Но почему было не послать наших научных сотрудников, а делать каких-то усеченных?

— Потому, что решение о спасении принимал Мегатрон. А он, как ты помнишь, робот.

Мита раскрыла рот. Потом закрыла его.

— Наш проект «Черный пес», — заговорила она. — Мы создаем корабли с усиленным полем Геллер. Собственно, если его резко включить и двинуть — можно и раздавить. Ну, и планируется создать из таких кораблей кольцо-патруль, чтобы отслеживать чужаков и в случае чего останавливать.

— Уничтожать?

— Нет, зачем же. Помещать в капсулу из поля Геллер и удерживать в ней какое-то время, потом разворачивать и изгонять.

— Думаешь, сработает?

— Ультран считает, что нет. Посмотрим. Он думает, что их можно обуздать только насилием, но, по-моему, это уже крайности.

— Боюсь, дойдет до крайностей, — сказала Эльга.

— Я тоже…

Город зализывал раны. Вместо уничтоженных деревьев и кустов уже посадили новые, здания отремонтировали. У Эльги стало очень много работы: к ней везли и везли разбитых ксеносами роботов в починку. Больницы оказались переполнены, в колумбарии непрерывно проходили траурные ритуалы…

В разгар этих хлопот пришло печальное известие: умер Тесей Амарго.

Мита побывала на похоронах вместе с Кандидой. Старик лежал, готовясь к кремации, строгий и выжженный, с усохшими искривленными ногами и впалой грудью, и что-то в нем было удивительно молодое, верное небу до последнего вздоха, — последняя ниточка, которая связывала Миту с дедом, последняя жертва его безумной одержимости. «Больше никогда, слышишь? Никто и никогда не пострадает так, как ты! Я сделаю все, чтобы никакие исследования не ставились превыше человеческой жизни», — мысленно пообещала ему Мита.

Кандида забрала робособаку Тесея.

— Хороший пес, хоть и машина, — заметила она. — И, знаешь… у меня тоже есть космолетчик в семье.

— Пил эту чистую воду, — вполголоса проговорила Мита.

Она зашла — залетела — к матери на работу, посмотреть на новых динозавров, теперь уже выполненных с учетом психологии настоящих живых рептилий из мезозоя, как пришло сообщение: вернулась «Машина времени».

— Из будущего! — воскликнула Селена. — Они вернулись из будущего! Эльга, давайте все съездим и встретим их? Горин — он точно расскажет что-то интересное!

Мита вспомнила капитана с сеткой шрамов и пересаженной кожей на лице. Он многое мог бы порассказать о чистой воде и тех, кто никогда не станет старше.

Вверху над их гравилетами промчался глайдер скорой помощи.

— Видно, там, в будущем, тоже не сахар, — буркнула Дорис.

В космопорту уже стояло несколько глайдеров, и из багряной тарелки «Машины времени» выносили на носилках что-то вроде человека. Мите бросилось в глаза, что он колоссален. Чудовищно, гротескно велик. Резкий профиль, черные волосы растеклись по подголовнику носилок, на котором еле уместилась голова. Ноги выше колен свисают с носилок. Черный скафандр с огромными наплечниками, который вынесли за носилками, едва протиснули в широкие двери. Человек в нем, конечно, куда меньше — ведь под защитными пластинами громадной толщины и веса располагается электронная «начинка» скафандра с системами жизнеобеспечения, но размеры больного все равно казались какими-то абсурдными.

— Ксенос? — спросила Селена.

— Человек, — капитан Горин вышел из корабля. — Трансчеловек, как он себя называет. Более-менее понимает эсперанто, но оно сильно… мутировало. Мы нашли его внутри одного из астероидов в Солнечной системе. Он лежал в коме, мы сочли его мертвым и поместили в холодильник, но во время полета он пришел в себя.

Мита и Эльга переглянулись.

Потом посмотрели на «Машину времени».

Вид у нее был неважнецкий, что и говорить. От багрянца обшивки остались сплошные вмятины, царапины, огромные пробоины, во многих местах еще и прожженные проплешины. Как будто звездолет выдержал основательную метеоритную бомбардировку, причем разными видами метеоритов — что противоречило всем данным науки.

— Простите, — Горин усмехнулся; глаза у него остались мрачными и тревожными, как будто ему очень не понравилось то, что он увидел, — журнал мод не попался. По правде, мы еле ноги унесли. Там, в будущем… все сложно. Я буду ходатайствовать перед Научкомом о запрете темпоральных путешествий в будущее.

— А как же этот… трансчеловек?

— Ник? У нас останется. Ему тут найдется работа, я думаю. — Горин перевел дух и с досадой выпалил: — Вот так стараешься, трудишься, думаешь, что люди будут счастливее, а на самом деле что? Дрянь одна!

Он махнул рукой и, не обращая внимания на расспросы, ушел обратно на корабль — разгружать и оценивать ущерб…

— Жить надо настоящим, а не будущим, — вдруг сказала Селена. — В будущем у нас, как говорил старик Тесей, последняя командировка, а в настоящем — новые динозавры. И твои звездолеты с улучшенным полем Геллер, Мита.

***

В хранилище по-прежнему царила тихая сырая прохлада. Чуть слышно гудели генераторы, еле заметно пахло лекарствами. Мита прошла по рядам миниатюрных стазис-капсул, щурясь, чтобы разглядеть их номера в полумраке. Медсестра, сопровождавшая ее, включила свет.

Вот и они.

Сегодня Мита простилась с Ультраном. Ардис и консилиум в ее НИИ приняли решение отпустить Ультрана: он уверял, что знает, где находится его мир-корабль. Ему выдали звездолет класса «Ассоль» — небольшое грузовое судно, на котором оборудовали относительно пригодную пассажирскую каюту, запас еды, роботов-пилотов; Ультран, осмотрев все, заверил, что его все полностью устраивает.

— И ведь выучил эсперанто, паршивец, — вздохнула Ардис. — Шесть лет ваньку валял, и даже не извинился за то, что натворил. Пусть кто попробует при мне теперь сказать, что они братья по разуму! Совести у них ни на грош!

Завтра отбывала и Мита. К постройке экспериментального корабля, к новым изысканиям, к Лесси, к Таурен — роботу-ученому, с которой они подружились, к руководителю проекта профессору Ларимару… Это была ее жизнь. Без парков и фонтанов, но Мита окончательно решила, что для счастья голубое небо не обязательно — для счастья обязательно быть на своем месте.

— Так ты точно решила? — спросила медсестра. — Только одну?

— Да. Мы с капитаном Фурнье договорились, что активируем яйцеклетку, если он погибнет. Ну, или когда вернется. Но у нас их три. Поэтому я хочу сейчас активировать одну. Буду навещать ее и все такое…

— Эх, — сказала медсестра, — а я бы хотела вынашивать самостоятельно. Чувствовать, как он растет, как становится больше. Потом смотреть, как подрастает, он будет взрослее, а я — старше…

Мита снова вспомнила слова капитана Фурнье.

— Мы пили чистую воду космоса, — тихонько сказала она. — Мы никогда не станем старше.