Последняя воля

Последняя воля

I

Помолившись за Лидию, отец Павел задержал палец на странице.

Возле имени стояла маленькая буква «л»: эта Лидия пекла

пироги с луком. Вторую он помнил хуже. Она жила в другом

конце города, приходила редко; отпевать её пришлось в

больничной часовне. После её имени в тетради ничего не было

приписано.

У первой Лидии, когда она сердилась, двигался кончик носа.

Пирог она приносила по субботам в старой сумке, завёрнутым в

два полотенца. Всякий раз предупреждала, чтобы Павел не брал

край: подгорел. Он брал, когда она отворачивалась. Край был

самый вкусный.

В храме ещё держалось дневное тепло. За боковой дверью, в

приходской комнате, оставались чашка, хлебница и половина

яблока. Срез, наверное, уже потемнел. Павел собирался доесть

её после молитвы.

По вечерам ему нравилось оставаться одному. Днём привозили

цветы, осматривали отопление, кто-нибудь заходил спросить,

можно ли фотографировать. Теперь слышался его голос, и можно

было читать медленно. На полях попадались старые пометки: «С

железной ногой», «Сестра Бориса», «Смеялся на исповеди». Тот

человек смеялся от смущения, просил прощения, начинал

рассказывать и снова смеялся. Павел едва удержался тогда

сам. Фамилию забыл, а как они оба старались не смотреть друг

на друга, помнил хорошо.

Он записывал имена от руки. Некоторые уже не у кого было

переспросить, если запись не разбиралась.

У Лидии с пирогами оставалась дочь. Она жила недалеко,

дважды в год заказывала поминовение. После смерти матери

Павел ходил к ней почти каждый вечер. На кухне стояли

кастрюли с супом, принесённые соседкой. Он разогревал,

садился есть, придвигал к женщине вторую тарелку. Иногда она

тоже бралась за ложку. Слушала его с такой покорной

благодарностью, что он всё чаще замолкал.

Павел сам уговорил её подключить Поддержку, договорился с

клиникой, пришёл на первичную настройку импланта. Через

неделю она позвонила:

— Мне стало легче. Я сегодня окно вымыла. Вы не подумайте,

отец Павел, я маму помню.

Он ответил, что ничего такого не думает. Закончив разговор,

перекрестился. Теперь женщина работала с детьми, ездила

куда-то, присылала фотографии. Они говорили о матери, иногда

смеялись. Лидия умела такое сказать, что и через три года

было смешно.

Павел дочитал страницу. Горящих свечей уже не осталось; он

вынул спички, зажёг одну перед старым образом Спасителя на

аналое. Под этикеткой у коробка выступал шершавый картон.

Лицо на иконе потемнело, возле левого глаза проходила тонкая

трещина. Реставратор предлагал убрать поздние слои. Павел

согласился, но мастер потом не пришёл. Напомнить ему так и

не собрался.

— Помяни, Господи…

Были имена, которые он всегда читал отдельно. Потом обычно

стоял ещё некоторое время, уже без тетради. Никакого голоса

он не ожидал услышать. Верил, что его слышат.

Поддержка предложила закончить день. Павел вспомнил об

яблоке, о чистой постели; глаза за день устали, и последняя

строчка расплывалась. Он поднёс тетрадь ближе. Там

оставалось ещё четыре имени.

Дочитав, постоял перед иконой. Храм пора было закрывать. Он

погасил свечу, дождался, пока фитиль перестанет дымить, и

пошёл доедать яблоко.

Веденин попросил сводку за два года. Утром ему прислали

работу, на которую он собирался потратить следующие три.

Сначала он принял её за подробный план. Но за оглавлением

шли описание выборки, методика, результаты, приложения с

исходными данными. Он открыл несколько таблиц. За окном

машина собирала лепестки с дорожки, обходя женщину на

скамейке. Возле её ног оставался розовый полукруг. Женщина

разговаривала с кем-то и смеялась; однажды она принесла в

институт нейрофизиологии найденный у ограды детский шарф,

хотя Система уже сообщила владельцу, где тот лежит.

Два года назад в Поддержку включили протокол, регулирующий

напряжение ожидания. Веденин участвовал в его разработке.

Тогда оценивали число суицидальных попыток, тяжесть

панических состояний, бессонницу после утрат. Результаты

были хорошими. Позже вмешательство научились начинать

раньше, ещё до того, как человек успевал толком понять, что

его мучает.

В новой работе сравнивались намерения участников до

обновления и то, что они в итоге сделали. Короткие планы с

доступным результатом сохранялись. От долгих всё чаще

отказывались. В опросах люди отвечали, что довольны жизнью.

Веденин открыл историю человека, который хотел построить

лодку вместе с сыном. Корпус ему рассчитали, материал

доставили, помещение подготовили. Несколько раз он начинал

работать. В переписке сохранилось обещание: «Летом спустим».

Лето прошло. Для прогулок им доставили готовую лодку.

Интерес к постройке, по словам участника, сохранился; просто

теперь он проводил время приятнее.

Веденин вернулся к методике. Люди меняют планы и без

Поддержки. Это в работе учитывалось: сравнение с прежними

версиями программы было выполнено, влияние подсказок

выделено отдельно. Он пересчитал несколько строк. Пока

считал, машина уехала и ветер снова рассыпал лепестки по

дорожке.

Рядом с исследованием он открыл международный реестр. Новые

темы поступали, результаты публиковались. В графе

«Инициатор» всё реже встречались человеческие имена. Сам он

успел завести тетрадь для своего проекта, записать первые

вопросы, выбрать коллегу, с которым хотелось спорить о

методе. Коллеге можно было послать готовую работу.

Нерешённая проблема в ней всё же нашлась. Снижение

инициативы могло затронуть самого исследователя. Надёжного

способа исключить этот эффект не предлагалось. Веденин

отметил страницу: здесь оставалось с чем разбираться. Затем

открыл запись собственного выступления двухлетней давности.

На стене позади него сменялись шахта, больничная палата,

хирургическая установка. Он говорил быстро, несколько раз

возвращался к предыдущему изображению. Рассказывал, сколько

человеческой жизни уходит на тяжёлую работу, нужду, уход за

больными. В одном месте сослался на Уайльда.

Книга лежала на нижней полке. Веденин достал «Душу человека

при социализме», нашёл карандашную черту на полях. Машины

будут выполнять необходимую работу, а человеку достанутся

свободное время, искусство, возможность стать собой. В

студенческие годы он не мог читать это спокойно: хотелось

поскорее попасть в такой мир.

Многое уже сбылось. Машины производили необходимое, потом

научились делать музыку, которую он любил, писать книги, к

которым возвращался. Теперь перед ним лежало законченное

исследование. Не придётся просыпаться с догадкой,

убеждаться, что она неверна, заново считать, просить коллегу

прочесть ещё одну версию. Даже отмеченную страницу можно

было пока отложить.

Он налил кофе и посмотрел расписание. На одиннадцать

записался священник. Вместо обычного описания симптомов

стояло: «Хочу поговорить о том, что перестаю хотеть».

Веденин проверил историю заявки — отец Павел написал сам.

До приёма оставалось сорок минут. Он открыл чистый документ

для собственных вопросов, но ничего не записал. Вернулся к

присланной работе.

Павел сел боком к окну. Стекло потемнело, и он перестал

щуриться.

— Я сразу скажу: пока мы разговариваем, ничего мне не

меняйте. Я Поддержке уже сообщил.

Веденин посмотрел настройку.

— Да, на время приёма коррекция отключена.

— А мне ещё по дороге легче стало. Вот это я и хотел…

Он замолчал. Веденин отодвинул экран, подождал.

— Расскажите, что было вчера. Когда вы заметили перемену?

— Молился вечером. Дочитал, съел яблоко. Хорошее было

яблоко, сладкое.

Павел посмотрел на врача: тот, кажется, собирался выслушать

и про яблоко.

— Обычно я после молитвы ещё оставался. С тем, с чем пришёл.

Сразу ведь не всё понимаешь. А вчера дочитал — и всё. Пошёл

есть.

— Вы торопились? Была ещё какая-нибудь работа?

— Не было. Сейчас попробую объяснить.

Он достал тетрадь, хотя не собирался показывать её, нашёл

двух Лидий. При дневном свете бумага казалась желтее.

— Вот эту я хорошо знал. Дочь после неё осталась одна, мы

думали, не выживет. Я и уговорил её принять помощь. Она

боялась, что маму перестанет любить. Я сказал: любовь же не

должна тебя убивать. И правильно сказал.

— Вы с ней встречаетесь?

— Конечно. Теперь с ней всё хорошо. С детьми работает. О

матери говорим, смеёмся. Я вам не на помощь жалуюсь.

— А чего вам самому теперь не хватает после молитвы?

Павел провёл пальцем по букве на полях.

— Вчера ещё стоял бы. Не знаю сколько. Я всё помнил, мог бы

рассказать про каждого. А стоять уже незачем. И так теперь

всё чаще.

Веденин взял тетрадь и посмотрел на вторую запись.

— Эта, с буквой, — подсказал Павел.

Врач кивнул и вернул тетрадь.

— Вы хотите, чтобы я ограничил эту часть Поддержки? Можно

попробовать, только сначала надо понять, что именно она

меняет.

— Понимаю. Я и пришёл, чтобы разобраться. Не хочу, чтобы

после молитвы обязательно было тяжело. Просто хочу закончить

её сам.

За окном закричал ребёнок. Веденин обернулся. Мальчик у

ограды снимал с ветки шарф, зацепившийся бахромой. Сердился

на взрослого, который что-то советовал, тянулся, наконец

снял. Оба засмеялись. Павел тем временем закрыл тетрадь и

положил на неё ладонь.

— Это в любое время бывает? — спросил Веденин. — Или только

после службы?

— Когда один остаюсь, заметнее.

— Я хотел бы приехать к вам. Послушать, сопоставить запись с

тем, что вы почувствуете. Здесь мы только вспоминаем

вчерашнее.

Павел назвал адрес. Завтра в одиннадцать будет молебен о

здравии. Народу обычно немного. Веденин записал и повторил

время вслух.

Уже у двери Павел спросил:

— А вы верите в Бога?

— Не знаю, отец Павел.

— Я верю. Вы это тоже учтите. Может, я сегодня не очень

понятно говорил.

Веденин поднялся проводить его. На лестнице Павел проверил

карман — тетрадь была там. На внутренней стороне обложки,

где были записаны живые, он добавил карандашом имя Андрей и

маленькую букву «в».

II

Дома Веденин открыл настройки Поддержки и выбрал полную

паузу. Оставалось подтвердить. Наблюдение за состоянием

продолжится; экстренную помощь при угрозе жизни можно было

сохранить отдельно. Он сам участвовал в обсуждении этого

порядка и настаивал, чтобы при отказе не требовалось

объяснять причины.

Суток для начала хватит. Посмотрит, что вернётся и захочется

ли с этим что-нибудь сделать. Он открыл ещё один документ,

написал про сегодняшнее исследование, потом уточнил:

«Сделать собственные выводы». Сидел, ожидая следующего

пункта, и в конце концов пошёл в кухню.

В окне соседнего дома двое танцевали. Мужчина сбивался,

женщина что-то показывала ему, смеялась. Музыки Веденин не

слышал. Пока он стоял у окна, они поменялись местами; теперь

мужчина вёл увереннее.

Вернувшись, он увидел рядом с настройками прогноз паузы.

Бессонница, возврат тревоги, несколько незавершённых

переживаний. Ничего опасного. Достоверность прогноза

снижалась, если человек сознательно начинал ему

противодействовать.

Он раскрыл список переживаний. Последний разговор с отцом:

Веденин тогда торопился, пообещал перезвонить.

Несправедливость к младшему сотруднику, о которой давно не

вспоминал. Всё это оставалось в памяти, даже слова

вспомнились сразу. Сотрудника удалось найти. Веденин написал

две строки, перечитал, отправил.

«Я, честно говоря, давно об этом забыл. Спасибо, Андрей».

Они обменялись ещё несколькими сообщениями. У того всё было

хорошо. Веденин отметил это в своём списке и лишь потом

заметил, что занялся одним из переживаний, предложенных ему

в прогнозе. Поддержка даже не советовала писать. Он сам

выбрал, что ещё можно исправить.

— А за сутки я что-нибудь выясню? — спросил он.

По одному дню нельзя было надёжно отделить прежнюю мотивацию

от реакции на отмену помощи. Для исследования предлагалось

длительное наблюдение, несколько сравнительных схем. Он

начал читать одну из них, затем вернулся к настройкам. Окно

подтверждения оставалось открытым.

Завтра в одиннадцать надо быть у Павла. Если ночь пройдёт

плохо, он приедет раздражённым, будет считать минуты до

конца службы. Священник достанет тетрадь, начнёт объяснять,

а Веденину захочется поскорее вернуться домой. Удобнее было

начать паузу после наблюдения.

Он свернул настройки и дочитал предложенную схему. Когда

вспомнил об ужине, тот остыл. Разогревая его, Веденин опять

посмотрел в соседнее окно. Там задёрнули занавеску.

Возвращать прежнюю жизнь он никому не пожелал бы. Людям

больше не приходилось работать ради права на еду, ухаживать

за больными до собственного истощения. Он помнил, как это

бывало. Даже эти сутки выбрал для себя одного — и пока не

начал.

Убрав посуду, он подошёл выключить экран. Книга Уайльда всё

ещё лежала раскрытой. Веденин нашёл закладку, положил на

прочитанную страницу и закрыл книгу.

Утром Павел достал чистый подрясник. На рукаве сохранилась

штопка: когда-то зацепился за гвоздь, зашил сам, стянул

ткань. Теперь вещи забирали и возвращали чистыми без

напоминаний. Кто забирал в последний раз, он не заметил.

Павел разгладил рукав и стал одеваться.

Веденин пришёл за полчаса до молебна, в простой куртке, с

маленькой камерой. Павел показал полку у западной стены.

— Это потом в Систему пойдёт? — спросил он, пока врач

проверял запись.

— Можем оставить на карте.

— Давайте сначала сами посмотрим. Там же люди будут

молиться. Я за них не могу решать.

Веденин направил камеру на аналой и место, где будет стоять

Павел. Проверил, что проход остался сбоку, убрал экран. Они

сели на лавку. Павел спросил, успел ли он позавтракать, и

рассказал про столовую в соседнем доме. Там был повар,

который прежде ходил на судах. Сам давно не готовил, но

приходил проверять селёдку. Если приправляли не так,

ругался.

Врач улыбнулся и оглядел храм. Павел проследил за его

взглядом. Под окном виднелась тёмная полоса, проступавшая

после дождя. Они давно наладили влажность, берегли старый

кирпич, а полоса всё равно возвращалась.

— Я вчера собирался отключить Поддержку, — сказал Веденин. —

На сутки.

Павел повернулся к нему.

— И как?

— Пока не начал. Подумал, сначала надо вас послушать. Если

не высплюсь… В общем, решил после сегодняшнего наблюдения.

Павел кивнул, словно так и ожидал, и поднялся показать ему

комнату за боковой дверью. У шкафа стояла доска,

приготовленная для нового образа Николая. Старый пострадал

ещё до замены отопления, но пока висел в храме.

— Давно она у вас? — спросил Веденин.

— С зимы. Мастер образец выбрал, краски принёс. Я ему

говорил, что точную копию можно получить быстрее. Он

всё-таки хотел сам написать.

Веденин посмотрел на грунтованную поверхность. К ней прилип

один тонкий волосок. Он сдул его.

— А теперь мастер не приходит?

— Не приходит. Я тоже не тороплю. Говорю же, старая висит.

Снаружи хлопнула дверь. Павел выглянул в храм. Дочь Лидии

положила на столик записку об упокоении и подняла руку,

заметив его. В другой держала коробку.

— Вам принесла. С луком.

— Сами пекли?

— Нет, где уж мне. Поддержка утром предложила вас угостить.

Мамин рецепт нашёлся, на кухне всё приготовили. Я один

попробовала, хорошие. Возьмите, пока тёплые.

Павел принял коробку. Женщина прошла к свечам, а он вернулся

к Веденину, разломил пирожок. Начинка ещё держала тепло.

— Мать у неё тоньше тесто раскатывала. Лука было больше.

Веденин доел свой и посмотрел в открытую дверь. Женщина у

подсвечника разговаривала с молодой парой. Павел вытер

пальцы салфеткой. Иногда он всё ещё вспоминал кухню, на

которой она не могла заставить себя есть. Тогда надо было

каждый вечер идти к ней по лестнице, садиться рядом. Теперь

она сама приносила ему угощение.

— Мне иногда кажется, что мы уже ни с чем к Нему не

приходим, — сказал он. — Успеваем всё решить по дороге.

— Она же помнит мать, — Веденин кивнул в сторону двери. — Вы

говорили. И благодарна вам.

— Благодарна. И Богу благодарна.

Павел смял салфетку. В храме послышались шаги ещё кого-то из

пришедших.

— Мы, наверное, стали Богу скучны, — сказал он.

Веденин посмотрел на него. Павел перекрестился и некоторое

время сидел, опустив глаза. Потом встал.

— Пора начинать.

Врач потянулся убрать коробку, но Павел попросил оставить:

после службы доедят. Вымыл руки, вернулся в храм и взял со

столика записки о здравии. На одной было имя ребёнка. Он

прочитал его ещё раз, проверяя ударение, и прошёл в ризницу

надеть епитрахиль, поручи и фелонь.

III

Веденин встал возле камеры. Отсюда было видно Павла, боковой

стол, почти всех пришедших. Одиннадцать человек. В

подсвечниках почти не осталось свободных гнёзд; свечи горели

перед иконостасом и у боковых образов, над ними теплились

лампады. Женщина у окна усаживала ребёнка на лавку. Молодой

мужчина возле дочери Лидии всё поправлял воротник.

Павел встал перед аналоем.

— Благословен Бог наш…

С клироса ответила пожилая певчая. Веденин ожидал услышать

другой голос — торжественнее, отдалённее, — но Павел говорил

почти так же, как за столом. Дойдя до прошения о болящих,

взял записки. На имени ребёнка запнулся, сверился с листком,

произнёс правильно.

Веденин оставил на экране пульс и дыхание. Колебания

совпадали с движениями, паузами в чтении. По этим линиям

можно было изучать, как человек говорит, но о самой молитве

приходилось расспрашивать Павла. Ребёнок между тем заскучал,

лёг головой на колени матери. Она провела рукой по его

волосам. У двери кашлянули. Веденин прикинул, сколько раз

ещё понадобится сюда приехать: одиннадцать человек, знакомые

слова, привычные движения, а Павел за всем этим чувствует

что-то, чего не успевает объяснить.

Свечи и лампады погасли одновременно.

Он посмотрел на дверь — закрыта. Над подсвечниками поднялись

десятки тонких струек дыма. Несколько мгновений они стояли

ровно, потом стали сливаться под сводом. Запахло горелыми

фитилями. Электрическое освещение работало.

Павел остановился посреди имени. На старом образе Спасителя

исчезло лицо.

Нимб остался, волосы по краям тоже. Ниже начиналась борода.

Там, где Веденин только что видел глаза, нос и рот,

проступал старый грунт с редкими тёмными точками. Он успел

подумать, что сейчас изображение вернётся. Женщина у окна

подняла ребёнка; тот проснулся, заплакал. Молодой мужчина у

подсвечника резко выпрямился и оглянулся на спутницу.

Веденин шагнул к камере. В поле зрения появилась отметка:

Поддержка работает штатно. На маленьком экране лицо ещё

было. Он прокрутил запись дальше — в промежутке между двумя

кадрами оно исчезало. Перезапуска не было, внешняя сеть к

камере не подключалась.

— Посмотрите остальные, — попросил он.

Павел повернулся к иконам. У Николая сохранились книга,

рука, кресты на облачении. Младенец на тёмной иконе

прижимался к Богородице, оба лица отсутствовали. Под стеклом

маленького образа возле входа белел такой же овал. Павел

поднял голову к своду. У святителя над окном остались белые

волосы, складки на шее. Между ними проступала штукатурка.

Дальше, под аркой, золотые нимбы окружали пустые места.

Он опять посмотрел в записку и попытался продолжить. Дочитал

прошение. С клироса ответили:

— Господи, помилуй.

Павел поднёс листок ближе к глазам. Веденин ждал, что он

заговорит, но священник опустил руку.

— Можно перенести икону на стол? Я хочу посмотреть

поверхность.

Павел перекрестился, взялся за края доски. Веденин поддержал

снизу. Доска оказалась тяжёлой; пришлось переставить ноги,

чтобы удобнее взять. Они положили образ на боковой стол,

отодвинув записки. Веденин включил лампу. На пустом овале

блеснул лак. Ни задиров, ни свежих царапин. Старая трещина

пересекала грунт там, где прежде был глаз.

— Дайте спички, пожалуйста.

Павел вынул коробок и подал ему. Веденин зажёг спичку,

поднёс к свече. Фитиль занялся не сразу, мокрый от воска,

потом пламя выровнялось. Веденин подождал, вернул спички.

Сообщения из других храмов шли уже со всего мира. Он открыл

несколько: время совпадало, люди снимали исчезнувшие лики,

кто-то осторожно разбирал раму. В другом храме перед

опустевшей росписью стоял человек в рабочей одежде, задрав

голову.

Веденин запросил прогноз, сохранённый до начала службы. В

нём молебен закончился без происшествий. Объяснения Система

не предложила. Он уточнил запрос: нужно проверить само

изменение поверхности, исключить воздействие на восприятие.

В ответ пришёл перечень обследований, образцов, записей,

которые следовало сохранить. Несколько пунктов он уже

выполнил. Остальные придётся делать самому.

Сердце билось часто. Поддержка предложила нормализовать

дыхание, чтобы не мешать работе. Он вдохнул глубже и

повернулся к Павлу. Тот стоял у стола, всё ещё держа

записку. Веденин вспомнил обещание начать паузу после

молебна, открыл оставленные настройки и отменил

подготовленный запрос. Сейчас надо было остаться с Павлом,

заняться записями; к вечеру, вероятно, прибавится ещё

что-нибудь.

Ребёнок перестал плакать. Сидел у матери на руках,

разглядывал лампу. Дочь Лидии коснулась воска на ближайшей

свече, вытерла палец салфеткой.

— Отец Павел, нам уходить?

Веденин посмотрел на священника. Бледный. Пульс уже

выравнивался, показатели возбуждения снижались. Павел поднял

глаза от записки.

— Можно идти.

Женщина с ребёнком вышла первой. Дочь Лидии задержалась,

коснулась его руки. Павел ждал, что она спросит что-нибудь о

матери. Надо бы самому сказать, вернуть разговор к тому,

ради чего она пришла. Но она улыбнулась, пошла к двери, и он

промолчал.

В ризнице Павел снял фелонь, епитрахиль, убрал поручи. Когда

вернулся, певчая закрывала книгу. Она собрала записки и

положила на обычное место. Веденин просматривал сообщения,

такой же сосредоточенный, как вчера в кабинете. Рядом с ним

горела свеча.

Павел открыл коробок. Внутри оставалось несколько спичек с

неровными тёмными головками. Он подвинул верхнюю ногтем.

Взял бы её, провёл по шершавой полоске — всё это он делал

много лет. Потом закрыл коробок.

На столе под лампой лежала икона. Павел помнил исчезнувшее

лицо лучше, чем лица многих живых.

Теперь он знал, что Бог был.

Бог слышал его, когда Павел читал наскоро, думал о другом,

сердился. Когда забывал имя и просил помянуть того, кого сам

не сумел назвать. Слышал слова, которые священник повторял,

ещё не зная, сумеет ли по ним жить.

Теперь Он ушёл.

Вспомнилась дочь Лидии у гроба. Поправляла платок возле

материнского виска и спросила, не будет ли та там одна. «Не

будет», — ответил Павел, даже не успев подумать. Сорок лет

он говорил это у постелей, в больничных коридорах, людям,

которые уже едва слышали. Иногда его просили помолчать. Он

сидел рядом, держал книгу закрытой на коленях и ждал вместе

с ними.

И вот теперь дочь шла домой. Позвонит кому-нибудь, доест

пирожки, проживёт ещё один хороший день. Она любила мать. А

Павел не знал, кому теперь поручить Лидию.

Он сжал тетрадь сквозь ткань кармана. Хотелось ещё раз сесть

возле каждой из тех постелей. Остаться подольше. Они умерли,

доверившись обещанию, которое он повторял от имени Другого.

А теперь он не знал, остался ли с ними кто-нибудь.

Веденин подошёл к столу.

— В старых записях всё сохранилось. Можно восстановить.

На экране было знакомое лицо, даже трещина проходила через

глаз.

— Вы хотите?

Павел посмотрел на приготовленную доску в боковой комнате.

Краски стояли в шкафу, мастер знал, что надо делать. Врач

подождал и убрал экран.

На столе оставались пирожки. Возле чашки лежали нож и

крошки, которые Веденин всё-таки просыпал. За стеной

засмеялся ребёнок — тот самый, что недавно плакал. Павел

узнал голос, услышал, как ответила мать. Завтра они могли

прийти снова. Он надел бы облачение, певчая открыла бы

книгу. Все слова оставались в памяти.

Бог устал нас любить.

У двери Павлу пришлось посторониться. Молодой мужчина

вернулся за курткой, оставленной на лавке, извинился, прошёл

мимо. Павел вышел на ступени.

После полутёмного храма свет был резким. Над колокольней

двигались тяжёлые облака. Нижние шли быстро, с обтрёпанными

краями; выше, в просвете, медленно расходилась белая полоса.

За ней было чистое синее небо. На другой стороне двора

открыли окна столовой, пахло тёплым хлебом. Солнечное пятно

сползало по стене к подоконнику. Люди придерживали друг для

друга дверь. У стены стоял детский самокат.

Павел остановился на ступени. Под грудиной сжало, не давая

вдохнуть. Он ухватился свободной рукой за перила,

наклонился. Коробок смялся в другой руке. Веденин вышел

следом и взял его под локоть.

Надо было попросить, чтобы ему дали ещё немного побыть так.

Не становиться спокойнее. Он ещё не попросил за Лидию. За

вторую Лидию тоже. Приготовился заговорить и понял, что

обращается не к тому.

Он поднял голову.

— Или, Или! лама савахфани?[1]

Небо молчало.

Павел ещё ждал, когда Поддержка усилила коррекцию.

Он больше не ждал ответа.

Павлу стало легче. Он отпустил перила, убрал спички в карман

и пошёл обедать.

ПРИМЕЧАНИЕ

[1] «Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?»

(Мф. 27:46).