Павел Эмптин

Последний цвет Бургундии

Глава 1. Грязь

Дождь шёл третий день.

Александр сидел на перевёрнутом ведре у шатра маркитанта и смотрел, как вода стекает с козырька на его сапоги. Кожа размокла, стянулась на подъёме, и каждый раз, когда он шевелил пальцами, внутри хлюпало. Он уже не чувствовал холода. Это плохо. Холод — это хорошо, холод значит, что нога ещё твоя.

Вокруг лагеря стояла та самая тишина, которая бывает перед большим делом. Люди не кричали, не пели, не ругались из-за жратвы. Они точили, чинили, проверяли. Или просто сидели, как он, и смотрели в грязь.

— Алекс.

Он поднял голову. Ганс, старый пикинёр из Базеля, стоял над ним, накрывшись куском парусины.

— Ты ночью опять ходил.

Александр моргнул.

— Куда?

— Откуда я знаю. Стоял у частокола, смотрел в поле. Я окликнул — ты не услышал. Потом вернулся и лёг. Утром спросил у тебя про караул — ты сказал, что не стоял.

Ганс был не из тех, кто шутит по утрам. Александр посмотрел на свои руки. Под ногтями — грязь. Обычная грязь. Но он не помнил, как её набрал.

— Приснилось что-то, — сказал он.

— Что?

Александр хотел ответить и не смог. В голове осталось только ощущение: гром без молнии, длинный, ровный, и что-то острое, летящее сверху. И ещё — лицо. Не женское. Просто лицо, очень близко, в зелёном.

— Не помню, — сказал он.

Ганс помолчал, потом сунул ему в руку ломоть хлеба с салом.

— Ешь. Завтра швейцарцы подойдут. Карл уже два раза выезжал смотреть на дорогу. Значит, будет мясо.

Он ушёл. Александр откусил хлеб и стал жевать, глядя, как дождь размывает следы колёс.

Он не сказал Гансу главного. Последние недели он просыпался с ощущением, что жил где-то ещё. Не снилось — жил. Долго. Там было тепло и сухо, и пахло не навозом, а чем-то металлическим и сладким. Там он лежал на чём-то мягком, и над ним висело белое, ровное, без теней.

Он никому об этом не говорил. В лагере хватало людей, которые видели святых и чертей; им давали хлеб и не давали вина. Александр предпочитал вино.

---

Утром швейцарцы вышли из леса.

Их было много. Больше, чем говорили разведчики. Они шли не строем, а сплошной стеной пик — так плотно, что, казалось, между людьми не пройдёт и кошка. Впереди — знамёна с медведем.

Бургундская конница пошла вперёд, красиво, как на празднике. Александр стоял в третьей линии, с алебардой в руках, и смотрел, как лошади вязнут в размокшем поле, как первые ряды сминаются, как пики поднимаются навстречу.

Потом ударили пушки.

Гром без молнии.

Александр замер. Этот звук он знал. Он не мог его знать — но знал. Не так, как знают гром, а так, как знают собственное имя.

— Стоять! — заорал кто-то рядом. — Держать строй!

Швейцарцы ударили в центр. Бургундская линия дрогнула, прогнулась и начала рваться. Александр увидел, как знаменосец падает вместе с древком, как его накрывают ноги бегущих.

Он не побежал. Не из храбрости — просто ноги не слушались.

А потом что-то ударило его в бок.

Не больно. Просто сильно, как толкнули. Он посмотрел вниз и увидел, что из-под кольчуги торчит короткий обломок древка. Кровь шла медленно, густая, смешивалась с дождём и стекала по бедру.

Он сел в грязь.

Стало тихо. Не как в бою — как в воде. Люди вокруг ещё кричали, но их голоса уходили куда-то вверх, а он оставался на дне.

Он подумал: «Вот и всё».

И тут же, откуда-то из глубины, пришла другая мысль, чужая и спокойная: «Не всё. Сейчас будет гром».

Он закрыл глаза.

---

Он открыл глаза.

Потолок был низкий, в потёках. Над ним висела лампа в железной сетке и качалась. Пахло мокрой шерстью, порохом и чем-то сладким, металлическим.

Кто-то тряс его за плечо.

— Кот. Кот, вставай. Дрон.

Александр сел. Тело слушалось. Бок не болел — но там, где был обломок, осталось тепло, будто приложили горячую монету. Он машинально потрогал место. Целое.

Перед ним сидел человек в зелёном, с чёрным разводом на лице и очень усталыми глазами.

— Ты чего? — спросил человек. — Опять ночью ходил, да? Я тебя утром у блиндажа нашёл, ты стоял и на небо смотрел.

Александр хотел сказать, что не ходил. Хотел спросить, что такое «дрон». Хотел сказать, что его только что убили под Грансоном.

Но вместо этого сказал то, что говорил всегда:

— Приснилось что-то. Не помню.

Человек кивнул, будто это было нормально.

— Бывает. Пошли, покурим, пока тихо. Потом на позицию.

Александр встал. Сапоги были сухие. За стеной блиндажа гудел ветер, и где-то далеко, за холмом, снова ударило — ровно, длинно, без молнии.

Он вздрогнул и пошёл за человеком в зелёном.

Глава 2. Дрон

Блиндаж был тесный, но сухой. Стены — доски внахлёст, щели забиты тряпками и поролоном. Воняло соляркой, носками и тем самым сладковатым металлом, который Александр не мог ни с чем спутать. Он сидел на ящике из-под патронов и смотрел, как Фитиль крутит самокрутку.

— Ты вчера опять, — сказал Фитиль, не поднимая глаз. — Стоял у входа, смотрел в поле. Я тебя окликнул — ты не услышал. Потом зашёл, лёг. Утром спросил — ты сказал, что не стоял.

Александр кивнул. Он уже слышал это сегодня. Утром. Или вчера. Время в блиндаже шло странно: свет лампы не менялся, а снаружи было одинаково серо.

— Приснилось что-то, — сказал он.

— Что?

Он хотел ответить и не смог. В голове остались только грязь, дождь и обломок древка в боку. И тепло — там, где этого обломка больше не было.

— Не помню.

Фитиль посмотрел на него поверх самокрутки. Взгляд у него был тяжёлый, без интереса — так смотрят на человека, которого уже видели в деле и пока не списали.

— Кот, ты как? — спросил он.

— Нормально.

— Ты с утра как варёный. И бок трогаешь.

Александр отдёрнул руку. Он не заметил, что трогает.

— Старая рана, — сказал он.

Это была правда. В Бургундии у него было три раны, и одна — как раз в бок. Но здесь, в этом теле, шрама не было. Он проверял.

Фитиль не стал дожимать. Докурил, потушил о подошву, сунул бычок в консервную банку.

— Пошли, — сказал он. — Командир сказал, на позицию. Тихо пока, но «птичка» летала. Если что — не геройствуй, понял? Героев потом на «Газели» увозят.

---

«Птичка» появилась через час.

Александр стоял в окопе, у бруствера, и смотрел на лесополосу. Она была далеко, в километре, и казалась просто полосой серого на сером. Ветер нёс запах мокрой земли и горелого.

Потом он услышал.

Тонкий, ровный гул. Не гром. Не пушки. Что-то маленькое и злое, что шло по небу, как муха по стеклу.

Он не знал, откуда это знает. Но знал: оно летит сюда. И знал, что делать.

— В укрытие, — сказал он.

Фитиль обернулся.

— Чего?

— В укрытие, мать твою. Сейчас будет.

Он не крикнул. Сказал ровно, как говорят «передай соль». Но Фитиль, который знал его три месяца и привык, что Кот молчит, вдруг побежал. Побежал, потому что в голосе было что-то, чему нельзя не поверить.

Они успели заскочить в блиндаж. Через пять секунд за стеной ухнуло, и земля дёрнулась, как живая.

Фитиль сидел на полу, привалившись к доскам, и смотрел на него.

— Ты откуда знал? — спросил он. Без восхищения. С подозрением.

Александр молчал. Он и сам не знал. Просто в голове, где-то за глазами, было тихо и ясно: «Сверху. Сейчас. Ложись». Как будто кто-то сказал. Как будто он уже это видел.

— Кот. Ты откуда знал?

— Не знаю, — сказал он. — Показалось.

Фитиль открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но снаружи снова ухнуло, ближе, и разговор кончился.

---

Вечером командир, сухой мужик лет сорока с обветренным лицом, подошёл к нему у блиндажа.

— Кот. Говорят, ты сегодня первый крикнул.

— Показалось, — сказал Александр.

— Показалось, — повторил командир. — А людей спасло. Ты раньше с дронами сталкивался?

Александр хотел сказать «нет». Хотел сказать, что он вообще не понимает, что такое «дрон», что он знает только пики, алебарды и аркебузы, и что всё это — сон, бред, наваждение.

Но вместо этого сказал:

— Приходилось.

Командир кивнул.

— Хорошо. Держи ухо востро. Может, ещё пригодится.

Он ушёл. Александр остался стоять, глядя, как темнеет небо. За спиной, в блиндаже, Фитиль что-то говорил про ужин — кажется, материл повара. Где-то далеко, за лесополосой, снова гудел дрон — тонко, ровно, как муха по стеклу.

Александр стоял и думал о том, что не помнит, как оказался вчера у частокола. И что это почему-то не самое странное за сегодня.

---

Ночью ему приснился Ганс.

Он сидел у костра, в той же парусине, и точил нож. Александр подошёл и сел рядом. Ганс не поднял головы.

— Ты опять ходил, — сказал он.

— Знаю.

— Не в этом дело. Ты ходил там. Я видел. Ты стоял у частокола и смотрел на поле, а глаза были не твои.

Александр молчал.

— Ты не бойся, — сказал Ганс. — Это не болезнь. Это память. Просто она у тебя не в голове, а в теле. Тело помнит то, что ты забыл.

Он поднял голову. У него было лицо Фитиля — то же самое, усталое, с чёрным разводом. Но голос был Ганса.

— Ты только не путай, — сказал он. — Где ты спишь, а где тебя нет.

Александр хотел спросить, что это значит. Но костёр погас, и стало темно.

---

Он проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо.

— Кот. Кот, вставай. Опять.

Он сел. Фитиль стоял над ним, в зелёном, с фонариком в руке.

— Ты ночью вставал. Стоял у входа. Я тебя окликнул — ты не услышал.

Александр посмотрел на свои руки. Под ногтями была земля. Он не помнил, как её набрал.

— Приснилось что-то, — сказал он.

— Что?

Он хотел ответить и не смог. В голове остались только костёр, нож и голос, который сказал: «Не путай».

— Не помню.

Фитиль помолчал, потом сел рядом, спиной к доскам, вытянув ноги.

— Слушай, — сказал он. — Я не лезу. Но если ты ночью начнёшь с оружием гулять — я тебя, сука, сам прикладом успокою. Понял? Не потому что злой. Потому что жить хочу.

Александр посмотрел на него. На секунду ему показалось, что он видит перед собой Ганса — того же возраста, та же усталость, та же привычка говорить негромко и по делу.

— Понял, — сказал он.

Фитиль кивнул и встал.

— Пошли. Ужин. И это… командир сказал, завтра на передок. Готовься.

Он вышел. Александр остался сидеть на ящике, глядя на свои руки. Земля под ногтями была чёрная, жирная. Он не помнил, как её набрал.

За стеной снова гудел дрон.

---

Глава 3. Устав

Он проснулся от боли.

Бок горел. Не так, как горел бы разрез или удар — изнутри, ровно, как угли под кожей. Александр лежал на соломе, в полутьме, и первое, что он сделал, — потрогал место. Под пальцами была тряпка, пропитанная чем-то липким и пахучим. Повязка.

Он жив.

Это было неправильно. Он помнил, как вошёл обломок. Помнил, как сел в грязь. Помнил, как стало тихо.

— Очнулся, — сказал кто-то рядом.

Ганс сидел на перевёрнутом ведре, точил нож и смотрел на него без всякого удивления.

— Я умер, — сказал Александр.

— Нет.

— Я помню.

— Ты помнишь, как тебя толкнули. Потом ты сел. Потом тебя вытащили. Всё.

Александр попробовал сесть. Получилось с третьего раза. Голова кружилась, во рту было сухо и горько.

— Кто вытащил?

— Я, — сказал Ганс. — Ты лежал, как мешок. Я думал, всё. А ты дышал. Дышал, а глаза открыты и в небо смотришь. Я тебя за ноги — и в обоз. Лекарь сказал, древко прошло мимо. Зацепило мясо, не кишку. Повезло.

Он помолчал, потом добавил:

— Ты, когда лежал, говорил.

— Что?

— Не знаю. Не по-нашему. Быстро так, ровно. Как молитву, только без бога.

Александр закрыл глаза. В голове было пусто и гулко, как в пустом сарае. Он помнил гром без молнии. Помнил что-то белое и ровное над лицом. Помнил чужой голос, который сказал: «Кот».

— Ганс.

— Что?

— Ты когда-нибудь видел гром без молнии?

Ганс перестал точить. Посмотрел на него.

— Это пушки, — сказал он. — У швейцарцев пушки. Ты их слышал.

— Нет. Не эти.

Ганс долго молчал. Потом сказал:

— Ты это брось.

— Что бросить?

— Вот это. — Он показал ножом на его голову, не касаясь. — Ты вчера ночью вставал. Ходил по лагерю. Я тебя окликнул — ты не услышал. А утром сказал, что спал.

Александр молчал.

— Я не про то, что ты тронулся, — сказал Ганс. — Многие трогаются. Я про то, что ты делаешь. Ты ночью точил нож. Свой. Он и так был острый. Ты сидел и точил, и глаза были открыты, и ты смотрел не на нож, а мимо.

Он сунул нож в ножны.

— В лагере за такое бьют. Не потому что злые. Потому что боятся. Понял?

— Понял.

— Вот и хорошо. — Ганс встал. — Ешь. Завтра опять идём. Карл не любит ждать.

---

Он пролежал ещё день. К вечеру бок почти не болел — только тепло, ровное, как от горячей монеты в кармане. Александр проверил повязку: кровь запеклась, но рана была неглубокая, чистая.

Лекарь, худой человек с красными глазами, посмотрел и сказал:

— Заживёт. Ты, главное, не спи на спине.

Александр не стал спрашивать, почему.

Ночью, когда все легли, Ганс подсел к нему и стал говорить тихо, чтобы не слышали другие.

— Слушай. Я тебе скажу, а ты запомни. Первое: не стой у частокола. Стоишь — значит, спишь. Спишь — значит, кто-то может подойти. Второе: если чувствуешь, что гром без молнии, — ложись. Не ищи, откуда. Ложись. Третье: если ночью что-то делаешь и не помнишь — никому не говори. Даже мне. Особенно мне.

— Почему тебе?

— Потому что я старый и глупый, — сказал Ганс. — Я могу поверить.

Он хлопнул его по плечу — осторожно, в стороне от раны, — и ушёл к своему месту.

Александр лежал и смотрел в темноту. Где-то далеко, за лагерем, выла собака. Потом и она замолчала.

---

Он заснул.

И вместо грязи, вместо костра, вместо окопа — увидел магазин.

Светло. Белые лампы, ровные, без теней. Стеклянные витрины, в которых отражались люди. Пахло не навозом и не соляркой, а чем-то чистым, сладким, металлическим.

Он стоял у прилавка. На нём, под стеклом, лежал телефон. Тонкий, гладкий, тёмно-красный — цвет был глубокий, как вино, как кровь, которая уже начала сворачиваться.

— Бургундия, — сказал продавец. — Последний в этом цвете. Берёте?

Александр обернулся. Рядом стояла девушка. Он не видел её лица — только плечо, волосы, руку, которая тянулась к стеклу.

— Красиво, — сказала она. — Вот это — красиво.

Он хотел сказать, что денег не хватает. Хотел сказать, что это слишком дорого. Хотел сказать, что можно взять другой цвет.

Но вместо этого сказал:

— Беру.

Продавец улыбнулся. Девушка повернулась к нему, и он наконец увидел её лицо — и не узнал. Оно было гладкое, чистое, без единой морщины, без усталости. Такое лицо бывает у людей, которые никогда не спали в грязи.

— Ты лучший, — сказала она.

И тут свет погас.

---

Он открыл глаза.

Кто-то тряс его за плечо.

— Кот. Кот, вставай. Опять.

Он сел. Фитиль стоял над ним, в зелёном, с фонариком.

— Ты ночью вставал. Стоял у входа.

Александр посмотрел на свои руки. Под ногтями была земля. Он не помнил, как её набрал.

— Приснилось что-то, — сказал он.

— Что?

Он хотел ответить. В голове остались только белые лампы, тёмно-красный телефон и девушка, которая сказала «ты лучший».

— Не помню, — сказал он.

Фитиль помолчал. Потом сказал, без злости, устало:

— Кот. Ты мне скажи одно. Ты когда ночью ходишь — ты там или здесь?

Александр посмотрел на него.

— Не знаю, — сказал он.

Фитиль кивнул, как будто другого ответа и не ждал.

— Ладно. Пошли, покурим, пока тихо.

Он вышел. Александр остался сидеть, глядя на свои руки. Земля под ногтями была чёрная, жирная. Он не помнил, как её набрал.

За стеной снова гудел дрон.

---

Глава 4. Тишина

Ночь выдалась без ветра. Такие ночи на передке хуже всего: звук идёт далеко, и кажется, что всё, что ты слышишь, — твоё.

Александр сидел на ступеньке блиндажа, курил и смотрел в чёрное. Сигарета была чужая, из пачки Фитиля, и он держал её неумело, как держат инструмент, которым не пользуются каждый день.

Фитиль вышел следом, сел рядом, закурил свою.

— Не спится?

— Не хочу, — сказал Александр.

Это была правда. Последние дни он старался не засыпать. Тело ныло, глаза резало, но он держался. Потому что там, во сне, было слишком много всего. И потому что он боялся не проснуться.

Фитиль усмехнулся.

— Ты, Кот, странный. Все хотят спать. Все, сука, мечтают поспать. А ты сидишь.

— Привычка.

— Плохая.

Помолчали. Где-то далеко, в стороне соседей, глухо стукнуло — не выстрел, а так, дверь, наверное. Или ящик уронили. Звук ушёл в темноту и растворился.

— Можно спросить? — сказал Фитиль.

— Спрашивай.

— Ты зачем сюда пошёл?

Александр затянулся. Дым был горький, дешёвый, с привкусом бумаги.

— Деньги нужны были.

— Всем нужны. — Фитиль стряхнул пепел. — Я не про это. Вот у меня — дом, мать, сестра. Мать болеет. Сестра дура, замуж не вышла, сидит с ней. Я деньги шлю, и всё нормально. А ты? Ты кому шлёшь?

— Никому.

— Вот. — Фитиль повернул к нему голову. — Тогда зачем?

Александр смотрел в темноту. Где-то там, за полем, за лесополосой, была другая сторона. А ещё дальше — город, где он родился. Ещё дальше — магазин с белыми лампами и витриной.

— Телефон хотел купить, — сказал он.

Фитиль помолчал. Потом сказал ровно, без удивления:

— Телефон.

— Ага.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно. Девушке. Она увидела, ей понравился. Цвет такой… — он поискал слово, — бургундия. Красный, тёмный. Я пообещал. Денег не было. Я сюда.

Фитиль долго молчал. Потом засмеялся — коротко, без веселья, как кашлянул.

— Ну ты, блин, даёшь. Мужики за родину, за семью, за долги. А ты — за телефон.

— Я не говорю, что это умно.

— Не, — сказал Фитиль. — Это как раз понятно. Умно — это когда сидишь дома и смотришь телевизор. А мы тут все умные. — Он сплюнул. — Купил?

— Купил.

— И что?

Александр докурил, потушил о ступеньку, бросил бычок в банку.

— А ничего. Пока я тут был, она… — он подобрал слово, — передумала.

Фитиль не стал утешать. Просто кивнул.

— Бывает. — Он помолчал. — А обратно нельзя? Ну, контракт кончился — и домой.

— Не так просто.

— Всегда не просто. — Фитиль встал, потянулся, хрустнув спиной. — Ладно. Я спать. Ты это… не сиди до утра. И если что — буди. Лучше я тебя прикладом, чем кто-то другой.

Он ушёл в блиндаж. Александр остался один.

---

Он сидел и слушал тишину.

Она была не пустая. В ней было много всего: далёкий собачий лай, шорох мыши в бруствере, чей-то храп из соседнего окопа, тонкий комариный писк над самым ухом. Он различал всё это по отдельности и не мог отключиться. Так бывает, когда слишком долго не спишь: мир становится громким.

Потом где-то далеко, за лесополосой, ударило.

Ровно. Тяжело. Без вспышки.

Александр замер. Сигареты в руке уже не было. Он смотрел в темноту и ждал, что сейчас будет молния. Её не было. Только гром — длинный, ровный, будто кто-то катил по небу что-то очень тяжёлое.

Внутри поднялось что-то тёплое и липкое, как тошнота. Он узнал это чувство. Оно было из детства, из тех ночей, когда он просыпался от грозы и не мог понять, где он.

— Сверху, — сказал он вслух. — Сейчас сверху.

Он встал. Ноги не слушались. Он сделал шаг к блиндажу и остановился, потому что не помнил, зачем идёт. В голове было пусто и гулко.

— Кот? — Фитиль стоял в дверях. — Ты чего?

Александр обернулся. Лицо у Фитиля было чужое, гладкое, как у продавца в магазине.

— Кот. — Фитиль подошёл, взял его за плечо. — Ты чего, а? Это свои. Это наши. Это далеко.

Он говорил спокойно, ровно, как говорят с человеком, который вот-вот сорвётся. Александр слышал слова, но они шли мимо, как вода мимо камня.

— Гром, — сказал он. — Без молнии.

— Это не гром. Это наши работают. Далеко. Понял? — Фитиль сжал плечо сильнее. — Кот. Посмотри на меня. Далеко?

Александр посмотрел. Фитиль был близко, в зелёном, с чёрным разводом на лице. Настоящий. Усталый. Живой.

— Далеко, — сказал он.

— Вот. — Фитиль отпустил плечо. — Молодец. А теперь пошли внутрь. И ложись. И не спорь.

Он не спорил. Зашёл в блиндаж, лёг на нары, закрыл глаза. Фитиль ещё постоял, потом щёлкнул выключателем, и стало темно.

---

Он не спал. Лежал и слушал, как далеко, за лесополосой, снова и снова катится по небу тяжёлое. Молнии не было. Молнии не было.

Потом стало тихо.

И в этой тишине он услышал голос. Не Фитиля. Не командира. Свой собственный, но как будто со стороны: «Это не гром. Это пушки. Ты их слышал. Ты их слышал там».

Он открыл глаза.

Над ним был низкий потолок в потёках. Лампа в железной сетке качалась. Пахло мокрой шерстью и порохом.

Он лежал и думал о том, что не помнит, как лёг. И что это уже не пугает.

---

Глава 5. Муртен

Утро было ясное. Это было первое ясное утро за много дней, и оно всем не понравилось.

Люди в лагере просыпались и выходили из шатров, щурясь на солнце. Кто-то пошутил, что теперь швейцарцы нас увидят издалека. Никто не засмеялся.

Александр стоял у шатра маркитанта и смотрел, как за холмом поднимается пыль. Она была не от конницы — слишком ровная, слишком широкая. Это шла пехота. Много пехоты.

Ганс подошёл, встал рядом, приложил руку к глазам.

— Раньше вышли, — сказал он. — Не ждали.

— Сколько их?

— Много. — Ганс опустил руку. — Ты ешь?

— Не хочу.

— Ешь, — сказал Ганс. — Если убьют голодным, потом будет стыдно.

Он сунул ему хлеб. Александр взял. Хлеб был чёрствый, с тмином. Он жевал и смотрел на пыль.

— Ганс.

— Что?

— Сегодня будет гром без молнии.

Ганс посмотрел на него. Долго. Потом сказал:

— Знаю.

Он не спросил, откуда Александр знает. Не сказал «брось». Просто кивнул и пошёл к своему месту в строю.

---

Их поставили в третью линию. Впереди — аркебузиры и пикинёры, за ними — конница, которая должна была ударить в бок, когда швейцарцы увязнут.

Александр стоял с алебардой и смотрел, как швейцарцы выходят из леса.

Они шли не строем. Они шли стеной. Плотной, ровной, пика к пике, так, что, казалось, между людьми не пройдёт и кошка. Впереди несли знамёна — медведи, ключи, что-то ещё, он не разбирал. Барабаны били ровно, как сердце.

Бургундская конница пошла вперёд. Красиво. На празднике бы смотрелось. Лошади вязли в размокшем поле, первые ряды сминались, и пики поднимались им навстречу — медленно, потом быстрее, потом разом.

Потом ударили пушки.

Гром без молнии.

Александр вздрогнул, но не от звука. От того, что узнал его. Не так, как узнают гром. Как узнают собственное имя.

— Держать строй! — заорал кто-то рядом. — Держать!

Швейцарцы ударили в центр. Бургундская линия прогнулась, как мокрая ткань. Александр видел, как знаменосец падает вместе с древком, как его накрывают ноги бегущих. Видел, как конница поворачивает назад, хотя ей приказано идти вперёд.

А потом он увидел Ганса.

Ганс стоял во второй линии, с пикой, и рядом с ним уже никого не было. Он не бежал. Он держал пику обеими руками, как держат не оружие, а дверь, которую надо закрыть.

Швейцарцы шли на него стеной.

Первый ряд дошёл — Ганс ударил. Пика вошла куда-то в живот человеку с медвежьим знаком на рукаве, и тот сложился пополам. Ганс выдернул пику, шагнул назад, ударил снова — вбок, в шею, коротко, как учили.

— Назад! — заорал Александр. — Ганс, назад!

Ганс не обернулся. Может, не услышал. Может, услышал, но решил не оборачиваться.

Второй ряд швейцарцев накатил на него. Ганс успел ударить ещё раз — и пика застряла. Он дёрнул, не вышло, и тогда он отпустил её, выхватил тесак и шагнул вперёд, в стену пик, как будто хотел прорубить в ней дверь.

Александр побежал.

Он не думал. Ноги сами несли его через грязь, через упавших, через чьё-то копьё, которое он отбил алебардой, не заметив. Он видел только спину Ганса — широкую, в парусине, с заплатой на левом плече, которую он сам ему зашивал две недели назад.

Ганс ударил тесаком раз, другой. Кто-то из швейцарцев отшатнулся, но стена не остановилась. Пики пошли вперёд — сразу три, четыре, пять, — и две вошли Гансу в грудь, а одна — в бок, под руку.

Ганс не упал сразу. Он стоял, держась за древко, и смотрел на него — прямо на Александра, через поле, через бой, — и лицо у него было спокойное, почти удивлённое, как у человека, который наконец понял шутку.

Потом его отбросило назад, и пики пошли дальше, поверх него, не останавливаясь.

Александр добежал до него и упал на колени.

Ганс лежал на спине, глядя в небо. Из груди торчали два обломка, из бока — третий. Кровь шла медленно, густая, смешивалась с грязью и растекалась вокруг головы, как тёмный ореол.

— Ганс, — сказал Александр. — Ганс.

Ганс повернул голову. Глаза у него были ясные.

— Ты чего пришёл? — спросил он. Голос был слабый, но ровный. — Я же сказал. Не геройствуй.

— Я не…

— Геройствуешь. — Ганс усмехнулся, и на губах выступила кровь. — Я старый. Мне можно. А ты… — он закашлялся, — ты ещё телефон свой не купил.

Александр не понял. Он хотел спросить, какой телефон, но Ганс уже смотрел в небо, и лицо у него становилось спокойным, как у человека, который лёг спать после долгого дня.

— Ганс. Ганс, не закрывай глаза. Ганс.

— Не путай, — сказал Ганс тихо. — Где ты спишь, а где тебя нет.

И закрыл глаза.

---

Александр сидел над ним и не чувствовал ничего. Ни горя, ни страха, ни злости. Только пустоту, ровную, как белый потолок.

Потом что-то ударило его в бок. Не больно. Просто сильно, как толкнули. Он посмотрел вниз и увидел, что из-под кольчуги торчит обломок древка. Кровь шла медленно, густая, смешивалась с потом и стекала по бедру.

Он сел в грязь.

Стало тихо. Не как в бою — как в воде. Люди вокруг ещё кричали, но голоса уходили куда-то вверх, а он оставался на дне.

Он подумал: «Вот и всё».

И тут же, откуда-то из глубины, пришла другая мысль, чужая и спокойная: «Не всё. Сейчас будет гром».

Он закрыл глаза.

Гром пришёл. Не с неба — из земли. Земля дёрнулась, как живая, и что-то горячее ударило в лицо, и стало светло, слишком светло, и он полетел куда-то вниз, в белое.

---

Глава 6. Позывной

Он открыл глаза.

Кто-то тряс его за плечо.

— Кот. Кот, вставай. Опять.

Он сел. Тело слушалось. Бок не болел — но там, где был обломок, осталось тепло, будто приложили горячую монету. Он потрогал место. Целое.

Перед ним сидел человек в зелёном, с чёрным разводом на лице и очень усталыми глазами.

— Ты чего? — спросил человек. — Опять ночью ходил?

Александр хотел сказать, что не ходил. Хотел сказать, что Ганс умер. Что он видел, как Ганс падает, и не успел, не добежал, не закрыл.

Но вместо этого сказал то, что говорил всегда:

— Приснилось что-то. Не помню.

Человек кивнул, будто это было нормально.

— Бывает. Пошли, покурим, пока тихо.

Он встал. Сапоги были сухие. За стеной блиндажа гудел ветер, и где-то далеко, за холмом, снова ударило — ровно, длинно, без молнии.

Он вздрогнул. Но не от звука. От того, что узнал его.

---

Утром их построили — не построили, согнали — у штабного блиндажа. Командир, тот самый сухой мужик с обветренным лицом, стоял с планшетом и что-то говорил про «слаживание» и «боевые задачи». Александр не слушал. Он смотрел на людей вокруг и пытался понять, кого из них он уже видел.

Фитиль стоял рядом, жевал спичку.

— Чего? — спросил он, поймав взгляд.

— Ничего. Вспомнил кое-кого.

— Кого?

— Не важно. — Александр помолчал. — Он умер.

Фитиль вынул спичку изо рта.

— Ты про кого?

— Про того, кого вспомнил.

Фитиль посмотрел на него внимательно, но ничего не сказал.

Командир закончил говорить и подошёл к ним.

— Кот, — сказал он. — Ты вчера опять первым лёг.

— Показалось.

— Второй раз за неделю. — Командир смотрел на него без злости, с интересом. — Ты либо везучий, либо больной. Что скажешь?

— Везучий.

— Хорошо. — Командир кивнул. — Тогда будешь впереди. Слушай эфир, смотри небо. Если что — подаёшь сигнал. Понял?

— Понял.

— И это. — Командир повернулся к остальным. — Позывной у него уже есть. Кот. Пусть будет Кот. Кот у нас теперь за «птичек» отвечает.

Кто-то засмеялся. Фитиль хлопнул его по плечу.

— Поздравляю, Кот. Теперь ты у нас главный по небу.

Александр не засмеялся. Он смотрел в небо — чистое, серое, без единого облака — и слушал.

---

«Птичка» пришла через два дня.

Они сидели в блиндаже, ели кашу из банки, когда Александр поднял голову.

— Летит.

Фитиль перестал жевать.

— Ты чего?

— Летит, — повторил Александр. — С юга. Низко. Сейчас будет над нами.

Фитиль посмотрел на потолок, потом на него.

— Кот, ты…

— В укрытие. — Александр встал. — Не спорь. В укрытие.

Он не крикнул. Сказал ровно. Но Фитиль, который знал его три месяца, встал без слов. За ним — остальные. Они успели заскочить в щель за блиндажом, когда сверху пришёл тонкий, ровный гул, и через три секунды за стеной ухнуло.

Земля дёрнулась. Песок посыпался с потолка.

Фитиль сидел на корточках, глядя на него.

— Ты откуда знал?

Александр молчал. Он и сам не знал. Просто в голове, где-то за глазами, было тихо и ясно: «С юга. Низко. Сейчас». Как будто кто-то сказал. Как будто он уже это видел.

— Кот. Ты откуда знал?

— Не знаю, — сказал он. — Показалось.

Фитиль открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но снаружи снова ухнуло, ближе, и разговор кончился.

---

Вечером командир подошёл к нему у блиндажа.

— Кот. Говорят, ты сегодня первый крикнул. Опять.

— Показалось.

— Показалось, — повторил командир. — Третий раз. Ты раньше с дронами сталкивался?

Но вместо этого сказал:

— Приходилось.

Командир кивнул.

— Хорошо. Держи ухо востро. Может, ещё пригодится.

---

Ночью ему приснился Ганс.

Он сидел у костра, в той же парусине, и точил нож. Александр подошёл и сел рядом. Ганс не поднял головы.

— Ты опять ходил, — сказал он.

— Знаю.

— Не в этом дело. Ты ходил там. Я видел. Ты стоял у частокола и смотрел на поле, а глаза были не твои.

Александр молчал.

Он поднял голову. У него было лицо Фитиля — то же самое, усталое, с чёрным разводом. Но голос был Ганса.

— Ты только не путай, — сказал он. — Где ты спишь, а где тебя нет.

Александр хотел спросить, что это значит. Но костёр погас, и стало темно.

---

Глава 7. Предсказатель

После Муртена их осталось меньше половины.

Александр не помнил, как выбрался. Помнил только, как лежал в грязи рядом с Гансом, как земля дёрнулась, и как стало бело. Потом — обоз, чужие руки, вода из фляги, которая пахла железом. И голос лекаря: «Этот живой. Клади в телегу».

Он очнулся через два дня в палатке, набитой ранеными. Бок был перевязан, но не болел — только тепло, ровное, как от монеты в кармане. Он проверил повязку: кровь запеклась, рана была чистая, узкая. Как будто её уже залечили.

Он сел. Голова кружилась, но не сильно.

— Очнулся, — сказал кто-то рядом.

Молодой парень, лет восемнадцать, с перевязанной рукой, смотрел на него с любопытством.

— Тебя притащили из-под самого Муртена, — сказал он. — Говорят, ты один из третьей линии, кто выжил. Говорят, тебя нашли рядом с мёртвым пикинёром, и ты держал его за руку.

Александр посмотрел на свои руки. Чистые. Кто-то вымыл.

— Как тебя зовут? — спросил парень.

— Александр.

— А меня Люк. — Парень улыбнулся. — Ты, говорят, перед боем сказал, что будет гром без молнии. Это правда?

Александр молчал.

— Правда? — переспросил Люк.

— Не помню, — сказал Александр.

---

Слух пошёл по лагерю быстро.

К концу недели к нему подходили люди, которых он не знал. Спрашивали, будет ли ещё бой. Спрашивали, откуда он знает. Спрашивали, не святой ли он.

Александр отвечал одно и то же: «Не знаю». Но чем больше он это говорил, тем меньше ему верили.

Капрал, тот самый, что кричал «держать строй», подошёл к нему у костра.

— Александр. — Он сел напротив, без злости, с интересом. — Ты мне скажи. Вот ты знал, что швейцарцы ударят в центр. Знал?

— Знал.

— Откуда?

Александр смотрел в огонь. В голове было тихо и ясно, как тогда, перед дроном: «Не говори. Не говори. Не говори».

— Приснилось, — сказал он.

Капрал долго молчал. Потом сказал:

— Ты это брось. Люди в лагере и так на взводе. Если начнут думать, что ты видишь будущее, — либо начнут молиться, либо начнут бояться. А бояться в лагере хуже, чем молиться.

— Я не просил, чтобы ко мне ходили.

— Знаю. — Капрал встал. — Поэтому я тебе скажу по-хорошему. Держи язык за зубами. Если что-то чувствуешь — говори мне. Тихо. Понял?

— Понял.

— Вот и хорошо.

Он ушёл. Александр остался сидеть у костра, глядя на огонь. Где-то далеко, за лагерем, снова ударило — ровно, длинно, без молнии. Он вздрогнул. Но не от звука. От того, что узнал его.

---

Через три дня швейцарцы снова вышли из леса.

Их было меньше, чем под Муртеном, но шли они так же — стеной, пика к пике. Бургундцы выстроились на холме, и Карл, который приехал сам, объехал строй на коне и что-то говорил про честь и про то, что Бог на стороне Бургундии.

Александр стоял в первой линии. Капрал поставил его туда сам, без объяснений.

Он смотрел на стену пик и чувствовал, как в голове становится тихо и ясно.

— Они ударят в левый край, — сказал он.

Капрал повернул голову.

— Что?

— Левый край. Не центр. Они видели, что мы слабые слева. Они ударят туда.

Капрал смотрел на него секунду. Потом заорал:

— Левая линия! Сдвоить строй! Живо!

Люди побежали. Александр видел, как швейцарцы выходят из леса, как стена поворачивает — влево, влево, — и как их встречают сдвоенным строем, который не прогибается, а держит.

Бой шёл долго. Но левый край не сорвался.

---

После боя капрал подошёл к нему. На нём была кровь — чужая, — и лицо было усталое, но спокойное.

— Ты откуда знал? — спросил он. — Про левый край.

— Не знаю, — сказал Александр. — Показалось.

— Врёшь.

— Вру.

Капрал усмехнулся. Потом сказал тихо, чтобы не слышали другие:

— Ладно. Ври дальше. Но если ещё раз почувствуешь что-то — говори мне. Тихо. Понял?

— Понял.

— И это. — Капрал хлопнул его по плечу. — Держись рядом со мной. Мне такие, как ты, нужны.

Он ушёл. Александр остался стоять, глядя, как уносят раненых. Где-то далеко, за холмом, снова ударило — ровно, длинно, без молнии.

Он не вздрогнул. Он уже привык.

---

Глава 8. Лунатик

Фитиль нашёл его ночью у блиндажа.

Александр стоял на коленях в грязи и водил рукой по воздуху — медленно, ровно, как будто точил что-то невидимое. Глаза были открыты, но смотрели мимо.

— Кот, — сказал Фитиль. — Кот.

Он не отозвался.

Фитиль подошёл ближе, взял его за плечо. Александр дёрнулся, но не проснулся. Продолжал водить рукой.

— Кот. — Фитиль тряхнул его сильнее. — Кот, мать твою. Проснись.

Александр моргнул. Посмотрел на него — сначала мутно, потом ясно.

— Что? — сказал он. — Что случилось?

— Ты чего делаешь?

Александр посмотрел на свою руку. Она была пустая. Он посмотрел на землю, на колени, на грязь под ногтями.

— Не знаю, — сказал он.

Фитиль сел рядом на корточки.

— Кот. Ты меня пугаешь.

— Знаю.

— Нет, ты не знаешь. — Фитиль говорил тихо, без злости. — Ты ночью встаёшь. Ты точишь невидимые ножи. Ты смотришь в небо и говоришь «летит», и оно правда летит. Я не знаю, что с тобой. Но мне это не нравится.

Александр молчал.

— Ты мне скажи, — сказал Фитиль. — Ты там или здесь?

Александр посмотрел на него. В голове было пусто и гулко.

— Не знаю, — сказал он.

Фитиль встал, отряхнул колени.

— Пошли. Ложись. И если ещё раз встанешь — я тебя прикладом. Не потому что злой. Потому что жить хочу.

---

Он лёг. Но не спал.

Лежал и слушал, как далеко, за лесополосой, снова и снова катится по небу тяжёлое. Молнии не было. Молнии не было.

Потом стало тихо.

Он открыл глаза.

Над ним был низкий потолок в потёках. Лампа в железной сетке качалась. Пахло мокрой шерстью и порохом.

Он лежал и думал о том, что не помнит, как лёг. И что это уже не пугает.

---

Глава 9. Лиза

Ему снился склад.

Не тот, где он работал до войны, — а другой, большой, с высокими стеллажами и белым светом. Он ходил между рядами с планшетом и считал коробки. Работа была простая: пришёл, посчитал, ушёл. Платили мало, но хватало.

Потом появилась Лиза.

Она пришла в ту же смену, встала за соседний стеллаж, и он слышал, как она что-то напевает. Тихо, себе под нос. Он не знал песню, но запомнил мотив.

Через неделю они пили кофе из автомата в углу склада. Через месяц она переехала к нему.

Она была не злая. Она была обычная. Хотела красивую жизнь — не богатую, а просто красивую. Чтобы было что показать. Чтобы фотографии на стене были не как у всех.

Он не спорил. Ему было всё равно, что на стене.

---

В тот вечер она лежала на диване, листала телефон и вдруг сказала:

— Смотри.

Он посмотрел через её плечо. На экране была девушка с длинными волосами и телефоном в руке. Телефон был тёмно-красный, глубокий, как вино.

— Бургундия, — сказала Лиза. — Новый цвет. Восемнадцатый про макс. — Она повернулась к нему. — Красиво же.

— Красиво, — сказал он.

— Вот это — красиво.

Она сказала это так, как говорят «вот это я хочу». Без нажима. Просто сказала.

Он посмотрел на цену в интернете. Потом на свою зарплату. Потом снова на цену.

— Дорого, — сказал он.

— Я знаю. — Она пожала плечами. — Я не прошу. Просто красиво.

Он ничего не сказал. Но запомнил.

---

Через две недели он подписал контракт.

В военкомате было светло и пахло бумагой. Молодой человек за столом объяснил, сколько платят, сколько за выслугу, сколько за «особые условия». Александр слушал и кивал. Он уже всё посчитал дома, на калькуляторе. Хватало. Даже с запасом.

— А если не поеду? — спросил он.

— Тогда не поедете, — сказал человек за столом. — Но деньги вернуть придётся.

Он подписал.

Лиза узнала через неделю. Устроила скандал — не потому что боялась, а потому что не понимала. «Ты что, дурак? Ты зачем?» Он сказал: «Надо». Она сказала: «Надо — это когда крыша течёт. А это — что?» Он не ответил.

Через месяц он уехал.

---

Телефон он купил в первую же поездку в город — не в часть, а в город, где был магазин. Тот самый цвет, тёмно-красный, глубокий. Продавец улыбнулся и сказал: «Последний в этом цвете. Берёте?»

Александр посмотрел на телефон. Потом на цену. Потом снова на телефон.

— Беру.

Он отправил его Лизе с оказией — через знакомого, который ехал в тыл. Написал: «Это тебе. Скоро буду».

Она ответила через день: «Спасибо. Красиво».

Больше ничего. Ни «скучаю», ни «возвращайся». Просто «красиво».

Он не придал значения. Война — она забирает всё, включая слова.

---

Через два месяца он позвонил.

— Привет, — сказал он.

— Привет. — Голос у неё был ровный, вежливый. Как у продавца в магазине.

— Как ты?

— Нормально. — Пауза. — Слушай, я не знаю, как сказать.

Он уже знал. По голосу.

— Говори как есть.

— Я не одна, — сказала она. — Это давно. Ну, не давно. Но… Ты не злись.

Он не злился. Он сидел на ящике из-под патронов, смотрел на стену блиндажа и слушал, как она говорит. Она говорила ещё минуты две — про то, что не хотела, про то, что так вышло, про то, что он сам виноват, потому что уехал.

Он не спорил. Потом сказал:

— Ладно. Бывай.

И положил трубку.

---

В блиндаже было тихо. Фитиль спал на нарах, отвернувшись к стене. Где-то далеко, за лесополосой, снова ударило — ровно, длинно, без молнии.

Александр сидел и смотрел на свои руки. В голове было пусто и гулко, как в пустом сарае. Он думал о том, что телефон, который он купил, — красивый. Тёмно-красный, глубокий, как вино. И что теперь он у неё. И что она, наверное, показывает его кому-то другому.

Он не заплакал. Не стал бить стену. Просто сидел.

Потом лёг и закрыл глаза.

И проснулся в грязи, под Муртеном, рядом с мёртвым Гансом.

---

Глава 10. Обоз

В Бургундии был обоз.

Он тянулся за войском, как хвост за собакой: телеги, мулы, женщины, дети, торговцы, шлюхи, повара, кузнецы. Там пахло не порохом, а хлебом, навозом и потом. Там была жизнь, которая не умирала.

Александр попал туда после ранения — лекарь сказал, что ему нужен покой, а покой был только в обозе. Его положили на телегу рядом с тюками ткани, и он лежал, глядя в небо, и слушал, как вокруг ругаются, торгуются и смеются.

На второй день к телеге подошла девушка.

Она была некрасивая — не в том смысле, что уродина, а в том, что лицо у неё было обычное, без прикрас. Круглое, с веснушками, с волосами, собранными в узел. Она несла ведро с водой и остановилась, потому что он смотрел на неё.

— Пить хочешь? — спросила она.

— Хочу.

Она зачерпнула ковшом и поднесла к его губам. Вода была холодная, с металлическим привкусом. Он выпил всё.

— Спасибо.

— Марта, — сказала она. — Меня зовут Марта. Я за обозом хожу, за лошадьми. Если что нужно — скажи.

— Александр.

— Знаю. — Она улыбнулась. — Про тебя говорят. Ты тот, кто видит гром.

Он не ответил. Она не стала допытываться. Забрала ведро и ушла.

---

Она приходила каждый день.

Приносила воду, потом хлеб, потом какую-то похлёбку в глиняной миске. Садилась рядом на край телеги и рассказывала, что происходит в обозе: кто с кем поругался, у кого украли муку, кто родил, кто умер.

Александр слушал. Он не привык, чтобы с ним говорили просто так. В лагере с ним говорили либо по делу, либо потому что боялись, либо потому что хотели что-то получить. Марта говорила потому, что ей было скучно.

— Ты почему со мной сидишь? — спросил он однажды.

— А с кем мне сидеть? — Она пожала плечами. — Тут все либо пьяные, либо женатые. А ты лежишь, молчишь. С тобой спокойно.

— Я не спокойный.

— Знаю. — Она посмотрела на него. — Но ты не орёшь. Это уже много.

---

Через неделю он смог вставать. Ходил по обозу, помогал чинить телеги, носил воду. Марта показывала ему, где что лежит, кто чем торгует, кого можно просить, а кого лучше обходить.

Она не спрашивала про гром. Не спрашивала про шрамы. Не спрашивала, откуда он. Просто была рядом.

Однажды вечером они сидели у костра, и она сказала:

— Ты странный.

— Знаю.

— Нет, ты не такой странный, как говорят. — Она помешала угли палкой. — Говорят, ты святой или сумасшедший. А ты просто… — она поискала слово, — тихий. Как будто слушаешь что-то.

Александр посмотрел на неё.

— Слушаю, — сказал он.

— Что?

— Не знаю. — Он помолчал. — Гром.

Она не засмеялась. Не отшатнулась. Просто кивнула.

— Ну, слушай, — сказала она. — Только не пропусти, когда он кончится.

---

Ночью ему приснился белый потолок.

Он лежал на чём-то мягком, и над ним висела лампа в железной сетке. Пахло мокрой шерстью, порохом и чем-то сладким, металлическим.

Кто-то тряс его за плечо.

— Кот. Кот, вставай. Опять.

Он сел. Перед ним был человек в зелёном, с чёрным разводом на лице.

— Приснилось что-то, — сказал Александр.

— Что?

Он хотел ответить. В голове остались только костёр, веснушки и голос, который сказал: «Только не пропусти, когда он кончится».

— Не помню, — сказал он.

Фитиль помолчал.

— Кот. Ты мне скажи. Ты когда ночью ходишь — ты там или здесь?

Александр посмотрел на него.

— Не знаю, — сказал он.

Фитиль кивнул, как будто другого ответа и не ждал.

— Ладно. Пошли, покурим, пока тихо.

---

Глава 11. Потеря

Их подняли в четыре утра.

Не «подъём» — просто кто-то прошёл вдоль блиндажей и стукнул прикладом по доскам. Александр уже не спал. Он лежал с открытыми глазами и слушал, как за стеной капает с крыши.

— Встаём, — сказал Фитиль. — Штурм.

Он не спросил, куда и зачем. В этом мире «куда» и «зачем» решали не они.

Шли лесом. Мокрым, тихим, с запахом прелой листвы и ржавой воды. Впереди — сапёры, за ними — их группа, восемь человек. Командир шёл вторым, с рацией на плече, и говорил в неё тихо, односложно.

Александр шёл третьим. Автомат висел на груди, и он держал его так, как держал бы алебарду: обеими руками, чуть наискось, готовый к удару. Он не думал об этом. Руки сами знали.

Лес кончился внезапно. За ним была посадка — редкая, выбитая, — и за ней окопы.

— Работаем, — сказал командир. — Быстро. Без геройства.

И началось.

---

Александр плохо помнил этот бой. Не потому, что был долгим, — потому что внутри него что-то щёлкнуло, и он перестал быть собой.

Он помнил начало: как побежал через посадку, как рядом упал сапёр, как Фитиль заорал «слева!», и он повернулся и выстрелил. Помнил, как перепрыгнул через поваленное дерево, как вошёл в окоп, как кто-то в чужой форме поднялся ему навстречу.

А дальше — провал.

Не темнота. Просто пустое место, как вырванная страница. Он помнил, что был там. Помнил запах — порох, кровь, мокрая земля. Помнил, что руки делали что-то быстро и точно. Но что именно — не помнил.

Очнулся он в окопе, на коленях. Автомат был в руках. Перед ним лежал человек.

Молодой. Может, старше Люка, может, младше — по лицу не поймёшь. Он лежал на спине, глядя в небо, и на груди у него расплывалось тёмное.

Александр смотрел на него и не чувствовал ничего. Ни горя, ни страха, ни тошноты. Только тепло в боку — то самое, ровное, как от монеты в кармане.

— Кот! — Фитиль был рядом, тряс его за плечо. — Кот, ты целый? Кот!

— Целый, — сказал Александр.

— Ты чего встал? Пошли, тут сейчас прилетит!

Он встал. Пошёл за Фитилём. Оглянулся один раз — человек в окопе так и лежал, глядя в небо.

---

Вечером, когда всё кончилось, Фитиль сел рядом с ним у блиндажа и дал сигарету.

— Ты как? — спросил он.

— Нормально.

— Ты не нормально. — Фитиль затянулся. — Ты в окопе встал и стоял. Я тебя зову — ты не слышишь. Глаза открыты, а тебя нет.

Александр молчал.

— Ты его помнишь? — спросил Фитиль. — Того, в окопе.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

Фитиль долго молчал. Потом сказал:

— Я не буду спрашивать, что с тобой. Ты всё равно не скажешь. Но ты мне вот что скажи. — Он повернулся. — Ты когда там, в провале, — ты где?

Александр посмотрел на него.

— В Бургундии, — сказал он.

Он не собирался говорить. Слова вышли сами. Первый раз за всё время он сказал это вслух.

Фитиль не засмеялся. Не отшатнулся. Просто смотрел на него.

— В Бургундии, — повторил он. — Это где?

— Не знаю. — Александр смотрел в темноту. — Там война. Там тоже война. Там Ганс. Там Марта. Там грязь и пушки.

— И ты думаешь, что это сон?

— Не знаю.

Фитиль докурил, потушил о подошву, бросил в банку.

— Ладно, — сказал он. — Слушай сюда. Я тебе верю. Не потому что я добрый. Потому что я видел, как ты сегодня работал. Так не работают сумасшедшие. Так работают те, кто что-то знает. — Он встал. — Но если ты в следующий раз встанешь в окопе и не будешь слышать — я тебя прикладом. Понял?

— Понял.

Фитиль ушёл. Александр остался сидеть, глядя на свои руки. Они были чистые. Кто-то вымыл. Он не помнил, как.

---

Глава 12. Шов

В Бургундии было вино.

Обоз остановился на ночь у какой-то деревни, и Марта принесла ему флягу. Не свою — выменяла у торговца на муку.

— Попробуй, — сказала она. — Говорят, хорошее. Из Бургундии.

Александр взял флягу. Сделал глоток. Вино было тёмное, густое, с привкусом железа.

— Как называется? — спросил он.

— Не знаю. — Марта пожала плечами. — Красное. Тут всё красное.

Он посмотрел на вино в фляге. Тёмно-красное, глубокое. Как кровь, которая уже начала сворачиваться. Как телефон под стеклом в магазине.

В голове что-то щёлкнуло.

— Бургундия, — сказал он вслух.

— Что?

— Ничего. — Он закрыл флягу. — Хорошее вино.

Но он не мог отделаться от ощущения, что уже видел этот цвет. Не в вине. Не в крови. Где-то ещё. Где-то, где было светло и пахло металлом и сладким.

---

На Украине он увидел его через два дня.

Они стояли у штаба, ждали командира. Мимо прошёл офицер — не их, из соседней части, — в куртке с капюшоном. Куртка была тёмно-красная, глубокая, с выцветшими пятнами на локтях.

Александр замер.

Он смотрел на эту куртку и чувствовал, как в груди становится тесно. Не страх. Не радость. Что-то среднее, чему нет названия. Как будто он увидел знакомое лицо в чужой толпе и не может вспомнить, откуда его знает.

— Кот? — Фитиль тронул его за плечо. — Ты чего?

— Ничего. — Александр отвернулся. — Куртка.

— Какая куртка?

— Красная.

Фитиль посмотрел на офицера, потом на него.

— Ну, красная. И что?

— Ничего. — Александр сжал кулаки. — Показалось.

Он не сказал Фитилю, что этот цвет он видел во сне. Что он видел его в магазине, на витрине, под стеклом. Что он купил его — и отдал девушке, которая сказала «красиво» и больше ничего.

Он не сказал, потому что не понимал, что это значит. Но с этого дня он начал искать этот цвет. В одежде, в вывесках, в мусоре на обочине. И каждый раз, когда находил, внутри что-то щёлкало, и он на секунду переставал понимать, где находится.

---

Ночью он лёг и закрыл глаза.

И оказался в обозе, у костра, рядом с Мартой. Она смотрела на него и улыбалась.

— Ты чего? — спросила она. — Как будто увидел что-то.

— Увидел, — сказал он.

— Что?

Он посмотрел на неё. На её круглое лицо, на веснушки, на узел волос.

— Не знаю, — сказал он. — Что-то красное.

Марта засмеялась.

— Тут всё красное, — сказала она. — Вино, кровь, закат. Привыкай.

Он кивнул. Но внутри было тихо и ясно, как перед дроном: «Это не закат. Это не вино. Это что-то ещё. Вспоминай».

Он не вспомнил. Но запомнил.

---

Глава 13. Рана

— Не знаю. — Лекарь пожал плечами. — День. Два. Может, неделя. Ты молодой, крепкий. Иногда такие живут дольше, чем думаешь.

Он ушёл. Александр остался лежать, глядя в потолок.

---

Это случилось не в бою.

Они возвращались из разведки — вчетвером, по мокрому полю, — когда сзади ударило. Не пушка, не мина. Что-то маленькое, злое, с дрона. Александр успел услышать тонкий гул и даже успел подумать: «Сверху. Сейчас». Но не успел лечь.

Удар был не больной. Просто сильный, как толкнули в бедро. Он упал лицом в грязь, и на секунду стало тихо, как в воде.

Потом вернулся звук. Крики, мат, чей-то топот. Его перевернули на спину. Над ним склонился капрал — не тот, бургундский, а здешний, молодой, с перепачканным лицом.

— Кот! Кот, ты чего? Держись, слышишь? Сейчас вытащим.

Александр посмотрел вниз. На бедре расплывалось тёмное. Кровь шла медленно, густая, смешивалась с грязью.

Он хотел сказать «нормально». Хотел сказать «не ори». Но вместо этого сказал:

— Ганс.

Капрал замер.

— Чего?

— Ганс, — повторил Александр. — Скажи Гансу. Он не должен был идти вперёд.

Капрал посмотрел на него, потом на остальных.

— Контузия, — сказал он. — Тащим. Быстро.

---

В Бургундии он очнулся от боли.

Настоящей. Не фантомной, не ровной, не тёплой. Бок горел так, будто в него залили кипяток. Он попробовал пошевелиться и не смог. Попробовал вдохнуть глубже — и закашлялся.

Над ним был потолок шатра, серый от копоти. Пахло травами, гноем и чем-то сладким, тошнотворным.

— Очнулся, — сказал кто-то.

Лекарь. Тот самый, с красными глазами. Он стоял над ним с миской в руках и смотрел без радости.

— Где я? — спросил Александр. Голос был чужой, хриплый.

— У меня. Тебя принесли ночью. — Лекарь сел рядом на табурет. — Ты знаешь, что тебя задело?

— Стрела?

— Хуже. — Лекарь помолчал. — Осколок. Маленький, с палец. Вошёл под ребро и ушёл вглубь. Я не могу его достать.

Александр смотрел на него.

— Совсем?

— Совсем. — Лекарь не отводил глаз. — Он сидит глубоко. Если я начну резать — ты умрёшь на столе. Если оставить — ты умрёшь через неделю. Может, через две. Может, через месяц, если повезёт.

В шатре было тихо. Где-то снаружи ржала лошадь, кто-то ругался.

— Значит, всё, — сказал Александр.

— Значит, всё, — повторил лекарь. — Я не бог. Я могу дать тебе отвар. Будет легче.

— Давай.

Лекарь встал, пошёл куда-то в угол, вернулся с глиняной кружкой. Жидкость была тёмная, горькая, с запахом болота.

Александр выпил всё.

— Сколько у меня? — спросил он.

Он думал о том, что теперь всё просто.

Если он умрёт здесь — он проснётся там. В блиндаже, в зелёном, с Фитилём. И больше не будет ни Бургундии, ни Ганса, ни Марты. Только Украина, война, грязь и дроны.

Он должен был обрадоваться. Или испугаться. Но не чувствовал ничего, кроме ровного тепла в боку — того самого, фантомного, от которого уже тошнило.

Он закрыл глаза.

И увидел Марту.

Она сидела у костра, помешивала что-то в котелке и смотрела на него.

— Ты чего? — спросила она.

— Умираю, — сказал он.

Она не заплакала. Не вскочила. Просто посмотрела на него внимательно.

— Сильно?

— Сильно.

— Ну, — сказала она, — тогда слушай. — Она отложила ложку. — Ты не умирай сегодня. И завтра не умирай. И послезавтра. У меня без тебя обоз развалится.

Он хотел засмеяться и не смог.

— Марта.

— Что?

— Если я не проснусь — скажи Гансу…

Он замолчал. Ганс был мёртв. Ганс умер под Муртеном, у него на руках, и сказал «не путай».

— Скажи Гансу, — повторил он, — что я не путал.

Марта кивнула, как будто это имело смысл.

— Ладно, — сказала она. — Скажу.

---

Он проснулся от того, что его трясли.

— Кот. Кот, очнись. Кот!

Он открыл глаза.

Белый потолок. Ровный, без теней. Лампа в железной сетке. Пахло спиртом, бинтами и чем-то сладким, металлическим.

Над ним склонился человек в зелёном — не Фитиль. Другой. С маской на лице и очень усталыми глазами.

— Ты меня слышишь? — спросил человек. — Кот, ты меня слышишь?

Александр попробовал кивнуть. Получилось.

Человек обернулся куда-то в сторону.

— Он в сознании. Давление падает. Готовьте.

Александр смотрел в белый потолок. Лампа качалась. Где-то далеко, за стеной, снова ударило — ровно, длинно, без молнии.

Он не вздрогнул.

---

Глава 14. Госпиталь

Он пролежал в госпитале три дня.

Или четыре. Или неделю — он не считал. Время здесь шло иначе: свет не менялся, лампы горели круглосуточно, и единственное, что отличало день от ночи, — это лица людей. Днём их было больше.

Он лежал у стены, на нижней койке. Бедро было перевязано, нога в шине. Боли не было — только тепло, ровное, как от монеты в кармане. Он уже привык.

Рядом лежал парень с ампутированной рукой. Он не говорил, только смотрел в потолок и иногда плакал беззвучно, глядя в стену.

Напротив — мужик лет сорока, с осколками в спине. Он говорил много, громко, материл всех подряд и требовал курить. Ему не давали.

Александр молчал. Он смотрел в белый потолок и слушал.

Иногда ему казалось, что он слышит Ганса. Не голос — просто дыхание, где-то рядом, за занавеской. Он поворачивал голову — там никого не было.

---

На четвёртый день пришёл Фитиль.

Он вошёл в палату, огляделся, нашёл его глазами и подошёл. На нём была чистая форма, без грязи, и лицо было чистое. Непривычно.

— Живой, — сказал он.

— Живой, — сказал Александр.

Фитиль сел на табурет у койки. Помолчал.

— Ты как?

— Нормально.

— Врёшь.

— Вру.

Фитиль усмехнулся. Потом достал из кармана что-то маленькое, завёрнутое в тряпку, и положил ему на грудь.

Александр развернул.

Это была монета. Старая, потёртая, с профилем человека в короне. На цепочке.

Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то щёлкает. Как будто он уже видел её. Как будто она была с ним там. В Бургундии. На шее.

— Откуда это? — спросил он.

— У тебя было, — сказал Фитиль. — В кармане. Когда тебя принесли, я забрал. Думал, потеряешь.

Александр сжал монету в кулаке. Металл был тёплый.

— Ты знаешь, что это? — спросил он.

— Нет. — Фитиль пожал плечами. — Старая какая-то. Может, талисман. У вас там, в Бургундии, такие были?

Он сказал это без злости. Просто спросил.

Александр посмотрел на него.

— Были, — сказал он. — У Ганса была такая. Он говорил, что она от пули.

Фитиль молчал.

— Ты мне веришь? — спросил Александр.

— Не знаю, — сказал Фитиль. — Я тебе верю. А в Бургундию — не знаю. Но монета у тебя была. Это факт. Остальное — твоё дело.

Он встал.

— Я приду ещё. — Он помолчал. — Ты это… не умирай. Ладно?

— Постараюсь.

Фитиль ушёл. Александр остался лежать, сжимая монету в кулаке.

---

Ночью ему приснился Ганс.

Он сидел у костра, в той же парусине, и точил нож. Александр подошёл и сел рядом. Ганс не поднял головы.

— Ты нашёл, — сказал он.

— Что?

— Монету.

Александр посмотрел на свою руку. Монета была там. Тёплая.

— Она была у тебя, — сказал он. — Ты говорил, что она от пули.

— Говорил. — Ганс поднял голову. У него было лицо Фитиля. — Только пуля — она не от монеты. Пуля — она от того, кто стреляет. Монета — она от того, кто верит.

— Во что?

— В то, что ты вернёшься. — Ганс улыбнулся. — Ты не путай, где ты спишь, а где тебя нет. Но и не забывай, где ты есть.

Он протянул руку и коснулся монеты. Металл стал горячим.

— Держи её, — сказал он. — Когда будет совсем темно — держи.

Костёр погас.

---

Александр открыл глаза.

Над ним был белый потолок. Лампа в железной сетке качалась. В палате было тихо — только дыхание спящих и чей-то стон в углу.

Он сжал монету в кулаке. Металл был тёплый.

За стеной, далеко, снова ударило — ровно, длинно, без молнии.

Он не вздрогнул. Он смотрел в потолок и думал о том, что теперь знает: монета есть и там, и здесь. И что это — единственное, что он может проверить.

---

Глава 15. Голос

Ночь была долгой.

Александр лежал в шатре, на соломе, и слушал, как лекарь ходит где-то рядом, гремит склянками, бормочет под нос. Бок горел ровно, как угли под кожей. Отвар больше не помогал — только туманил голову и делал боль далёкой, как чужая.

Он знал, что умирает. Знал по тому, как лекарь перестал с ним разговаривать. Знал по тому, как молодой Люк — тот парень с перевязанной рукой — подходил к нему и молчал, не зная, что сказать.

Он не боялся. Он думал о том, что теперь всё просто: умрёт здесь — проснётся там. В госпитале, под белым потолком, с монетой в кулаке. И Бургундия останется сном.

Он закрыл глаза.

---

Ганс сидел у костра.

Не в парусине — в чистой рубахе, без крови, без ран. Лицо у него было спокойное, как у человека, который лёг спать после долгого дня.

— Садись, — сказал он.

Александр сел рядом. Огонь был тёплый, ровный, без дыма.

— Ты умер, — сказал Александр.

— Умер, — согласился Ганс. — А ты пока нет.

— Я умираю.

— Умираешь. — Ганс помешал угли палкой. — Только не там, где надо.

Александр посмотрел на него.

— Что это значит?

— Это значит, что ты не путаешь, где спишь, а где тебя нет. — Ганс поднял голову. — Ты уже понял, что монета есть и там, и здесь. Это хорошо. Это якорь. Держи её.

— Я держу.

— Держи крепче. — Ганс помолчал. — Только монета — она одна. А тебя — двое. И один из вас должен уйти.

Александр смотрел на огонь.

— Который?

— Тот, кто не нужен. — Ганс усмехнулся. — Ты сам знаешь. Ты только боишься признаться.

— Я не знаю, — сказал Александр. — Я не знаю, какая жизнь настоящая.

— Знаешь. — Ганс наклонился ближе. — Ты просто не хочешь смотреть. Там, в белом потолке, — это твоя боль. Там, в грязи, — это твой отдых. Ты думаешь, что отдыхаешь здесь. А на самом деле — ты отдыхаешь там.

Александр молчал.

— Ты это брось, — сказал Ганс. — Не путай. Где ты спишь — там ты не живёшь. Где ты живёшь — там ты не спишь. Понял?

— Понял.

— Вот и хорошо. — Ганс выпрямился. — А теперь иди. Тебе ещё рано.

— Куда идти?

— Туда, где больно. — Ганс улыбнулся. — Там ты нужнее.

Он протянул руку и коснулся монеты на шее Александра. Металл стал горячим, как уголь.

— Держи, — сказал Ганс. — Когда будет совсем темно — держи.

Костёр погас.

---

Александр открыл глаза.

Над ним был потолок шатра, серый от копоти. Пахло травами и гноем. Лекарь сидел рядом на табурете и смотрел на него.

— Ты кричал, — сказал он.

— Кричал?

— Во сне. — Лекарь помолчал. — Что-то про монету. И про то, что ты не путал.

Александр поднял руку. Монета была на шее — тёплая, тяжёлая. Он сжал её в кулаке.

— Сколько я спал?

— Долго. — Лекарь встал. — Я думал, ты не проснёшься. Но ты проснулся. Значит, живой.

Он ушёл. Александр остался лежать, глядя в потолок. Монета в кулаке была горячей, как будто её только что держали в руке.

---

Глава 16. Артефакт

Фитиль пришёл через два дня.

Он вошёл в палату, сел на табурет, помолчал. Потом сказал:

— Ты это… слышал про того парня?

— Какого? — спросил Александр.

— Ну, того. В окопе. Которого ты… — Фитиль запнулся. — Которого ты тогда.

Александр посмотрел на него.

— Что с ним?

— Ничего. Похоронили. — Фитиль помолчал. — Только у него на шее была монета. Такая же, как у тебя.

В палате стало тихо. Кто-то в углу кашлял, кто-то стонал во сне.

— Такая же? — переспросил Александр.

— Такая же. — Фитиль смотрел на него. — Я видел, когда его обыскивали. Старая, с профилем. На цепочке. Я подумал — может, ты знаешь, что это.

Александр молчал. В голове было тихо и ясно: «Одна монета. Двое. Один должен уйти».

— Ты её взял? — спросил он.

— Нет. — Фитиль покачал головой. — Там мужики были. Они её себе забрали. Я не стал лезть.

— Достань.

Фитиль посмотрел на него.

— Кот. Ты чего?

— Достань, — повторил Александр. — Мне нужно посмотреть.

Фитиль долго молчал. Потом сказал:

— Ладно. Попробую. Но если не выйдет — не обижайся.

Он ушёл. Александр остался лежать, сжимая монету в кулаке. Металл был горячий.

---

Фитиль вернулся на следующий день.

Он вошёл в палату, сел на табурет и положил на койку что-то маленькое, завёрнутое в тряпку.

Александр развернул.

Это была монета. Старая, потёртая, с профилем человека в короне. На цепочке.

Точно такая же, как у него.

Он положил свою рядом. Две монеты лежали на койке, одинаковые, как две капли воды. Даже потёртости были те же. Даже царапина на ободе — та же.

— Это не может быть, — сказал Фитиль. — Такие монеты не бывают одинаковыми. Они старые. Их в музеях держат.

Александр смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то щёлкает. Как будто он уже видел это. Как будто он знал, что так будет.

— Это не музейная, — сказал он. — Это его.

— Чья?

— Того парня. — Александр поднял голову. — Из окопа.

Фитиль смотрел на него.

— Кот. Ты меня пугаешь.

— Знаю.

— Нет, ты не знаешь. — Фитиль наклонился ближе. — Ты мне скажи. Ты знал, что у него будет такая монета?

Александр молчал.

— Кот.

— Знал, — сказал он.

Фитиль откинулся на спинку табурета. Долго молчал. Потом сказал:

— Ладно. Я не буду спрашивать, откуда. Я просто скажу: ты это… разберись. Пока не поздно.

— Как?

— Не знаю. — Фитиль встал. — Но если ты мне скажешь, что делать, — я сделаю.

Он ушёл. Александр остался лежать, глядя на две монеты. Одинаковые. Как две капли.

Он сжал одну в кулаке. Металл был тёплый. Он сжал вторую. Тоже тёплый.

Он закрыл глаза.

---

Ночью он заснул с монетой в кулаке.

И проснулся в Бургундии — на соломе, в шатре, с монетой на шее. Он проверил: цепочка была целая, монета была та же.

Он лёг обратно и закрыл глаза.

И проснулся на Украине — в госпитале, под белым потолком, с монетой в кулаке. Он проверил: цепочка была целая, монета была та же.

Он лежал и смотрел в потолок.

«Одна монета. Двое. Один должен уйти».

Он не знал, что это значит. Но теперь он знал, что это правда.

---

Глава 17. Нанси

Зима была злая.

Обоз шёл медленно, вяз в снегу, и люди умирали не от стрел, а от холода. Александр ехал на телеге, укрытый тряпьём, и смотрел, как за ней тянется след — тёмный, узкий, как шрам на белом.

Бок горел ровно. Осколок сидел глубоко, и лекарь сказал, что до весны он не дотянет. Александр не спорил. Он уже понял, что весны не будет.

Марта ехала рядом. Она не говорила лишнего, просто была — приносила воду, поправляла тряпьё, иногда молчала вместе с ним.

— Ты знаешь, куда мы идём? — спросил он однажды.

— В Нанси, — сказала она. — Карл хочет дать бой.

— Карл хочет умереть.

Марта посмотрела на него.

— Ты это брось.

— Я не про себя. — Александр повернул голову. — Я про него. Он не остановится. Он будет идти, пока его не убьют.

Марта молчала. Потом сказала:

— А ты?

— А я уже.

Она не заплакала. Не отвернулась. Просто взяла его руку и держала, пока телега не остановилась.

---

Нанси стоял в низине, окружённый холмами. Швейцарцы и лотарингцы заняли высоты, и их было больше, чем бургундцев. Намного больше.

Александр стоял в третьей линии — как всегда, — с алебардой в руках. Он не должен был идти. Лекарь запретил. Но он пошёл.

Он смотрел на холмы и чувствовал, как в голове становится тихо и ясно.

— Они ударят справа, — сказал он.

Капрал — тот самый, что кричал «держать строй», — повернул голову.

— Что?

— Справа. Не в центр. Они обойдут справа и ударят в бок.

Капрал смотрел на него секунду. Потом заорал:

— Правый край! Сдвоить! Живо!

Люди побежали. Александр видел, как швейцарцы выходят из леса, как стена поворачивает — вправо, вправо, — и как их встречают сдвоенным строем, который не прогибается, а держит.

Бой шёл долго. Но правый край не сорвался.

---

Потом ударили пушки.

Гром без молнии.

Александр вздрогнул — не от звука, от того, что узнал его. Как узнают собственное имя.

Земля дёрнулась. Что-то горячее ударило в лицо, и стало светло, слишком светло, и он полетел куда-то вниз, в белое.

---

Он открыл глаза.

Над ним было небо. Серое, низкое, в снегу. Пахло гарью и кровью.

Он лежал на спине, в грязи, и не чувствовал ног. Бок горел — но уже не ровно, а рвано, как будто внутри что-то порвалось.

Рядом лежал капрал. Глаза у него были открыты, но он не дышал.

Александр попробовал пошевелиться и не смог.

Он подумал: «Вот и всё».

И тут же, откуда-то из глубины, пришла другая мысль, чужая и спокойная: «Не всё. Сейчас будет гром».

Он закрыл глаза.

---

Ганс сидел у костра.

Не в парусине — в чистой рубахе, без крови, без ран. Лицо у него было спокойное.

— Садись, — сказал он.

Александр сел рядом. Огонь был тёплый, ровный, без дыма.

— Ты умер, — сказал Ганс.

— Умер, — согласился Александр.

— А там?

— Не знаю.

Ганс помешал угли палкой.

— Ты не путал, — сказал он. — Всё это время. Ты не путал.

Александр посмотрел на него.

— А если путал?

— Тогда бы ты не сидел здесь. — Ганс улыбнулся. — Ты бы уже проснулся. А ты сидишь.

Он протянул руку и коснулся монеты на шее Александра. Металл стал горячим.

— Держи, — сказал Ганс. — Когда будет совсем темно — держи.

— Я держу.

— Держи крепче. — Ганс наклонился ближе. — Ты не путай. Где ты спишь — там ты не живёшь. Где ты живёшь — там ты не спишь. Понял?

— Понял.

— Вот и хорошо. — Ганс выпрямился. — А теперь иди. Тебе ещё рано.

— Куда идти?

— Туда, где больно. — Ганс улыбнулся. — Там ты нужнее.

Костёр погас.

---

Александр открыл глаза.

Над ним было небо. Серое, низкое, в снегу. Пахло гарью и кровью.

Он поднял руку. Монета была на шее — тёплая, тяжёлая. Он сжал её в кулаке.

Марта была рядом. Она стояла на коленях в снегу и держала его за руку. Лицо у неё было мокрое — не от снега.

— Ты здесь, — сказала она.

— Здесь, — сказал он.

— Я тебя не брошу.

— Знаю.

Он смотрел на неё. На её круглое лицо, на веснушки, на узел волос. На снег, который падал ей на плечи.

— Марта.

— Что?

— Скажи Гансу, что я не путал.

Она кивнула, как будто это имело смысл.

— Скажу.

Он закрыл глаза.

Гром пришёл. Не с неба — из земли. Земля дёрнулась, как живая, и стало темно.

---

Глава 18. Взрыв

Александра выписали через неделю.

Врач говорил, что рано, что надо лежать, что бедро ещё не зажило. Александр не спорил. Просто встал, оделся и вышел. Его никто не остановил.

Фитиль ждал у ворот.

— Ты чего? — спросил он. — Тебе сказали лежать.

— Належался.

Фитиль посмотрел на него, но спорить не стал.

— Ладно. Пошли. Нас перекидывают.

---

Их перекинули на другой участок — туда, где было тихо уже неделю. Слишком тихо. Все знали, что это значит.

Они сидели в блиндаже, ели кашу из банки, и никто не разговаривал. Где-то далеко, за лесополосой, гудел дрон — тонко, ровно, как муха по стеклу.

Александр держал монету в кулаке. Металл был тёплый.

— Кот, — сказал Фитиль.

— Что?

— Ты это… — он помолчал, — если что, я с тобой.

Александр посмотрел на него.

— Знаю.

---

Началось ночью.

Сначала ударило по соседям — глухо, далеко. Потом ближе. Потом сразу в три места.

Александр лежал на нарах и слушал. В голове было тихо и ясно: «Сейчас. Сверху. Ложись».

— Фитиль, — сказал он. — В укрытие.

Фитиль уже вставал.

Они успели заскочить в щель за блиндажом, когда сверху пришло — тяжёлое, долгое, с той стороны, где был вход.

Земля дёрнулась. Песок посыпался с потолка. Кто-то заорал.

— Держись! — крикнул Фитиль.

Александр держался. Он лежал на полу, сжимая монету в кулаке, и слушал, как гром без молнии катится по небу.

Потом ударило рядом.

Стена треснула. Свет погас. Что-то горячее ударило в лицо, и стало светло, слишком светло, и он полетел куда-то вниз, в белое.

---

Он открыл глаза.

Над ним было небо. Серое, низкое, в снегу. Пахло гарью и кровью.

Он лежал на спине, в грязи, и не чувствовал ног.

Рядом лежал Ганс. Глаза у него были открыты, но он не дышал.

Александр попробовал пошевелиться и не смог.

Он подумал: «Вот и всё».

И тут же, откуда-то из глубины, пришла другая мысль, чужая и спокойная: «Не всё. Сейчас будет гром».

Он закрыл глаза.

---

Он открыл глаза.

Над ним был белый потолок. Ровный, без теней. Лампа в железной сетке качалась. Пахло спиртом, бинтами и чем-то сладким, металлическим.

Кто-то тряс его за плечо.

— Кот. Кот, ты меня слышишь?

Он повернул голову. Фитиль стоял над ним — в зелёном, с чёрным разводом на лице, с перевязанной рукой.

— Слышу, — сказал Александр.

— Ты как?

— Нормально.

— Врёшь.

— Вру.

Фитиль усмехнулся. Потом сел рядом на табурет и закрыл лицо руками.

— Я тебя вытащил, — сказал он. — Ты не дышал. Я тебя тащил, а ты не дышал. Я думал, всё.

Александр смотрел на него.

— Спасибо.

— Не благодари. — Фитиль поднял голову. — Ты мне это… не умирай больше. Ладно?

— Постараюсь.

---

Он лежал в палате и смотрел в белый потолок. В кулаке была монета. Металл был тёплый.

За стеной, далеко, снова ударило — ровно, длинно, без молнии.

Он не вздрогнул. Он смотрел в потолок и думал о том, что теперь знает: Бургундия не исчезла. Она просто ждёт.

---

Глава 19. Поле

Он открыл глаза.

Над ним было небо. Серое, низкое, без единого просвета. Снег шёл медленно, крупными хлопьями, и таял, не долетая до лица.

Он лежал на спине, в грязи, и не чувствовал ничего. Ни боли в боку, ни холода, ни тяжести монеты на шее. Только ровную, пустую тишину.

Он повернул голову.

Рядом лежал Ганс. Глаза у него были открыты, но он не дышал. Дальше — капрал. Ещё дальше — Люк, молодой, с перевязанной рукой, которая теперь была вывернута под неправильным углом.

Александр смотрел на них и не чувствовал горя. Только пустоту, ровную, как белый потолок.

Он попробовал встать. Получилось. Ноги слушались. Бок не болел. Он посмотрел вниз — на том месте, где был осколок, остался только шрам, узкий, белый, как будто заживший много лет назад.

Он стоял в поле, среди мёртвых, и снег падал ему на плечи.

Где-то далеко, за холмом, снова ударило — ровно, длинно, без молнии. Он вздрогнул. Но не от звука. От того, что узнал его.

Он подождал. Гром не повторился.

Он пошёл вперёд. Не знал куда — просто пошёл. Снег скрипел под сапогами, и след за ним тянулся длинный, прямой, как шрам на белом.

---

Он шёл долго. Поле не кончалось. Мёртвые не кончались. Он проходил мимо них и не останавливался. Он уже видел их всех. Ганса. Капрала. Люка. Марту — она лежала у перевёрнутой телеги, и снег засыпал её лицо, но он всё равно узнал веснушки.

Он не остановился. Не потому что не хотел. Потому что не мог.

Потом поле кончилось.

За ним был лес — редкий, мокрый, с запахом прелой листвы и ржавой воды. Он вошёл в него и сразу увидел костёр.

Ганс сидел у огня. В чистой рубахе, без крови, без ран. Лицо у него было спокойное, как у человека, который лёг спать после долгого дня.

— Садись, — сказал он.

Александр сел рядом. Огонь был тёплый, ровный, без дыма.

— Ты умер, — сказал Ганс.

— Умер, — согласился Александр.

— А там?

— Не знаю.

Ганс помешал угли палкой.

— Ты не путал, — сказал он. — Всё это время. Ты не путал.

Александр посмотрел на него.

— А если путал?

— Тогда бы ты не сидел здесь. — Ганс улыбнулся. — Ты бы уже проснулся. А ты сидишь.

Он протянул руку и коснулся монеты на шее Александра. Металл стал горячим.

— Держи, — сказал Ганс. — Когда будет совсем темно — держи.

— Я держу.

— Понял.

— Вот и хорошо. — Ганс выпрямился. — А теперь иди. Тебе ещё рано.

— Куда идти?

— Туда, где больно. — Ганс улыбнулся. — Там ты нужнее.

Костёр погас.

---

Александр открыл глаза.

Он лежал на спине, в снегу, и не чувствовал ничего. Только ровную, пустую тишину. И тепло в кулаке — монета была там, тёплая, тяжёлая.

Он посмотрел на небо. Серое, низкое, без единого просвета.

Он подумал: «Вот и всё».

И закрыл глаза.

---

Глава 20. Лицо

Фитиль приходил каждый день.

Он садился на табурет у койки, клал руки на колени и говорил. Не ждал ответа. Просто говорил.

— Привет, Кот. Это я. Опять я. — Он помолчал. — Сегодня опять дождь. Вся дорога размокла, «Газель» застряла у поворота, мы её толкали вчетвером. Ты бы посмеялся.

Он смотрел на лицо Александра. Спокойное, ровное, без единой морщины. Как у человека, который спит и не хочет просыпаться.

— Врач говорит, что ты стабилен. Это значит, что ты не умираешь. Но и не просыпаешься. — Фитиль помолчал. — Я не знаю, что это значит. Может, ты там, в своей Бургундии. Может, тебе там хорошо. Может, ты там с Гансом и Мартой, и вам весело.

Он усмехнулся.

— Только ты это… не засиживайся. Ладно? У нас тут без тебя скучно.

---

Он приходил каждый день. Иногда приносил что-то — пачку сигарет, которую оставлял на тумбочке, хотя знал, что никто не курит. Иногда просто сидел и молчал.

Однажды он принёс монету.

— Помнишь? — сказал он. — Твоя. Я её забрал, когда тебя привезли. Думал, потеряешь. — Он положил монету на тумбочку. — Врачи говорят, нельзя. Говорят, инфекция. А я говорю — пусть лежит. Тебе виднее.

Он помолчал.

— Я тут подумал, — сказал он. — Ты мне так и не рассказал, что это за монета. Ты вообще мало рассказывал. Всё больше молчал. Я думал, ты странный. А ты, может, и не странный был. Может, ты просто знал что-то, чего мы не знали.

Он наклонился ближе.

— Кот. Если ты меня слышишь — подай знак. Ну, там, пальцем пошевели. Или ещё что. Я не знаю, как это работает.

Александр не пошевелился.

Фитиль откинулся на спинку табурета.

— Ладно, — сказал он. — Не буду давить. Ты это… отдыхай. Я завтра приду.

---

Он приходил каждый день. И каждый день говорил.

— Сегодня командир спрашивал про тебя. Говорит, если очнёшься — пусть звонит. У них там что-то с дронами, ты бы помог. Я сказал, что ты занят.

— Сегодня приходил тот парень, из соседней части. Помнишь, ты тогда в окопе? Он сказал, что ты его спас. Я не знаю, как ты его спас, но он так сказал. Просил передать, что помнит.

— Сегодня я видел женщину в красной куртке. Такой же цвет, как ты тогда смотрел. Бургундия. Я запомнил. Ты бы посмеялся — я теперь везде этот цвет вижу. Как будто ты мне глаза открыл.

Он замолчал.

Потом сказал тихо:

— Кот. Я не знаю, что там у тебя. В Бургундии. Но если ты там счастлив — может, и не надо просыпаться. Я не знаю. Я не врач. Я просто мужик, который тебя вытащил.

Он встал.

— Ладно. Пойду. Завтра приду.

---

Он пришёл и на следующий день. И через день. И через неделю.

Он сидел на табурете, говорил про дождь, про «Газель», про дроны, про красную куртку. Иногда молчал.

Однажды он принёс телефон.

— Смотри, — сказал он. — Купил. Тот самый цвет. Бургундия. — Он показал экран. — Дорого, зараза. Но я подумал — тебе понравится.

Он положил телефон на тумбочку, рядом с монетой.

— Ты это… — сказал он. — Ты не подумай. Я не за тебя. Я просто… — он запнулся. — Я просто хочу, чтобы ты знал. Что это не зря было. Всё это. Война. Бургундия. Монета. Всё.

Он помолчал.

— Ладно. Пойду.

---

Он вышел из палаты и закрыл дверь.

В палате было тихо. Только пиканье приборов и ровное дыхание.

Александр лежал на койке, глядя в белый потолок. Лицо у него было спокойное, ровное, без единой морщины. Как у человека, который спит и не хочет просыпаться.

На тумбочке лежали монета и телефон. Тёмно-красный, глубокий, как вино. Как кровь, которая уже начала сворачиваться.

За окном шёл дождь.

Где-то далеко, за стеной, снова ударило — ровно, длинно, без молнии.

Александр не вздрогнул.

Он лежал и смотрел в потолок.

Конец

---

Спасибо за чтение

Вернуться к книге